Уильям Уорнер

Живые и мертвые

Часть I

Политическая борьба и символический обычай

Введение

Еще с самых первых исследований природы примитивных и цивилизованных коллективов социальные антропологи и социологи занимались изучением значений и функций символической жизни человека. Интерпретация коллективных представлений австралийского тотемизма Эмилем Дюркгеймом, трактовка символического значения дохристианских языческих религий в книге сэра Джеймса Фрэзера «Золотая ветвь», исследование Малиновского о значении и функциях экономических ритуалов тробрианцев, работы Сепира о мировых языках — вот лишь немногие из достойных упоминания примеров.

Для нашего исследования символы, в широком смысле, можно определить как «вещи, обозначающие или выражающие что-то другое». Будучи знаками и указывая на значения, они включают в себя существенную часть нашего культурного багажа, в том числе слова и значения языка, изображения, звуки и жесты изящных искусств, верования, представления и ритуалы религии, а также большую долю того, что сообщается словом и действием в нашем повседневном существовании. Все знаки и их значения (например, слова), понятийно или экспрессивно отсылающие к чему-то, находящемуся за пределами знака как такового, являются символами. Символы это заместители всех известных реальных и воображаемых действий, вещей и связей между ними. Они обозначают и выражают чувства и представления о людях и их действиях, о мире и о том, что в нем происходит. То, что они обозначают, может существовать или не существовать, может быть или не быть истинным, ибо то, что они выражают, может быть всего лишь чувством, иллюзией, мифом или ложно истолкованным смутным ощущением. С другой стороны, обозначаемое ими может быть настолько же реальным и объективно поддающимся проверке, как и действительное существование Гибралтарской скалы. (В значительной части этот и следующий абзацы повторяются и получают дальнейшее развитие в главе 15.)

Непременными компонентами символа являются знак и его значение; первый обычно представляет собой внешнюю воспринимаемую форму, культурно идентифицируемую и узнаваемую, второй — интерпретацию данного знака, обычно состоящую из представлений о том, что интерпретируется, а также позитивных и негативных ценностей и чувств, «группирующихся» вокруг этого знака. Значение знака может либо отсылать к другим объектам, либо выражать и пробуждать чувства. Ценности и чувства могут либо относиться к внутреннему миру человека, либо проецироваться вовне, на находящиеся за его пределами социальный и природный миры.

В настоящем томе исследуются значения и функции некоторых символов современной Америки. Это результат полевого исследования наших политических и исторических символов, символов элиты и обывателя, символов живых и мертвых, церковных и светских праздников, а также «мифов» и ритуалов христианства. На протяжении всей книги нашей задачей будет интерпретация значений и социальных функций этих и других систем символов, существующих в Америке.

В ходе нашего исследования мы наблюдали за жизнью только одного сообщества, и, следовательно, наши результаты достоверны в некотором смысле только применительно к нему. Но природа символической жизни в нашей стране такова, что во всех ее районах, несмотря на наличие существенных вариаций, базисные значения наших светских и религиозных символов во многом одинаковы. Когда мы изучаем политические кампании, обряды Дня памяти павших или значение мессы в Новой Англии или на Дальнем Западе, многое из того, что мы узнаем, оказывается справедливым для всей страны в целом. Методы, использованные в этой книге и в предыдущих томах серии «Янки-Сити», совпадают с использованными нами в книге «Черная цивилизация» [139а].

В известном смысле человеческая культура есть символическая организация сохраняемых памятью переживаний мертвого прошлого, по-новому ощущаемых и понимаемых здравствующими членами коллектива. Присущая человеку личная смертность и относительное бессмертие нашего биологического вида превращают подавляющую часть нашей коммуникации и коллективной деятельности, в самом широком смысле, в грандиозный обмен пониманием между живыми и мертвыми. Язык, религия, искусство, наука, нравственность, наше знание о себе и об окружающем нас мире, как составляющие нашей культуры, представляют собой системы значимых символов, унаследованные здравствующими поколениями от тех, кто покинул этот мир. Мы оперативно пользуемся этими символами, модифицируем их или не модифицируем, а затем передаем их тем, кто приходит нам на смену. Таким образом, коммуникация между живыми и умершими индивидами фактически поддерживает в случае нашего вида преемственность культуры. Светские символы, вероятно, чаще бывают сосредоточены на живом настоящем, а священные оказываются в большей степени связанными со смертью, с прошлым нашего вида и с будущим индивида.

В первых четырех томах этой серии был представлен больший объем данных, нежели в этом; здесь же особое внимание уделяется теории и интерпретации. Наше исследование мы начнем с более обыденных светских символов, а далее будем продвигаться к самым сакральным, завершив книгу общим анализом символов и их роли в человеческом сознании. В процессе изложения мы будем переходить от эмпирических по содержанию глав к более абстрактным, теоретическим и общим. Последние три главы будут полностью посвящены теории и методам изучения символизма.

Употребление в этой связи термина священный поднимает вопрос, по поводу которого широкий читатель, вероятно, счел бы желательным получить кое-какие пояснения. На протяжении всего текста некоторые термины используются в несколько специализированном смысле, который может отличаться от смысла, вкладываемого в них читателем и принятого в обыденном словоупотреблении. Так, термин священный применяется нами не только по отношению к Божественному Существу, религиозному опыту и святыням христианской веры, но и по отношению к тем объектам и сторонам жизни, на которые распространилось уходящее корнями в религию особое благоговейное почтение. Ни неуважение, ни профанация не входят в наши намерения; это всего лишь принятый в социологии контрастный термин для противопоставления того, что им обозначается, объектам и переживаниям чисто мирского свойства.

В несколько специфическом смысле используются и некоторые другие термины, вводимые в этой части книги: этнический, нерациональный, или нелогический, а также слова мужской и женский, используемые для обозначения качества символов. Термин этнический, употребляемый, согласно Уэбстеру, для обозначения расовых различий, в противоположность национальным или культурным, здесь используется просто для обозначения людей иностранного происхождения, не так давно сплотившихся в группу или сознательно сохраняющих такое свое качество; в нашем языке нет для этого подходящего существительного или прилагательного. Нерациональными, или нелогическими являются символы, проистекающие из базисных индивидуальных и культурных допущений, чаще бессознательных, нежели осознаваемых, на которых по большей части зиждется социальное действие. Они составляют прочное ядро умственной и эмоциональной жизни каждого индивида и каждой группы. Это не значит, что они иррациональны или дезадаптивны, равно как не означает это и того, что человек зачастую не может судить о них разумно; просто их источником являются не рациональные мыслительные процессы. Когда эти символы вступают в игру, такие факторы, как эмпирические данные, свидетельства, доказательства, факты и процедуры рационального мышления, играют в действии, как правило, лишь второстепенную, незначительную роль. Мужские и женские символы — это слова, жесты, изображения и т. п., значения которых могут обозначать телесные различия или действия противоположных полов, или символы, имеющие культурно-определенные значения, коннотирующие с тем или иным полом; например, символы, пробуждающие представления о мужественности, скорее всего будут считаться мужскими, тогда как те, в которых выражаются плодородие природы, растительность и кормление, вернее всего, будут женскими.

Во введениях к следующим частям книги будут указаны и некоторые другие термины. Читатели, проявляющие интерес к научным основаниям классового разделения населения Янки-Сити (на три основных класса, каждый из которых имеет высший и низший слой), могут обратиться к первому тому серии «Янки-Сити». Тот, кого интересуют черты, общие для людей в каждом классе, там же сможет найти «профили» всех классов [139с, р. 128-201]. Соответствующие статистические данные можно обнаружить в указанной книге на страницах 422-450.

Данные, ставшие основой первой части книги, посвященной политической деятельности мистера Малдуна, обширны и разнообразны. Сюда входят многочисленные интервью с ним, его друзьями и недругами, собранные нами на протяжении нескольких лет полевой работы в Янки-Сити. Один из исследовательских документов о мистере Малдуне, составленный Полом Лантом, насчитывал более тысячи страниц машинописного текста. В нем описывалась его политическая карьера с 1927 г., когда он одержал победу на выборах мэра, до 1935 г., когда завершилось наше полевое исследование. В этом документе были полностью воспроизведены посвященные ему материалы из местных и бостонских газет, автобиография, а также множество других материалов, любезно предоставленных мистером Малдуном. В целом, мы около тридцати лет с величайшим вниманием следили за его действиями и изучили во всей полноте пятнадцать кампаний по выборам мэра.

Со времени выхода в свет романа О’Коннора «Последнее ура»[1] некоторые усматривают близкие параллели между Малдуном и героем этого романа. Сходство между ними, в лучшем случае, поверхностно: оба они ирландцы-католики, оба мэры (соответственно Янки-Сити и Бостона) и оба вовлечены в политику. Но если героя «Последнего ура» почитают за непорядочного и коварного политика, то Бигги Малдун пуритански честен и не является «политиком» в расхожем и обидном смысле этого слова. Следует отметить, что главы этой книги, посвященные Малдуну, были написаны и использовались в машинописной форме на семинарах задолго до публикации упомянутого романа.

Для удобства читателя, а также ради того, чтобы избежать огромного множества примечаний, ссылки на используемые источники будут делаться с помощью цифр, заключенных в квадратные скобки; эти цифры указывают на позиции библиографии, где можно будет найти соответствующие выходные данные. В тех случаях, когда будет приводиться более одной ссылки на одну и ту же работу, в кратких примечаниях к тексту будут даваться указания страниц.

Глава 1. Бигги Малдун[2] — герой политической сцены

Символическая роль героя

Эта история посвящена удачам и неудачам Бигги Малдуна. Она повествует о том, почему все жители Янки-Сити, мэром которого он был избран, и миллионы людей во всех Соединенных Штатах оказались эмоционально втянуты в его политическую и частную жизнь. Здесь мы попытаемся объяснить, каким образом радость, гнев и печаль, пережитые ими в минуты его захватывающих побед и горьких поражений, помогали набирать силу его карьере, но в то же время контролировали ее и устанавливали границы. Многие из важнейших факторов, оказавших влияние на его политическую жизнь, всегда были могущественными силами в общественно-политической жизни Америки. Если бы нам удалось выяснить значение его карьеры, то это позволило бы нам достичь более глубокого понимания некоторых важных особенностей американской политической действительности.

Бигги Малдун, «дрянной мальчишка из Янки-Сити», — широкоплечий, рыжеволосый ирландец с тяжелыми кулаками. Единственный ребенок в семье недавно иммигрировавших ирландцев-католиков, он родился в одном из беднейших кварталов, оккупировавших устье реки. Непременный участник уличных скандалов и потасовок, отъявленный хулиган, Бигги не раз задерживался полицией за игру в кости, драки, грубые и оскорбительные речи и прочие вульгарные выходки, несовместимые с понятиями людей благочестивых и респектабельных.

Бигги родился и вырос в Янки-Сити — сообществе в Новой Англии, расположившемся узкой полосой по берегам и в устье большой реки и насчитывающем около 17 000 жителей. История Янки-Сити восходит к истокам покорения континента англичанами. Будучи первоначально городом, живущим морской торговлей и кораблестроением, в начале прошлого века Янки-Сити направил свои силы и умения на производство текстиля, обуви и изделий из серебра. Теперь это современное новоанглийское промышленное сообщество[3]. На протяжении вот уже многих поколений высший класс в нем составляют «старые семьи», проживающие на Хилл-стрит, экономическая власть которых зиждется на богатстве, унаследованном от предков-мореходов; в настоящее время к ним присоединились «новые семьи» с более низким статусом, сколотившие свои состояния позднее, в сфере промышленного производства. Рангом ниже располагаются устойчивый средний класс и многочисленный низший класс, каждый из которых, соответственно стоящей перед нами задаче, подразделяется на два уровня. Таким образом, мы имеем в городе шесть социальных классов.

Этот новоанглийский городок полон достоинства и степенности. Некоторые говорят, что он более консервативен, чем чопорная Филадельфия, а в своем пристрастии к истории и осознанию собственного доблестного прошлого превосходит браминский[4] Бостон. Он крайне неодобрительно относится к любому нарушению внешних приличий или отклонению от правильной формы. С тех самых пор, как сообщество доросло до масштабов города и обзавелось муниципалитетом, мэры его всегда были олицетворением достижений, вызывавших восторг его лучших граждан. Кандидатами, добивавшимися успеха в борьбе за этот пост, были люди, социально стоявшие гораздо выше уровня простых людей; некоторые вступали на эту должность, сделав блестящую карьеру, снискавшую им общенациональное признание. Все они пользовались в сообществе безупречной репутацией, хотя иной раз и подвергались критике. Эти выдающиеся и преуспевающие люди, среди которых как-то был даже бывший генеральный прокурор Соединенных Штатов, готовы были потерпеть поражение, не найдя поддержки у местных избирателей, но, ради чести быть избранными в мэры родного города, сознательно шли на этот риск.

Несмотря на происхождение Бигги и вопреки сложившимся традициям города и этой должности, избиратели Янки-Сити выдвинули его кандидатом и выбрали мэром. Они принесли ему такой ощутимый перевес голосов, какого никогда прежде не было у кандидатов на этот пост. Избиратели предпочли его респектабельному, консервативному чиновнику, чья жизнь соответствовала всем лучшим традициям Янки-Сити, человеку, который жил на социальных высотах Хилл-стрит и принадлежал к «лучшему классу» города.

Более того, незадолго до первого избрания Бигги на этот пост и в течение последующих нескольких лет его политические успехи получали интенсивное и постоянное отражение на страницах крупных столичных газет, общенациональных журналов и в радиовещании. Подобное чрезвычайное нарушение политических традиций города и сильные чувства, которые Бигги всколыхнул в миллионах американцев по всей стране, ясно указывают на то, что здесь вступили в действие определенные силы, жизненно важные для американской жизни. Как исследователи, изучавшие сообщество, в котором разыгрался этот политический спектакль, мы задались вопросом, какое значение все это могло иметь для нас как ученых и вообще для американцев. Мы полагали, что если нам удастся получить какие-то ответы на этот вопрос, то мы достигнем лучшего понимания того, каким образом и почему американцы думают так, как они думают, говорят так, как они говорят, и действуют так, как они действуют. Описывая карьеру Бигги, мы расскажем, что выяснили в итоге. Хотя, помимо всего прочего, здесь были вовлечены и экономические факторы, тем не менее недовольство экономическим положением и экономические тяготы не объясняют его победу над другим кандидатом, ибо город в то время процветал. Не было также никаких изменений в местной политической жизни, которыми можно было бы объяснить эту непредвиденную победу. Политические принципы, которые он отстаивал — снижение налогов, эффективное и честное управление, справедливая доля для каждого, — хотя и достойны одобрения, но еще недостаточны для того, чтобы поднять на политический бунт электорат консервативного города или заставить представителей крупных общенациональных средств массовой информации поспешить в какой-то маленький городок, дабы поведать миллионам своих читателей о том, чем там занимается Бигги Малдун. У него не было официальной политической организации, которая бы ему помогала; у другого кандидата она была. Его соперник, хотя и был в то время мэром, не смог привлечь на свою сторону сколько-нибудь значительную часть избирателей, которые могли бы стать естественными сторонниками Бигги. Он выступал против сухого закона; но и Бигги был энергичным сторонником разрешения продажи спиртных напитков. Соперник был за воскресные киносеансы; но и Бигги — тоже. Более того, Бигги выступал также и за другие подобного рода акции, приходившиеся не по вкусу многим респектабельным гражданам Янки-Сити. Тем не менее, мэром выбрали именно его.

Может показаться, что это был такого рода человек, которого могли бы выбрать и раньше, если бы он только попытался, и что, откройся такая возможность, Янки-Сити предпочел бы его в качестве приятного бегства от ограничений, навязываемых правилами приличия среднего класса и аристократическим консерватизмом. Однако и это объяснение неправильно, ибо на предыдущих выборах на более скромные посты он проигрывал. В то время, когда в состязании за кресло мэра он одержал свою первую победу, ему был 31 год. За десять лет до этого, в возрасте 21 года, он боролся в числе шести претендентов за место члена муниципального совета и пришел к финишу шестым. Затем он еще несколько раз участвовал в борьбе за аналогичные должности и с треском проигрывал, однажды заняв двенадцатое место при четырнадцати кандидатах. За год до победы на выборах мэра он в очередной раз принял участие в выборах члена совета района, получив на удивление мало голосов, всего 47. Однако двенадцать месяцев спустя, когда он был избран мэром, набрав в общем счете 2852 голоса в противовес 2357 голосам, отданным за его соперника, жители его района внесли в его победу 355 голосов. Произошло что-то такое, что вызвало это изменение. Но что?

Объяснение триумфа Бигги Малдуна следует искать отнюдь не в тех причинах, которыми обычно объясняют политические победы. Рассмотрим кратко основные вехи его карьеры, чтобы всесторонне осветить эту проблему. По завершении первого двухгодичного срока пребывания в должности мэра он баллотировался снова. На этот раз для борьбы с ним были неофициально отобраны видные люди, которые должны были расколоть его электорат. Среди них был влиятельный и весьма уважаемый член одной из старейших семей Янки-Сити. И Бигги вновь одержал победу, хотя на этот раз не со столь большим преимуществом, опередив своего ближайшего конкурента всего на 40 голосов. Затем он выдвинул свою кандидатуру в сенат штата в надежде на большее признание среди избирателей штата и проиграл эти выборы. После этого он еще раз вступил в борьбу за кресло мэра и потерпел сокрушительное поражение, уступив более чем тысячу голосов одному из обитателей Хилл-стрит, человеку, воспитанному в «правильных» традициях и занимавшему высокое положение в сообществе.

Когда Бигги впервые был избран мэром, процентная доля поданных за него голосов была столь беспрецедентно велика, поддержка, оказанная ему, столь сильна, а интерес к нему как к общественному деятелю среди жителей Янки-Сити, штата и всей нации настолько высок, что он публично заявил о своем намерении баллотироваться в губернаторы или в Сенат Соединенных Штатов и обнародовал свою конечную цель — президентский пост. По нашим данным, на тот момент, когда мы проводили исследование, его надежды и ожидания вполне укладывались в рамки мечтаний любого сильного мужчины. Однако эти мечты не осуществились.

Бигги все еще остается одним из влиятельнейших факторов в политической жизни Янки-Сити. Он участвовал во всех выборах на пост мэра, начиная с тех первых, на которых он победил, т.е. в общей сложности в шестнадцати избирательных кампаниях. В шести из них он одержал победу, в десяти проиграл. В Янки-Сити принято проводить первичные выборы, в ходе которых из нескольких кандидатов отбираются два для участия в окончательных выборах, которые здесь проводятся на беспартийной основе. На всех выборах, за одним исключением, Бигги становился одним из двух финалистов. Кроме 1935 года, он после двух первых побед больше не избирался мэром вплоть до 1949 года; сейчас он опять мэр города.

Из этого краткого и ограниченного обзора его политической биографии вытекает несколько очевидных, но очень важных вопросов, касающихся возвышения Бигги Малдуна. Общественно значимые поступки, выливавшиеся в его победы и поражения, а также та своеобразная роль, которую он играл, не так-то уж и нетипичны для местных, штатских и общенациональных выборов в США, если принять во внимание политические карьеры таких людей, как Эл Смит, Хью Лонг, Фиорелло Ла Гардиа[5], а также в известном смысле, такие имена, как Уильям Дженнингс Брайан, Эндрю Джексон[6] и даже Авраам Линкольн.

Необходимо дать ответ на следующие важные вопросы.

Почему Бигги Малдун снискал местную и общенациональную популярность?

Почему он получил политическую власть?

Что помешало Бигги подняться выше той политической вершины, которой он быстро достиг, став мэром, и завоевать те более высокие позиции в штате и в стране, которых он жаждал? В залах Конгресса и в нашей общенациональной жизни занимают места люди гораздо менее талантливые и способные, чем Бигги. Почему же он потерял власть и положение, которых достиг?

Почему, несмотря на поражения, он с первых блестящих дней своей политической карьеры удерживал любовь и уважение крепкого ядра избирателей, в то же время устойчиво вызывая неприязнь и даже ненависть у весьма влиятельной группы в своем сообществе? Почему многие городские избиратели продолжали любить столь ненавистного другим Бигги Малдуна? И почему его недругам не удалось нанести ему окончательное и сокрушительное поражение, уничтожить его как политическую силу в Янки-Сити?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, нам потребуется множество разных данных.

Необходимые для этого социальные и психологические данные разнообразны и сложны. Мы должны выяснить важнейшие факты, непосредственно касающиеся его карьеры и тех кампаний, в результате которых он в первый раз был избран, а затем терпел поражения. Чрезвычайно важно знать структуру и состояние общества на тот момент времени. Кроме того, имеет значение, как воспринимал себя Бигги Малдун в том социальном мире, в котором он жил, — т.е. его личность, сыгравшая решающую роль в горькой драме поражения на выборах мэра, — а также как развивались его личность и социальные обстоятельства, во многом определившие то, чем он стал[7].

Помимо всего прочего, важнейшую и решающую роль играет значение тех символов политического нападения и политической защиты, которые имели в своем распоряжении в ходе борьбы за власть Бигги и его соперники, а также их воздействие на самого Бигги, его политических оппонентов, население Янки-Сити и страны в целом.

Прежде чем вплотную приступить к анализу этих различных категорий данных, можно предложить общую гипотезу, состоящую из нескольких положений, которая поможет нам сосредоточить внимание на релевантных факторах и задаст направление нашему исследованию.

Нечего и говорить, что герой всегда выражает важные и основополагающие темы той культуры, к которой он принадлежит; это в полной мере применимо и к Америке, будь то прошлой или нынешней. Каждая тема есть символическое утверждение, которое организует и связывает определенные представления и ценности сообщества или нации друг с другом и с самой этой группой. Рациональное мышление не является подлинным источником эвокативных символов[8] или выражаемых ими тем, ценностей и представлений. Именно создание героических форм и их кристаллизация вокруг реальных личностей дают этим темам и репрезентируемым ими представлениям и ценностям внешнее выражение в том или ином человеческом существе [71а]. Таким образом они с легкостью становятся эмоционально убедительными и доступными для понимания каждого, обретая личностное значение как для ребенка, так и для взрослого, как для человека неграмотного и непритязательного, так и для человека образованного. Эти социальные представления и ценности обладают для людей, принадлежащих к определенной культуре, универсальной значимостью, так как базисная эмоциональная структура любого человека приобретается и формируется главным образом в детстве, на основе самых ранних интимных переживаний ребенка как нового члена общества. Каждый растущий индивид видит, слышит и осязает бытующие вокруг верования и ценности не как абстрактные понятия и принципы, а как неотъемлемые личные свойства тех людей, к которым он питает любовь или неприязнь и которых воспринимает через социальное и личностное взаимодействие. Сильнейшие чувства ребенка очень часто оказываются направленными на других индивидов, входящих составной частью в его непосредственное окружение, либо на его собственное «я» как неотъемлемую часть этой интимной личностной среды. Следовательно, абстрактные принципы, предписания и моральные суждения легче воспринимаются и понимаются и более высоко ценятся тогда, когда ребенок видит их воплощенными в конкретном человеческом существе, наделенном выражающей их символической формой. Безусловно, «герой» идеально подходит для этой роли.

Функции героя для верящих в него индивидов связаны с его функциями в обществе, но не совпадают с ними. Для членов группы он функционирует по крайней мере в трех значимых направлениях. Его реальное присутствие побуждает тех, кто в него верит, проецировать непосредственно на него свои личные чувства и представления. Кроме того, его присутствие служит им образцом для подражания и обучения, а также мерилом их собственных нравственных несовершенств. И наконец, герой оживляет надежды и страхи тех, кто в него верит, заряжает энергией и направляет в социальное русло некоторые их тревоги.

Для индивидуальных членов группы герой, безусловно, обладает как внешней, так и внутренней значимостью. Внутренний мир каждого человека постоянно пребывает под угрозой погружения в болезненное и беспокойное состояние личностного хаоса. Человек постоянно нуждается в моральной силе, интеллектуальной стабильности и прочных реалиях социального порядка, лежащих как внутри, так и вне каждого из нас. Вера в героя помогает отдельным членам группы более действенно связывать себя друг с другом, а также с общими и универсальными представлениями и ценностями всего общества. В личном плане, присутствие героя организует надежды и страхи индивида и дает им значимое как для него самого, так и для общества выражение. Вера в героя может избавить индивида от тревоги и вознаградить его уверенностью в том, что его надежды уже осуществляются или вот-вот осуществятся. Такая вера неизменно приводит индивида в приподнятое состояние духа и подбадривает его в его частном мире, однако это воодушевление колоссально возрастает, когда, исходя из свидетельств собственных чувств и благодаря физическому присутствию своего героя, он может публично удостовериться в своей вере. Герои и культ героя являются неотъемлемой частью любого сложного изменяющегося общества; а это значит, что в культурах как древних, так и современных народов и цивилизаций всегда должны быть свои герои.

Вернемся к Бигги Малдуну — человеку, ставшему героем.

Автор полагает, что благодаря стечению обстоятельств и последовательности развития событий, которые будут далее представлены в их связи друг с другом, Бигги в сознании многих жителей Янки-Сити превратился из обыденного референциального[9] образа, в котором он представал перед ними как еще один хулиганистый тип из социальных низов, в своего рода символического героя, столь любимыми американцами. В их глазах он стал защитником народа, сильным человеком, который нападает на высокородных и могущественных и заступается за бедных и униженных. Некоторое время он соответствовал в их сознании всем критериям, необходимым для выполнения этой героической роли. Позже, под влиянием новых событий, в глазах некоторых людей, веривших в него, он утратил свой героический облик; они присоединились к тем, кто считал его ничтожным дураком или негодяем, прониклись ненавистью к нему, и таких людей стало достаточно много, чтобы обеспечить его поражение.

Я думаю, что в целом, как личность, Бигги с течением времени мало в чем изменился. Хотя позднее некоторые аспекты его поведения и могли идти вразрез с первоначальным мнением людей в отношении него, он, по иронии судьбы, оставался во многом тем же самым живым, полным энергии человеком, Бигги Малдуном. Что изменилось, так это символы и составляющие их представления и ценности, приписывавшиеся ему в том политическом спектакле, в котором он играл главную роль; именно символы сначала сделали его героем — быть может, в какой-то степени даже мучеником, — а потом, по истечении некоторого времени, превратили его во мнении многих в «дурака» и даже «предателя» своего города. Распределение этих негативных и позитивных символов среди электората и в общенациональных средствах массовой информации изменялось с течением времени и по мере того, как оказывала свое воздействие последовательность событий его драматической карьеры.

Жизнь Бигги Малдуна легко делится на три основных этапа: раннюю формообразующую стадию воспитания и подготовки к выполнению той центральной роли, которую он позднее сыграл; саму эту роль, исполненную в весьма драматичный второй период, начавшийся с эпизода на Хилл-стрит и закончившийся после того, как он отслужил два срока в качестве высшего должностного лица города; и последний период, начавшийся с его неудачной попытки занять этот пост в третий раз и продолжающийся по сей день. Одной из наших важнейших задач будет попытка выяснить, почему Бигги продолжал удерживать под своим влиянием значительную часть электората и почему большой процент избирателей выступил против него. Но прежде всего нас будут интересовать две первые победы и последовавшее за ними поражение.

Возвышение героя

Мэри Малдун, мать Бигги, приехала в Янки-Сити из Ирландии семнадцатилетней деревенской девушкой с десятью долларами в кармане. Это была амбициозная и весьма решительная молодая женщина. Некоторое время она жила в прислугах в доме судьи Сэмпсона, «прекрасном особняке» в аристократической части города на Хилл-стрит. Судья Сэмпсон, бывший мэр, принадлежал к так называемому высшему классу города.

Мэри Малдун вышла замуж и незадолго до того, как ее муж уехал обратно на родину, родила своего единственного ребенка, Томаса Игнатиуса Малдуна, впоследствии ставшего известным всем как Бигги. В начале своей карьеры миссис Малдун была кухаркой и работницей на обувной фабрике. Со временем она накопила денег и открыла перед своим маленьким домом небольшой магазин. Во время первой мировой войны из намека удачно устроившегося приятеля она заключила, что можно занимать деньги и, пользуясь накопленными сбережениями, закупать крупные партии сахара и муки. Из этих и других прибылей, возникавших вследствие инфляции в годы войны, у нее сложился значительный капитал. Она вкладывала его в недвижимость. Помимо прочих зданий, она приобрела тюрьму, ставшую ненужной городу, — ту самую тюрьму, где она однажды отбывала срок за упорный отказ заплатить за лицензию на содержание бездомной собаки, которую приютил Бигги (через несколько лет после этого эпизода в ту же тюрьму угодил и сам Бигги). Позднее, когда был выставлен на продажу дом Сэмпсона, она заняла денег, и они с Бигги купили его. Разместившись в бывшей резиденции шерифа, они со свойственной им иронией наслаждались комизмом ситуации. Но довольно скоро далеко не безоблачная жизнь миссис Малдун оборвалась в результате сердечного приступа.

Тем временем Бигги вырос и превратился в крепкого юношу с жестким характером. Хотя он и «рос без присмотра», нравственное влияние матери на его жизнь было настолько велико, что он никогда не пил и не курил. Кроме того, она научила его, простого ирландца, не только нападать на своих врагов, но и теснить их как тех, кто занимает места, предназначенные для сильных. Возможно, он бы и сам так или иначе многое из этого постиг, поскольку район, в котором он вырос, приучает подростков быть агрессивными и приветствует физическое насилие как средство решения всех проблем.

Незадолго до кончины матери Бигги принял во владение семейную собственность и несколько раз пытался добиться у мэра и городского совета разрешения снести дом Сэмпсона, убрать сад, террасу и ограду вокруг него и построить на этом месте бензоколонку. С чисто коммерческой точки зрения это предприятие, возможно, и было выгодным. Однако власти из раза в раз отвечали отказом. Тогда он попробовал применить другую тактику.

Проснувшись однажды утром, благородные обитатели Хилл-стрит обнаружили на целомудренных стенах особняка Сэмпсона крупные, ярко раскрашенные цирковые афиши, извещавшие о представлении «Дикий Запад». Через несколько дней Бигги снес стены вокруг садовых террас. Из их каменных осколков он соорудил надгробные памятники, разместив их на вершинах аккуратно насыпанных холмиков земли. На этих надгробиях были написаны имена мэра города и членов городского совета, многие из которых жили на Хилл-стрит. Сад, расположенный в наиболее бросавшемся в глаза месте Янки-Сити, в насмешку над врагами был превращен в кладбище, где невежественное простонародье могло вдоволь над ними посмеяться. Тележки и грузовики, на которых вывозились из сада остатки стен и земля, были снабжены знаками, извещавшими, что они являются собственностью «Бигги Малдун Разрушение К°». В то время как продолжался вывоз земли, члены одной ветеранской организации, стоявшие по своей социальной принадлежности не выше низшего среднего класса, прошли строем по городу и с разрешения Бигги водрузили над его домом американский флаг их организации.

Разумеется, по Хилл-стрит прокатилась сильнейшая волна возмущения. Власти штата по неофициальным каналам убедили цирк снять афиши, однако несколько дней спустя негодование Хилл-стрит достигло предела, ибо из окон и с высоких фронтонов благородного старинного особняка свисали в несколько рядов ночные горшки, а ниже красовалась огромная вывеска, гласившая: дух янки-сити. Лишь недавно Линдберг[10] совершил перелет через Атлантику, заставив всех американцев испытать внутренний трепет от гордости за собственный научный прогресс и американскую способность одерживать победы над ограничениями пространства и времени. Напомним, что самолет, на котором был совершен исторический перелет, назывался «Дух Сент-Луиса». В Янки-Сити всем было известно, что некоторые влиятельные семьи на Хилл-стрит настолько цепко держатся за обычаи праотцов, что даже отказываются пользоваться удобствами современной канализации. Некоторые из них до сих пор пользовались старыми уборными, располагавшимися во дворах, газовым освещением и жестяными ваннами, поскольку не одобряли «всю эту теперешнюю нелепицу». Намек Бигги был недвусмысленным.

Он еще раз попробовал добиться разрешения на строительство бензоколонки, но, придя в приемную мэра, был настолько взбешен обрушившимся на него потоком брани, что ударил мэра, или, как он сам говорил, «врезал этому мерзавцу в челюсть». Бигги был арестован, осужден по нескольким пунктам обвинения и провел два месяца в тюрьме, на этот раз в окружной.

Ранее, как мы уже упоминали, Бигги неоднократно баллотировался в члены городского совета и каждый раз проигрывал. Не прошло и года со времени его тюремного заключения, как он, несколько поколебавшись, вступил в борьбу за кресло мэра. Объявление о выдвижении его кандидатуры привлекло внимание бостонского отделения одной из столичных газет. Когда он стал одним из двух кандидатов, отобранных в ходе первичных выборов для участия в «последнем туре», газета поместила на первой полосе большую статью, посвященную этому событию. Статья сразу же привлекла к себе огромный интерес. Она рассказывала о борьбе Бигги с Хилл-стрит и называла его не иначе как «дрянным мальчишкой» из Янки-Сити. В целом эта статья была написана в благоприятном и позитивном для Бигги ключе, хотя и имела слегка юмористический оттенок. Другие газеты Бостона, Нью-Йорка и прочих крупных городов немедленно направили в Янки-Сити своих репортеров; искушенные редакторы с первого взгляда увидели здесь интересную историю. Снова и снова в колонках новостей в газетах США и Канады рассказывалась волнующая сказка о бунтаре, о человеке из социальных низов, который ненавидит полицейских, бьет мэров, бросает вызов высокопоставленным и могущественным и показывает нос богатым и власть имущим. В статьях на все лады расписывалось, как он вел избирательную кампанию за пост мэра Янки-Сити, контролируемый в то время обитателями Хилл-стрит, заявляя своим высокопоставленным недругам, что вышвырнет их и будет управлять городом по-своему. Понимая, что здесь в жизнь ворвался герой мечты, в Янки-Сити устремились функционеры радио, кино и театра, и вскоре имя Бигги обрело известность от побережья до побережья. Оно несло долгожданное избавление от обычных дурных вестей, заполонявших передовицы и хроники. Тут и там люди, никогда раньше даже и не слышавшие о его родном городе, либо влюблялись в Бигги и смеялись над неловкостью его высокородных врагов, либо преисполнялись негодования и осуждения, предрекая, что наступит час и он «получит по заслугам».

Вскоре после первого избрания Бигги опять обратился в городской совет за разрешением о продаже бензина и вырубке старых вязов, мешавших проезду к его предполагаемой бензоколонке. И в том и в другом ему было немедленно отказано. На следующий день Бигги вырубил деревья, приступил к установке резервуара для хранения бензина и скоро уже продавал бензин тысячам людей, которые съезжались отовсюду, дабы увидеть знаменитого Бигги Малдуна и пожать ему руку, а затем спешили домой, чтобы рассказать своим друзьям о том, что говорил им «дрянной мальчишка» из Янки-Сити, пока наполнял их бензобаки.

Месть Хилл-стрит не заставила себя долго ждать. Бигги был арестован, отдан под суд и наказан. Его приговорили к двум месяцам исправительных работ и оштрафовали на четыреста долларов. Он руководил делами, предусмотренными обязанностями мэра, из камеры окружной тюрьмы. Его пребывание в тюрьме попало в кадры кинохроники, а газеты рассказывали его тюремную историю миллионам читателей по всему континенту.

Когда Бигги был освобожден из-под стражи, — а произошло это за два дня до местных выборов, — более сорока тысяч человек собралось вокруг тюрьмы и в ее окрестностях, дабы приветствовать его; все это непроизвольно вылилось в торжественное шествие, с триумфом сопроводившее его до дома. Когда шествие добралось до Янки-Сити, Бигги произнес речь, в которой заклеймил своих врагов, поведал о своем мученичестве и призвал выбрать в городской совет его сторонников. Граждане Янки-Сити откликнулись на призыв: все выдвинутые Бигги кандидаты были избраны, а все его противники потерпели поражение. Вскоре совет изменил закон о зонировании. Бигги с триумфом — хотя и к разочарованию тех, кто оказался эмоционально втянут в эту борьбу, — продал свою бензоколонку одной из крупных нефтяных компаний за 41 000 долларов. Бой на Хилл-стрит был окончен.

Бигги Малдун рассказывает, кто он такой

Прежде чем обратиться к исследованию важности влияния самого города на случившееся с Бигги Малдуном, мы должны дать Бигги возможность самому рассказать историю своей жизни. Автобиография, сочиненная Бигги сразу после первого избрания на пост мэра и несколько подредактированная, печаталась как роман с продолжением в нескольких номерах одной из бостонских газет. Она вызвала столь большой интерес, что несколько газет Юга, Среднего Запада, Канады, а также Новой Англии сразу же запросили права на ее опубликование. Нижеследующие извлечения составляют лишь часть оригинала, однако дают полноценное представление о наиболее важных его моментах. Судя по более поздним публикациям Малдуна и интервью, которые мы у него взяли, рассказанная история по большей части принадлежит ему самому. Его живой, образный язык дает ясную картину его представлений о самом себе и об окружающем его мире. Хотя кое-что из того, что он говорит, рассказать, должно быть, было нелегко, он, в отличие от самооткровений большинства людей, пишет и говорит, почти или вовсе не пытаясь приукрасить факты, искренне и прямолинейно описывая свою жизнь.

«Меня прозвали «Бигги»[11] Малдуном, мэром-хулиганом.

Говорят, что я ненавижу копов[12], протаскиваю повсюду своих дружков и недолюбливаю банкиров.

Все это правда, обо мне можно и похуже что-нибудь рассказать. Мне и в тюрьме довелось сидеть, и слоняться по городу, ввязываясь в драки, служить матросом, мойщиком посуды, бродяжничать. Я не привык выбирать выражения, не спускаю обиды и не каждый день меняю рубашку.

Копы арестовывали меня почти за все, за что вообще можно было арестовать рыжеволосого юнца с крепкими кулаками, разве что не за пьянство и не за кражу. Выпивка меня никогда не прельщала, и никто из этой публики, которой омерзительна даже моя тень, не смог бы упрекнуть меня в нечестности. Мальчишкой, мне иногда бывало очень одиноко. Мать вкалывала от зари до зари. После смены в цехе обувной фабрики подрабатывала кухаркой. Как она ни старалась, я рос неотесанным дикарем, хотя для меня это были безоблачные времена. Как-то раз я подобрал на улице бездомного щенка. Он был весь в грязи. Я назвал его Бро, сокращенно от «бродяги». Я его просто пожалел. Тогда я еще не знал, что позднее и сам стану бродягой.

Копы прознали, что на Бро нет лицензии. Маму и Бро сцапали. Конечно же, я ведь еще был слишком мал, чтобы нести ответственность, так что повестки приходили маме. Ей пришлось пойти в суд, и там ее оштрафовали на 5 долларов. Но мама была настоящая ирландка. Она высказала им все, что думает, и сказала, что они состарятся и умрут прежде, чем получат от нее хотя бы грош.

Ее предупредили: «Плати, иначе пойдешь в тюрьму».

Она отправилась в тюрьму, а ведь в кармане у нее тогда было больше 100 долларов наличными. Ее продержали взаперти восемь дней!

Все это чертовски на меня подействовало. Я был совершенно раздавлен. Я выбросил собаку. Мне уже никогда не прожить таких же ужасных восьми дней, как те... И я никогда не забуду, что виноваты во всем этом были копы.

Ну, да хватит об этих копах... Как бы там ни было, пока я здесь мэр, они больше не будут хватать мальчишек и собак. И ни с кем из них я цацкаться не намерен.

Меня обвиняют, будто я затаил злобу на банкиров. Я думаю, что по большинству из них плачет виселица. Они сдохнут, но не упустят своего. Они без конца пересчитывают то, что нахапали, и им плевать на молодых парней.

А вот другой парень из Янки-Сити, мистер У.Л. Гаррисон[13], был славный малый. Мальчишкой я думал, что он величайший человек в истории после Юлия Цезаря. Он считал, что сделал кое-что, стоящее того, чтобы об этом рассказать, и рассказал об этом хорошо; так и Цезарь, тот тоже сам написал книгу. О Юлии Цезаре я узнал в школе. Мне он казался человеком-машиной. Он и сам не боялся это признать.

Еще меня подозревают в том, что я не выношу женщин. Это вздор. Мне нравятся женщины, но только тогда, когда они знают свое место. Когда мы учились в школе, нам, мальчишкам, казалось, что девчонки — вроде маленьких щенят. Мы смотрели на них свысока. Но когда я служил на флоте, я вдоволь насмотрелся на этих сеньорит на Кубе и в Пуэрто-Рико. Уличные девки выглядели вдвое лучше, чем они. Единственная проблема с ними заключалась в том, что они думали, что каждый год — високосный[14]. В первое же свидание, на которое я отправился, когда мы высадились на берег в Санта-Крус-дель-Суре, — и надо же было, черт побери, такому случиться! — мне пришлось выпрыгнуть с третьего этажа из окна, чтобы сохранить свою независимость.

По окончании школы я пошел учиться в академию[15], но проучился там меньше года. Потом началась война. Я попытался завербоваться в военно-морские силы. Туда меня не взяли (не смог сдать экзамены по физической подготовке, а я ведь крепкий малый). Я отправился автобусом на западное побережье, чтобы еще раз попробовать завербоваться там. Я был, черт бы меня побрал, первоклассным бродягой. Я был, как принято говорить у бродяг, «бездельником по расписанию», «быстрым бродягой», ездил на лучших поездах, три раза пересек континент и ничем в это время не занимался. Мне нисколько не стыдно за свое бездельничанье. Никто, ни единая живая душа, не твердит вам, что следует делать и чего не следует делать. И никакого пустого трепа. Тебе достались два кулака и стойкость духа, и это все, что тебе нужно. Когда хочешь идти, идешь. Когда хочешь остановиться, останавливаешься.

Никто никогда не называл меня маменькиным сынком. Кое-кому из тех, кто досаждал моей матери, и кое-кому из тех, кто сейчас что-то там о ней болтает, еще доведется вспомнить, что я сын Мэри Малдун.

После того как мама умерла, я часто вспоминал ее совет. Она всегда говорила мне, что ничего не следует делать опрометчиво. Она просила меня, чтобы я крепко встал на ноги, прежде чем лезть на рожон.

Ее убили заботы и огорчения. Частично и я в этом виноват. Я пытался сделать что-то, стать кем-то. Власть имущие решили меня приструнить. Им не могло и в голову прийти, что тем самым они одновременно приструнят и мою мать. Срок, проведенный мною в Сейлемской тюрьме за то, что я врезал мэру, стал кошмаром для моей матери.

Мне до сих пор тяжко вспоминать о том, что они тогда учинили со мной в суде. Насколько я понимаю, судье конфиденциально намекнули, будто в Янки-Сити считают, что мне надо дать шанс «остудить голову». Меня приговорили к шестидесятидневному тюремному заключению. Это были тяжкие шестьдесят дней. Если бы я был убийцей, грабителем или вором, у меня были бы хоть какие-то шансы на снисхождение... Но все это не для Бигги. Меня приставили ходить за лошадьми, я был неизменным членом команды по разгребанию навоза.

Надо мной издеваются, потешаясь над тем, что я живу в помещении старой тюрьмы. Обидно, не такой уж я толстокожий. Мне нравится это место. Оно мне принадлежит. Это мой дом. И это был дом моей матери. Я никогда не был постояльцем в чужих домах. И не собираюсь им быть.

Можно еще кое-что добавить по поводу здания тюрьмы. Та часть его, которую я занимаю, — это резиденция, построенная для шерифа. Расскажите-ка о ваших исторических особняках. Мой дом уже успел мхом порасти, когда на месте «старинного» сэмпсоновского гнезда, которое я собираюсь снести, еще лес шумел. В один прекрасный день я его подновлю, укреплю фундамент, и у меня будет такой дом, о каком в Янки-Сити никто не смеет даже мечтать. Как бы то ни было, здание тюрьмы — моя крепость. И я останусь там жить.

Малдуны, моя мать и я, всегда принадлежали к тому сорту людей, без которых, как считали настоящие старомодные обветшалые янки, им легче было бы жить. Мы всегда боролись за себя, наивно полагая, что раз уж у нас свободная страна, то семья, преданная своему делу, работающая не покладая рук и зарабатывающая приличные деньги, вправе рассчитывать на справедливые возможности в сообществе.

Но эти паршивые аристократы, эти утонченные леди и джентльмены, чьи дедушки сколотили свои состояния на таких достойных занятиях, как торговля неграми и перевозка рома, желали, чтобы Янки-Сити так и остался диковинной, мертвой глухоманью. С торговлей в Янки-Сити всегда было все в порядке с тех пор, как он появился под солнцем, и не существовало никаких реальных препятствий к тому, чтобы его обживали способные трудолюбивые люди. Но когда старая ирландка и рыжий ирландский парень, еще не научившийся как положено ломать шапку перед белыми людьми, вложили реальные деньги в новое дело — о, какой тогда поднялся вой!

Когда я сколочу состояние — а я сколочу, — я хочу преподнести в дар Янки-Сити памятник Бигги Малдуну. Это будет не надгробный памятник. Это будет первоклассный крытый плавательный бассейн, оборудованный по последнему слову техники, где-нибудь на берегу реки. Он будет открыт круглый год, и там будет инструктор, обучающий всех желающих плаванию и спасению утопающих. Я хочу, чтобы Янки-Сити стал местом, где каждому рыжеволосому крепкому парню была бы дана возможность стать тем, кем он хочет. Я хочу, чтобы дети, независимо от того, кто их матери и отцы, росли без тех потрясений, которые превратили меня в хулигана, каким меня считают. Я хочу, чтобы они росли, гордясь своим родным городом, его историей и теми возможностями, которые ожидают их в будущем».

Политический и социальный миры Бигги Малдуна

Многое из того, что Бигги представлял собой как человек, а также из того, что сделало его в Янки-Сити фигурой значимой и для друзей, и для недругов, легче понять, если провести краткий анализ отдельных элементов того социального мира, в котором он достиг известности, и в частности тех политических и статусных условий, в которых ему приходилось действовать на протяжении его политической карьеры.

Сообщество, в котором имели место его взлет и падение, было не просто внешней обстановкой развернувшейся драмы. Действующие внутри него силы способствовали созданию личности Бигги; это были всемогущие чувства и представления, выполнявшие в его карьере функцию, подобную той, какую в жизни героев греческих трагедий выполняла Судьба. И в самом деле, можно было бы наглядно продемонстрировать, что трагические ошибки, выпадавшие на долю героев греческой трагедии, и преследующий их рок были не более чем основополагающими принципами и предписаниями их общества и его социальной логики, действовавшими в драматических постановках, а также в представлениях и ценностях внимавшей им аудитории. Ввиду того, что греческая драматургия до сих пор сохраняет силу своего воздействия — ибо история царя Эдипа способна вызвать слезы у современных зрителей, — представляется вероятным, что те же самые судьбы и трагические ошибки присутствуют в жизни современного человека.

Мать Бигги — человек способный и целеустремленный — подобно большинству новоприбывших из Старого света, начинала свой путь с подножия социальной пирамиды. Здесь Бигги получил первый жизненный опыт, сформировавший его личность. Сообщество Янки-Сити с его американским образом жизни разделено на несколько социальных классов (см. с. 10 и 12), которые образуют субкультуры, оказывающие могущественное влияние на установки всех членов сообщества. Мы уже упоминали о скромных размерах города и в общих чертах коснулись его исторической биографии. Большинство членов высшего класса проживает в районе Хилл-стрит, а также в прилегающих к нему новых районах и районах Старого города. Два высших класса — наследственная аристократия и новая элита — на момент проведения нашего исследования составляли вместе в населении города всего лишь 3 процента. Высший средний класс составлял 10 процентов, низший средний — 28 процентов, высший низший — 33 процента, а 25 процентов населения располагались на самом низшем уровне[16]. В районе, выходцем из которого был Бигги, имелась статистически значимая высокая концентрация населения, принадлежащего к низшему классу, и столь же значимая низкая концентрация представителей высшего и среднего классов. Из 400 домов, называемых особняками, примерно половина сосредоточена на Хилл-стрит и в прилегающих районах. Бигги был выходцем из района узких улочек и маленьких домишек, пребывавших, как правило, в бедственном состоянии. Владельцами особняков были преимущественно семьи, относящиеся к Уровням Выше Обычного Человека; маленькие же люди, принадлежащие к социальным низам, живут в домах, чаще всего классифицируемых как находящиеся в плохом состоянии. Поэтому особняки на высотах Хилл-стрит, равно как и название самого этого района[17], часто служат — и фактически, и символически — обозначением семей, обладающих самым высоким социальным статусом.

На вершине организации городского управления — т.е. иерархии избранных и назначенных должностных лиц — в Янки-Сити находятся мэр и городской совет, переизбираемые раз в два года. Каждый из шести административных районов города избирает в совет одного члена, и, кроме того, еще пять членов избираются от города в целом. Кандидаты на должности мэра и членов совета выдвигаются на беспартийной основе. Эти две когорты кандидатов сходны по своим качествам и социальным данным.

Избиратели распределены по шести социальным классам неравномерно; самые низшие значительно варьируют как по численности, так и по образу мыслей и способу участия в политической жизни города. Два высших класса, составлявших 3 процента в населении города в целом, имели 2,9 процента от общего числа зарегистрированных избирателей. Среди представителей двух средних классов зарегистрированных и принимавших участие в голосовании было больше по сравнению с их процентной долей в городском населении: составляя 38,3 процента в населении, они представляли 48,4 процента зарегистрированных избирателей. Что же касается низших классов, то представители высшего низшего класса политически проявляли себя как более легкие на подъем по сравнению с классом, располагавшимся ниже: высший низший класс в числе избирателей имел примерно такую же процентную долю, как и в городском населении, в то время как низший класс, составляя более 25 процентов населения, в числе избирателей имел менее 15 процентов[18]. В последнем особенно колоритной группой являются собиратели моллюсков, живущие ближе к реке, а также на другом берегу реки, где они живут почти обособленным сообществом. Их лачуги часто покрыты морскими водорослями и травами для защиты от зимних холодов. Это остатки старой морской культуры города, бывшего когда-то судоходным и рыболовным центром; до прихода Бигги эта группа по большей части никак политически себя не проявляла.

До тех пор, пока на сцену не вышел Бигги, нормальное поведение членов низшей группы вписывалось в общую модель их участия в жизни сообщества. Они были решительно равнодушны к политическим призывам. Подавляющее большинство из них редко утруждало себя участием в голосовании. Интервью показывали, что зачастую они были индифферентны к этим проблемам, вплоть до того, что вообще не знали о предстоящих выборах и не проявляли почти никакого интереса к кандидатам, их программам и исходу выборов. Из тех немногих, кто ходил голосовать, большинство считали, что это либо слабо, либо вообще никак не скажется на их существовании, поскольку кандидаты, как правило, не представляли их интересов. В целом можно отметить, что организации, занимающиеся привлечением населения на избирательные участки, редко добираются до этих людей. Символы, находящие отклик во всех других слоях сообщества, в том числе у занятых тяжелым трудом членов высшего низшего класса, и заряжающие их энергией, оказывают лишь очень незначительное воздействие на частный и публичный мир тех, кто живет на Уровне Ниже Обычного Человека. Для того чтобы их расшевелить, требуется нечто большее. Чтобы вытянуть этих людей из их апатии и индифферентности и завлечь на избирательный участок, необходимо использовать иные организации и объединения, с иными символами и призывами.

Что касается личной жизни Бигги, то, быть может, самыми важными событиями в его карьере мальчика и мужчины в Янки-Сити были неоднократные аресты и приговоры, вынесенные ему судом за физическое насилие и за прочие нарушения, внешне не связанные с насилием, но тем не менее выражающие его агрессивное отношение к респектабельности и господству высших социальных слоев Янки-Сити. Пристальное изучение пропорционального распределения арестов между членами шести классов в соотнесении с теми неприятностями, которые у Бигги были с полицией, обнаруживает одну важную особенность. 65 процентов всех арестов, зарегистрированных в полицейских архивах Янки-Сити, осуществлено в отношении представителей самого низшего социального слоя сообщества, т.е. того класса, который составляет 25 процентов населения. 90 процентов арестованных принадлежали к двум низшим классам, составляющим 58 процентов населения. Три высших класса, составляющих 13 процентов жителей, имели менее 3 процентов среди арестованных. Аресты Бигги и предъявлявшиеся ему обвинения не были акциями в отношении отклоняющегося от нормы индивида. Они целиком и полностью вписываются в общий образец, установленный отношением полиции и высшей политической власти к низшим слоям этнических групп, составляющим в Янки-Сити подножие социальной пирамиды.

Эти процентные показатели придают очевидную остроту социальной драме и статусному значению арестов Бигги. Когда в неофициальных выступлениях перед жителями своего района Бигги говорил, что «собирается показать копам, где раки зимуют», он произносил слова, заключавшие в себе значения и ценности, которые могли переживаться его слушателями с такой силой, с какой, вероятно, они не могли бы быть пережиты никаким другим социальным слоем американцев. Традиционно и неофициально принято считать, что большинство американцев недолюбливают «копов» и с удовлетворением наблюдают ниспровержение этих символов власти; но никакой другой слой не бывает столь падок на удовольствие «прочистить мозги копам», как эти самые беззащитные перед полицией социальные низы. Многострадальный Бигги, которого самого неоднократно арестовывали и мать которого предпочла отправиться в тюрьму, но не платить копам и судьям пять долларов за лицензию на содержание собаки, был человеком, который, как «все говорили», знает, как действовать, когда «станет боссом над копами». Людям, принадлежащим к низшим слоям общества, собирателям моллюсков — в особенности тем из них, кто в первый раз зарегистрировался и в большинстве своем собирался принять участие в голосовании, — было приятно прочесть в одной из крупных бостонских газет, что Бигги сказал: «Коп, много болтавший по поводу пришедших зарегистрироваться избирателей и называвший их портовыми крысами, пьяницами и бездельниками, будет наказан публично», а также: «Парочка копов, считавших себя шибко умными, имеют шанс получить наряд на кладбище, где подыщут себе компанию из таких же конченых типов». Когда Бигги был избран мэром и «заглянул в полицейский участок, дабы сказать им пару крепких слов для их же собственной пользы», множество его сторонников реально, а еще больше в своих фантазиях проследовали за ним и получили наслаждение от той выволочки, которую он устроил полицейским, смакуя, как Бигги «поставил их на место» и показал им, «где раки зимуют». Огромная толпа сторонников, которая несла в тот вечер традиционный факел и приветствовала Бигги на церемонии инаугурации, на которой тот поведал городу и миру о том, что теперь собирается делать, дабы он и ему подобные были «на коне», в полной мере уяснила значимость по крайней мере одного человеческого поступка: полицейский, который когда-то арестовывал Бигги, теперь послушно стоял, держа в руках его шляпу, готовый оказать «боссу» любую услугу.

Среди сил, действовавших в структуре сообщества и в личности Бигги и влиявших на происходящее, было также и много других социальных условий. Однако уже те из них, которые мы рассмотрели, дают нам большую часть данных, необходимых для понимания того, что происходило во время конфликта на Хилл-стрит и в ходе его последующей политической карьеры.

Глава 2. Символы и факты политического конфликта

Символы нападения

Мудрые вожди, чтобы встряхнуть народные массы, нередко прибегают к эвокативной и драматической выразительности простого иносказания; его традиционные символы глубоко укоренены в общем ядре опыта, в ощущаемых всеми людьми предписаниях и образцах. В эпизоде на Хилл-стрит и последовавших далее событиях Бигги манипулировал гораздо более драматичными и повелительными символами с тем, чтобы сконцентрировать благосклонное внимание на себе и на своих устремлениях. Эта социальная драма сделала сложные абстракции и противоречивые ценности, лежащие в основе его аргументов, значимыми для большой массы людей. Вряд ли фигуральность иносказаний могла хоть как-то повредить ее действенности.

Если рассмотреть всю последовательность событий как нечто сосредоточенное вокруг художественного оформления особняка, то в Бигги легко увидеть импресарио, продюсирующего и ставящего публичный спектакль для увеселения и наставления масс, в котором он к тому же играет главную роль. У него всегда была наготове история, которую можно рассказать, довод, чтобы убедить в споре, и цель, к которой нужно стремиться. Благодаря врожденному артистизму Бигги так осуществлял отбор символов и монтаж накладывающихся друг на друга эпизодов, один лучше другого, что это позволяло ему достичь желаемого, нанести поражение врагам и снискать признание себе и тем коммерческим и политическим целям, которые он преследовал.

Насколько ясно сам Бигги понимал значимость этих символов и предвидел, какого рода влияние они могут оказать на Янки-Сити и Соединенные Штаты, — установить невозможно. Однако можно сказать, что он чувствовал их значимость и с мастерством и проницательностью подлинного художника выстраивал свой бурлеск таким образом, чтобы оскорбить лишь немногих власть имущих и минимальное (хотя и довольно значительное) число обычных людей. Огромной же массе простых обывателей устроенное им представление доставило удовольствие. Его великое мастерство оказывается еще более замечательным, если вспомнить, что в это время он высказывал такие замечания, как: «Они сдохнут, но не упустят своего», — об уважаемых людях. Имена некоторых из них были нанесены им также и на хилл-стритские надгробия. Его враждебность, выказываемая недвусмысленно, но с юмором, несла в себе бессознательную угрозу смерти; однако многое из того, что он делал и говорил, было настолько хорошо завуалировано и казалось «ненастоящим» как ему самому, так и другим, что не пробуждало сильных страхов и тревог, а, напротив, вызывало уместный в таких обстоятельствах смех. Точно так же, как сленговый стереотип «чтоб ты сдох» часто используется, чтобы развеселить окружающих, так и символические идиомы Бигги доставляли удовольствие и пробуждали в тех, кто видел его спектакль, приятные чувства и значения, а отнюдь не страх. Тем не менее использование этих символов вне их контекста подвергало насилию рамки приличия и почти переступало границы легкой вседозволенности, за пределами которых реакцию людей начинают определять чувства гнева и отвращения.

Красочные афиши, которыми Бигги оклеил стены хилл-стритского особняка, рекламировали знаменитое цирковое представление «Дикий Запад». Их кричащие цвета, стоящие на задних лапах львы и тигры, родео с ковбоями и мустангами, старающимися сбросить своих седоков, живые трапеции и изящные силуэты акробаток — все это передавало молодую брызжущую через край энергию неукротимого фронтира. Все это пробуждало в людях любого возраста буйные юношеские фантазии. Однако обычно такие афиши выкрикивают свои жизнерадостные беззаботные небылицы со стен старых сараев, заброшенных зданий, надворных построек, с досок объявлений и других объектов с низким статусом. Их обещающее праздник возбуждение и жизнерадостность, взывающая едва ли не к каждому, секулярны, профанны и выходят за пределы сферы частной жизни. Они предназначены для публики; они рекламируют представления не для немногих избранных, а для масс, где входная плата делает каждого не хуже любого другого.

Несмотря на обращенность к каждому, такие представления и афиши в значительной мере зависят от пробуждения воображения толпы, простонародья, простого человека. Они вешают о простом и беззаботном веселье, о «смертельных номерах», в которых артисты бросают вызов смерти и испытывают свою судьбу; они не имеют никакого отношения к тому благополучному и безопасному спокойствию, в котором люди живут упорядоченной, респектабельной и неподвижной жизнью без событий. Риск — это нечто большее, чем просто вложение средств, позволяющее стричь купоны с долговой расписки.

И вот такими-то афишами было оклеено элегантное здание в районе, обладающем высокой статусной значимостью. К символам приватным, высоким и «священным» были прикреплены перекрывшие их общие, мирские и профанные. Тем самым высший, частный и в некотором смысле сакральный мир был символически преобразован в низкий, публичный, мирской и общедоступный.

Более того, необузданные кричащие символы «Дикого Запада» были полной противоположностью тихим стенам особняка, исторически принадлежавшего вышколенной Хилл-стрит, вотчине консервативного класса старых семей. Таким образом символы юношеской энергии, новизны и будущего были драматически противопоставлены символам старого, известного и отошедшего в прошлое; необузданное и неуправляемое было противопоставлено упорядоченной домашней жизни. Чтобы полностью описать то, что совершил Бигги этим своим действием, потребовалось бы написать длинный очерк. Между тем, для простых людей то, что он имел в виду, в полной мере проявилось в одном драматичном эпизоде. Афиши дерзко возвещали, причем самым беззастенчивым образом, что прошлое мешает прогрессу новой техники — заправочным станциям, эпохе автомобиля и настоятельным требованиям будущего. В реакции окружающих недостатка не было. Рекламный агент, работавший с цирком, прислал Бигги благодарственное письмо, в котором говорилось: «Афиши на вашем доме позволили нашему представлению обрести широкую известность». Еще сильнее высказался один мальчишка, пришедший на цирковое представление: «Эти старые брюзги, там наверху, все время стараются все застопорить. Они не хотят, чтобы кому-нибудь было весело». Призыв Бигги последовать тому, что он преподносил как требования технического прогресса, которым мешает мертвящая хватка благопристойных обычаев, оказался тесно переплетен в чувствах людей с весельем, радостным возбуждением и присущим едва ли не каждому желанием приятно провести время.

Надгробия, сооруженные из обломков окружавшей террасу каменной ограды, могильные холмики, насыпанные из земли, взятой с газона, и сотворенное в саду подобие древнего кладбища превратили священные символы в профанные и комичные объекты. Вся история западного церемониала — история праздников, когда священные символы профанируются, становятся поводом для смеха и развлечения толпы. Но нередко она также свидетельствует об упорных усилиях властей приглушить или полностью исключить подобные бесчинства. Попытки загнать такие шумные празднества в узкие, респектабельные границы установленного времени и места никогда не увенчивались полным успехом.

Могила и ее каменное надгробие, помечающие завершение жизни и место упокоения хладных останков некогда живого тела, являются видимыми и устойчивыми знаками сакральной церемонии, похорон, или rite de passage[19], символически переводящего тело из мира живых в мир мертвых и помогающего по-новому установить связи здравствующих членов группы друг с другом и с памятью об умершем. Имя на могильном камне — не просто знак уважения к умершему. Рассматриваемое в контексте сакрального церемониала, похорон и освященной земли кладбища, имя отошедшего в мир иной становится высшим символом, который помогает связать секулярных живых со священными мертвыми. Это знак того, что умершие навечно связаны с божеством и с сакральным миром. Соответственно, могильные памятники и кладбище относятся к тем немногим наиболее драматичным и могущественным символам, которые отсылают к идеализированным сторонам нашего прошлого и подтверждают наше уважение к собственным традициям.

Могила и могильный памятник имеют особую значимость в статусном обществе. Поскольку обоснование своих претензий на превосходство и нахождение на вершине классовой системы своей принадлежностью к высшему высшему классу во многом зависит от родословной, то место погребения нередко служит конечным доказательством и источником социальной власти. Имена длинной вереницы предков, составляющие высокородную родословную, «навечно» нанесены на могильные памятники, находящиеся под опекой кладбища, и являются для ныне живущих их потомков зримым и убедительным доказательством их старинной фамилии, потомственной принадлежности к аристократии и высокого положения в сообществе. Как писала городская газета «Геральд», кладбище Бигги обладало «удивительным сходством с древним погребением». Акцент на исключительной древности кладбища напрямую связал затеянный им спектакль со старинными семьями и ослабил его связь с современными и новыми кладбищами. Таким образом, особняк с садом, кладбище с могилами — два важных символа принадлежности к высшему классу — были объединены в одну композицию, отданную на вульгарную потеху толпе. Они стали своего рода символической пантомимой или фарсом. Напомним, что этот эпизод непосредственно последовал за развешиванием цирковых афиш. Он стал удачным и удовлетворительным ответом на вопрос, занимавший большинство горожан: что там такого еще придумает Бигги, чтобы поиздеваться над своими врагами с Хилл-стрит?

Кроме того — и с другой стороны, — могила представляет собой неопровержимый символ равенства людей. Как вместилище, хранящее в себе останки тех, кто когда-то жил, она служит напоминанием о том, что все люди неотвратимо умирают и расстаются со своими земными притязаниями на престиж и власть. Заупокойные службы и речи по случаю Дня памяти павших красноречиво напоминают о том факте, что «шесть футов земли делают всех людей равными». Христианская доктрина провозглашает, что все души равны перед Богом; в абсолютном свете сверхъестественных ценностей и представлений, кладбище и его могилы эгалитарны и демократичны, в то время как в мирском понимании живых они помогают установлению притязаний на ранг и статус. На кладбище, сооруженном Бигги, могильные памятники вместо того, чтобы быть подтверждениями высокого статуса, были знаками, которые на потеху вульгарной толпе сделали подобные притязания объектом насмешек.

Следующие вереницы символов, выставляемых как на театральном заднике на стенах этого эмоционально заряженного здания и приуроченных во времени к ожиданиям, пробужденным предыдущими сценами, продемонстрировали, что Бигги, подобно талантливому писателю или постановщику комедии, был способен сделать каждый акт таким, чтобы он перещеголял предыдущий.

Выставка старомодных ночных горшков, развешанных под окнами и карнизами особняка, и сопровождавшая их вывеска «Дух Янки-Сити» вызвали новый прилив уже нараставшего возбуждения, которое он спровоцировал, и довели до предела использование эмоционально могущественных символов, еще более глубоко воздействовавших на психику, нередко выходя за рамки общественно допустимого. Если воздействие эпизода с могильными памятниками проистекало главным образом из его нападения на высший класс посредством перенесения почитаемых объектов из уважаемого контекста в комический, то огромное воздействие следующего инцидента имело источником низведение дома, принадлежавшего высшему классу и символизировавшего его превосходство, на низкие, нечистые уровни. Ночные горшки явно намекали на выделительные процессы и возбуждали аналогичные чувства. Издевательство над домом и миром высшего класса, который он олицетворял, сопровождалось множеством грязных экскреторных шуток, в которых люди с их претензиями на нравственную и общественную респектабельность выставлялись в дурацком и нелепом виде. Вся сила десятков тысяч непристойных анекдотов анального характера, рассказанных и пересказанных за многие тысячелетия существования человеческой культуры, была высвобождена из-под спуда и направлена Бигги против его врагов. Таким образом, он сделал орудием своего нападения свойственное человеку ощущение собственного животного несовершенства и те чувства презрения и отвращения, которые каждый усваивает еще в раннем детстве, когда его приучают к чистоплотности.

Бесспорно, существуют и другие символы, помимо ночных горшков, которые могли бы принизить традиционные ценности высшего класса, но никакие другие не смогли бы вызвать скабрезный смех настолько легко и эффективно. Экскреторные и анальные аспекты темы ночной посуды привнесли еще один мотив в борьбу Бигги с высокомерными обитателями Хилл-стрит. Точно так же, как все люди равны «в шести футах земли», они равны и низводятся на один и тот же уровень нечистого и слишком человеческого своей потребностью в испражнении. То, что фекалии любого человека, будь то высокородного или простолюдина, одинаково отталкивающи, нечисты и одинаково скверно пахнут, составляет суть многих хорошо известных и очень популярных у американцев шуток. Скатологические символы — не для благородных гостиных и не для публичных мест, где собираются люди респектабельные; однако лежащее в их основе моральное утверждение ценностей демократии и равенства можно найти и в некоторых более фундаментальных декларациях отцов-основателей.

Незамысловатые, во всеуслышание отпускаемые скатологические шутки, хотя иногда принимаются и ценятся в высших слоях общества, более всего распространены на самых низших уровнях американского общества. Высшие классы наиболее отзывчивы к изысканным сексуальным шуткам, в меньшей степени к прямолинейным сексуальным шуткам и меньше всего к анальным, где юмор опирается главным образом на открытое и сознательное использование фекальных символов.

Смерть и разложение тела в могиле в американской, английской, да и вообще в европейской традиции всегда были предметом как страха и благоговейного трепета, так и смеха и всяческих насмешек. Своей изощренной буффонадой Бигги мобилизовал необычайную силу кладбищенского и непристойного юмора и направил ее против особняка — символа высшего класса. Со стороны подобные шутки могут казаться забавными для всех социальных слоев, однако воспринятые в контексте Янки-Сити на уровне чувств, они были модифицированы вторжением действовавших в сообществе классовых ценностей. Большая часть публики, принадлежащей к среднему классу, быть может, немного и посмеялась, однако официально одобрить такой юмор или зайти настолько далеко, чтобы отдать Бигги свои голоса, она не могла.

И здесь мы должны несколько уточнить наши прежние утверждения, ибо, быть может, самой важной особенностью «сортирного» юмора и мастерства Бигги, продемонстрированных им в спектакле с особняком на Хилл-стрит, была та стилистика, в какой все это было выражено. Судя по его неумеренности, по силе переполнявших его враждебных чувств и откровенной агрессивности (следует помнить, что он «врезал мэру» и оскорблял других должностных лиц), можно было бы заключить, что Бигги вот-вот перешагнет границы допустимого и оттолкнет от себя едва ли не каждого. Представьте себе, что он вдруг забыл бы всякие физические ограничения, как в случае с мэром, и, дабы выразить свое презрение и враждебность, заляпал бы стены дома фекалиями. От смешного не осталось бы следа, и результатом стало бы обыкновенное отвращение. Ночные горшки, употреблявшиеся ранее в обществе, были не только предметом необходимости и практического использования, но и формой самоуважения, которая окружала физиологический акт правилами приличия и снижала до минимума его отвратительность. Устраняя стыд и унижение, они способствовали усилению удовлетворения и удовольствия от этого акта — обычно испытываемых, но редко признаваемых. Наличие ночного горшка повышало в человеке ощущение того, что он личность, и помогало завуалировать его животную природу. Хотя шутка Бигги и была экскреторной и животной, на самом деле она была высказана с большей благопристойностью, чем можно было бы поначалу представить.

Стиль нападения Бигги — а именно, символическая риторика, — несмотря на его взрывоопасный и агрессивный характер и оскорбительность для многих, в известной степени всегда удерживался в рамках традиции, хотя и заметно нарушал правила степенной благопристойности. Его старомодные ночные горшки, напрямую сопоставимые с туалетным юмором Цыпленка Сейлза, были предметами домашней утвари, которые могли быть использованы в качестве экскреторных символов, но все-таки символов, а не фактов. Бигги воспользовался ими как великий актер, избежав тем самым всеобщего осуждения за рассказывание грязных и оскорбительных шуток. Для множества людей он удержал эту тему и ее предмет в рамках того, что считается смешным, но не повергающим в смущение и не отвратительным.

Но не эта грубая экскреторная тема, сама по себе важная и достигающая, по сравнению с другими, более глубинных пластов человеческой психики, была в действительности самой могущественной и действенной темой, затронутой этим эпизодом. Ночные горшки были анахроничным пережитком былых времен. Они были «художественными» намеками на прошлое, которое технические усовершенствования сделали для большинства жителей города безнадежно устаревшим. Согласно легенде, наиболее утонченным согражданам Бигги заявил по случаю устроенной им выставки: «Некоторые из вас не нуждаются ни в электрическом освещении, ни в бензине, ни в аэропланах, ни в каких бы то ни было других усовершенствованиях и новшествах, изобретенных в двадцатом веке. Точно так же некоторым из вас не нужен и я...». Не было лучшего способа показать сопротивление новым техническим изобретениям, нежели намекнув на известную отсталость некоторых членов правящей группы в вопросах оснащения дома канализацией.

В домах и офисах тысяч американцев висел портрет Линдберга «Одинокий орел», атлетическим обликом напоминавший Руперта Брука[20]; по всей стране потоками лилась восторженная поэзия и проза газетных передовиц, воспевавшая «неукротимую молодежь», отвага и бесстрашие которой символизировали прогресс человечества. Перелет через грозную Атлантику репрезентировал потребность человека в преодолении великих препятствий; кроме того, он символизировал освобождение от старых разочарований и прежних ограничений. Тысячи передовиц наперебой рассказывали о тех перспективах, которые он открывает для будущего, и пробуждали ощущение человеческого прогресса и безграничных способностей человека. Сам самолет — «Дух Сент-Луиса» — был олицетворением успеха и технического прогресса Америки; он стал символом надежды на лучший мир, которая в оптимистичные двадцатые годы идентифицировалась с «Духом Америки». Для каждого гражданина Линдберг и его самолет были могущественными символами того, к чему должен стремиться любой американец. Старомодные ночные горшки и традиции старых семей, с которыми они были соотнесены в язвительной сатирической выходке Бигги, никак не соответствовали этому идеалу, возбуждавшему столько человеческих эмоций.

Этот эпизод выявляет также другую важную тему американской культуры. Линдберг, Одинокий орел, летающий далеко и высоко, воспринимался всеми как некогда никому не известный механик и авиатор из маленького городка, который, преодолев массу препятствий, научился летать и в конце концов накопил достаточно денег, чтобы осуществить свой полет в Париж. Тема страны, в которой каждый имеет шанс чего-то достичь, воплотилась в этом безвестном пареньке, который успешно воспользовался своим неотъемлемым правом американца совершить что-то хорошее, достиг вершин славы и снискал шумные рукоплескания президентов и королей.

Линдберг воспользовался своим шансом. На пути Бигги стоял анахроничный дух Хилл-стрит. Нет возможности доказать, что Бигги вообразил себя этаким Линдбергом. Тем не менее разыгранное им представление символически отождествило его с величайшим современным героем Америки. Как он сказал непосредственно перед своим первым избранием, «мне нужен лишь шанс продемонстрировать, на что я способен». «Мертвецы» же, символически изображенные лежащими в своих могилах, которые тормозили прогресс и мешали ему построить бензоколонку, олицетворяли собою ценности, наглядно представленные старинными ночными горшками. Возможно, не будет большим преувеличением сказать, что содержимое этих двух типов символических вместилищ слилось воедино в нелогическом мире бессознательного.

Вдобавок к тому, эмблема «Бигги Малдун Разрушение К°» говорит сама за себя. Развевающийся над особняком американский флаг не только шокировал, но и напоминал о том, что этот символ выше всех других американских символов; он рассказывал собственную историю о силе простого народа и его победе над силой и престижем богатых и власть имущих. В каждом акте спектакля на Хилл-стрит из раза в раз повторялись и подчеркивались фундаментальные темы враждебности к высшим слоям общества и та основополагающая заповедь, что все люди сотворены равными.

Неудивительно, что для многих в Янки-Сити Бигги и сам вскоре стал воплощением тех ценностей и представлений, которые были неотъемлемыми элементами разыгранного им спектакля: противостояния Ривербрук и Хилл-стрит, конфликта между правами простых людей и привилегиями власть имущих, конфликта между равенством возможностей и рождения и неравенством унаследованного богатства и аристократического статуса. Ни одну из этих социальных тем в Янки-Сити невозможно было бы ни почувствовать, ни обсудить без фигуры Бигги Малдуна, появление которого на публике всегда подливало масла в огонь. Бигги был теперь не просто еще одним человеком из прибрежных лачуг, но «человеком из народа» — либо героем, либо злодеем, соответственно той роли, которую приписывал ему тот или иной очевидец спектакля как составляющую его новой символической значимости.

Как сообщение, внушаемое звуками военного марша, бывает порой красноречивее доводов рассудка, так и триумфальные выступления народного героя из плоти и крови на подмостках реальной жизни имеют окончательную и убедительную силу нокаутирующего удара. Через фигуру Бигги и драму, которую он поставил, простой народ и низший класс Янки-Сити велели могущественным обитателям Хилл-стрит катиться ко всем чертям и заставили их это проглотить. Позднее некоторые из них сделали то же самое в относительной безопасности избирательных кабинок, проголосовав за Бигги и тем самым одобрив его сокрушительные атаки на политическую власть высших классов и символы их высокого престижа. То, что он как герой делал открыто, простые люди могли сделать косвенным образом; когда он «врезал» власти и респектабельности, сбивал с ног мэра, наносил безобразную рану благочестивой красоте Хилл-стрит и лишал высокого статуса старинный особняк, они, отождествив себя с ним, могли испытать глубокое удовлетворение, редко доступное тем, кто чувствует себя беспомощным и постоянно испытывает разочарования из-за своего скромного положения. Когда Бигги оскорблял достоинство степенной Хилл-стрит, они могли смеяться. Позднее, голосуя за него и его сторонников, они имели возможность захватить в свои руки инструмент политической власти. Представление, организованное Бигги, было чем-то большим, нежели просто буффонадой для увеселения масс.

Некоторые группы символов и содержащиеся в них темы

Не нужно быть тонким психологом, чтобы понять кое-что из того, что двигало Бигги Малдуном, и узнать, почему он отказался или не сумел подчиниться некоторым из противоречивых влияний, которые на него оказывались. Очевидна глубокая любовь единственного сына к своей матери. Ее любовь и требовательность, живо ощущаемые Бигги, стали составной частью его «я». Характер матери, работавшей не покладая рук, агрессивной, враждебно настроенной по отношению к властям и вышестоящим, нетрудно разглядеть и в ее сыне. Невзгоды, которые матери пришлось претерпеть в Янки-Сити от власть имущих, воспринимались им болезненно, как свои собственные.

Воинственность и прямое насилие, нападки на полицию, которыми он гордится, — не только проявления индивидуальной психики, но и выражение социальных традиций, привитых ему его этнической и классовой культурами. Неугомонная энергия, побудившая его мать в семнадцатилетнем возрасте бросить семью и дом в Ирландии и уехать в Америку, передалась и сыну. Желание Бигги не подчиняться, а господствовать и очевидная сосредоточенность на самом себе неизменно проявляются во всем, что он говорит и делает. Его герои — Юлий Цезарь, завоеватель и диктатор, написавший «произведение о самом себе», и Уильям Ллойд Гаррисон, поднявшийся на борьбу с могущественными рабовладельцами и отстаивавший идеалы человеческой свободы и равенства, — репрезентируют логически несовместимые идеи, но эмоционально совместимые добродетели. Эти два набора ценностей, несмотря на рациональное противоречие между ними, в равной степени восхищали и притягивали Бигги. Можно заметить, кстати, что в обоих его кумирах присутствуют некоторые черты мучеников.

Если поместить рядом длинный перечень лиц и вещей, подвергавшихся нападкам Бигги во время двух первых избирательных кампаний и первых двух сроков пребывания на посту мэра, и гораздо более короткий список лиц и вещей, им одобряемых и любимых, то станет еще более очевидна та важная роль, которую сыграл Бигги в символической и социальной жизни города. Ценности и представления статусных групп, выступавших за и против него, находят выражение в использованных им символах. Некоторые их значения входят в более крупные группы значений и занимают свое место в общем значении социального мира Янки-Сити и Америки в целом.

Первыми и наиболее очевидными мишенями его нападения были лица и символы, представлявшие политическую власть, в том числе полиция, начальник пожарной охраны, мэр, городской совет, школьный инспектор, тюрьмы и тюремщики. В этот список входили также юристы, судьи, окружной прокурор и прокурор штата. В этот перечень попадали едва ли не все властные роли и статусы и некоторые роли и статусы аппарата местных органов управления и отправления правосудия. Заурядное и привычное для американцев сопротивление власти было доведено здесь до предела; между тем, Бигги поместил эту опасную агрессию в рамки смешного, присущего комиксам и мультфильмам. Когда дети и взрослые смеялись над комическими массовыми символами прежних лет — Капитаном и Беспокойными Крошками, Парнишкой Брауном, Счастливым Хулиганом и Кистонскими Полицейскими[21], — а также многочисленными современными символами вроде Микки Мауса и Дональда Дака[22], их смех был обращен на тех, кто занимал властные позиции в реальной жизни. Некоторые бессознательно радовались возможности насолить власть имущим, дав волю многим традиционным фантазиям и глубоко личным чувствам; других же страх перед тем, что может случиться, когда идет атака на власть, побудил вступить в борьбу с Бигги.

Кроме того, он обрушился с нападками на банкиров, тресты и ссудные банки, Торговую палату и ассоциацию производителей, а также на тех боссов, на которых ему довелось лично работать. Они занимали положение, аналогичное положению вышеуказанной политической группы, поскольку пользовались огромной властью в мире экономики. Нападение на эти фигуры было словесным, а не физическим и зримым, как в символах, использованных на Хилл-стрит. Так же, как, по мнению Бигги, полиция и политические власти заставили страдать его и его мать, когда он был молод, точно так же были признаны виновными банкиры и экономически могущественные люди. Между тем, Бигги и его мать, несмотря на все противодействие, которое им оказывалось, в финансовом отношении вели довольно благополучное существование. В их владении находилась кое-какая собственность, приносившая им немалый доход. Заявление Бигги, что он был «чертовки удачлив», ясно говорило о том, что он отнюдь не принадлежал к числу «наемных рабов» или экономически обездоленных. Он хотел больше денег и, будучи опытным предпринимателем, знал, как их получить. Он выступал не столько против частного предпринимательства, сколько против системы и наследования власти старыми семьями.

Другими объектами его нападок были «иностранцы», «лицемеры», «безнравственные люди» и юноши, уклонявшиеся от службы в армии. Символический образец (pattern) этого перечня не столь очевиден, как в других случаях, однако сквозной нитью здесь проходит одна общая тема: все они не являются хорошими членами группы. К «иностранцам» у него было двойственное отношение; он хотел, чтобы они были хорошими американцами и тем самым стали бы «не хуже всех остальных». Другие, куда включались лицемеры, безнравственные люди и юноши, «которых папаши уберегли от униформы», принадлежали главным образом к высшим слоям общества Янки-Сити. Он подвергал их нападкам за моральную испорченность, в особенности же за то, что они относились к той символической группе, которая у него называлась «паршивой аристократией». Сильные чувства, пробуждаемые в его сторонниках такими нападками, хотя и получали подпитку в их представлении о безнравственности и аморальности высших слоев общества, в большей степени вытекали все-таки не из морального неодобрения, а из ощущения неравенства, несправедливости и статусной фрустрации.

Вязы, старинные сады, особняк Сэмпсона, зажиточные ирландцы, Хилл-стрит и паршивые аристократы (все как на подбор связанные с высшими уровнями социально-классовой системы Янки-Сити) образуют логически гетерогенную, но нелогически гомогенную группу. В силу того, что именно они стали основной мишенью нападения, мы изучали их в контексте данного конфликта. Значимость деревьев и особняка как многогранного символа мы проанализируем отдельно.

Важен и показателен перечень любимых объектов. Особняком стоит мать Бигги. Сын любил, восхищался и уважал ее так, как только может любить мать растущий без отца единственный ребенок. Он боялся ее, временами не слушался, однако глубоко любил, и во многом она служила ему образцом для подражания. Другую категорию составляли друзья детства, товарищи по бродяжничеству и по флотской службе. Все они прежде были членами его кликовых групп, сплоченных общением лицом-к-лицу. В атмосфере свойственного молодости пренебрежения к власти он их всех по-своему любил, и они символизировали для него некоторые из чувств, связанных с юностью, свободой и независимостью.

Еще одна группа включает в себя собирателей моллюсков, его дворняжку Бро, бастующих рабочих, некоего заключенного, обвиненного в убийстве, заключенных в целом, а также Эла Смита, Уильяма Ллойда Гаррисона и Эндрю Джексона. Бигги идентифицировал себя с ними либо как с жертвами несправедливости, либо как с защитниками обездоленных. Значимость этого списка, разумеется, соответствует значимости предыдущего. В еще одну группу вошли бы вечные задиры, Юлий Цезарь, футбол, военно-морской флот, бывшие военнослужащие, принимавшие участие в сражениях первой мировой войны, а также в целом технический прогресс. Помимо всего прочего, здесь находят выражение такие общие ценности, как соперничество, агрессивность, превосходство и успех.

Кроме того, Бигги глубоко любил Янки-Сити, особенно улицы, расположенные вдоль берега реки. Наибольший интерес среди всего этого представляли, пожалуй, его идентификация с налогоплательщиками и доброжелательное отношение к школьным учителям. Поскольку сам он был крупным налогоплательщиком и состоятельным человеком, первое из упомянутых чувств понять нетрудно. Что же касается учителей, то в силу исполняемой ими властной роли можно было бы предположить, что он должен их недолюбливать, однако его приязненное отношение к ним, по-видимому, как-то связано с тем, что они с пониманием относились к его мальчишеской неугомонности. Лишь немногие из импонировавших ему людей, статусов и символов относятся к впечатлениям взрослой жизни. Даже тема налогоплательщиков, возможно, является отражением его воспоминаний о многократных заявлениях матери, что она в Янки-Сити — крупный налогоплательщик. Мать, родной город, окружающая атмосфера детства и друзья составляют ядро его позитивных чувств.

К перечню положительных объектов следует добавить тюрьму, которая некогда была местом заточения для его матери и для него самого; теперь это его дом, к которому он относится с огромной любовью и восхищением. Поскольку он стал его владельцем, теперь он может делать с этим бывшим символом власти все, что захочет.

Бигги Малдун сидел в тюрьме три раза. Этот жизненный опыт ожесточил его и укрепил его враждебное отношение к власти, однако те несколько дней, что провела в тюрьме за отказ заплатить за лицензию на содержание приблудной собаки его мать, огорчили и разозлили его гораздо больше, чем его собственные сроки заключения. Когда судья вынес ему приговор за вырубку вязов, он сказал, что «станет губернатором и уволит судью», а получив срок за избиение мэра, сказал, что сам сядет в кресло мэра и выгонит с работы начальника тюрьмы. Когда он и в самом деле стал мэром, он не забыл о времени, проведенном им и его матерью в местной тюрьме, и отомстил некоторым чиновникам увольнением, а некоторым «копам» — тем, что заставил их выполнять лакейские и неприятные обязанности.

Покупка тюрьмы была коммерческой акцией, о которой, несомненно, следует судить по критериям коммерческого риска; тем не менее она стала источником большого удовлетворения для Бигги и миссис Малдун, дав им власть над символом их унижения. Символическая значимость этого акта становится еще более очевидной, если вспомнить, что жили они в бывшей резиденции шерифа, где теперь получили свободу ходить куда вздумается. Жители Янки-Сити не оставили без внимания это событие; они были в восхищении от него, многим пришлась по душе идея бывших заключенных приобрести и распоряжаться тюрьмой, в которой они когда-то отбывали заключение. Покупка особняка Сэмпсона, где миссис Малдун когда-то была служанкой, целиком вписывается в рамки той же самой символической категории. С практической точки зрения, это была хорошая покупка, однако от внимания горожан не ускользнула и общественная значимость перехода дома в собственность того, кто некогда в нем прислуживал.

Бигги драматизировал некоторые основные конфликты нашего общества, и в особенности, быть может, те из них, которые сосредоточены вокруг технических перемен. Он символически поддержал ценности прогресса и изменения в противовес ценностям консерватизма, отстаивающего нравственную, эстетическую и интеллектуальную значимость прошлого. В демократическом обществе конфликт между техникой и консервативными нравами прошлого делает манеры и моральные нормы старых семей уязвимыми для нападения, особенно если оно облечено в форму сатиры и бурлеска. Противопоставляемые символам старых семей и прошлого, символы юности и новой техники с ее открытиями и изобретениями, сплавляющиеся воедино в изменяющемся мире, в котором высоко ценится «прогресс», становятся очень грозной силой.

Особенно остро эта сила ощущается простыми людьми, претендующими на более высокий статус. Как только мобильный человек преодолевает экономические барьеры, для полноты триумфа ему не хватает только признания со стороны аристократии, всегда являющегося необходимым условием легитимации личного успеха мобильного человека и его семьи. Здесь кроется возможность конфликта. Те, кто занимает место на вершине на протяжении всего лишь одного-двух поколений, чаще всего становятся теми самыми людьми, которые и фактически, и символически препятствуют социальному и экономическому продвижению людей, занимающих низшие позиции. Этот класс людей отчаянно нуждается в том, чтобы удерживать под своим контролем процессы, посредством которых люди вступают в их группу и становятся ее частью. Кроме того, для ощущения собственной безопасности и стабильности им необходимо осуществлять строгий контроль над силами (или каналами), открывающими социально мобильным людям возможности для успешного продвижения. Низкий коэффициент рождаемости на вершине социальной иерархии требует постоянного рекрутирования новичков для пополнения их редеющих рядов. До тех пор, пока они держат под контролем неписаные соглашения, устанавливающие правила социального и экономического успеха на их социальном уровне, им и их формам поведения ничто не угрожает. Но как только над принципами, благодаря которым они осуществляют такой контроль, нависает опасность, они сами и весь их образ жизни оказываются перед угрозой уничтожения. Фундаментом власти класса старых семей является его право принимать в свои ряды немногих новичков с безупречной репутацией и преграждать дорогу всем другим, пытающимся в него влиться. В результате, благодаря этой власти, они осуществляют контроль над тем, каким образом претендующая на высокое положение семья будет тратить деньги, какие социальные ритуалы ее члены будут принимать, каким благотворительным, художественным и прочим весьма почтенным занятиям будут покровительствовать, какие ассоциации и церкви будут поддерживать своим членством и деньгами, а также (что верно для многих мобильных семей) какие представления о мире и самих себе они должны будут принять и сделать своими собственными.

Бигги Малдун бросил всему этому вызов и пригласил «малых и сирых» в Янки-Сити и за его пределами присоединиться к нему. Угрожающее присутствие элегантного особняка и его обнесенных стенами садов, огромное моральное и экономическое влияние и престиж ощетинившейся Хилл-стрит не испугали его. Социально он вел себя как человек из низов: для разрешения споров использовал агрессивный стиль нападения. Столичные газеты, неоднократно перепечатывавшие, к удовольствию своего массового читателя, россказни Бигги, в частности его признание репортеру в том, что он никогда не занимался боксом, а только дрался голыми руками на улицах, уловили одну важную черту Бигги, которая, помимо многих других, отождествляла его именно с этим классом. Однако его вера в деньги, упорный труд, сбережение и вложение капитала, участие в рискованных предприятиях представляли собой, опять-таки, нечто другое. Бенджамин Франклин, основоположник среднего класса и автор самого выражения «средний класс», восхитился бы и поддержал Бигги, верившего в предпринимательство и делание денег и не желавшего «социалистического» вздора, когда «мои деньги делят поровну». С экономической точки зрения, Бигги принадлежал к среднему классу и подчинялся основным правилам игры, которые диктовались этой стороной «истории успеха».

Однако он не захотел в качестве вознаграждения за столь блестящий успех жениться на дочери своего босса — этом символе принятия в высший класс и подчинения его социальной власти. Не предпринял он и никаких других шагов для общественного признания; скорее, он расценивал все свои достижения как атаки на высший класс и на все то, что олицетворяли собою те, кто к нему принадлежал, и те, кто им подражал. Бигги был не экономическим, а социальным бунтарем, который мужественно выступил против социальных, но никоим образом не экономических, оснований превосходства. Противоречия между его экономической и социальной идеологией породили мнимый парадокс, приведший в замешательство как его врагов, так и многих его соратников. Впрочем, именно этот парадокс уберег его от серьезных обвинений в том, что он «проклятый Богом большевик», возжелавший подорвать американский образ жизни. То, что он готов был платить требуемую цену за экономический успех, но не желал платить за общественное признание, сыграло решающую роль в определении его побед и поражений.

Мы рассмотрели некоторые значения устроенного Бигги спектакля с особняком на Хилл-стрит. Теперь мы должны перейти к значению самого этого дома.

Особняк и сад на Хилл-стрит — объекты насилия Бигги

В то время, когда Бигги и его мать купили особняк Сэмпсона, тот мирно стоял посреди красивого просторного сада, распростершегося на вершине холма и образующего самую верхнюю точку Хилл-стрит. Это спускающееся террасами поместье, обнесенное стеной из тяжелых гранитных плит, было надежно отгорожено от расположенной ниже общественной автомагистрали. Стена отгораживала высшую и благовоспитанную жизнь немногих от мира обычных людей. Старые деревья, растущие вдоль улицы со стороны дома, составляли часть длинной вязовой аллеи, очерчивающей границы Хилл-стрит и образующей огромный навес, растянувшийся на несколько миль вдоль этой широкой улицы.

Красота окаймленной деревьями улицы и общее благоговейное чувство, испытываемое к древним вязам ее обитателями, объединяют дома Хилл-стрит в сознании ее жителей в единое целое, а прекрасные старые вязы служат внешним символом самоуважения этого привилегированного района. Сами деревья представляют собою часть растительности, физически и символически связывающей современные семьи и их дома с более широким окультуренным миром их жилого района, а весь этот мир в свою очередь — с ценностями и представлениями, присущими стилю жизни высшего класса в прошлых поколениях. В живом присутствии вязов живет само прошлое. Хилл-стрит является важнейшим публичным символом высших классов Янки-Сити.

Хотя ряды прекрасных деревьев вообще характерны для городов и деревень старой Новой Англии, нельзя отрицать, что в жилом районе довольно большого города они дают публичное выражение присутствию здесь манер и утонченной рафинированности высшего класса. Здесь, на Хилл-стрит, их возраст, в сочетании с приятным, соответствующим исторической эпохе, стилем большинства домов, представляет красноречивое свидетельство того, что семьи, живущие здесь на протяжении многих поколений, до сих пор придерживались и продолжают придерживаться хорошей формы, хорошего воспитания и надлежащего ритуалистического способа потребления богатства. Исторические мемориальные доски, помещенные на многие из этих домов в дни празднования трехсотлетия штата, говорят о сохранении ими притязаний на превосходство — основной приметы старой семьи. Заслуживающая доверия книга, написанная владельцем одного из этих домов, содержит историю и изображения прославленных домов города, расположенных в основном на Хилл-стрит, предоставляя нам окончательные и убедительные данные. Она демонстрирует дома, окруженные садами, и рассказывает о художественных достоинствах порталов, очагов, лестниц. Помимо отбора старейших домов, связанных со славным прошлым, а также элегантных и примечательных с архитектурной точки зрения особняков, построенных на деньги первых торговцев Янки-Сити еще в те времена, когда город был крупным морским портом, самой замечательной особенностью книги является генеалогия владельцев, с гордостью предъявленная в отношении каждого дома. Рядом с изображением каждого дома в книге приводится список всех его владельцев с указанием периода времени, в течение которого тот находился в их собственности; и этот список точно так же по социальной форме, как и родословная старых семей, социально удостоверяет и легитимирует претензии дома на превосходство.

Дом, окруженный благоустроенным ландшафтом и архитектурными сооружениями, обычно составляет самую сердцевину технического и символического аппарата, необходимого для поддержания самоуважения в личности, принадлежащей к высшему классу, и для сохранения культуры группы, располагающейся на этом социальном уровне. Внутреннее убранство, предметы обстановки, картины и их распределение по разным комнатам, дифференцирующим и определяющим семейную жизнь, — все это символические объекты, принадлежащие к субкультуре, выражающей для обитателей дома, а также для тех, кто часто в нем бывает или знает о нем, природу внутреннего мира каждого живущего здесь человека. Данные символы не только говорят о манерах и нравах, присущих этой субкультуре, и выражают значимость этих людей и их образа жизни, но также возбуждают и поддерживают в них чувства, касающиеся того, кто они такие и что они должны делать, чтобы сохранить свой возвышенный образ и удержать при себе привлекательную и приятную видимость превосходства своего мира. Портреты, висящие на стене в гостиной, часто напрямую связывают хозяев дома с каким-нибудь предком, с его и их высоким положением. Они могут возбуждать чувства и выражать ценности, которые закрепляют в частных мирах членов семьи то, что было привито им в детстве воспитанием, или укреплять нынешнюю солидарность семьи, косвенным образом сплачивая ее членов друг с другом и упрочивая узы, связывающие их с общим предком.

В нашей культуре высшие классы обычно либо сами брали на себя, либо получали из рук большинства членов общества основную роль в поощрении искусств и воспитании вкуса, необходимого для их существования. Поскольку эти классы редко обладают достаточным творческим потенциалом для того, чтобы выдвигать из своей среды художников, необходимых для выживания искусства, то они оказывают художникам покровительство, а часто и рекрутируют многих из них посредством социального признания или брака в члены своего социального слоя. Присутствие произведений искусства и контроль над ними дает возможность высшим классам постоянно глядеться в зеркало превосходства и видеть то, что они считают собственным совершенством, укрепляясь тем самым в одной из основных своих претензий на превосходство, а именно — в вере в свой хороший вкус.

Благоустройство ландшафта придает окрестностям дома высшую эстетическую форму, выполняющую по отношению к внешней обстановке примерно такую же функцию, какую красота меблировки и убранства комнат выполняет по отношению к внутренней. Чтобы обладать статусной значимостью, сад должен свидетельствовать о тонком вкусе и чувстве прекрасного; его владелец должен иметь надлежащие познания в кустарниках и растениях, и лучше, чтобы сад и растущие в нем деревья и цветы имели свою собственную высокородную историю.

Традиция старых семейств требует соблюдения скромности во внешних формах, в особенности что касается личных вещей. Совершенно безупречного выражения «идеала» следует избегать, ибо стремление довести все в доме до совершенства и «привести все части в идеальную гармонию» часто является признаком парвеню, движимого тревогой по поводу того, «как бы не сделать чего не так», и бегущего от ощущения собственной неполноценности. Наличие подобных ценностей и страхов является также причиной того, почему в нашем обществе столь многочисленны и так хорошо оплачиваются художники по интерьеру. Враждебность и презрение, нередко выказываемые в их адрес, символически аналогичны чувствам, испытываемым обычно к сотрудникам похоронных бюро; и те, и другие необходимы для сокрытия человеческих страданий и человеческой ущербности.

Многие из лучших домов занимают люди, принадлежащие к низшему высшему классу, или классу новых семей, не имеющих фамильной родословной. Поскольку им удалось стать счастливыми обладателями домов, чьи родословные подкрепляют невысказанные притязания на общественное признание, которого, по их личному мнению, они заслуживают, то они тоже принадлежат к культуре, основанной на потомственных достижениях.

Покупка такого дома является не только выставкой богатства и публичным объявлением об экономическом положении семьи, но и демонстрацией того, что семья знает, как надлежит жить в соответствии с кодексом хороших манер, и может подстроиться под стилизованный образец, формирующий их образ жизни. Хороший дом — один из важнейших символов, которым могут воспользоваться стремящиеся вверх социально мобильные люди для преобразования денег в притязание на благородное поведение, которое могло бы быть принято верхними слоями общества. Такой дом с садом может стать перевалочным пунктом, опираясь на который, семья может увеличить свое участие в жизни высшего класса и в конечном счете быть в него включенной.

Что бы ни говорили по этому поводу теоретики, демонстративного потребления per se[23] для достижения этой цели недостаточно. Эффективность демонстративного потребления для повышения статуса определяется его формой и стилем. Оно способно положить конец всяким надеждам людей, находящихся в процессе восходящей мобильности, просто в силу того, как оно осуществляется. Лишь когда дом изнутри наполнится стилем существования, соответствующим его внешней форме, а внутренний образ жизни его владельцев будет признан и принят посредством их полного включения в жизнь высшей группы — лишь тогда он перестанет быть просто претензией на статус в высшем классе и станет символом реально достигнутого высокого семейного статуса.

Социальное положение детей, принадлежащих к семьям высшего класса, равно как и детей, принадлежащих к другим классам, полностью зависит от социального положения их родителей. Обычно, хотя и не всегда, экономическое положение семьи зависит от мужа и отца; функция же поддержания частной жизни семьи и ее статуса обычно сосредоточена в фигуре жены и матери. Семейная жизнь планируется и организуется вокруг нее, и в качестве хозяйки дома она часто становится грациозным символом семейного образа жизни.

Учитывая физическую форму дома, нетрудно понять, почему, исследуя символизм, мы сочли его женским, а не мужским символом. По ряду причин нелогического характера нет оснований удивляться и тому, что сад тоже рассматривается как женский, а не мужской символ. Самой приватной и защищенной частью социальной жизни, разделяемой двумя или более людьми, является семья; самая интимная связь, надежно укрытая от посторонних глаз завесой секретности, — это сексуальная связь между мужем и женой. Сексуальность женщины охраняется многочисленными ограничениями и табу. Они помогают сделать ее самой значимой персоной в непрерывном воспроизведении жизни нашей культуры и субкультур социальных классов. Огороженный и окруженный тайной физический характер ее сексуального бытия огораживается далее обычаем, а для некоторых христианских конфессий преображается в священное таинство. Ядром всей семейной жизни в Америке, и особенно семейной жизни высшего высшего класса, является личность жены и матери. Как правило, она является важнейшим фактором в формировании личности подрастающего ребенка, осуществляя передачу некоторых базисных ценностей и установок, составляющих основу воспитания, отличающего тот класс, к которому принадлежат ее дети. Устойчивость культуры социального класса как особого образа жизни отчасти опирается на ее силу — как жены и матери — в защищающих ее духовных стенах семьи и материальных стенах дома.

Если замкнутый внутренний мир дома и сада является женским символом и символом отчужденного превосходства, то внешний мир Хилл-стрит являет собою смешанный символ одновременно как женской грациозности и приватности, так и мужского доминирования и превосходства. Эта улица — теперешнее символическое выражение былой славы Янки-Сити, когда он был одним из знаменитых активно торговавших городов Новой Англии, портом, который строил и посылал парусные суда сражаться и торговать во все районы мира. Когда корабли возвращались из плавания, львиную долю привезенных ими богатств получала Хилл-стрит, так как во многих расположенных на этой улице домах жили судовладельцы и богатые купцы.

Разделение внутреннего и внешнего миров отдельных домов и всего этого жилого района в целом на женские и мужские символы стоит того, чтобы его изучить. Ранний период славы Хилл-стрит и Янки-Сити был преимущественно мужским и агрессивным; весь строй жизни того времени определялся ценностями и добродетелями, которыми наша культура обычно наделяет мужчин. Парусные суда, символически классифицируемые как женские, были частью более широкого мира, в котором господствовали и правили мужчины. В экономической жизни того времени они занимали символическое положение, аналогичное тому, какое занимали и продолжают занимать в жизни города дома. Они находились в собственности мужчин и, как экономические объекты, пребывали под их контролем и покровительством. По существу, таково же и положение большинства женщин высшего класса в нашем обществе; на протяжении большей части своей жизни они экономически зависимы от мужчин и находятся под их социальной опекой.

Следует упомянуть, что книга о домах Янки-Сити и их родословной снабжена приложением, в котором даны изображения некоторых знаменитых кораблей, построенных в городе и уходивших отсюда в плавание во времена его[24] морского величия — времена, являющиеся для некоторых его старинных семейств идеалом, а иногда и реальным источником унаследованного богатства. Включение этих кораблей в книгу наряду с домами, построенными благодаря тем же самым богатствам и умениям тех же самых плотников и мастеров, кажется неслучайным совпадением. И те, и другие являются совершенными символами передаваемого по наследству статуса высшего класса и напоминают об основных фактах прошлой социальной и экономической жизни города. И те, и другие пробуждают чувства, подобающие и необходимые для сохранения культуры этой высокопоставленной группы. Особняки на Хилл-стрит — важнейшие символы образа жизни, которым дорожат и который высоко ценят. Глубочайшие чувства, связанные с тем, что есть человек и кем он является для других, укоренились в этих стенах.

Когда Бигги затеял атаку на особняк, он обрушился на наиболее могущественный символ высших классов Янки-Сити; он нанес удар по самым их основаниям. Он не просто осквернил дом, поставил под угрозу ценности, приписываемые Хилл-стрит, и ранил чувства старых семей; он задел и поставил под угрозу более глубокие бессознательные переживания, связанные с этим защищенным местом, где живут жены и матери, личности которых составляют эмоциональный центр группы, а также являются инстанцией, обеспечивающей сохранение социальных форм и символов, поскольку они прививают молодому поколению свои особые обычаи.

Учиненные Бигги Малдуном снос знаменитого дома и замена его коммерческой бензоколонкой были чисто утилитарными акциями. Возросший автомобильный поток на Конститьюшн-авеню (часть автомагистрали, соединяющей штаты) сделал бензоколонку хорошим деловым предприятием. В традиционных ценностях, оберегавших Хилл-стрит, была пробита брешь, и это стало частью тех социальных изменений, которые были вызваны успехами автомобилестроения и другими техническими усовершенствованиями. Особняк на Хилл-стрит служил немногим и Многих к себе не подпускал; в него нельзя было войти за деньги. Бензозаправка же, будучи коммерческой и технической машиной, обслуживала любого и впускала в себя каждого. Она не была нацелена «социальным» престижем. Она откровенно выставлялась на потребу, предназначалась для извлечения прибыли и была создана отнюдь не ради того, чтобы, потратившись и продемонстрировав богатство семьи, заявить тем самым о ее притязаниях на высший статус.

Из всех этих действий, перенесенных в сферу эвокативных символов, глубже всего затронула и ранила сознательную и бессознательную жизнь светского общества Янки-Сити вырубка величественных древних вязов. Деревья издавна были символами жизненной силы человека и его надежды на вечную жизнь. Дерево — это эвокативный символ, играющий важную роль в легенде, религии, поэзии и театральном искусстве; это существеннейшая часть нашего культурного контекста. Его значимость для жизни вообще и символическая связь с человеческим существованием, усиливаемая чувствами тех аграрных обществ, которые были нашими культурными предшественниками, имеют глубокие корни в самых истоках социального существования человека. В «Золотой ветви» Фрэзера — литературном и научном памятнике — особо отмечается значимость дерева для чувств и представлений человека о самом себе и о том, что он собой представляет.

Автору «Вишневого сада» не составило бы труда понять, что именно произошло на Хилл-стрит и Конститьюшн-авеню. Напомним, что в пьесе Чехова купец — выходец из бывших крепостных, ставший состоятельным человеком, — купил сад у семьи разорившихся аристократов. Новая железная дорога наделила землю новой социальной ценностью. Выбившийся из низов человек, купивший вишневый сад, заявляет, что его можно «разбить на дачные участки»[25] и получать большие прибыли. При этом он все время напоминает, что «мой отец был крепостным у вашего деда и отца»[26]. Для этих аристократов сад — прошлое, живущее в настоящем и в каждом из них. «...Когда вечером или ночью проходишь по саду, — говорит один из них[27], — то старая кора на деревьях отсвечивает тускло, и кажется, вишневые деревья видят во сне то, что было сто, двести лет назад»[28]. Когда стук топоров вот-вот должен возвестить о кульминации и финале пьесы, купец Лопахин восклицает: «Я купил имение, где дед и отец были рабами...»[29].

В то утро, когда Бигги вырубал вязы, мимо проходил один старик, живший на Хилл-стрит. Говорили, что он, не таясь, плакал, и слезы лились по его щекам, пока он шел вниз по улице. Один из его друзей сказал нам: «Для человека вроде меня, родившегося и выросшего в Янки-Сити, прогулка под вязами на Хилл-стрит всегда таит в себе много переживаний. Иногда я как будто попадаю в иной мир; я опять разговариваю со своим дедом и слушаю все, что он, бывало, мне говорил. Эти деревья — они как люди, люди, которых мне довелось знать, такие же люди, какими были мои родители».

Глава 3. Трансформация политического героя средствами массовой информации

Маска для героя

Поединок Бигги Малдуна с Хилл-стрит разыгрывался перед двумя весьма заинтересованными аудиториями. Местная аудитория — а именно, граждане Янки-Сити — состояла из тех, кто участвовал в качестве актеров в самой драме, и тех, кто, служа своего рода хором, наблюдал и комментировал сюжет по мере его развертывания. Сюда входили массовка с Хилл-стрит, зажиточные ирландцы и обычные «маленькие» люди — как янки, так и этнические группы, — жившие вниз по реке. Для общенациональной же аудитории благодаря символам, используемым средствами массовой информации, Янки-Сити сам по себе превратился в сцену, на которой разыгрывалась человеческая драма, крайне ее интересующая, хотя никто из этой аудитории напрямую в ней не участвовал. Каждый косвенно переживал происходящие события, читая о них в крупных столичных газетах и журналах, узнавая о них из выпусков кинохроники или слыша о них по радио. По всей стране Бигги стал темой разговоров за обеденным столом, досужих сплетен в парикмахерских и частью оживленных и непристойных пересудов в кабаках.

Поначалу аудитория Янки-Сити видела в нем один персонаж: человека, прославившегося экстравагантными выходками и столкновениями с жителями города. Позднее и он, и другие участники его драмы предстали перед ней в ином свете, как персонажи, чьи роли были по-новому переписаны общенациональными средствами массовой коммуникации. Здесь он стал чем-то большим, нежели раньше, и ему соответствующим образом аплодировали. Локальный эффект этого внешнего влияния был велик. Причем ощущался он непосредственно, поскольку около половины газет, продаваемых в Янки-Сити, поступали сюда из столицы[30].

Для местной аудитории, несмотря на смех, это была серьезная пьеса — трагедия или драма триумфа, в зависимости от момента и потребностей тех, кто был ее зрителем. Воспринимая ее таким образом, они могли смеяться, причем смеяться взахлеб, когда Бигги выставлял своих противников на посмешище; однако под этим смехом, а нередко и наряду с ним присутствовало тревожное ощущение того, что все происходящее требует трезвого осмысления. В представление о том, как следует воспринимать каждое событие, закрадывалось чувство гражданской ответственности.

Для аудитории же, наблюдавшей за происходящим извне — из окружавшего Янки-Сити мира, — драма Бигги была либо несерьезной комедией, либо фарсом. Герой мог нравиться и доставлять удовольствие буквально каждому, поскольку дубасил богатых по их толстым задам, наносил урон самоуважению респектабельных и низвергал их власть и авторитет. Вместе с тем, никому не нужно было чувствовать никакой ответственности за происходящее; все могли просто беспечно забавляться. Здесь косвенным образом переживались детские фантазии по поводу того, как бы пнуть под зад кого-нибудь из этих взрослых, выйти из подчинения и сбросить с себя ограничения респектабельности. Для широкой аудитории Бигги был наивным мальчишкой, сидящим внутри каждого «малым ребенком», все еще бунтующим против тюремных ограничений ответственности, требуемой от взрослых. Кроме того, он был воплощением их недоверия и настороженного отношения к жестким моральным установкам среднего класса. Однако прежде всего он был символом бунта против всеобщего насаждения влиятельным средним классом этих моральных ограничений; и благодаря ему они получили прекрасную возможность, не опасаясь наказания, закатить скандал на глазах недовольной приличной публики.

Для Янки-Сити фигура Бигги Малдуна отчасти была неотвратимо подлинной, реальной и живой личностью, однако для Мемфиса, Пеории или Питсбурга он был восхитительным клоуном или персонажем легкомысленной комедии, хотя оставался в то же время героем шоу и человеком, которого аудитория могла уважать. Он им нравился, и они доверяли ему как «честному человеку, делающему все возможное и невозможное». Второе, о чем могли подумать серьезные люди, — о нежелательности «подобных событий в моем городе», — можно было с легкостью отбросить, поскольку Бигги был далеко. Многие, а возможно и большинство, вполне могли бы сказать: «Кто нужен нашему городу, так это Бигги Малдун; может, он как-то расшевелил бы его и избавил от этих чертовых напыщенных ничтожеств и политиков-крючкотворцев, которые здесь всем заправляют». В Янки-Сити для таких людей единственная загвоздка в связи с Бигги состояла в том, что тот жил в Янки-Сити.

Для многих в обеих аудиториях поступки Бигги, его друзья и его враги были трансформированы столичными газетами и общенациональными средствами массовой информации в нечто большее, чем просто провинциальная драма. Все это в целом, пожалуй, можно было бы назвать современным коллективным ритуалом, а его участников — персонажами коллективного обряда, к которому каждый был символически причастен. Эти персонажи появлялись под разными именами в тысячах пьес, легенд и историй, рассказываемых всерьез или с юмором, которые каждый слышал и видел. Герой, основной и положительный символ бесчисленных народных сказок, занимающий прочное место в сладостных потаенных фантазиях каждого и являющийся мифическим олицетворением людских надежд, вступает в борьбу в качестве защитника угнетенных. Он идет в наступление на позиции могущественного меньшинства и тех, кто пробуждает во многих страх и тревогу. Власть имущие отражают натиск и, имея превосходство в вооружении, захватывают героя в плен, бросают в тюрьму, одерживают временную победу и выставляют его на позор. Однако всем известно, что благодаря своему непоколебимому мужеству и исполинской решимости, а также помощи «маленьких людей» он снова пойдет в атаку на твердыни могущественных, в конце концов поразит врагов и одержит великую победу во имя простого народа. Эта драма, постоянно видоизменяемая в зависимости от требований времени, более древняя, чем сама история, представляет собой публичный миф, нередко подтверждаемый эмпирически, и личную фантазию, глубоко укорененную в воображении всех американцев.

На короткий период времени, когда Бигги был в зените славы, Янки-Сити стал одной из многих малых сцен общенационального театра. На этих подмостках то и дело возникают и исчезают новые герои, на глазах у Америки разыгрывая драму, в персонажах и сюжете которой выражаются изменчивые чувства, ценности и символические темы нашего народа, а также система общественных отношений, которая нас организует и контролирует. Через газеты, журналы, радио и кинохронику события, происходившие в этом городе, передавались миру в форме драмы, которая не обязательно фактически соответствовала тому, какими были события и действующие лица на самом деле; не передавали их репрезентации и точного образа социального мира Янки-Сити [79].

Современные рассказчики, чье массовое искусство поддерживает живую преемственность мифа и легенды в нашем обществе и вносит лепту в интеграцию и сохранение нашей культуры, работают в гораздо более сложных условиях, чем сказители давно минувших дней. Раньше сказки, легенды и мифы можно было рассказывать так, словно описываемые в них события были подлинными, поскольку они должны были быть подлинными, а воображение и фантазии аудитории безропотно их принимали. Герои и злодеи, сюжетные интриги и развязки сообразовывались с традиционными условностями; и для аудитории, и для развлекавшего ее рассказчика определялась надлежащая роль каждого персонажа и устанавливалось, какими должны быть взаимоотношения символических существ друг с другом. Художник и его аудитория, хотя чем-то и отличались друг от друга, были продуктами одной и той же социальной матрицы с очень схожими представлениями, ценностями и ожиданиями относительно друг друга и того мира, в котором они жили. Символы и темы, используемые для возбуждения тревоги или приглушения страха, маски и ритуалистические сюжеты драмы, пробуждавшие во внимавшей им аудитории надежды и страхи, для того чтобы быть жадно воспринятыми, нуждались лишь в артистизме исполнителей и санкции соответствия культурным конвенциям.

Аудитория верила, что сказка или драма правдивы и согласуются с ее реальностью, если те укладывались в границы санкционированных коллективных репрезентаций[31]. Тесная подогнанность друг к другу частного образа и публичного символа обеспечивала уверенность в реальности, пробуждая в индивиде личные эмоции и одновременно их контролируя. Коллективные репрезентации были ценимыми представлениями, санкционированными всем моральным и социальным порядком. Сказители далекого прошлого, чьи индивидуальные фантазии полнее контролировались коллективными репрезентациями их общества, легко проецировали свои собственные образы на те истории, которые они рассказывали, и на те народные театральные представления, которые они ставили. Их частные образы были зачастую не более чем незначительными индивидуальными вариациями публичных образов. А потому потребность в доказательствах, логических выводах и рациональной эмпирической проверке была крайне низкой.

Сегодняшнего репортера учат быть объективным, точным и собирать те факты, касающиеся людей и событий, из которых делаются новости. Получившие в последнее время развитие средства массовой информации пользуются теми же критериями и требуют от репортеров, сообщающих о текущих событиях, руководствоваться правилами доказательности. Незамедлительный эффект нового закона о клевете, а также тот факт, что его нарушители неизменно готовы принести извинение за промахи, всегда возможные в современной системе коммуникаций, и обнародовать опровержение, подчеркивают значимость этого правила.

Несмотря на проникновение в газеты и другие средства массовой информации современных канонов точности и духа рациональности, взятая наугад подборка преобладающих новостей и простейший анализ критериев «удачной новости» — новости, которая захватит читателей и, возможно, пойдет распространяться по кругу — показывают, что «объективное» освещение того, что изо дня в день происходит в мире, подстраивается под основные желания, надежды и страхи, нелогические символические темы и народные верования тех, кто покупает и читает газеты. Уровень рациональности и точности, обнаруживаемый в газетных и журнальных новостях, напрямую связан со степенью рациональности тех ценностей, которые присущи их аудитории. Аудитории средств массовой информации различны по возрасту, полу, образованию, социально-классовой принадлежности, воспитанию и многим другим социальным характеристикам. Те, кого приучили уважать рациональность и объективность и ожидать точного освещения событий, обычно читают газеты и журналы, содержащие в себе больше материалов такого характера и проводящие соответствующую политику [76b]. Однако даже эти газеты печатают новости, зачастую наполненные вовсе не логическими и эмпирическими, а эвокативными и нелогическими символами — символами, которые скорее пробуждают чувства и культурные представления читателя, нежели указывают на фактический поток человеческих действий, составляющих описываемое событие.

Так уж обстоит дело, что современный корреспондент должен рассказывать свою историю во многом так же, как это делали его предки. Его рассказ должен пробуждать и удерживать интерес его читателей; он должен преподносить их страхам и надеждам такого же рода символы, что и его предшественники. В каждой газете должны присутствовать злодеи и герои, а основные сюжетные линии должны соответствовать тем привычным схемам тревожного ожидания, конфликта, победы над злом и торжества добра, которые определяли художественное чутье и мастерство рассказчиков прошлого и контролировали способность к отклику в их аудитории [9b].

Вместе с тем, сегодняшний репортер должен придавать рассказу — всему сюжету в целом, его dramatis personae[32] и развязке — черты эмпирической подлинности, как будто бы все происходило на самом деле. Он должен верить (или делать вид, что верит) в то, что не он рассказывает, а факты говорят сами за себя. Даже если события, описываемые в газетной новости, и могли произойти именно в той форме, в какой они преподносятся, установление связей между основными и второстепенными персонажами, упорядочение событий, а также выбор символов для их обозначения должны быть частью искусства рассказчика. Следовательно, газетное сообщение складывается из комбинации фактов с собранными репортером материалами, относящимися к основной теме, а также с обычаями и традициями его профессии, его читателей и его общества [9а]. Точное соответствие между научной реальностью того, что произошло на самом деле, и рассказом о том, что, как предполагается, произошло, не обязательно служит критерием убедительности этого рассказа для читателей. Маска эмпирической подлинности часто присутствует исключительно ради облегчения восприятия нелогических «истин» современных массовых искусств. Эмпирические факты события для тех, кто пишет и читает, могут быть не более чем случайными иллюстрациями к более глубоким эвокативным «истинам», заключенным в нелогических символах нашей культуры [76a].

Бигги Малдун и масс медиа

Символическая трансформация Бигги началась с платных рекламных объявлений, которые он поместил в местной газете; именно тогда он впервые призвал своих врагов ответить на выдвинутые им обвинения в несправедливости и нечестной игре. Таким образом, сам того не сознавая, Бигги начал свое публичное превращение из непоследовательного в своих поступках подростка из социальных низов в американского гражданина, которому не был предоставлен законный шанс. В одном из первых своих политических объявлений Бигги поведал всем, что все, чего он хочет, — это иметь возможность проявить свои «подлинные достоинства». Позднее он говорил, что его недруги, высокородные и могущественные «паршивые аристократы», сговорились уничтожить по праву принадлежащую каждому американцу возможность стать кем-то. «В этом старом городе — повторял он снова и снова в ходе своей избирательной кампании, — есть небольшая кучка банкиров и аристократов, не желающих, чтобы кто-то еще, кроме них, имел свой шанс. Они уже достаточно поправили городом, но не хотят, чтобы и у меня была такая возможность. Отсюда и весь шум. Они достали меня». Став мэром, он добавил: «Теперь я их достану. Я отменю их закон о зонировании и добьюсь-таки этого разрешения».

Обитателям жалких лачуг на берегу реки и всем, кто был готов его слушать, он говорил, что закон о зонировании, которым пользовались его противники, дабы не дать ему построить на Хилл-стрит бензоколонку, — это закон, защищающий живущих на Хилл-стрит, но не обитателей Ривербрука. Собиратели моллюсков (почти все урожденные янки и почти все принадлежащие к низшему низшему классу) лишены средств к существованию, — говорил он, — ибо до сих пор никто не шел к ним на помощь; однако он, Бигги, станет их защитником, возглавит их, заставит власти штата очистить грязные воды реки и сделает их моллюсков пригодными для продажи и употребления в пищу.

Эти выступления были первым указанием на его превращение в героя, защищающего бедных. Однако, как говорил сам Бигги, сомнительно, чтобы этого было достаточно для его избрания. Непосредственно накануне выборов был сделан еще один важный шаг в его символической трансформации, который вознес его над ним самим и сделал его чем-то большим, нежели просто человеком или просто Бигги Малдуном. Это была уже упоминавшаяся статья, появившаяся сначала в столичной прессе, а потом в сотнях других газет, и начавшая тем самым преобразование Бигги в реального публичного героя. Она превратила кампанию из вороха локальных фактов и фантазий в нечто такое, что было помимо того еще и битвой между позитивными и негативными национальными стереотипами, или символами, идентифицируемыми теперь с Бигги, которыми пытались воспользоваться его друзья и враги с целью завладеть воображением и голосами избирателей. Эта статья была опубликована за несколько дней до выборов на первой странице бостонской газеты; в двух колонках блока новостей, снабженных фотографией Бигги, подробно излагались инциденты — к тому времени уже годовой давности, связанные с цирковыми афишами, ночными горшками и домом на Хилл-стрит. Следует помнить, что сами по себе действия Бигги, пусть даже и весьма эффектные, вплоть до самых выборов мэра мало чем помогли реальному осуществлению его политических устремлений. Очевидно, что лишь очень немногие считали сделанное им на Хилл-стрит достаточно важным, чтобы он мог успешно претендовать на высший политический пост в сообществе. Тем не менее, эмоциональные основания для этого были заложены.

Автор статьи — в прошлом житель Янки-Сити, хорошо осведомленный о том, что происходило в то время, когда Бигги пытался снести дом и построить бензоколонку, — прекрасно схватил суть этого эпизода.

«Бигги Малдун [начиналась статья], дрянной мальчишка из Янки-Сити тридцати одного года от роду, вечный враг мэров, членов городского совета, полицейских боссов, начальников пожарной охраны, судей и прочих символов закона и порядка, опять угрожает спокойствию этого тихого старого города.

Консервативные граждане еще не успели толком отойти от тех проделок, которые Бигги учинил прошлым летом, когда развлекал автомобилистов, проезжавших по главной улице Янки-Сити, цирковыми афишами, муляжами могильных памятников и настоящими старомодными ночными горшками, развешанными на старинном владении Сэмпсона, что на Конститьюшн-авеню и Хилл-стрит. И вот теперь, когда все, казалось бы, вело к долгой спокойной зиме, Бигги подкидывает этим консервативным гражданам новые поводы для ночных кошмаров, угрожая своим избранием в мэры города».

Столкнувшись с вопросом о том, что могло бы привести к избранию Бигги и принести ему голоса горожан, автор статьи затруднился найти подходящий ответ.

«Случись кому-нибудь спросить, почему кандидатура Бигги на этот раз столь серьезна, единственно правильным был бы ответ: спросите-ка лучше о чем-нибудь другом. Возможно, потому что он воплощает в себе неукротимый и беззаботный дух молодости и пленил этот чопорный город в момент, когда тот испытывает соблазн подняться немного выше. Возможно, потому что он откровенно недовольный кандидат, в то время как немало горожан имеют основания для недовольства, которому они хотели бы дать выход.

Взять, к примеру, тех же собирателей моллюсков с Ривербрука. Эти солнечные осенние денечки они просиживают возле своих живописных хижин, на чем свет стоит проклиная закон, который запрещает им выкапывать моллюсков в гавани Янки-Сити, поскольку вода в ней загрязнена отбросами крупных промышленных городов, находящихся вверх по реке. Кто бы не затаил обиду в таких обстоятельствах? И вот является Бигги Малдун и говорит им, что если его выберут мэром, то он построит новый коллектор стоимостью на много миллионов долларов больше, чем Янки-Сити сможет собрать налогов за десять лет, и что когда это будет сделано, они снова смогут собирать своих моллюсков. Хотя они и знают, что парень лжет как сивый мерин, такое нахальство им по душе».

Далее автор пересказал историю, которая произошла с домом Сэмпсона. Он изложил ее драматично и ясно, не без комплиментов в отношении Бигги, добавив при этом, что «разрушение каменной стены, соседствовавшей с шоссе, было актом, пронизанным заботой об интересах общества, поскольку оно улучшило обзор на опасном повороте». Между тем, он рискнул предположить, что после всех этих выходок выдвижение кандидатуры Бигги рассматривается как очередная шутка:

«... горожане смеялись, когда узнали, что в публичном обращении, сделанном в кафе «У Смита» — обращении, которое не нашло отражения в газетах, но тем не менее дошло до каждого избирателя, — он заявил, что, когда его выберут, он поместит начальника полиции в дом престарелых, а его заместителя приставит к нему охранником. Кроме того, Бигги ни во что не ставит начальника пожарной охраны, и еще одно обещание состояло в том, что он заменит этого чиновника неким деловым человеком, в чьем заведении с поразительной регулярностью случаются таинственные пожары. Слишком ретивого полицейского, который не так давно арестовал его за то, что он околачивался на улице, Бигги обещал отправить в дозор на кладбище, где тот «подыщет себе компанию из таких же конченых типов»».

Статья, помещенная в бостонской газете, возможно, и не спровоцировала бы последовавших далее головокружительных изменений, если бы Бигги не отреагировал на нее необычным объявлением в местной газете. Он написал его (враги говорили, что не без чьей-то помощи, сам же Бигги говорил, что «с помощью своего собственного пера») отчасти из опасения по поводу того, как бы ироничный и полупрезрительный тон этой статьи не пошел ему во вред. Кроме того, он считал, что сообщение в столь важном блоке новостей служит признаком того, что его влиятельные враги предпринимают ответный ход, вызванный тем, что он попал в их больное место. Он сам обратился к «Господину Избирателю и Налогоплательщику».

«Я загарпунил кита.

Я залью его жир в машины, они привезут вас к избирательным урнам проголосовать за меня.

Пышный слог приводит к славе, сказал Барнем[33].

Как лисенок в баснях Эзопа. Паршивые аристократы сходят с дороги.

Они сознают, что проиграли, всеми печенками цепляются за призрака.

Проснись, проснись, почтенный старый Янки-Сити! Порази невидимого короля шейлоков, который правит нашим городом последние тридцать лет. Пусть каждое утро ровно в семь раздаются фабричные гудки, это ваши голоса за Томаса Игнатиуса Малдуна мэра 6 декабря.

И будет у всех вас здоровье, процветание и работа!

Томас Игнатиус Малдун»

Обращение взбудоражило всех. Литературные критики, восхищавшиеся Германом Мелвиллом и Уолтом Уитменом[34], историки и писатели, знавшие и любившие культуру и фольклор тех славных дней, когда Янки-Сити и другие старые города Новой Англии были знаменитыми морскими портами, с восторгом откликнулись на него. В каждом, кто любил Новую Англию, оно затронуло глубокие чувства, связанные с тем периодом, когда ее торговые короли строили корабли и посылали их торговать в Ост- и Вест-Индию или охотиться в далеких морях на Моби Дика[35], а ее талантливые мореходы погружались на суда и разносили по всей земле весть о смелости и экономической предприимчивости янки. Никто в Новой Англии, и особенно в Янки-Сити, не мог остаться равнодушным к воздействию этих символов.

Критикуя грамматику и синтаксис Бигги, все, однако, понимали и — лучше было бы даже сказать — чувствовали, что тот имел в виду. Метафоры, возможно, были слегка нарочитыми, но «загарпунивание кита» и «старый, добрый жир», «шейлоки»[36] и «паршивые аристократы» — все это прочная часть нашего традиционного багажа.

Теперь атака на Бигги должна была претерпеть изменение, поскольку действие вышло за пределы локальной сцены. Сразу же вслед за этим объявлением к Бигги обратился с открытым письмом через местную газету его оппонент. К несчастью для автора, несмотря на приведенные в письме реальные факты, его язвительный и высокопарный тон вряд ли мог найти понимание; он скорее смущал, нежели доставлял удовольствие. Грубые импликации скверной грамматики, шуточки насчет «счастливых рабочих», надменный тон важного господина, обращающегося к нижестоящим, лишь подтверждали точку зрения Бигги, что простых людей должен представлять простой человек. Общее впечатление лишь укрепило его репутацию защитника «маленького человека».

«Любезный Томас [начиналось письмо]:

Высокая оценка дрянного мальчишки из Янки-Сити, которой удостоили Вас бостонские газеты, восхитительна. Ваш портрет впечатлил. Никогда бы не подумали, что Вы столь дрянны, даже после того, как Вы со всей молодецкой удалью вдарили человеку возраста мистера Флаэрти. О, Томас, будьте столь любезны, повторите-ка еще раз то объявление насчет здоровья и счастья, которым Вы собираетесь наградить нас, сонных стариков Янки-Сити. Только имейте в виду: сильнее может впечатлить лишь обещание чудесного процветания, которое Вы ниспошлете на наши фабрики. В наших мечтах слышим мы жизнерадостное пение гудков по утрам круглый год. Счастливые рабочие легким шагом спешат на работу с песнями, восхваляющими нашего Бигги, и так весь долгий счастливый день. Вы должны обещать, что после того, как мы изберем Вас и наши фабрики станут процветающими, Вы не забудете о наших собирателях моллюсков. Молимся о том, чтобы Вы даровали нам мягкую зиму и прекрасную раннюю весну.

Джон Дж. Смит Хилл-стрит»

Вмешательство бостонских, нью-йоркских и других газет внесло радикальное изменение в значимость Бигги и в характер локальной политической борьбы. К местной аудитории внезапно присоединилась новоприобретенная широкая общенациональная аудитория. Влияние этой силы на сообщество было велико, однако ее воздействие на Бигги как публичный символ переоценить просто невозможно. Бигги-человек оставался преимущественно таким же, каким и был, однако Бигги-символ быстро претерпел видоизменение и переработку, сделавшие его общенациональной знаменитостью. Мельчайшие особенности его публичной персоны обрели новые очертания и стали доминирующими темами в сфабрикованной легенде: вскоре Бигги-человек уже играл новую роль перед новой аудиторией, созданной масс медиа. Хотя свидетельства изменений в его внутреннем мире крайне скудны, имеется ясное доказательство того, что внешний человек — т.е. социальная личность Бигги, воспринимаемая публикой, — сильно изменился. Новые интерпретаторы отбирали одни события его жизни и политических баталий, отбрасывали другие и перерабатывали их для общенационального потребления. Глаз фотоаппарата, микрофон и телеграфные службы новостных агентств уловили накал драмы и начали переводить ее в стереотипы, развлекающие массовую аудиторию.

Как только столичная пресса сосредоточила на Бигги интерес публики, он превратится в «вооруженного двумя кулачищами, рыжеволосого, трудолюбивого энергичного человека. Он не только называет белое белым, а черное черным, но пойдет дальше и докажет вам, что черное это белое, причем таким образом, что вам будет нечего возразить.

Но только не подумайте, будто мистер Томас Игнатиус Малдун этакий мужлан из кабака. Его речь и манеры могут иной раз быть несколько неотесанными, но его умственный аппарат работает как хорошо смазанный подшипник».

Теперь противникам Бигги было уже не так легко задавать в местной прессе риторические или язвительные вопросы по поводу его компетентности и думать, будто ответ электората всегда будет таким, какого они хотят. Когда один из высокопоставленных противников Бигги поинтересовался: «Неужели вы хотите, чтобы он был вашим начальником? Неужели вы доверите ему городскую казну? Неужели вы хотите, чтобы он следил за образованием ваших детей?», — многие ответили: «А почему бы и нет? Он трудолюбивый энергичный человек. Может быть, в Гарварде он и не учился, но зато ходил в нашу школу и к тому же чертовски умен. Взгляните-ка, как он задал жару всей этой компании с Хилл-стрит».

Бигги преображенный, символический и человек из плоти и крови нераздельно соединились в сознании публики. Реальный Бигги, действующий в качестве героя пьесы — сочиняемой иногда прессой, иногда самим Бигги, — и символический стереотип слились воедино. Более того, поскольку местная аудитория читала теперь о Бигги в столичной прессе, то соответственно и то, что люди здесь думали и делали, определялось теперь в некоторой степени символами, исходящими не только из локальной группы, но и из внешнего мира. Возможно, став мэром, Бигги уже и не нуждался в том, чтобы ему подсказывали, что он должен делать, однако прежнее восхищение репортеров и широкое освещение первых актов драмы направили ход событий и помогли Бигги, его друзьям, а также его недругам узнать, кто они такие, и определить для самих себя, что они делают.

Его инаугурационная речь, последовавшая за избранием, привлекла в Янки-Сити еще больше репортеров, кинооператоров и агентов всех крупных американских средств массовой информации, которые прибывали сюда затем, чтобы записывать и сообщать о том, что говорилось и делалось новым мэром и окружающими его людьми — неважно, друзьями или врагами. Символ Бигги как неприрученного человека из бедной части города, знаменитого героя уличной толпы, сильного и могущественного защитника слабых, не имевшего никаких социальных претензий, был еще более подробно прорисован, расширен, сделан более привлекательным, более понятным и на некоторое время более приемлемым для американской публики.

Несмотря на тот факт, что человеком он был весьма состоятельным, для некоторых из этих изготовителей легенд и творцов мифов он был «человеком, у которого только одна рубашка», парнем, одетым в «дешевый костюм за 25 долларов», и «рыжим человеком в старой шляпе, которая ему не идет». Предполагалось, что эти внешние знаки представляли внутреннюю суть Бигги как человека и то, чем он был для своего сообщества. Такая позитивная символическая персона — представленная в облике человека физически сильного, одевающегося «точно так же, как и любой другой, но только хуже», — была вполне понятна широким массам, и с ней было легко себя идентифицировать. Случалось, говорили: «Ты смеешься не над таким парнем, ты смеешься вместе с ним, и смеешься потому, что он тебе нравится. Это такой парень, который может сам о себе позаботиться, и ему не нужно считать себя Иисусом Христом, чтобы сделать это».

Некоторые сообщения в колонках новостей подробно обыгрывали связь между одеждой Бигги и его статусом. Одно из них, озаглавленное «МЭР ГОВОРИТ, ЧТО У НЕГО ЕСТЬ РУБАШКА», сообщало о впечатлениях торгового агента, посетившего приемную мэра.

«Из всех вошедших наиболее самонадеянно вел себя продавец шелковых рубашек. Выходя, а вышел он очень быстро, он был почти в гневе. Дав волю своей ярости, он обрушил ее на толпу обычных посетителей.

- Мэр дурачил меня, как ребенка, — возмущался он.

- Что он сказал? — спросил один из помощников мэра.

- Он сказал, что у него есть рубашка.

- Да, — подтвердил помощник мэра без тени улыбки, — у него есть».

Когда же мэр вышел на трибуну, чтобы обратиться с инаугурационной речью к огромной толпе, переполнившей аудиторию, запрудившей коридоры и выплеснувшейся на улицу, одна из крупных ежедневных столичных газет, расходившаяся в Янки-Сити большим тиражом, сообщила:

«Футбольная комплекция Бигги не очень-то вписывалась в роскошный новый двадцатипятидолларовый костюм мэра. Уйма времени, проведенного сегодня Бигги в модной парикмахерской «У Ника», не помогла укротить его огненно-рыжую шевелюру. Еще никогда в жизни Бигги не выступал с речью, если только не считать те разы, когда он разъяснял той или иной компании, куда именно им следует убираться и чего им следует ожидать. Так что «скопившиеся сограждане», стоявшие в передних рядах, полагали, что увидят нечто забавное. Бигги открыл было рот, чтобы начать выступление, но вдруг неожиданно резко лязгнул челюстью. Одним рывком расстегнул полдюжины пуговиц на своем костюме. И уставился своим холодным голубым глазом на ближе всех стоявшего к нему сипло смеющегося джентльмена. Тот за весь вечер так больше ни разу и не фыркнул. Бигги медленно обвел взглядом аудиторию, и в зале воцарилась тишина».

Все газеты сообщили о его выступлении и с огромным восторгом описали все, что было сказано Бигги и его слушателями. Во всех анекдотах и сообщениях неизменно использовался один и тот же символ, единственное отличие заключалось в порядке изложения и расстановке акцентов. Везде обыгрывалось то, что теперь Бигги получил контроль над законной властью, и особое внимание уделялось тому, что он будет говорить о полицейских. «А лучше всех, — было сказано американской публике, — были копы, те самые копы, которые «охотились» за Бигги, дважды его «зацапали» и обращались с ним как с «бродягой». В этот вечер все они были хорошими копами. Они стояли и почтительно внимали. На их лицах было написано: «Есть, господин мэр», а патрульный Джонни Эванс, которому Бигги обещал, что тот у него «получит», стоял возле Бигги, пока тот выступал, и держал его шляпу. Это был удивительный вечер».

Другие репортеры под такими, например, заголовками, как «НОВЫЙ МЭР — ПОКРОВИТЕЛЬ БРОДЯГ», писали о том, что Бигги заявил, что «собирается заглянуть в полицейский участок, дабы сказать им пару крепких слов для их же собственной пользы, и «если я когда-нибудь услышу, что они позволяют себе вечерами кричать на заключенного, желающего договориться об освобождении под залог, то я уж о них позабочусь. Именно так они поступали со мной, когда я был арестован за то, что съездил кулаком по морде тогдашнему мэру»».

Когда Бигги Малдун объявил, что вознаградит своих сторонников, пресса изменила его выражение так, чтобы оно соответствовало требованиям созданного ее стараниями символа и удовлетворило аппетиты читателей. «Черт побери, разве мы не победили? — говорила она его устами. — Разве победители не заслуживают того, чтобы немного поживиться?»

В первые дни после инаугурации Бигги вел ожесточенную борьбу с городским советом. «Этим утром, — оповещали крупные ежедневные газеты, — когда над инаугурационной сценой еще не успел рассеяться дым от вспышек фотоаппаратов газетных репортеров, Бигги призвал к себе новоиспеченных членов городского совета и без утайки расписал им в живописных и подчас непечатных выражениях, в употреблении которых матросские кубрики и городские закоулки сделали его непревзойденным мастером, «что есть что отныне в этом городе, кто есть кто и почему это так»».

О первой встрече с городским советом, которая все-таки не принесла ему разрешения на строительство автозаправки, «Нью-Йорк Таймс» сообщала под следующими заголовками:

«НОВЫЙ МЭР, ВЫВШИЙ МОРЯК, ДРАИТ ГОРОДСКУЮ ПАЛУБУ. МЭР ОБЪЯСНЯЕТ ГОРОДСКОМУ СОВЕТУ, ЧТО ЕСТЬ ЧТО, КТО ЕСТЬ КТО И ПОЧЕМУ ЭТО ТАК. ГРЯДЕТ РАСПЛАТА ЗА СТАРЫЕ ОБИДЫ. НЕСЛАДКО ПРИДЕТСЯ ТОМУ, КТО ЕГО «СЦАПАЛ», И ТОМУ, КТО НАЗВАЛ ЕГО «ЩЕНКОМ»».

В течение двух недель после избрания в драму Бигги Малдуна вклинились два класса функционеров: представители сценического искусства и антрепренеры, которым, по их мнению, представился шанс сделать быстрые деньги из славы этой новой знаменитости. Бостонские газеты обыгрывали поистине американскую практичность, с которой Бигги вступил в торг в этой ситуации. Заголовок в одной из газет резюмировал содержание большой статьи: «БИГГИ СЛУШАЕТ СИРЕН ИЗ ВАРЬЕТЕ. НЕ СЛИШКОМ ЛИ ДЕШЕВО ЕГО СОБИРАЮТСЯ КУПИТЬ? — СПРАШИВАЕТ ОН ПОСЛЕ ВСТРЕЧИ С АГЕНТОМ. — СТАВКУ НУЖНО ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ УДВОИТЬ».

Тем временем пришла, среди многих других, следующая телеграмма от одной из кинокомпаний: «Ваша блистательная карьера превосходный материал для фильма. Пожалуйста пришлите ответ если заинтересованы в главной роли съемки в Янки-Сити». Еще один заголовок оповещал: БИГГИ ПОЛУЧАЕТ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ОТ ТЕАТРА НА 10 000 ДОЛЛАРОВ. ПРИГЛАШЕНИЕ В ЖЮРИ НА ДВА КОНКУРСА КРАСОТЫ. В статье сообщалось о телеграмме, полученной из Нью-Йорка, в которой предлагался ангажемент на десять недель с гонораром 1000 долларов в неделю.

С одним из крупных театральных продюсеров Бигги подписал контракт на появление в течение недели в спектакле «Янки из Коннектикута»[37], который в то время давали в Бостоне. Каждый вечер после того, как его представлял один знаменитый актер, он выступал перед публикой с речью. Он говорил: «Были времена, когда Марка Твена считали эксцентриком и дураком. Многие и меня считают дураком. Но позвольте мне сказать вам, что, не стань я мэром, я все равно уж как-нибудь заработал бы себе на жизнь. У меня всегда есть возможность купить бензин, и я могу его дешево продать».

Вскоре печатные издания страны сообщали о новых поворотах в карьере Бигги под такими, например, заголовками, как следующий, взятый из «Нью-Йорк Геральд Трибюн»: БИГГИ МАЛДУН ПОДПЛЫВАЕТ К БЕРЕГУ, ВОЗМОЖНО, В ПОИСКАХ НЕВЕСТЫ. ОТПРАВЛЯЯСЬ НА ЗАПАД, МЭР ЯНКИ-СИТИ ИЩЕТ ОТДЫХА И ПОКОЯ. ПРЕДСКАЗАНИЕ ОТМЕНЫ СУХОГО ЗАКОНА В ШТАТЕ НА ЗАЛИВЕ[38] И ИЗБРАНИЯ «МОКРОГО»[39] ГУБЕРНАТОРА. ВСЯ АМЕРИКАНСКАЯ ПРЕССА СООБЩАЛА: БИГГИ МАЛДУН ПОДЫСКИВАЕТ НА ЗАПАДЕ ЖЕНУ, БРЮНЕТКУ ИЛИ РЫЖУЮ. МЭР РЕШАЕТ «ДАТЬ СЧАСТЛИВЫЙ ШАНС» КАКОЙ-НИБУДЬ КРАСИВОЙ ДЕВУШКЕ. НЕ ВЫНОСИТ БЛОНДИНОК, ПОСКОЛЬКУ «ОНИ НЕ ОЧЕНЬ-ТО ХОРОШИЕ ДОМОХОЗЯЙКИ».

Все эти истории были частью рекламной кампании, развернувшейся после того, как его стали приглашать судьей на конкурсы красоты, танцевальные марафоны и прочие подобные мероприятия, проходившие по всей стране. Многие из этих приглашений он принимал. Куда бы он ни направлялся, пресса и публика повсюду тепло его принимали, а он по всей стране рассказывал о том, как его притесняли, как он заступался за простого человека и старался, чтобы каждому было веселее жить.

Он стал фигурой, символизирующей удовольствие и вседозволенность. Вместе с ним миллионы людей могли косвенным образом восстать против ограничений своей среды и приятно провести время. Хотя он сам и не пил, запрет на употребление спиртных напитков не был для него «благородным экспериментом», он выступал за то, чтобы каждый мог пить, сколько ему захочется. Он сквернословил и был не прочь сыграть с дружками на деньги. Ему нравилось весело проводить время. Для своей огромной аудитории он был «славным малым» и «человеком, говорящим то, что он думает», а никак не лицемером и не надутым ничтожеством.

Любимец женщин и мужской символ

Как видно из упоминаний блондинок и рыжих, одной из наиболее поразительных символических трансформаций Бигги Малдуна, последовавших за его признанием общенациональными средствами массовой информации, стала его мужская роль и его отношение к женщинам. Напомним, что во время выборов он имел такую репутацию, что почувствовал необходимым публично заявить: «Меня подозревают в том, что я ненавижу женщин. Это вздор», — а также рассказать о том, что, служа на флоте в Карибском море, был вынужден «выпрыгнуть с третьего этажа из окна, чтобы сохранить свою независимость».

Редакторы газет и журналов, а также те, кто держал под контролем другие средства массовой информации, быстро почувствовали потенциал Бигги как сексуального символа. На протяжении одного-двух месяцев он фигурировал в качестве знатока красивых женщин, человека, пребывающего в поисках красивой невесты, авторитета в вопросах женской привлекательности. Бизнесмены, устраивавшие такие зрелищные мероприятия, как конкурсы красоты, танцевальные марафоны и представления со стриптизом, увидели в нем фигуру, способную найти отклик как у мужской, так и у женской аудиторий и в качестве человека искушенного и привлекательного для женщин. Представителями обоих полов он рассматривался жак настоящий мужчина, «не смазливый мальчишка, которого вы видите в кино, а крепкий парень с кулаками». Для многих в его огромной аудитории Бигги превратился в могущественный маскулинный секс-символ. Женщины увидели в нем нечто большее, нежели дрянного мальчишку, походя называющего девчонок «щенятами»; на него обрушились горы писем, как застенчивых, так и откровенно эротических.

В Америке спектр значений, сопутствующих крупному, вооруженному двумя кулаками, сильному молодому мужчине, знающему, что ему нужно, и добивающемуся своего, всегда возбуждает во многих позитивные чувства в отношении его сексуальности и потенции. В фантазиях массовой аудитории Бигги был быстро трансформирован и стал служить символом неприрученного мужского начала, символом этакого огромного мускулистого «животного». Он стал еще одним образцом переполненного либидо мужчины-самца, образ которого обнаруживается в таких произведениях большой литературы, как «Косматая обезьяна»[40] и «Любовник леди Чаттерли»[41], в «Чалом жеребце» Робинсона Джефферса[42], в фигурах водителя грузовика и здоровенного моряка из популярных романов, кинофильмов и радиопередач, а также находит выражение в сексуальной мощи подчиненного белого или негра в народных мифах и балладах. Для многих он символически являл собою неуправляемую монаду, вольного человека, свободного от иссушающей нравственности среднего класса. В действительности, даже в категориях среднего класса Бигги был во многих отношениях хорошо воспитанным и правильным парнем; в своем сексуальном поведении он был раскован не более чем в любом другом. Воспитание, которое дала ему мать, осталось при нем. Он не употреблял спиртное и не курил, и хотя аскетом он не был, его обращение с женщинами было осторожным и заботливым. Между тем, женщины, писавшие ему со всех концов Соединенных Штатов, видели другого Бигги и реагировали на другого Бигги — Бигги символического, созданного прессой. Так, молодая женщина из Миссури писала ему:

«Догадываюсь, что тебя уже разбирает любопытство, кто, в конце концов, набрался дерзости тебе писать. Я вдова двадцати шести лет. У меня есть дочка, которой два с половиной года. Последние два года я говорила, что ни один мужчина не достоин моего уважения. Но вчера я переменила свое мнение, когда прочитала статью про тебя. Я сказала себе: вот он, мой идеальный мужчина, мужчина, который решает, что ему нужно, и добивается своего... Есть ли у тебя возлюбленная? Надеюсь, что нет, потому что если у тебя ее нет, то ты, может быть, мне ответишь... Р. S. Ты не против, если я вырежу твою фотографию и буду ее хранить?»

Одна молодая мать прислала ему такую записку: «Глубокоуважаемый мэр! У меня есть четырнадцатимесячный сынишка, рыжеволосый крикун. Он обязательно будет иметь все, что захочет, и все будет делать по-своему. Так я надеюсь, что Вы не станете возражать, если я назову его Бигги Малдуном-вторым». Бигги ответил, что не возражает.

Молодая леди из штата Миссисипи поведала Бигги, что она «любит его портрет и восхищается его пониманием прекрасного». Далее она писала:

«Я жгучая брюнетка, 5-ти футов 4-х дюймов, мне под тридцать (к несчастью, вдова), но я как раз в том самом возрасте и обладаю достаточным опытом, чтобы стать самой любящей и преданной спутницей жизни, о какой ты только можешь мечтать.

Почему бы тебе не провести летний отпуск в старом добром южном штате Миссисипи, или, например, в Мемфисе, штат Теннесси? Позаниматься там каким-нибудь спортом, если тебе это тоже нравится. С тревогой и волнением жду от тебя ответа».

Не все письма, приходившие Бигги, были от женщин одного с ним возраста. Много писем было от женщин гораздо старше него, которые давали ему материнские советы. Одно из них начиналось так: «Милостивый государь! Я старая семидесятилетняя женщина. Мне хотелось бы поговорить с Вами, и надеюсь, что Вы воспримете все в том же самом духе, в каком я это имела в виду, что было бы с Вашей стороны очень любезно». Далее следовал длинный ряд нравственных наставлений по поводу того, как ему следует себя вести в качестве мужчины и в качестве мэра.

Письма от мужчин были самыми разнообразными. Хотя с точки зрения грамматики, пунктуации и орфографии ниже следующее письмо не является репрезентативным для всех писем, полученных им от мужчин, в нем, тем не менее, находят отражение некоторые интересы широкого круга писавших.

«Мистер Малдун, уважаемый сэр:

меня уполномочели осведомиться не могли бы вы приехать и выступить в нашем городе [одном из промышленных сообществ Новой Англии] в одном из самых больших холов в центре города мы проводим забостовку на ткацких фабриках нас тут 27000 бостующих и дела идут худо я подумал вот как было бы харашо если бы вы приехали вы могли бы выдвинуться когда-нибудь и в губернаторы я был одним из тех кто привез вас сюда на светую Марию покурить поговорить и мы заплотили вашу цену но было время богослужения и билеты были по 75 центов каждый, вы сделоете правельно если приедете помните что вы не идинственый кто хочет денег так што помогите и скоро у вас все будет харашо.

ожедаю вашего ответа».

Еще одну большую группу составляли письма от людей, просивших в чем-то им посодействовать или оказать финансовую поддержку. В других выражалась благодарность за оказанную помощь. Одно письмо, украшенное яркими фигурами львов и тигров, пришло от рекламного агента того самого цирка диких животных, афиши которого принесли Бигги известность. Начиналось оно так:

«Глубокоуважаемый сэр!

Прежде всего мне хотелось бы сказать Вам: какой Вы молодец, Малдун, примите поздравления и пожелания удачи! Только что я услышал по радио небольшой фрагмент Вашего Выступления. Я маленький человек, который подошел к Вам и попросил Вашего Разрешения повесить на Вашем Гараже афиши представления «Дикий Запад», и Вы помогли мне снискать Репутацию, не только позволив оклеить ими Ваш Гараж, но также и дав Разрешение разместить наши афиши на Вашей Резиденции на Бостонско-Портлендском шоссе, что помогло нашему представлению завоевать известность, и это не только украсило еще одной звездой мою корону, но и практически сделало меня пресс-представителем цирка».

Газеты превратили Бигги-символ из человека, называвшего некоторые этнические группы «парнями, которые не являются белыми людьми», в человека, говорившего, что каждый американец не хуже любого другого. Также представляется вероятным, что и сам Бигги, реагируя на эту новую ситуацию, несколько изменил свою позицию. К тому времени, когда он созрел для выдвижения своей кандидатуры на пост президента, он заявлял:

«Я надеюсь, что эту извечную ненависть можно как-то свести на нет. Какая разница, какие мы — черные, белые, рыжие или зеленые? Я сужу о человеке по тому, как он платит по своим счетам. Вы помните, чего только не говорили в Янки-Сити несколько лет назад о человеке из Южной Ирландии. Противно это пересказывать. Теперь они стали такими же хорошими гражданами, как и все остальные. За ирландцами пришли итальяшки, потом греки, потом армяне. И теперь вы не сможете даже сказать, кто из них кто. Они стали такими же добропорядочными американцами, как и все остальные. А потому я говорю вам: не надо ни на кого держать зла. Считайте себя такими же, как и все другие. Я именно так и поступаю».

В результате обзора некоторых комментариев, появившихся в то время в газетах по всей стране, создается впечатление, что Бигги стал для американской публики своего рода составным символом. «Нью-Йорк Таймс» писала, что «хотя его теория о том, что «победители заслуживают того, чтобы немного поживиться», в политике не нова, в ней есть по крайней мере какая-то свежая откровенность». «Канзас-Сити Пост» писала: «Как известно каждому солдату, женщины теряют голову, когда речь заходит о моряках; официальное поведение мэра Бигги Малдуна обещает быть достойным сожаления, но Бигги Малдуну все сойдет с рук. Женщины Янки-Сити, как и женщины других городов, простят его на том основании, что он такая колоритная фигура». Газета «Стар», выходящая в Линкольне, штат Небраска, характеризовала его как «честного, откровенного, прямого, энергичного мэра, очень отличающегося от большинства своих современников». В передовице газеты «Трибюн», издающейся в Саут-Бенде, штат Индиана, говорилось: «Он занимает положение, которое в то или иное время хотели занять многие. Как много граждан говорили себе: «Да если бы я был мэром этого города», — когда слышали грубости от уличного регулировщика или сталкивались с унизительными для них действиями государственных служащих». Что касается карьеры Бигги, то в целом суть ситуации была хорошо обобщена в «Нью-Йорк Геральд Трибюн».

«Рыжеволосый бывший «моряк» отличается тем, что пробудил общенациональный интерес к заурядной бензоколонке в Янки-Сити. Какая газета не сообщала о многочисленных событиях, сконцентрированных вокруг этой бензоколонки? Его победе не позавидуешь. Учитывая его комичность и очевидную непригодность к должности мэра старого Янки-Сити, нельзя не восхититься его поразительной смелостью и упорством. Он преодолел целое море трудностей. Из тысячи передряг он вышел непокоренным, с непоколебимой решимостью добиться цели. Невзирая ни на что, он находится в приподнятом состоянии духа, а язык его необуздан, как и всегда. Вероятно, было бы хорошо, если бы «крупные шишки» прекратили свою войну с неукротимым рыжим. Бигги пригрозил баллотироваться на пост губернатора. Еще немного враждебного противостояния, еще один-два штрафа, еще одно-другое тюремное заключение, и его того гляди действительно изберут».

Бигги-человек, живущий и действующий в Янки-Сити, в значительной степени растворился в той разросшейся и чрезвычайно изменившейся героической фигуре, в которую он был преобразован прессой и другими средствами массовой информации. Хотя каждый компонент этой популярной фигуры базировался на каких-то фактах, эти немногие цитаты из писем от почитателей Бигги ясно говорят о том, что его значение для них, даже будучи глубоко личным, выражает коллективные ценности, надежды и страхи, желания и тревоги американского народа [77].

Мученик и клоун

Когда Бигги и его мать сажали в тюрьму, он яростно негодовал. Он чувствовал, что с ними обошлись несправедливо и что судьи вели себя нечестно; он публично заявлял, что его приговорили к заключению не за преступление, а по политическим мотивам. Временами он чувствовал и вел себя как мученик.

Когда человек сидит в тюрьме, его чувства и представления о том, что он собой представляет как личность в нашем свободном обществе, оказываются оскорбленными, его свобода существенно ограничивается, у него отбирается право на самостоятельное действие, и он всегда находится во власти других и им подчинен. До тех пор, пока общество верит и чувствует, что заключенный совершил предосудительное действие, за которое был справедливо осужден и приговорен к наказанию, эта подчиненная, своего рода рабская роль представляется оправданной. Но когда, в представлении сообщества, свободный гражданин теряет свободу из-за несправедливого приговора, его положение заключенного обычно стимулирует сочувствие публики и повышает его личностный статус. Как человек, принесший себя в жертву моральным или гражданским принципам, он может превратиться в мученика.

Чтобы завоевать полное признание собственной группы или общества в целом, мученик должен пожертвовать своей свободой, жизнью или каким-нибудь другим дорогим объектом во имя морального или священного принципа, основательно возвышающегося над обыденным уровнем рыночной площади; или же он должен принести эту жертву ради высокоценимого института, представляющего большую моральную ценность. Иногда он может приобрести ореол мученичества и стать жертвенным символом лишь для какого-то сегмента населения или для тех, кто принадлежит к какой-то особой классовой прослойке. Когда в обществе появляется эта роль, это всегда означает, что в культуре присутствуют противоборствующие ценности и что некоторые группы в достаточной степени дифференцировались от остальных, чтобы использовать этот символ для укрепления своей внутренней сплоченности.

Мученик — это человек, принесший себя в жертву во имя своей группы. Представляемая им группа может занимать подчиненное положение; она может быть сильна моральной властью, но слаба в политическом и материальном плане. Идеальным материалом для формирования образа мученика является, однако, человек с высоким статусом, чье собственное высокое социальное и политическое положение гарантировано, но который, тем не менее, идентифицирует себя с людьми зависимыми, социально находящимися на низшей ступени и ради них приносит себя в жертву, уступая моральной силе высших духовных ценностей. Для своего класса такой человек может оказаться предателем. Если определение его поведения вышестоящим классом будет принято как официальное и правильное, то со временем мученик может превратиться во внушающего отвращение предателя.

Если перейти к другой крайности, то там мы имеем клоуна. В обычной жизни человек, исполняющий ради достижения каких-то своих целей роль клоуна, вступает в очень опасную игру. Он может оказаться окружен символической стеной, которую сам возвел вокруг себя в установках других людей. Если он не управляет как следует переносом нападения с себя на те мишени, которые он выбирает, его нападение может обратиться против него самого; если люди направляют свой смех не на выбранные им мишени, а на него самого, все его надежды могут быть разрушены. Для успеха столь опасного предприятия исполнитель должен быть очень искусным, а его аудитория — восприимчивой и готовой повеселиться. Действия Бигги поначалу пробуждали смех: над его недругами, но также и над ним самим. Хотя это было серьезное достижение, для осуществления одного из его устремлений этого, тем не менее, было еще недостаточно. Его аудитория «взрывалась смехом», но при этом явно недостаточно росло уважение к тому, что он сделал. Если шут, в привычном понимании слова, хочет повысить свое положение в глазах тех, кто смеется, то его проделки должны направлять смех на других, а на него самого переносить часть того уважения, которое обычно оказывается объектам его нападения. Он должен продемонстрировать, что обладает некоторыми из тех талантов и частью той социальной силы, которыми восхищаются его собратья.

У Бигги было много ценных качеств. Он был энергичным, честным, трудолюбивым, мужественным, он был бойцом и жертвой несправедливости; тем не менее, ему явно недоставало многих необходимых атрибутов такого рода гражданина, который бы рассматривался большинством в качестве подходящего кандидата на высокую должность. Более того, многим из тех, кто принял его как мэра, оказалось довольно трудно представить тот его образ, который он и они сообща создали, в губернаторском кресле или на месте сенатора в Конгрессе.

Традиционному клоуну до сих пор сопутствует аура его прежнего значения. Это не только цирковой паяц, развлекающий детей своей притворной тупостью и совершающий проступки, направленные против внешних приличий. Для некоторых он идентифицируется с вульгарным типом прежних дней: невоспитанным хамом, неотесанным болваном из лесной глуши, тупым деревенщиной или простаком из бруклинских доков. Персонаж радиопародий, обладающий так называемым бруклинским акцентом, может идентифицироваться как человек забавный, часто недалекий, общественно отсталый и, следовательно, происходящий из социальных низов. Он может быть дураком, чьи бессмысленные поступки определяются неисправимой тупостью; либо его поведение может быть всего лишь маской, надеваемой ради того, чтобы дурачить благопристойных, благочестивых и лицемерных людей, носящих социальные маски притворных добродетелей. Ради достижения драматических или социальных целей маску клоуна может натянуть на себя каждый, независимо от того, какую роль он исполняет. Мудрый и добродетельный, слабый и сильный, добрый и злой — все могут быть дураками либо в действительности, либо надевая эту социальную маску в своем социальном или театральном окружении по собственной воле или под влиянием действий других.

Те, кто потешается над дураком, обычно чувствуют свое превосходство над ним; своим смехом они претендуют на наличие у себя тех добродетелей, которыми тот обделен. Если он умеет направлять смех аудитории на мишени своего нападения, то иногда может ниспровергать высшие общие символы и поднимать самоуважение своей аудитории. В силу ощущаемого отсутствия в нем морального чувства и здравого интеллекта он способен снимать напряжение у тех, кто смеется, доставляя косвенное удовлетворение их затаенным страстям и желаниям. Высокоценимая роль героя-трикстера, которую мы находим во многих культурах и цивилизациях, в значительной степени базируется на освобождении от моральных и логических ограничений [139a]. Рассказы о возмутительном поведении трикстера — опрокидывающие моральный порядок, приводящие в шок благовоспитанных людей и выставляющие в дурацком виде власть имущих — возбуждают смех; этот смех позволяет аудитории рассказчика испытать удовольствие, переступая границы вместе с нарушителем и одновременно осуществляя сатирическую санкцию против тех самых поступков, которые она таким образом косвенно совершает. Сила смеха направлена одновременно и вовне, и внутрь: как внешняя социальная и психологическая сила, она служит поддержанию правил и контролирующих рычагов морального и социального порядка, внутри же выполняет функцию освобождения человека от некоторых его морально порицаемых и саморазрушительных желаний.

Когда смех, высвобождаясь, обращается на клоуна, который сам же его инспирирует, накопившиеся и прорывающиеся таким образом наружу ненависть и враждебность направляются, по-видимому, на подсознательные образы внутренней жизни индивида. Это могут быть образы власти, безответной любви или, на более сознательном уровне, образ собственного «я». Поскольку эмоции связаны с частным миром индивида и с переживаемыми им удовольствиями и страданиями, то такой смех является очистительным, «заставляет вас почувствовать себя хорошо», а к символу, сыгравшему роль спускового крючка в его высвобождении, проявляется благожелательное или даже нежное отношение. Внешний мир становится «лучшим» и более вознаграждающим, ибо «лучшим» и менее самокарающим становится внутренний мир индивида. В этой символической ситуации сатирическая санкция применяется позитивно и вознаграждающе [114d].

Таким образом, клоун может открыто или подспудно направить смех и чувство враждебности на мишень своего нападения, например, общепринятое правило, роль или социальный институт; либо он может заместить собой в бессознательном зрителя что-то иное, возбудить в нем враждебные чувства и направить их на тот объект, который он замещает.

Дети, получающие прямо-таки глубочайшее удовольствие от лицезрения клоунов в цирке, одновременно, в мире своих фантазий, могут смеяться над взрослыми, которые для них настолько же нелепы и ни на что не годны, насколько дети хотят их такими видеть и иногда видят. Взрослые менее способны к таким переживаниям.

Любопытен переход от дурака или злодея к симпатичному клоуну и наоборот. До тех пор, пока на Бигги могли навешивать клеймо человека из социальных низов — либо неуклюжего и мало на что годного, либо на самом деле злонамеренного, — у него было мало шансов на поддержку у местных избирателей. Клеймо «дрянного мальчишки», наклеенное на него средствами массовой информации, помогло превратить его из «дрянного» человека в «дрянного мальчишку» — а это уже нечто совершенно иное — и в заступника тех, кто знал, что он делает. Это символическое превращение произошло в сознании многих людей. Клеймо «дрянного мальчишки» превратило его из обычного клоуна и хулигана в человека, чьи действия не только забавляют, но и вызывают одобрение. Стоило только приклеить к нему этот символ, или клеймо, как его тут же стали использовать все средства массовой информации, когда бы ни заводили речь о Бигги. Этот символ высоко ценится в нашем обществе. Он означает человека, чьи поступки, обычно не одобряемые, импонируют многим. Нарушение правил дрянным мальчишкой обычно принимает форму, позволяющую тем, кто видит его в этом свете, лично с ним идентифицироваться. Изобретательность дрянного мальчишки обычно обращена против лиц и ограничительных правил, которые публика находит раздражающими и в эмоциональном освобождении от которых она нуждается. Его поступки, вполне возможно, хотели бы совершить и сами его зрители; следствием их были события, которые они, возможно, желали бы увидеть. Выходками такого юнца ненавистные, но уважаемые объекты могут быть временно низведены до уровня вещей незначительных.

Дрянной мальчишка — вознаграждаемый антагонист всех фигур, обладающих властью над ним: родителей, занудных старух, учителей, священников, копов или маленьких девочек, чей моральный авторитет, должным образом используемый, подчиняет маленьких мальчиков. Это раскованный, незрелый, еще не вполне взрослый маленький мужчина, над которым общество и его члены обладают, по их мнению, высшей властью; тем не менее, сама природа этого символа воплощает в себе высокую степень автономии, большую, нежели возможна в обычной жизни. Действия, совершаемые им в реальной жизни или в воображении, могут доставлять удовольствие и восприниматься снисходительно, ибо не выходят за рамки принятых представлений настолько, чтобы возникла необходимость в применении серьезных наказательных санкций. Несмотря на кажущуюся крайнюю агрессивность его поведения, всегда есть пределы, за которые, как считается, он выходить не будет; границы, которые он для себя устанавливает, обычно ясно различимы.

История о Несносном Ребенке, сказка, наполненная десятками старинных шуток, в которых авторитет взрослых торжествующе выставляется на посмешище, ностальгические комиксы о беззаботных днях, когда мальчишки сбегают с уроков, истории о проделках Тома Сойера и Гекльберри Финна[43], тысячи историй и шуток, рассказываемых в периодике, романах, пьесах, радиопередачах и кинофильмах, а также анекдотичные случаи из собственной молодости, которыми забавляют друг друга взрослые американцы, — все говорит о мощи этого символа. Нарушения правил приличия, совершаемые дрянным мальчишкой в литературе, зачастую гораздо разнузданнее, нежели нарушения, допускаемые им в реальной жизни. Беспокойные Крошки дурачат Капитана так, что настоящие мальчишки за подобные шутки обязательно были бы наказаны. Бигги, будучи выведенным из непосредственного окружения общенациональной аудитории, даже оставаясь живым человеком, был для нее вымышленным мальчишкой. Он удовлетворял основным правилам удачной новости: он реально существовал, и на все, что он делал, можно было ссылаться как на реально существующее. Таким образом, на вымышленные элементы истории можно было надеть маску реальности.

Чтобы показать значимость символа дрянного мальчишки, достаточно противопоставить его символу дрянной девчонки. Применительно к маленькой девочке выражение «дрянная девчонка» может всего лишь означать, что она непослушна, однако когда его применяют в отношении молодой женщины в возрасте Бигги, оно несет в себе сильные моральные коннотации, которые вряд ли побудят аудиторию ожидать чего-то невинно забавного. В данном случае, подпадая под категорию морально предосудительного, этот символ подлежит моральным санкциям; он может быть «понят и объяснен», по поводу него могут быть выражены сожаления, его могут простить, но его редко одобряют и поощряют. Символ дрянного мальчишки, пробуждающий чувства терпимости и снисходительности, показывает, что предварительные приготовления к взрослой ответственности в сексуальной роли молодого мужчины гораздо гибче, чем в соответствующей роли молодой женщины.

Когда Бигги превратился в дрянного мальчишку, местный образ «хулигана», которого арестовывали за азартные игры и драки, и «бродяги, связанного с закоренелыми преступниками», претерпел изменение. Легкость, с которой «все» во внешнем мире приняли образ дрянного мальчишки, и постоянное упоминание этого выражения в столичных газетах обеспечили для признания и понимания Бигги в Янки-Сити приемлемый символ. Он помог перевести события, произошедшие на Хилл-стрит, в такой контекст, который мог с большей вероятностью пробудить симпатию и допустить идентификацию. Когда дрянной мальчишка из какой-нибудь семьи начинает цениться посторонними и нравиться им, другие члены семьи иногда начинают находить, что его поступки не только простительны, но и забавны, при условии, разумеется, что над ними не смеются и они не нарушают общественный порядок. Он не может все время нарушать правила, но может делать это большую часть времени; однако он все же возбуждает опасения по поводу того, как бы он не зашел слишком далеко и не навредил всем.

Стоит только аудитории почувствовать, что люди, отвечающие за мальчишку, слишком строго наказывают его за не более чем забавное поведение, ее реакция всегда становится враждебной. Незаслуженное наказание дрянного мальчишки неизбежно превращает наказавших его авторитетных лиц в людей, вызывающих неодобрение и презрение. Когда Бигги надел на себя более привлекательную маску дрянного мальчишки, полиция, судьи и другие люди, облеченные в Янки-Сити властью, арестовавшие и посадившие его в тюрьму, навлекли на себя моральное осуждение. Но как только в новостях стали акцентироваться менее приемлемые символы злодея и дурака, его положение сразу же начало становиться все более и более затруднительным.

Образ злодея

На всем протяжении двух первых избирательных кампаний и двух первых сроков пребывания Бигги на посту мэра его местные недруги и те, кто противился осуществлению его политических и личных амбиций и деловых устремлений, не переставали атаковать его с помощью символов, выражавших их ненависть, презрение и насмешку. Они попытались, и довольно успешно, превратить его в сознании избирателей либо в злодея — человека, который, преследуя собственные эгоистические интересы, как только ему доверили моральные и правовые обязанности мэра, умышленно разрушил моральный порядок в городе, уронил его доброе имя и достоинство его граждан, преступно изменил своему народу и привел его к катастрофе, — либо в дурака, клоуна, превратившего Янки-Сити в объект насмешек и выставившего на посмешище его жителей ради достижения личного успеха и привлечения внимания публики.

Утверждалось, что он предал свой город и своих сограждан, усугубляя вредные влияния статусной и классовой принадлежности, способные расколоть демократическое общество и ввергнуть в братоубийственную борьбу группы граждан, граждан, которые должны быть братьями и отстаивать общие интересы. Говорили, что, став мэром родного города, он серией своих оскорбительных поступков нарушил клятву защищать правовой и моральный порядок и, натравив друг на друга классы, разрушил издавна существовавшее единство.

В начале первой кампании за избрание Бигги на пост мэра символы, с помощью которых он преподносился среди других dramatis personae как человек порицаемый, были сдержанными и умеренными. В то время казалось вполне достаточным противопоставить неодобряемым качествам Бигги традиционные достоинства его соперника — характерные для длинной череды общественных деятелей, занимавших ранее кресло мэра, — и дать избирателям возможность самим выбрать такого человека, какого они всегда выбирали. Как писал в газете лидер оппозиции:

«Здравый смысл и самоуважение избирателей города подвергаются в этой кампании такому испытанию, какого не было еще никогда. С одной стороны, мы имеем мэра, борющегося за переизбрание. Хотя кое-кто в обществе им и недоволен, он, тем не менее, человек солидный, член местной коллегии адвокатов и помощник судьи в местном суде. У него университетское образование, у него есть опыт муниципальной работы и полное понимание обязанностей лица, возглавляющего исполнительную власть города. Его правление в последние годы не вызывало никаких нареканий. Пресса других городов не кричала о Янки-Сити как о городе, избрание мэра которого стало сенсацией. Деловая жизнь в городе была окружена уважением и бережной заботой, и именно так будет обстоять дело и в следующие два года, если нынешний мэр будет переизбран».

Далее автор переходит к Бигги:

«С другой стороны, мы имеем молодого человека, которого нельзя не похвалить за его способность добиваться своего и за упорство перед лицом препятствий, даже если этими препятствиями служат закон и общественное благополучие. Однако его опыт в бизнесе крайне невелик. Дела он вел под опекой своей очень практичной и трудолюбивой матери, оставившей ему то, что он имеет, его же собственные навыки ведения бизнеса еще нуждаются в проверке временем. У него нет никакого опыта государственной службы, пусть даже на самых незначительных должностях, и не верится, что при отсутствии такого опыта он сможет соответствовать должности мэра».

Оба портрета написаны с кажущейся беспристрастностью, однако намерение представить Бигги как человека, не отвечающего требованиям высокой должности, совершенно очевидно. В свете дальнейших событий и последующего развития символического образа Бигги, эти мягкость и сравнительная «объективность» имеют важное значение: в то время еще не предпринималось никаких открытых публичных попыток поместить его в символический «полицейский архив фотоснимков преступников» [5a].

Снисходительные насмешки сыпались постоянно. Хотя в них и не всегда вкладывалось сознательное намерение навредить Бигги, они, тем не менее, вносили свою лепту в стереотип «клоуна». Одну из многочисленных длинных статей о мистере Малдуне написал Джон Маркуонд[44], писавший тогда для одной из бостонских газет, почти исключительно рассчитанной на читателей из высших классов Новой Англии. Семья Маркуондов, живущая в Янки-Сити почти с самого его основания, принадлежит к числу самых высокопоставленных. Автор, питавший весьма амбивалентные чувства к родному городу и его жителям, — хотя и сам был отчасти продуктом его жизни, — написал сатирическую статью, на которую его непосредственно вдохновило заявление Бигги о «загарпунивании кита». В ней Бигги рассматривался как современный вариант «лорда» Тимоти Декстера[45] — человека из низшего класса Янки-Сити, который, разбогатев в начале восемнадцатого века, ни во что не ставил высокопоставленных и могущественных членов сообщества и всячески им досаждал, однако пользовался репутацией своего рода клоуна или дурака. Маркуонд, писавший с большим изяществом, но в том же насмешливом тоне, что и политические противники Бигги, увидел в нем мобильного человека из низших слоев, отказавшегося следовать обычными, общепринятыми маршрутами честолюбивого человека.

«Мы любим успехи простых людей и поддерживаем их на выборах. У избирателей с обветренными лицами кандидат в перчатках и «белом воротничке» не будет иметь даже шансов китайца. Удивительно только, что мальчишка-мэр Янки-Сити за последние три с лишним года из нарушителя спокойствия выродился в шута. В отличие от других мальчишек, добившихся успеха, Томас не пошел учиться в вечернюю школу и, насколько нам известно, никогда не записывался на заочные курсы и не читал книг о правилах хорошего тона. Он никогда не занимал никакой должности и еще ни разу не продемонстрировал ни своего усердия, ни своих достоинств. Напротив, случайному наблюдателю со стороны его прежняя жизнь представляется состоящей из двухмесячного тюремного заключения за то, что он самым вульгарным и недостойным образом проявил свой темперамент, двинув в челюсть бывшему мэру Янки-Сити, и, опять же, демонстрации гирлянды старых ночных горшков на карнизах жилого дома в начале Конститьюшн-авеню.

Может показаться, что в Янки-Сити появился еще один Тимоти Декстер, или еще вернее, кажется, будто умники из Янки-Сити — потомки других умников, приветствовавших другого героя, — приняли на ура Томаса Малдуна и поставили его на место Декстера. Последний добился славы и богатства, сам наделил себя титулом лорда, однако его сумасбродства и экстравагантное злоупотребление символами высшего класса сделали его мишенью для насмешек, каковой он и остается по сей день».

Передовая статья, помещенная на первой странице местной газеты «Геральд», написанная незадолго до второго избрания Бигги на пост мэра ее влиятельным редактором, весьма уважаемым и солидным господином из высшего среднего класса, выражавшим мнение Уровней Выше Обычного Человека, — прекрасный образец того, каким образом Бигги преобразовывали в злодея. Сдержанности и снисходительности как не бывало; в используемых символах преобладают глубокая обеспокоенность и враждебность. В статье, озаглавленной «КЛАССОВЫЕ ЧУВСТВА РАЗРУШАЮТ СООБЩЕСТВО», м-р Джонс обращался к городу:

«Любой человек, ради достижения личной цели возбуждающий в родном городе классовые чувства, в определенном смысле враг общества. Недостаточно сказать, что он не является хорошим гражданином. Он несомненно оказывает дурное влияние на сообщество. Там, где он обязан был укреплять доброе чувство общности, он его разрушает. Он пробудил ничем не оправданные чувства зависти и вражды. Он настроил один район города против другого района, одну религию против другой религии, одну расу против другой расы.

Все классы нашего города, чтобы достичь успеха, нуждаются друг в друге, и тот, кто пытается посеять вражду между ними, должен быть отвергнут. По сути он вонзает кинжал в грудь города. Тот, кто добивается политических побед, разжигая предрассудки, связанные с расой, социальным положением и религией, тот предает высшие интересы своего города».

В этой передовице и во многих других статьях Бигги подвергался осуждению не только как человек, оказывающий дурное влияние на свое сообщество, разрушающий добрые чувства, которые, как предполагалось, здесь все друг к другу питали, и возбуждающий вражду и зависть, но и как предатель своего города, пытающийся ввергнуть его в хаос, посеяв в нем классовую вражду и тем самым «вонзив кинжал в его грудь». Не может быть никаких сомнений, что большинство людей, принадлежавших к классам выше уровня простого человека, а также многие представители низшего среднего класса видели в Бигги злодея, который, пробуждая подспудную враждебность и язвительный смех в низших классах, тем самым подрывал основы их самоуважения, престижа и власти, как принадлежащих к более высоким социальным слоям. Хотя в других контекстах они могли по достоинству оценить и отчасти в самом деле ценили его юмор, в разгар битвы им было нелегко наслаждаться бойцовским искусством Бигги. Мнение, что каждый человек, разжигающий враждебные чувства низших классов по отношению к высшим, является врагом народа, было сотни раз практически буквально повторено в ходе первых двух победных кампаний, в течение первых двух сроков пребывания Бигги на посту мэра и в ходе последующих выборов, на которых он потерпел поражение [76с].

Любые открытые проявления классового чувства рассматривались как брешь в моральном кодексе и основополагающей вере американцев. Один из обвинителей Бигги заявлял:

«Этот самозваный защитник простого народа пытается поднять своих последователей против тех, кто лучше обеспечен земными благами. Этот демагог пытается заставить бедных почувствовать, что богатые — их враги. Его успех опирается на пропаганду того, будто люди, живущие на лучших улицах, враги бедноты. Как бы ни обстояло дело где-нибудь в другом месте, здесь этого нет. Богатых и бедных объединяет общая любовь к Янки-Сити. И тот. кто поднимает жителей Ривербрука на борьбу с жителями Хилл-стрит, обманывает своих слушателей и является врагом общества».

Можно было бы предположить, что непосредственная деятельность Бигги в качестве общественного деятеля Янки-Сити и Соединенных Штатов в целом — его выступления, участие в публичных мероприятиях, членство в жюри конкурсов красоты, обращения по радио к большим аудиториям, а также появление в многочисленных выпусках новостей — не оставляла ему возможности посвящать достаточно много времени обязанностям мэра и ввязываться в новые ссоры со своими старыми врагами. Это, безусловно, не так, ибо уже в самом скором времени он оказался втянут в свой самый серьезный конфликт, и конфликт этот вылился в сражение, принесшее ему еще большую известность по всей Америке и внесшее огромный вклад в создание тех публичных символов, которые окончательно скрыли от людских глаз реального Бигги. Пройдемся еще раз по истории, имевшей место сразу же после его первого избрания, дабы увидеть в изменчивом зеркале прессы эпизоды, уже рассмотренные под другим углом зрения.

В статье, озаглавленной «ДИКИЕ СЦЕНЫ НА ЗАСЕДАНИИ ГОРОДСКОГО СОВЕТА» и снабженной подзаголовком «ПОЗОРНЫЕ ВЫПАДЫ МЭРА ПРОТИВ ЧЛЕНОВ СОВЕТА В ДИСКУССИИ О ВЫРУБКЕ ДЕРЕВЬЕВ», местная газета «Геральд» сообщала: «Вчера вечером городской совет, после диких и бурных сцен собравшийся в здании совета на свое очередное заседание накануне летнего отпуска, проголосовал за то, чтобы отказать в разрешении на вырубку деревьев перед владением Томаса Игнатиуса Малдуна на пересечении Конститьюшн-авеню и Хилл-стрит». В статье рассказывается о спорах, разгоревшихся после того, как Бигги вновь представил свое прошение о разрешении вырубить вязы и построить бензоколонку. Газета сообщала:

«Мэр сказал: «Были времена, когда я, случалось, приходил сюда, и на меня не обращали никакого внимания. Теперь я хозяин и могу говорить, сколько угодно. Как мэр я заявляю: эти деревья будут вырублены». В ходе дебатов один из старейших членов совета выразил мэру протест против замечаний личного характера, касающихся некоторых его противников. «Сядьте», — прорычал мэр, затем еще раз: «Сядьте», — и повременив немного, член совета, улыбаясь, подчинился. «Я здесь хозяин, — кричал мэр, — и буду управлять этим городом еще два года». Мэр уверил, что срубит деревья, дабы расчистить дорогу прогрессу».

На следующий день та же газета сообщила:

«МЭР ВЫРУБАЕТ ПРЕКРАСНЫЕ ВЯЗЫ ВОПРЕКИ ОТКАЗУ СОВЕТА. ПОДЧИНЯЕТ ЗАКОН СВОИМ РАЗРУШИТЕЛЬНЫМ ЦЕЛЯМ. ЛИЧНО СЛЕДИТ ЗА УНИЧТОЖЕНИЕМ ПРЕКРАСНЫХ РАСТЕНИЙ ВОКРУГ СВОЕГО ВЛАДЕНИЯ.

Сегодня рано утром началось уничтожение деревьев, окружающих поместье мэра Малдуна на пересечении Хилл-стрит и Конститьюшн-авеню. Мэр лично следил за происходящим».

Рядом с этой новостью расположилась в две колонки редакционная передовица. Она была озаглавлена:

«ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ?»

«Трудно поверить, но мэр города, не получивший разрешения сделать то, что служило бы лишь его личным интересам и усугубило бы демонстративное неповиновение закону, мэр, акция которого вызвала протест у людей, живущих в непосредственной близости от места действия, и шла вразрез с общественным мнением, пошел напролом, открыто пренебрег законом и чувствами общественности и лично взял дело в свои руки.

Возможно, к тому времени, как наши горожане закончат читать эту статью, эти величественные старые деревья, росшие здесь полвека или более того, уже будут все до единого повалены безжалостными топорами департамента лесного хозяйства, действующего по указке мэра города. Более отвратительного поступка, чем этот, Янки-Сити видеть еще не приходилось».

Несколько дней спустя эта же газета сообщала: «Закон о зонировании существует не для Хилл-стрит или какого-нибудь класса. Он принят для защиты всех людей». В газете говорилось, что люди, живущие в небольших домиках, понимают, что закон о зонировании защищает их возможность пользоваться своей собственностью.

Столичная пресса тоже рассказала о происшедшем, но придала всему этому иную тональность и иначе расставила акценты.

«Не далее как в понедельник вечером Бигги спрятал в карман свою гордость и попросил у совета разрешения срубить деревья. Совет 9 голосами против 2 отклонил его просьбу. Бигги стало ясно, что ему следует самому за себя постоять. Он приступил к делу сегодня утром.

Этим утром четыре огромных вяза нависали своими благородными вершинами над прилегающим к шоссе краем владения Бигги. Вид их, сплошь покрытых свежей листвой, совсем не был безобразен, но вне всякого сомнения они стали на пути автомобильного потока, который мэр Малдун рассчитывает увидеть сворачивающим в его ворота, как только он слегка подправит закон и поставит на место городской совет.

Бигги закатал рукава, взял у рабочих пилу и показал им, как бывший моряк справится с таким пустяком. Вязы были обречены. Через пару часов под напором Бигги и бригады они рухнули. Тогда, раскатав рукава, Бигги облачился в пиджак, который он называет «25-долларовым костюмом мэра», и поспешил в свой служебный кабинет в здании муниципалитета. Там его ждала судебная повестка. Почти как в прежние времена. В пятницу утром Бигги вновь предстанет перед судом».

Когда Бигги признали виновным в низовых судах, он подал апелляцию, и его дело перешло в более высокие судебные инстанции. Тем временем были установлены резервуары для хранения бензина, и вскоре он уже готов был продавать топливо. И опять столичная пресса, кинохроника и другие средства массовой информации весьма оперативно стали живописать это событие. Нет необходимости говорить, что делали они это без всякой подсказки; здесь можно четко зафиксировать, что Бигги никогда никого не нанимал, дабы эксплуатировать в газетах проявляемый к нему интерес. Выходящие за пределами города печатные издания продолжали жизнерадостно расписывать его карьеру. В статье «БИГГИ, УХМЫЛЯЯСЬ, ВСТРЕЧАЕТ УГРОЗУ ТЮРЕМНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ» одна из бостонских газет, уделявшая его фигуре наибольшее внимание, сообщала:

«Сегодняшний день стал днем, когда Бигги наконец показал миру, на что он способен. Сегодняшний день стал днем, когда Бигги наконец сдержал обещание, которое он дал в качестве местного ни на что не годного «дрянного мальчишки» четыре года назад. Сегодня «Бигги», действуя с разрешения, которое он сам, Томас Игнатиус Малдун-мэр, дал самому себе, Томасу Игнатиусу Малдуну-гражданину, продавал бензин на новенькой автозаправке Бигги Малдуна, расположившейся в историческом жилом квартале, образованном Конститьюшн-авеню и Хилл-стрит».

Подзаголовок «МАССА КЛИЕНТОВ» предварял в этой статье рассказ о том, как большие машины заворачивали на бензоколонку и водители смущенно просили налить им «всего галлон, или около того». Их баки уже были полны, но они хотели иметь возможность рассказывать, что являются клиентами прославленной автозаправки Малдуна.

«Бигги всех приветствовал с неизменным радушием. Еще утром он сбросил с себя костюм и жилет. К обеду он был уже без галстука. А когда в свои права вступило послеполуденное солнце, он скинул голубую полосатую рубашку и орудовал ручками насоса в своей матросской безрукавке. Бигги было все едино, приехали ли его посетители поглазеть или залить бак. Как бы то ни было, он продавал им бензин и ухмылялся, слыша позвякивание прибывающей наличности.

«Знаете, — говорил он, — я тут парень довольно известный. Представьте, что будет, если все эти пташки из Калифорнии, Южной Каролины, Вашингтона и со всей страны слетятся сюда просто ради того, чтобы взглянуть на Бигги Малдуна. Напрасно я трачу время на работу мэром».

Приговаривая Бигги к тюремному заключению и штрафу за вырубку вязов и установку бензоколонки, судья Кэбот Т. Перкинс, сам живший на Хилл-стрит и принадлежавший к классу старых семей, заявил: «Этот человек — преступник. Такого человека, как он, нельзя назвать иначе. Он, похоже, забыл, что он мэр».

Но, возможно, самая драматичная попытка втиснуть Бигги в символический шаблон злодея, предавшего интересы своего сообщества, была предпринята прежним мэром, который также принадлежал к высшим слоям Янки-Сити. Этот джентльмен занимал много уважаемых и влиятельных постов. Мистер О’Коннел, один из очень немногих ирландцев-католиков, принадлежавших в сообществе к высшему классу, был женат на протестантке и имел родственные связи с некоторыми из наиболее высокопоставленных семей сообщества. Его обличения в адрес Бигги появились непосредственно накануне второго успеха на выборах и избрания последнего. Они заняли две колонки в центре первой полосы городской газеты «Геральд» и были подкреплены письмом поддержки, подписанным пятью бывшими мэрами, людьми заметными и значительными, которые хвалили его за подлинно гражданский поступок и моральное мужество. В своем письме «К гражданам Янки-Сити» мистер О’Коннел обратился к ним с такими словами: «Почти всю свою жизнь прожил я в этом прекрасном городке покоя и счастья. Он был добр ко мне, слишком добр; относясь с великодушием и мягкостью к моим недостаткам и моим чувствам, он вознаграждал мой скромный вклад в повседневную работу сообщества неимоверно выше, чем я мог даже помыслить в самых сладких мечтах. Я в долгу перед ним, и за всю жизнь мне не рассчитаться с этим долгом».

Стоит заметить, что мистер О’Коннел выбился в люди из низших слоев общества, воспользовавшись для этого общепринятыми и весьма одобряемыми способами получения высшего образования, и, упорно работая и приспосабливаясь к принятым обычаям, честно служил городу и самому себе.

«Янки-Сити — мой дом. Я люблю его. Я надеюсь, коли будет на то воля Божья, жить, умереть и быть похороненным здесь. Я люблю его народ. Это мой народ, и я с ревностью и гордостью отношусь к честному имени и доброй славе Янки-Сити.

В последнее время мой Янки-Сити изменился. Куда-то подевались прежние дружелюбие, мягкость, великодушие, уважение к себе и другим. На их место пришли ненависть, грубость, алчность, самонадеянность, презрение к другим, их правам и их честному имени. Место респектабельного, богобоязненного поведения заняло хулиганство, безудержное и бесстыжее. Мы живем во власти мелочного террора — во власти грубости, вульгарности и невежества.

Я обращаюсь к добрым, честным жителям Янки-Сити — а здесь немного найдется таких, кто не был бы честным и добрым, — с призывом положить конец всему этому безобразию. Подумайте о славной истории вашего города».

Враждебные символы осмеяния и унижения, постепенно скапливавшиеся вокруг Бигги, с нарастающей частотой стали появляться и во внешней прессе. Наметилась тенденция к уменьшению благосклонного восприятия его как защитника «маленьких» людей и забавного малого, превратившего высокопоставленных и могущественных в мишень своей низкой комедии. Теперь его показывали в образе, все больше и больше походившем на образ, представляемый городской газетой Янки-Сити. В конце концов, когда после двух сроков пребывания в должности мэра он впервые потерпел поражение, об этом событии сообщил журнал «Тайм». Очевидно, что досье журнала были набиты вырезками из нью-йоркских и бостонских газет.

«Как «лорд» Тимоти некогда украшал свой дом, точно так же и «лорд» Томас нарядил карниз своего дома гирляндой старомодных ночных горшков, устроил во дворе кладбище и написал на могильных камнях имена своих противников. Янки-Сити как зачарованный избрал его своим мэром. Потом он победил во второй раз. Вопреки традициям Янки-Сити, на прошлой неделе он в третий раз выдвинул свою кандидатуру. На этот раз ни один из районов Янки-Сити, шокированного тягой «лорда» Томаса к скандалам, его рекламной поездкой на тихоокеанское побережье и своевольной манерой назначать в муниципальные органы власти своих закадычных дружков, за него не проголосовал. Все, что осталось от системы городского управления, было передано в спокойные руки Фредерика Маркхема, в прошлом производителя обуви».

Когда публичный персонаж утрачивает свою героическую стать, его роль часто сменяется ролью дурака или злодея. Ему трудно возвратиться к жизни обычного человека; люди в своих мифах и легендах вряд ли позволят ему такое счастье. Отчасти это связано с тем, что герой и злодей очевидным образом взаимосвязаны, отчасти — с тем, что разные социальные слои пользуются этими символами для выражения своих различий и взаимной враждебности. Всегда трудно понять злодея, если не знать, что собой представляет герой; и наоборот, для описания роли героя необходимо понимание того, что такое злодей. Эти роли воспринимаются в нашем обществе двойственно, давая воображаемые пределы двум нравственным крайностям. Каждая из них символически воплощает в образе некоего человека моральный кодекс группы, дает выражение негативным и позитивным моральным представлениям и ценностям группы и обеспечивает их непрерывное воспроизводство, в ходе которого они приспосабливаются к ее вечно меняющейся, но в то же время неизменно постоянной форме.

В более широком смысле представляемых этими ролями стандартов, или идеалов, там, где есть одна, должна быть и другая, поскольку обе эти роли созданы одними и теми же закономерностями, действующими в индивидах и тех системах жизни, которые связывают их в единое целое и обеспечивают культурную и биологическую преемственность. Если некоторые осязаемые знаки — например, символы тотема, христианский крест или иудейская звезда — нужны для того, чтобы выразить любовь и одобрение народа в отношении верований и ценностей своей группы, и если эти объекты воплощают в себе спроецированное на них моральное самоуважение каждого индивида, служа образцами для воспитания и ориентирами для поведения, то другие материальные объекты нужны для возбуждения ненависти и страха по отношению к силам и вещам, угрожающим существованию группы или принадлежащих к ней индивидов. Кроме того, они нужны для выражения негативных ценностей, заключенных в той амбивалентности, с которой все относятся к механизмам контроля, наказаниям и фрустрациям, необходимым для удержания человеческой плоти и человеческих эмоций в упорядоченных границах социальной системы. Надлежаще прорисованный образ злодея позволяет аудитории косвенным образом вырваться из приручающих ограничений общества и сопутствующего чувства чрезмерной скованности в первозданный неприрученный мир злодейства. Очевидно, что каждый индивид нередко испытывает — но обычно подавляет — желание нанести удар и причинить ущерб любому человеку или социальному объекту, которые становятся на пути осуществления его личных устремлений в то время, когда он эгоцентрически борется за достижение своих эгоистических целей. Иногда удовлетворение может черпаться из того чувства удовольствия, которое реализуется в воображаемом или реальном причинении боли — причем зачастую тем, кого больше всех любят. Здесь заложено зло, и символ злодея дает ему косвенное выражение.

Злодей, в его идеальной форме, должен обладать еще одним качеством. Недостаточно, чтобы он воплощал в своей персоне злые качества всех людей и давал им драматическое выражение в критических ситуациях. В идеале, злодей должен быть членом мы-группы, ибо тогда он наиболее эффективно выполняет функции символа и выражает амбивалентность, испытываемую всеми индивидами по отношению к своей цивилизованности и ограничениям, накладываемым групповой принадлежностью. Такой злодей драматизирует их страх перед дезинтеграцией группы и наказанием, ожидающим тех, кто преднамеренно выступает против социального порядка. Для американцев такую функцию превосходно выполняет Бенедикт Арнольд[46], для христиан — Иуда Искариот, один из двенадцати апостолов, и для всех людей — Яго[47], предающий своего друга.

Индивид, находящийся вне группы, может быть удобным объектом для ненависти, однако редко бывает идеальным злодеем, поскольку ему недостает важных качеств, необходимых для того, чтобы возбуждать, направлять и организовывать некоторые эмоции, ощущаемые в нашем современном обществе каждым человеком. Должна присутствовать измена базисному моральному порядку группы, к которой принадлежат как он, так и те, кто считает его злодеем. Такую роль может адекватно играть только член самой этой группы. Пилат[48] и римские воины, напавшие на Иисуса Христа и способствовавшие его гибели, могут быть внушающими ненависть символами внешнего мира, но Иуда, один из Двенадцати, принимавших участие в священных таинствах Тайной Вечери и Первой Обедни, превосходит все подобные фигуры в христианском понимании злодейства. Георг III, Корнуоллис и «красные мундиры»[49] — ненавистные символы эпохи основания Америки — никогда не смогут быть такими кандидатами на злодейскую роль, как предатель Бенедикт Арнольд.

Проблема, возникающая в связи с пониманием значения предательства и злодейства, неизбежно выводит нас на роль героя и ее значение для человеческого общества. В народной мифологии роль героя позитивно подтверждает и укрепляет идеалы моральной структуры группы; роль злодея как вызывающего ненависть отступника, изменившего группе и ее моральным принципам, позволяет выразить моральное неодобрение антисоциальным действиям и в то же время получить от них косвенное удовлетворение, тем самым подтверждая и укрепляя личные убеждения каждого члена группы и моральную жизнь группы в целом.

Для многих жителей Янки-Сити Бигги Малдун был злодеем, навлекшим позор на них и их город. Если другие американцы, жившие за пределами данного сообщества и не отождествлявшие себя с ним, могли видеть в нем умного придворного шута, смеяться вместе с ним и получать от этого удовольствие, то многие жители Янки-Сити испытывали унижение, поскольку как его сограждане вынуждены были чувствовать себя отождествляемыми с ним. В результате многие его возненавидели, а некоторые и помогли нанести ему поражение, когда он вновь баллотировался в мэры.

Хотя символическая схема злодея или предателя, подгоняемая к личности индивида, состоит не из видимой оболочки костюма, а из нематериальных ценностей, знаков и социальных актов, тем не менее эти составные части упорядочиваются ею в значимую форму, соответствующую требованиям непосредственной социальной сцены. Здесь используются все имеющиеся под рукой материалы для максимизации в индивиде худших и наиболее предосудительных качеств, и тем самым создается символ, способный вызвать самые враждебные, а подчас и неуправляемые реакции со стороны тех, кто как-то с ним связан. Такое символическое одеяние изготовили для Бигги те, кто боялся и ненавидел его. Они превратили его в сознании некоторых людей в тот самый типаж, для которого и был скроен этот костюм. На него-то и нападали в передовицах и письмах, помещаемых в местной газете, а также в слухах и сплетнях, распространявшихся по всему сообществу [5а].

Без сомнения, кое-кто из тех, кто вносил свою лепту в разрастание его злодейской и клоунской ролей, были переполнены злобными чувствами и преследовали эту цель намеренно, однако они составляли меньшинство. Эти неодобряемые роли выросли главным образом из ценностей и представлений людей, в особенности тех, кого занимаемое положение вынуждало быть противниками Бигги; эти роли возникли таким же естественным путем, как и его героическая роль. Фактически, они были необходимыми элементами социальной драмы, в которой политический защитник низших слоев бросает вызов социальным условностям и властям. Защитники народа в народных ценностях и представлениях их современников должны носить также маску злодея и дурака. Те же сознательные и бессознательные народные фантазии, которые находят выражение в героях, злодеях и дураках в популярной литературе, преобразуют обычного индивида в прямо противоположные роли: с одной стороны, мудрого и благородного заступника и, с другой — тупого или сумасбродного дурня или подлого злодея. Только параноик может верить, будто против героя всегда существует хитро сплетенный заговор, составленный могущественным меньшинством с тем, чтобы нанести поражение справедливым требованиям большинства [71d].

Вообще говоря, политическая карьера Бигги, ставшая в один прекрасный день публичным достоянием, несет в себе поразительное сходство со старыми пьесами моралите. С того самого момента, как он впервые баллотировался на пост мэра, на всем пути его ранних побед и последующих поражений и унижений и вплоть до сегодняшнего дня шла непрекращающаяся борьба между двойственными и прямо противоположными традиционными символами за контроль над его значимостью для населения города. Каждая из противоборствующих сил пыталась символическими средствами захватить в плен публичную персону Бигги Малдуна и заключить ее в такую символическую форму, которая сделала бы его объектом либо восхваления и одобрения, либо осуждения и презрения.

В пьесах моралите все без исключения — и публика, и актеры — знали, кто герой, и четко различали, какие персонажи и силы добрые, а какие злые; следовательно, они знали, за кого и против кого они должны быть. Однако в нашем обществе тот, кто для одной группы является героем, для другой группы часто является злодеем или дураком. В драме, разыгравшейся в Янки-Сити, один и тот же человек — и герой, и злодей. Он одновременно и могущественный вождь народа, и презренный клоун. Разделены и находятся в оппозиции друг к другу не персонажи социальной драмы, а их зрители. Именно зрители придерживаются противоположных взглядов насчет Бигги; именно они ведут борьбу за то, чтобы захватить в плен если уж не душу, то по крайне мере значение Бигги как публичной персоны. И они не могут договориться между собой, какую роль он играет.

Необходимо добавить также, что в большой группе самих зрителей символы Бигги как дурака, клоуна и злого человека вступают в конфликт с символами Бигги как мужественного борца за права народа. Эта последняя группа из года в год колеблется, а вместе с ней колеблются и ее голоса.

Писатели и поэты, преобразуя реальность в воображаемые формы, чаще всего базирующиеся на более глубоких традициях культуры, дают аудитории возможность косвенным образом выразить свои личные эмоции в ответ на действия персонажей и повороты сюжета [82]. Станет ли и останется ли центральный персонаж героем, падет ли до уровня дурака, предателя или злодея или же возвысится до духовных высот мученика, может зависеть от реальных обстоятельств его жизни, от интерпретаторов его действий, от тех сообщений, которые они передают широкой публике, а также от социальных и психологических потребностей людей в тот или иной период их истории. Так, какой-нибудь Робин Гуд может поначалу определяться как разбойник и нарушитель общественного порядка, но со временем может стать символическим лидером угнетенных, который защищает их от обидчиков, побеждает их врагов и несет обществу справедливость. Джесси Джеймс[50], представляющий собой одну из современных американских разновидностей Робин Гуда, поначалу был для многих лишь безжалостным убийцей, грабившим поезда, врагом закона и порядка на Западе. Однако с годами рассказчики, исполнители баллад, а также те социально значимые темы и ценности, которые они использовали, превратили его в защитника «маленьких» людей того времени — пионеров и первых поселенцев Запада, — оказавшихся беззащитными перед жестоким натиском с Востока банков и гигантских железнодорожных корпораций, которые, не обращая ни малейшего внимания на права человека, отбирали у людей собственность, попирая свободу и равноправие. Джесси Джеймс-человек, умерший и покоящийся в могиле, как был, так и остается Джесси Джеймсом; однако его символическая роль злодея была обменена на роль народного героя, взявшего под свою защиту угнетенных.

Возможен также и обратный процесс, а иногда оба процесса протекают одновременно, неразделимо смешиваясь друг с другом.

Влияние экономических, социальных и символических факторов на карьеру героя

Как простой человек и жертва несправедливости Бигги с успехом боролся против высокопоставленных могущественных людей, находившихся на самой вершине социальной пирамиды. Фигура защитника «маленького человека» — маленького Давида, вышедшего на борьбу с гигантским Голиафом, — лишь один из тысяч подобных символов, насквозь пронизывающих все стороны нашей сакральной и секулярной жизни. Многие наши символы — от таких недавних любимцев, как Микки Маус и три поросенка, и их экранного сумасбродства (на секулярном полюсе) до Смиренного[51], выступившего против власти высокопоставленных иудеев (на сакральном полюсе), — выражают желания, представления и ценности народа, истосковавшегося по скромному защитнику, способному, действуя в качестве их представителя, отнестись к высоким и могущественным с тем презрением и осуждением, которого, с точки зрения народа, они заслуживают, одержать над ними справедливую победу или даже уничтожить этих «злейших врагов народа». Между тем, победитель в Америке должен постоянно следить за тем, чтобы оставаться не столько победителем, сколько простым человеком, иначе его последователи подыщут себе новых Давидов, дабы те сразили его — старого Давида, — ставшего для них новым Голиафом.

Бигги выиграл бой за снижение значимости и коммерциализацию особняка и окружающей его обстановки. Ему удалось перевести их из статусных символов, возбуждавших чувство превосходства, связанное с образом жизни элиты, в чисто экономические символы, для обладания которыми вполне достаточно такой ценности, как деньги. Дом был перемещен в низкостатусную сферу и перепланирован неприемлемым для социальных верхов образом. Вместо него и красивого сада выросла автозаправочная станция — одно из многочисленных звеньев в цепи крупной нефтяной корпорации.

После того как это место было продано, насилие Бигги уже не так легко было связать с нападением обиженного на вышестоящих. Продажа автозаправки столкнула его борьбу с публичной арены, на которой он был маленьким человеком, сражающимся с окопавшимися богачами, и заступником, совершающим ради своих собратьев необычайные подвиги, и низвела ее до уровня частной коммерческой сделки. Наблюдать этот спектакль было, может быть, и забавно, но символ борьбы правды с неправдой, добра со злом, бедных с богатыми, большинства с Хилл-стрит из него исчез. Когда дом превратился в толстую пачку купюр, легшую в карман Бигги, каждый мог порадоваться его триумфу, однако теперь власть денег стала частью собственного значения Бигги. Его новое положение требовало иного стиля поведения. В некотором смысле он теперь сам наглядно представлял те самые вещи и ценности, которые прежде высмеивал. Атака на особняк имплицитно сделала его человеком из народа; превращение особняка в деньги эксплицитно превратило его в человека, принадлежащего к миру богатых.

Малдун никогда не достигал такого положения, когда бы его имя символизировало правовую или политическую защиту простого человека. Его достижения на властном посту были незначительными, а если были захватывающими, то, во всяком случае, лишь с точки зрения его личных конфликтов. На этом посту он был хорошим бизнесменом; он делал то, что обещал, а именно — поддерживал честный стиль делового управления. Он назначал на должности толковых и честных. Он требовал, чтобы они напряженно работали, и они трудились вовсю. Управляя городом, он никоим образом не проводил каких бы то ни было реформ или изменений.

К тому же более поздний этап его политической карьеры совпал с Великой депрессией, когда все изменилось. Ни местные органы управления, ни частные организации не могли больше заниматься удовлетворением нужд бедняков. Местные благотворительные организации и общественные фонды поддержки нуждающихся были упразднены, а их место заняли федеральные и общенациональные пособия. Пока Бигги боролся с самим собой, пытаясь понять, что же необходимо сделать для решения его личных политических проблем и проблем других людей, был провозглашен Новый курс, призванный обеспечить широкую защиту обездоленных. Многие политические соратники покинули его, равно как и других республиканских лидеров, дабы последовать за Рузвельтом. Тем не менее в 1935 г. после нескольких поражений Бигги был вновь избран мэром. Впоследствии он постоянно терпел поражения вплоть до двух последних избирательных кампаний.

Мы не имеем здесь возможности проследить его позднейшую карьеру. Вполне очевидна привязанность к нему очень многих жителей его города. Для того чтобы полностью понять его как политический символ, потребовалось бы изучить всю историю его жизни, однако для нашего понимания значимости такого символа в политической жизни американцев наиболее важны ранние этапы его карьеры, в том числе две первые победы на выборах и головокружительный взлет к славе, сменившиеся поражениями и неудачными попытками занять более высокие посты.

Добившись коммерческого успеха, Бигги поддался влиятельному мотиву быстрого обогащения — основополагающему жизненному принципу американцев. Миф о конечном достижении успеха и сотворение символической роли преуспевающего человека, взбирающегося из низов на вершины величия и заоблачные высоты, — необходимая часть механизма нашей социально-статусной системы. Чтобы жить так, как живут нормальные и уважаемые граждане, большинство американцев должны либо интернализировать этот миф и сделать его частью самих себя, либо каким-нибудь приемлемым образом с ним смириться. В противном случае их ждут нападки со стороны окружающего общества и возможность личного краха. От человека без амбиций требуют объяснений, почему он такой.

Бигги обладал способностью переводить свои установки, намерения и поступки в простые, но очень могущественные символы, с которыми большинство жителей Янки-Сити (и Соединенных Штатов) могли себя сочувственно идентифицировать. Это были элементарные символы, несущие в себе большой эмоциональный заряд, понятный каждому, и эти символы пробуждали в избирателях скорее смех, чем гнев.

Причины последовавшего далее поражения Бигги многочисленны, разнообразны и трудноопределимы, однако важнейшие из них указать можно. Знаки и символы средств массовой информации, если их не обновлять постоянно новыми значениями, быстро наскучивают и теряют свою привлекательность для аудитории. Проще говоря, один и тот же человек, часто повторяющий одни и те же действия, надоедает. Если аудитория слышит о нем по радио или видит его по телевизору, то она может выключить эту программу и переключиться на другую. Когда тот или иной персонаж локальной сцены теряет свою привлекательность, редакторы печатных изданий переключают всеобщее внимание на какой-нибудь другой узел свежих событий. Эти факторы способствовали падению популярности Бигги и все более редкому использованию его в качестве символа в средствах массовой информации.

Однако гораздо важнее здесь то, что роль героя, в рамках которой Бигги выступал как конферансье, способный выставить на посмешище своих врагов, а особняк на Хилл-стрит служил сценой для его публичного спектакля, эта роль для большей части аудитории уступила место роли клоуна, а для тех, кто научился ненавидеть его за то, что он подверг угрозе и опасности их самоуважение и положение в сообществе, — роли злодея. Всегда, с самых первых шагов по пути к славе, его сопровождали намеки на то, что его поведение смешно, а сам он нелеп.

Американцы всегда ценили политическое шутовство выходцев из социальных низов, которые высмеивали людей, считавших себя высшими. Эйба Линкольна[52], часто пребывавшего в веселом расположении духа, многие современники считали чудаковатым. Юмор Эйба, как и юмор Бигги, временами был чересчур груб и приземлен для изысканного общества. Он был выходцем из социальных низов, и в его юморе находило выражение его происхождение. Недруги критиковали Линкольна отчасти в силу того, что считали его грубым, неотесанным, вульгарным, человеком низшего класса. Газетные передовицы и карикатуры изображали его шутом и неотесанным мужланом, неспособным выполнять обязанности на высоком посту. И тем не менее Линкольн преодолел те пределы, которые установили ему его недруги. Как удавалось ему и другим, гораздо менее одаренным людям, побеждать своих противников и избегать постоянного клеймения символами низкого положения?

Здесь действовало множество факторов, однако важное место среди них занимала готовность выходцев из низов играть в игру социальной мобильности по традиционным правилам. Когда они это делали, те, кто становился их сторонниками, без труда прикладывали к ним ценности, представления и темы, пронизывающие фундаментальную структуру нашего общества. Линкольн прошел путь от бревенчатой хижины бедной белой семьи, затерянной в лесной глуши, до Белого дома, играя в соответствии с общепринятыми правилами культуры. Каждая ступень в профессиональной и экономической жизни, покоряемая им, готовила его к следующей, более высокой. Каждый профессиональный и экономический шаг переводился в социальное достижение. По мере того как он переходил на все более высокие уровни, изменялись его речь и одежда, менялись дома, в которых он жил, и их местоположение, видоизменялись его манеры и некоторые его ценности. Он взял в жены женщину из высшего класса. Снял енотовую шапку и надел модный цилиндр, какие носили в то время в Спрингфилде и Вашингтоне[53]. Выбросил деревенские мокасины и нацепил столь обычные в высшем обществе начищенные до блеска туфли преуспевающего юриста, занимающегося проблемами железных дорог. Вместо того чтобы будить враждебность в простых людях, он вызывал их одобрение, поскольку никогда не отрекался от своих истоков и настойчиво повторял, что он всего лишь один из них, даже тогда, когда в поздние годы жизни общался на равных с руководителями государства. Его сторонникам было легко идентифицироваться с таким символом и осуществить в его реальности собственные лелеемые мечты.

Линкольн никогда не воспринимал социальную мобильность в чисто экономических категориях, равно как и тысячи других преуспевающих американцев. Они не отвергали символы статуса и не нападали на тех, кто ими обладал. Они играли в игру. Вряд ли последователи Великого Освободителя[54] это осознавали. Они видели в нем человека из народа, который, имея невысокое происхождение, оказался достаточно умен, чтобы стать преуспевающим юристом и блестящим политиком, кем они и сами могли бы стать, сопутствуй им удача и будь на то их воля.

Бигги отказался подчиниться обычным правилам, которыми руководствуется большинство людей в своих попытках продвинуться вверх по социальной лестнице. Он верил в экономические ценности и мораль среднего класса, но в то же время взбунтовался против социальных ценностей среднего и высшего классов; тем не менее, он жаждал мобильности и признания и даже хотел стать президентом Соединенных Штатов. Однако он не желал платить дань ученичества, постигая эти правила. Объектом его нападения стала вся система, контролирующая рост преуспевающего человека, и его атаки породили конфликты, которые не могли быть разрешены в рамках обычного функционирования этой системы.

Чтобы добиться успеха в нашем обществе, социально мобильный человек и его семья должны быть готовы и способны перевести свои экономические достижения в статусные символы, приемлемые для более высоких социальных слоев. Ни Бигги, ни его мать не желали даже пытаться это сделать. Напротив, задачи своего возвышения в сообществе они определяли в строго экономических категориях и агрессивно нападали на каждого, принадлежавшего к высшим слоям, кто играл согласно социальным правилам. Их поведение было слишком девиантным, чтобы не пробуждать тревожных и враждебных чувств в тех, кто их окружал. Сумей Бигги и его мать привить Янки-Сити свои ценности, представления и соответствующее поведение, они бы поставили под угрозу всю систему, ибо фундаментальные ценности, на которых зиждется современное общество, полностью противоречат тому, что пытались делать они. Мать и сын знали и соблюдали правила экономической игры, конвенционально определенные в Америке: они упорно трудились, экономили деньги и инвестировали их в собственность и, будучи хорошими предпринимателями, дешево покупали и дорого продавали. Они кое-что скопили и тем самым вписались в традиционный образец быстрого обогащения, пройдя путь от бедных иммигрантов до богатых американцев. Но на этом они остановились. Они не только отказались превратить накопленное ими богатство в символы социального статуса и в сам социальный статус, но и отказались привести свое поведение в соответствие со стандартами, установленными теми, кто располагался выше; фактически, они подвергли нападению и попытались разрушить символы статуса и вместо того, чтобы самим подчиниться высшей власти, попытались победить и подчинить ее себе.

Разрушение хилл-стритского особняка и замена его бензоколонкой, вместе со всеми предшествовавшими и последовавшими поступками, связанными с этим враждебным актом, эксплицитно выразили этот ценностный конфликт. Ни Бигги, ни его мать не желали переводить свое экономическое возвышение в социальную мобильность. На символы вышестоящих — на особняк и окружающие сады, на окруженный вязовой аллей жилой район Хилл-стрит — они обычно смотрели не как на социальные, а как на экономические объекты; всякий же раз, когда они воспринимали их как нечто большее, нежели просто объекты купли-продажи, они намеренно злоупотребляли ими для нападения на власть и престиж высших и высшего среднего класса. Они, несомненно, сознавали, что эти объекты представляют собой нечто большее, чем просто экономические ценности. Уже то, что они использовали эти объекты, пусть даже это и не входило в их намерения, демонстрирует, что они тоже воспринимали эти объекты как статусные символы.

Бигги достиг своей конкретной цели и осуществил свои намерения отчасти благодаря тому, что ни он, ни его мать не желали делать того, что полагалось делать для социального роста, и упорно продолжали высмеивать преуспевающих ирландцев, прошедших по конвенциональному пути снискания уважения своих сограждан и утверждения собственной значимости. Они уничижительно называли таких людей «зажиточными ирландскими обывателями»[55], а также использовали применительно к ним другие выражения, не столь печатные. Глубоко враждебное отношение обоих к власти, кажется, сделало их неспособными к принятию стандартов статусного общества.

Когда Бигги одержал верх над своими врагами из высших классов, он перевел свою победу в коммерческий успех. Продав автозаправочную станцию «Стандарт Ойл Компани», он отделил от себя противоречивый символ дома и сада и тем самым провозгласил себя победившим обитателей Хилл-стрит, однако этим же самым поступком он преобразовал социальный символ триумфа мобильного человека из низшего класса в холодные реалии констатации финансового положения. Не может быть никаких сомнений, что в ценностных категориях его приверженцев из среды низших классов и простых людей Бигги одержал великую победу. Многие восхищались его финансовым успехом и способностью побеждать своих мучителей, завидовали ему, однако, как только он достиг своей цели, он сразу же отделил себя от того могущественного символа, который привлек к нему их внимание.

Непрекращающиеся атаки Бигги на политическую власть и статусную систему либо побуждали людей к открытому бунту против системы — для многих слишком пугающему, — либо сеяли среди них раздражение, нерешительность и, в конечном счете, смятение и усталость. Состав его приверженцев постоянно менялся. Некоторые то ходили в его близких советниках, то переходили в стан его врагов. Временами вокруг него формировалась сплоченная маленькая клика, работавшая с ним в тесном контакте, в другие моменты его окружало не более двух-трех человек. По сути дела, он очень одинок. Люди с опаской относятся к нему.

Наш политический порядок позволяет амбициозным индивидам выбирать из нескольких возможных путей развития карьеры. Они могут принять существующий мир таким, каков он есть; они могут обрушиться на его слабости и недостатки и попытаться улучшить те или иные части структуры, привести их в соответствие с требованиями справедливости и нравственности; либо они могут бросить вызов всему социальному и политическому порядку и попытаться заменить старую систему новой. Последнее неизбежно влечет за собой применение насильственных санкций против тех, кто возглавляет такие революционные движения; тем не менее такие роли предполагаются, признаются и нехотя принимаются нашим обществом. Если рассуждать в более широком смысле, то теоретически они необходимы для успешного функционирования политического сообщества, так как наше общество исходит из предпосылки, что свободные и разумные индивиды выбирают коллективное существование. Выбирающие революционный путь подтверждают право других думать и действовать в качестве свободных от принуждения индивидов и демонстрируют, что наши политические заповеди и в самом деле возможны. В то же время большинство революционеров дают наглядный урок, доказывающий, что подобный выбор может обернуться против них самих и что существуют вполне ощутимые границы, за которые люди здравомыслящие и патриотичные заходить не должны.

В политическом плане Бигги был социальным, а не экономическим бунтарем. Политическим или экономическим революционером, в привычном понимании слова, он не был. Тем не менее он покусился на один из столпов американского общества — наш статусный порядок. Психологически он всегда был мятежником, а потому не смог приспособиться к ситуации, когда сам стал человеком, наделенным авторитетом и политической властью. Будучи мэром, он подчас приводил в замешательство своих приверженцев тем, что продолжал бунтовать против того, что фактически было в его собственной власти. В какое-то время он пробуждал больше тревоги и напряженности, чем мог разрядить. После избрания мэром его борьба, хотя некоторые и продолжали относиться к ней весьма уважительно, многих смутила и напугала, особенно когда он стал обрушиваться на своих соратников и вносить смуту в собственные ряды. Многие из последователей уже не чувствовали себя с ним спокойно; их защитник стал потенциальной угрозой их собственной безопасности. Страх, нараставший в социальной группе Бигги, сдерживал и парализовывал действие. В этом не обязательно была вина Бигги; возможно, это было следствием неопределенности социальной структуры низших групп и агрессивности людей, привлеченных его деятельностью. Страх перед Бигги нарастал также вследствие его нападок на моральные недостатки тех, кого он знал. Хотя его и считали весьма снисходительным, он обрушивался на моральные несовершенства тех, кто его окружал, задавая нескромные вопросы или вспоминая досадные случаи трусости, пьянства, вероломства и другие неприглядные поступки.

Защитник народа, мученик, предатель, злодей, дурак и клоун — все те роли, которые Бигги играл или был вынужден играть, — выражают в идеальной форме некоторые из тех ценностей и представлений, которые мы имеем в отношении самих себя. В них представлены в преувеличенном виде незначительные действия, мелкие случаи соблюдения и нарушения правил, являющиеся частью нашего поведения. Поведение человека и все ценности и представления, его упорядочивающие, разрастаются в таких ролях до героических и божественных пропорций. Такие символические фигуры доводят до предела обычные чувства, испытываемые нами в отношении добра и зла, влечения и ограничения, порядка и индивидуальной свободы.

Добропорядочный гражданин, становящийся мучеником и жертвующий своей жизнью ради моральных принципов, которые составляют фундамент и опору нации, герой, с величайшим риском и полным самоотречением одерживающий верх над безнравственными врагами родной страны, злодей, ведущий свой народ в бездну разрушения или предающий его в руки врага, и нелепый импульсивный малый, выбивающий почву из-под ног законной власти, не давая прохода прилично одетой публике даже в холле респектабельного отеля, — все эти типажи переросли свои обычные жизненные пропорции и стали символами, возбуждающими в нас самые важные чувства по поводу самих себя и нашего социального мира. Они нас успокаивают и освобождают, но в то же время связывают и контролируют, поскольку выносят нас за пределы самих себя и позволяют нам идентифицироваться с идеалами нашей культуры. Всего лишь шаг отделяет нас от священных идеалов божественности; иногда они даны непосредственно и присутствуют здесь, ведь в истории человечества герои нередко становились богами.

Культурные ценности нации сами заключают в себе могущественные символы, которые, при надлежащей обработке, становятся сюжетом и историей жизни мистического героя, злодея или дурака. Культурный герой — это привлекательный и могущественный символ, с которым можно идентифицироваться; он легко покоряет души слушателей. Для людей сторонних, непосредственно не причастных к его истории, она — всего лишь история и только, но для тех, кто лично вовлечен в драму народного защитника, борющегося со своими и их врагами, это уже не история, а «реальность». Как только «реальность» политического героя утвердится в чувствах и представлениях его сторонников, публика может верить в самые фантастические легенды и самые удивительные сказки, и точно так же доверчиво будут приниматься ею самые лживые и неправдоподобные рассказы, порочащие героя, если она чувствует «реальность» тех дурных проступков, о которых в них сообщается.

Злодей и герой — идеализации взаимозависимых, двойственных сил добра и зла — вынуждают порок и добродетель проявиться внешне в чувственной, осязаемой человеческой форме. Когда это происходит, фантазия перекраивает реальность, нерациональные и мифические символы начинают преобладать над логическими и эмпирическими, а внешние понятия об эмпирических фактах подпадают под эмоциональный контроль полуосознанных и бессознательных внутренних образов. Люди получают возможность ненавидеть и любить и черпают из этого удовольствие. Для каждого наступает время праздника. И если праздник официально не провозглашен, а праздничные шествия для выражения любви к герою не организованы, то они находят выход в неофициальных действиях, представлениях и общем возбуждении людей. Иногда поколение спустя те, кто не участвовал в происходивших событиях, пытаясь еще раз пережить эмоциональное возбуждение прошлого и принять в нем участие, официально учреждают праздник, посвященный умершему герою. Однако интенсивные удовольствия, переживаемые при поклонении ему, обычно остаются такими же безжизненными, как и он сам; когда отмечается годовщина его рождения, может быть воскрешено лишь ощущение моральной ценности. Порой творение великого художника, поэта или драматурга или представление на площади ненадолго помогают новому поколению пережить то возбуждение, которое испытывало старшее поколение, когда его герой еще ходил по земле.

В разгар политической битвы Бигги Малдун, Хью Лонг, Эл Смит, сенатор Маккарти[56], Франклин Рузвельт, а в прошлых поколениях Эндрю Джексон, Авраам Линкольн и другие — каждый по-своему пленял воображение сограждан и превращался для своего времени в человека, символизирующего добро или зло, святость или злодейство. Холодные суждения рассудка могут возобладать лишь тогда, когда мифы о сегодняшних героях перестанут пробуждать желания и страхи в тех, кто их любит или ненавидит; но даже тогда легенды о них превращаются в канонизированные мифы и моральные репрезентации, необходимые для сохранения их общества и его культурной преемственности. Символы Авраама Линкольна как клоуна и злодея умерли вместе со страхами и ненавистью прошлого, но освященный миф о «старине Эйбе», чье остроумие разило наповал его врагов, чей смех вел его самого и его народ сквозь горькие и страшные часы поражений и надвигающейся катастрофы, продолжает присутствовать в жизни всех американцев, а вместе с ним продолжают жить и народные легенды о богатыре, сумевшем-таки справиться с наемным убийцей, о большом и крепком человеке, который, будучи родом из лесной глуши и речных низин, стал великим, но остался при этом таким же простым человеком, как и любой другой. Факты и рассудочные суждения, составляющие самое объективное исследование, с легкостью вписываются в моральные допущения и ценности, т.е. социальную логику мифа о Линкольне.

Бигги — не Авраам Линкольн и не Эндрю Джексон, и не претендует на то, чтобы ими быть. Однако и ему, и другим американцам, коим довелось наслаждаться и страдать от превращения их средствами массовой информации в символы, способные возбуждать ненависть и любовь, присущи обязательные психологические и социальные атрибуты, необходимые их соотечественникам в качестве материала, могущего составить содержание их коллективных мифов.

Чтобы понять Бигги, полезно взглянуть на него так, как если бы он был героем трагедии, который — в силу требований и подспудных допущений того социального контекста, в котором он боролся за достижение успеха, — имел возможность добиться частичной, но никоим образом не полной победы. Всегда имелись какие-то скрытые, но вполне определенные силы, которые должны были вести к крушению его надежд на больший успех и на окончательный триумф. Хотя «время, не желая того» показало его человеком мужественным и бесстрашно ведущим борьбу, Судьба — явленная в форме социальной реальности и внутреннего мира его личности — не дала осуществиться его устремлениям, по крайней мере пока. В классической драме сильный человек, считающий, что с ним обходятся несправедливо, следует велению собственного «я», но, поступая таким образом, обнаруживает, что частично нарушил кодекс своей группы. Малдун, сильный человек, считавший себя хорошим человеком, с которым обошлись несправедливо, последовал призыву своего «я» и боролся за успех, пользуясь некоторыми из принятых правил своего общества; но при этом он тоже нарушил некоторые основные правила своей группы.

Такого человека, как Бигги Малдун, возможно, никогда уже больше не будет ни в Янки-Сити, ни даже в Америке, однако будут приходить другие, дабы сыграть роль героя, защитника угнетенных или простого человека, который бросает вызов немногим избранным и убивает дракона. Иные из них поднимутся до довольно высоких постов в стране, однако самых высших уровней они достигнут лишь тогда, когда научатся приспосабливаться к базисным представлениям и ценностям группы. И если их постигнет неудача, то это будет обусловлено и их неспособностью привести свои базисные представления и ценности в соответствие с теми представлениями и ценностями, которые управляют американским обществом.

Часть II

Символы истории

Введение

В главах, составивших часть I, было представлено последовательное развитие политических событий, происходящих в непосредственном настоящем, с тем чтобы понять их символическую значимость в действиях сообщества. В главах, вошедших в часть II, исследуются исторические понятия, представления и ценности, которыми люди обладают в отношении своего недавнего и далекого прошлого, и делается это для того, чтобы узнать из их представлений о прошлом то, как они видят себя в настоящем. Таким образом, предметом анализа являются используемые для пробуждения прошлого символы и их значения. Сравниваются история как факт и история как символ, какими они отразились в праздновании трехсотлетия города, и ставятся вопросы о достоверности той и другой. Время исследуется как продукт коллективной жизни.

В рамках диаметрального противопоставления секулярного и сакрального, поведение, анализируемое здесь и в части I, относится преимущественно к первой категории. Однако по мере продвижения к части III мы будем все более и более сосредоточиваться на поведении «сакральном», а в части IV уже все главы будут посвящены значениям и функциям сакральных символов.

Материал для этой части, посвященной исторической процессии, почерпнут главным образом из следующих источников:

1. Официальные досье Комиссии по празднованию трехсотлетия, занимавшейся подготовкой и проведением празднования юбилея Янки-Сити. В них содержался полный и подробный ежедневный отчет обо всех собраниях, видах деятельности, участниках и событиях, начиная с периода подготовки и вплоть до завершения праздничных торжеств. В них были также вырезки из местных и бостонских газет, проповеди священников, приуроченные к этому торжественному событию, исторические очерки о каждом из эпизодов, представленных в процессии, официальные программки, названия и описания эпизодов театрализованного представления, а также множество других материалов, полностью использованных в части II.

2. Интервью, взятые у основных участников и организаторов, особенно председателя комиссии, постоянно снабжавшего нас комментариями к материалам официального досье.

3. Сама процессия. Непосредственно шествие наблюдал только один член исследовательской группы, поскольку когда оно состоялось, Янки-Сити был лишь одним из нескольких мест, охваченных первичным обследованием, и еще не был окончательно выбран для интенсивного изучения.

4. Несколько книг по местной истории и многочисленные исторические документы. Они дали нам богатый материал, однако ввиду того, что в этом томе, равно как и в предыдущих томах этой серии, мы пытаемся сохранить анонимность сообщества и его граждан, у нас нет возможности уделить им то внимание, которого они заслуживают [139с, р. 127].

5. Стандартные учебники по экономической и социальной истории и другие официальные источники, например публикации Бюро переписи населения США.

В число несколько специальных терминов, постоянно используемых в части II, входят: коллективная репрезентация[57], коллективный ритуал (или обряд) и знак. В следующих разделах книги мы будем встречаться с ними еще чаще, однако, быть может, они станут более понятными для читателя, если пояснить их здесь. Теоретически знаком является любая внешне воспринимаемая форма — слово, жест, изобразительный сигнал, комплексное сочетание любых средств выражения, исполняемый ритуал и иногда даже молчание при определенных обстоятельствах, — производимая и/или принимаемая в качестве обозначения некоторого значения, выходящего за пределы того, что сама она физически собой представляет. Другими словами, знак есть нечто, указывающее на значение. Символ — это совокупность, или комбинация знака и значения. Переживание символа означает узнавание значения из его знака. Хотя при обсуждении символического опыта человека могут быть использованы оба термина — и знак, и символ, — между ними проводится различие, и их не следует путать.

Коллективная репрезентация — это символ, созданный группой и выражающий ее значимость.

Термины ритуал и обряд используются здесь не в узком смысле формальных жестов церковной службы или масонской церемонии, хотя и они тоже входят в эту категорию; скорее, они употребляются в более широком смысле, обозначая любое социальное поведение, выполняемое ради выражения какого-то значения или нескольких значений, важных для соответствующей группы.

В этом разделе книги, а также далее в части IV, более пристальное внимание уделяется мужским и женским элементам, упомянутым в части I. Также здесь более широко рассматриваются нелогическая мотивация многих символов и отличительные особенности этнического опыта, т.е. опыта человека, семья которого имеет непосредственное иностранное происхождение или не так давно иммигрировала. Кроме того, здесь мы начинаем пользоваться термином вид — когда говорим об условиях видового существования, событиях видовой жизни и т.д., — дабы обозначить им тот аспект человеческой жизни, который определяется не культурными привычками или образцами, передаваемыми человеку по традиции старшими и окружающим обществом, а природой человека как сложного животного со всеми присущими ему врожденными предрасположениями и «инстинктами». По ходу исследования мы будем проводить это различие все более и более отчетливо и будем отмечать элементы смешения видового и культурного.

Термин вид подчеркивает групповой (но никак не индивидуальный) характер животной природы человека и его животного поведения. С его помощью акцентируются бессознательные, нерациональные и адаптивные (но никак не иррациональные) аспекты человеческого мышления, чувствования и поведения. Принципиальное различие между нерациональным и иррациональным поведением состоит в том, что первое адаптивно, второе — нет. Первое собирает людей воедино и является созидательным, второе их разделяет.

Глава 4. Ритуализация прошлого

Граждане Янки-Сити коллективно заявляют, кто, по их мнению, они такие

В начальный период нашего исследования Янки-Сити праздновал трехсотлетнюю годовщину своего существования. Сорок тысяч человек съехались со всех концов страны, чтобы присоединиться к участникам этого исторического события. Уроженцы города, перебравшиеся некогда на Запад и в крупные столичные города, возвращались домой; другие, родившиеся не здесь, приезжали сюда ради самого исторического момента, многие — в поисках предков и в надежде отождествить себя с известным и желанным прошлым. Почти весь год жители Янки-Сити тщательно готовились к празднованию трехсотлетия. Аристократия с Хилл-стрит и собиратели моллюсков из хижин у реки, протестанты, католики и иудеи, недавние иммигранты и прямые потомки пуритан-основателей — все участвовали в этом. Прекрасные старинные дома и другие места, воплощавшие престиж города и составлявшие предмет его гордости, удостоились памятных табличек, оповещавших об их важности и значимости.

Пять дней были посвящены историческим шествиям и парадам, играм, религиозным церемониям, проповедям и выступлениям сильных мира сего и их приближенных. В самый разгар праздничных торжеств собралась огромная толпа зрителей, чтобы посмотреть на горожан, шествующих «как одна семья» в грандиозной исторической процессии. Этот светский обряд, представляя конкретные исторические события, символически устанавливал, каким данный коллектив себя считает и каким желает себя видеть. Зрители наблюдали события прошлого, символичным образом отобранные, выведенные на передний план и изображенные в драматических сценах проплывавших перед ними живых картин. Именно в этот момент своей долгой истории народ Янки-Сити как коллектив отвечал на вопросы, заданные самому себе: Кто мы такие? Какие чувства мы испытываем к самим себе? Почему мы такие, какие мы есть? Город рассказывал свою историю посредством символов, выставленных на всеобщее обозрение в это время, когда здесь собрались близкие и дальние родственники.

Представив более чем трехсотлетнюю историю (1630 — 1930), перед официальной трибуной и широкой аудиторией торжественно проплыли сорок две драматические сцены, начинающиеся с идиллической картины девственной природы континента — «первозданного леса до пришествия человека» — и заканчивающиеся военным эпизодом из современной истории. Так, здесь была сцена прибытия губернатора Уинтропа[58], привезшего хартию колонии, высадка отцов-основателей Янки-Сити на берег реки, местный судебный процесс над ведьмами, а также эпизоды войн с французами, индейцами, за независимость и других войн, имевших место в американской истории (см. табл. 1 на с. 144, где приводится полный их перечень). Все эти сцены имели непосредственную значимость для Янки-Сити, а многие из них были важны и для истории нации в целом. Среди изображенных персонажей были Лафайет[59], Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин и Уильям Ллойд Гаррисон.

Особое внимание было уделено тому, чтобы сделать каждую сцену исторически достоверной. Экспертная комиссия обратилась к трудам по местной истории, истории штата и общенациональной истории с тем, чтобы иметь уверенность в аутентичности всех изображаемых событий, персонажей, действий, костюмов и всего задействованного в шествии сценического антуража. Постановка большинства сцен проходила под контролем Бостонского музея изящных искусств, конструировавшего аутентичные модели исторических персонажей и событий.

Весь знаковый контекст шествия, начиная с эпохи «до пришествия человека» и кончая современностью, само движение грузовых платформ, на которых разыгрывались живые картины, изображавшие прошлое, — все демонстрировало ход времени. Словно скованные навязанной им необратимостью хронологии, с предустановленной «неизбежностью» «события» из далекого, ускользающего прошлого двигались в настоящее. Они проникали во взоры зрителей и их сегодняшние миры и вновь растворялись в прошлом, подобно тем историческим событиям, которые представляли. Все, что было предъявлено или опущено, все, что было отобрано или отвергнуто, превратилось в символы, приоткрывшие какую-то часть внутреннего мира причастных к этому людей и нынешние представления и ценности этого коллектива.

Торжественная процессия прошествовала перед официальными представителями города, занимавшими почетные места на трибуне. Таким образом коллектив официально признал значимость тех знаков, которые сам сконструировал и теперь публично преподнес своим церемониальным вождям: создатель знаков принял свои собственные знаки в самопричащении. Какие значения выплыли из прошлого, чтобы по случаю такого памятного события вновь стать частью настоящего? Что говорит группа самой себе в том конкретном месте и в тот конкретный момент времени, когда она видит созданные и отобранные ею самой символы? И кому еще, кроме самой себя, пытается она это сказать? Этого вопроса не избежать, поскольку то, что она будет говорить о самой себе, отчасти определяется той аудиторией, которой адресовано ее сообщение. Комиссия по празднованию трехсотлетия сделала все это вполне очевидным. Несколько раз председатель и другие ее члены заявляли, что процессия призвана установить «взаимопонимание» между гражданами разного расового происхождения и разных воззрений» и «внушить нашим детям представление о важном значении прошлого нашего города». Было ясно, что группа разговаривала также и с самой собой, поскольку говорила: «Мы постигнем собственное величие и ту важную роль, которую мы сыграли в истории нашей страны».

Несмотря на привлечение квалифицированных специалистов, аутентичную реконструкцию каждого события и повышенное внимание к свидетельству и факту, значимость каждого отобранного (и отвергнутого) события определялась не чистой референцией и рациональным знаковым поведением, а коллективными эмоциями и эвокативным символизмом. Сюжет истории, ее персонажи, их действия, второстепенные и основные эпизоды и их развитие, а также мнения и установки аудитории и постановщиков представляли собой важные данные, касающиеся символизма, которые можно было собрать и проанализировать. Каждый драматический эпизод в отдельности и вся процессия в целом были образцами чистого символа. Это были сфабрикованные знаки, сегодняшнее значение которых открыто и эксплицитно отсылало к прошлым событиям в жизни сообщества и нации. Однако, помимо того, они будили воспоминания и были сегодняшними продуктами прошлой эмоциональной жизни группы, вновь переживаемыми в настоящем. Как символы, они представляли собой коллективные репрезентации, соответствующие классическому дюркгеймовскому определению коллективных обрядов. Коллективные репрезентации, говорил Дюркгейм, суть знаки, выражающие то, «как группа воспринимает себя в своих связях с объектами, оказывающими на нее воздействие». В их значениях индивид ощущает силу коллектива, в которой сконденсированы «бесчисленные индивидуальные» мышления прошлых поколений, чьи социальные взаимодействия их создали и сохранили. Все общества «с регулярной периодичностью» воссоздают и подтверждают «коллективные чувства и коллективные идеи», способствующие сохранению его единства. Время от времени они достигают этого единства при помощи «встреч, собраний и сборищ, на которых индивиды в тесном единении друг с другом сообща подтверждают свои общие чувства» [142а].

Помимо рационального и научного, если не сказать пуританского, морального намерения «привить понимание» и научить «сознавать собственное величие», жители сообщества — что более важно, — сами того не ведая, проявили свои нерациональные, неосознаваемые чувства и представления о самих себе. Обращаясь к самим себе, представляя самим себе собственные знаки и наделяя эти знаки, в том виде, в каком они были предъявлены и приняты, переоценены и по-новому понятийно определены, своими собственными значениями, они имели дело с тем, что Джордж Мид называет «значащим символом». Они говорили не только о том, какой объективно была история, но и о том, какой они теперь желали бы ее видеть и какой они ее видеть не желали. То тут, то там они игнорировали трудные периоды прошлого, неприятные происшествия, смущавшие их группы людей; пропускали мимо внимания опасные политические страсти; из больших временных контекстов они выхватывали небольшие фрагменты и пользовались ими для выражения сегодняшних ценностей. Таким образом, они подчас отрицали более широкий поток истории и ее вчерашние смыслы или вступали с ними в противоречие, нередко отрекаясь от представлений и ценностей, которые некогда одобряли и почитали.

В желаниях и страхах, в чувстве вины и скрытых эмоциях они пользовались фрейдовскими или, возможно, юнговскими бессознательными символами. Однако ввиду того, что индивидуалистические понятия Фрейда не подходят для описания группового феномена, а юнговское «родовое бессознательное» (racial unconscious[60]), хотя и имеет коллективные корни, несет в себе ложные коннотации, мы должны исследовать эти знаки значения как выражение бессознательной эмоциональной групповой жизни вила, принимающей в опыте каждого индивида культурную форму (см. главу 16).

Сгущение коллективного опыта, выраженное в сорока двух живых картинах, было гораздо выше, нежели сгущение индивидуального сновидения, ибо последнее в лучшем случае отражает только одну жизнь, тогда как образы этой процессии соотносятся с промежутком времени, охватившим собою совокупное значение жизней десятков тысяч индивидов, которые жили, умерли и передали ныне живущим свою коллективную и индивидуальную значимость. Сорок две драматические сцены были призваны представить историческую истину и воссоздать прошлое, охватывающее триста лет опыта, т.е. вобравшее в себя действия тысяч когда-то живших мужчин и женщин, превосходящих во много раз своей численностью нынешнее население города. В них представлено прошлое, включающее несметное множество событий, приездов и отъездов, смертей и рождений, поражений и побед, начинаний, свершений и продолжений, из коих складываются жизни индивидов, образующие живую историю группы. У любого из этих событий, у любого из тысяч забытых людей была своя значимая история, значения которой, если их правильно распутать и рассказать, могли бы кое-что сообщить нынешним людям об их истоках и их прошлом. Тем не менее и большинство событий, и большинство индивидов исчезли, не оставив после себя никаких следов. Они не были «забыты», так как большинство из них никогда и не помнили. Между тем, они были вплетены в ткань групповой жизни.

За триста лет истории города появились, достигли зрелости и растворились в небытии тысячи семей, каждая из которых имела свои биологические и социальные корни. Они были тем прочным фундаментом, на котором поколения жителей Янки-Сити строили и поддерживали жизнь сообщества. О ком вспомнили в Янки-Сити, значимость чьих жизней была торжественно отмечена, когда «подводили итоги»? Прочная надстройка институциональной жизни, церковь, школа, органы управления города, штата и страны — все они на протяжении этих трех столетий жили своей собственной непрекращающейся жизнью, либо изменяя свои значения и формы, либо твердо придерживаясь однажды выбранного пути. Как были представлены они и их прошлое? Какова их значимость для нынешнего коллектива? Какое влияние оказала экономическая жизнь Янки-Сити, с ее старыми и новыми формами, с ее изобретениями и новыми технологиями, вытеснявшими старые, и новыми экономическими институтами, заменявшими или изменявшими те, которые оставались в прошлом? Какими значениями обладала экономика в торжественном коллективном обряде?

И наконец, на протяжении трехсот лет эти бесчисленные события не просто постоянно происходили, а индивиды не просто жили своей коллективной жизнью в некой институциональной и экономической матрице; на протяжении всего существования сообщества события, жизни отдельных людей и социальные отношения подвергались оценке, а позднее переоценке. Индивиды воспринимали эти социальные представления и ценности как радости и печали, страдания и удовольствия, триумф и безысходность. В разное время они коллективно ощущали их то как взлет благосостояния и больших надежд, то как отчаяние и страдание, в зависимости от того, как протекала жизнь — спокойно или конвульсивно. Такие эмоции также находили выражение в коллективных символах и жизни того времени. Умерли ли они вместе с теми, кто их испытывал? Если же они продолжают действовать до сих пор, — а я полагаю, что так оно и есть, — то каким образом эти коллективные воспоминания сохраняются и выражаются в сегодняшних знаках и значениях? Что происходит с этими «отложенными» сообщениями из прошлого, когда они передаются, трансформируясь, сквозь череду поколений и когда они усваиваются и вновь получают выражение сегодня? Каким образом современные члены сообщества Янки-Сити публично признают и оценивают их в задуманном ради этого коллективном ритуале? Что означает «доступное нам прошлое» сообщества для заинтересованного или безразличного настоящего?

Короче говоря, что из прошлого запоминается? Какие из прошлых начинаний, свершений и продолжений наделяются значимостью? Какие из них отмечены ментальными и эмоциональными знаками, призывающими: «Посмотрите на них. Поймите и еще раз прочувствуйте с их помощью то, что когда-то было истиной и снова станет истиной, если вы узнаете и оцените ее значимость»?

Несмотря на тщательные исторические изыскания специалистов в области изящных искусств и социальных наук, а также познания местных любителей старины, которые гарантировали, что изображаемые события и объекты исторически достоверны, а индивидуальные персонажи правильно прорисованы, все это в целом в некотором смысле было подобно сновидению, или, быть может, коллективной фантазии. Живые картины словно образы сновидения проплывали одна за другой в сознании зрителей. Имея осязаемые материальные формы, они выплывали из прошлого в поле зрения присутствующих зрителей в четко фиксированной временной последовательности, и тем не менее их более глубокие значения не зависели от времени. Они рассказывали развертывающуюся нерациональную историю о том, как должно было обстоять дело, одновременно выказывая моральное одобрение тому, что богобоязненное сообщество должно было одобрить, либо подспудно побуждали аудиторию испытать — быть может, бессознательно и косвенно — некоторые из тех запретных удовольствий, которые их предкам довелось пережить более непосредственно и осознанно.

Исследователю эти символы минувшего дают инструмент погружения в глубины сознания (mental life) жителей Янки-Сити, ибо в этом символическом «подведении итогов» были вскрыты и извлечены на свет его нерациональные уровни. Мир бессознательного нашего вида, переживающего свое существование в моральных и интеллектуальных формах, является активно действующей силой. Каким образом он нашел свое культурное выражение? Какие элементы его значения были допущены в эти строго контролируемые символы? И если мы найдем ответы на эти вопросы, то какое новое знание они смогут нам дать о моральных формах, образующих структуру социальной жизни в Янки-Сити и Америке? Чтобы приступить к ответам на эти вопросы, мы должны разработать для нашего исследования ясную и понятную процедуру.

Теория, метод и данные

Празднование трехсотлетия имело три стадии: раннюю стадию планирования, организации и распределения обязанностей; стадию активных приготовлений и ритуализации сообщества как целого; и собственно празднование. Каждая из них важна для понимания значимости всего события в целом. С точки зрения общей теории и метода, каждая из них требует собственной техники исследования. На начальной стадии были сформированы основные комиссии, которые организовывали, планировали и направляли всю работу. Необходимо коротко остановиться на их составе, дабы выяснить, какого рода люди, социальные установки и ценности оказались вовлечены в процесс концептуализации сообществом того, чем является или должен быть Янки-Сити для своих жителей. Это даст нам ответы на следующие вопросы: Какие этнические и классовые слои были в них представлены? Как повлияли их представления и ценности на драматические церемонии? Какие важные и второстепенные задачи были возложены на представителей разных социальных групп? Каким образом низшие классовые слои и различные этнические и религиозные группы разделили обязанности с высшими классами и потомками предков-пуритан? Кто распоряжался торжествами и обладал властью выбирать символы? Какое воздействие оказали эти люди и группы на типы отбираемых символов и как те были определены и представлены публике?

Второй этап имел целью расшевелить и организовать всех жителей Янки-Сити, чтобы они стали полноправными и активными участниками приготовлений и самого празднества. Отчасти это было сделано посредством организации еще нескольких комиссий, получения принципиальной поддержки от городских властей, школ, церквей, мужских и женских организаций, а также посредством подключения гражданских, деловых и промышленных организаций всего города к спонсированию живых картин. Спонсорство подразумевало некоторую степень конгруэнтности, или связи между социальным значением спонсирующей группы и значениями тех символов, которые она отбирала.

По завершении подготовительного этапа начались торжества, которые открылись в воскресенье церковными проповедями, выставкой моделей и изображений кораблей, организованной местным историческим обществом, а также посещениями военного крейсера, стоящего на якоре в гавани. В понедельник торжества продолжились инсценировкой приезда Вашингтона, составившей первую часть двухдневной процессии, во вторник — выставками садово-паркового искусства, спортивными и иными праздничными мероприятиями, а в среду — второй частью торжественной процессии, в которой были продемонстрированы сорок две живые картины. Праздник завершился в следующее воскресенье богослужением на Старогородском холме. Наибольший интерес публики вызвали три аспекта празднества: два парада и исторические мемориальные доски, которые можно было встретить в любом районе города.

Последние были размещены во время второго этапа на городских объектах, представлявших «исторический» интерес. Эти знаки свидетельствовали о коллективном внимании к этим объектам и их социальной ценности и внесли важную лепту в ритуализацию жизни сообщества. Например, перед одним частным домом с садами появился такой знак:

ДОМ ЛОУЭЛЛА-ДЖОНСОНА

Построен в 1771 году судьей Джоном Лоуэллом, автором статьи в конституции штата, отменившей рабство в Массачусетсе.

Такими указателями, отражающими их особую значимость для коллектива, было помечено около сотни объектов. Примерно половину среди них составляли жилые дома, в которых и сейчас кто-то жил; в числе других были общественные здания, церкви, кладбища, мосты, исторические места на дорогах, берегах рек и в гавани. Сам знак, специально разработанный к данному событию, включал название города и сообщение о его трехсотлетии, а также название и датировку объекта. В официальном путеводителе — объемистой и солидной брошюре, проиллюстрированной изображениями клиперов, георгианских зданий и древней церкви, — были перечислены все объекты, помеченные для привлечения ритуального внимания, было дано их описание и указано положение на карте.

Все эти объекты были отобраны центральной комиссией, и все они стали предметом нашего исследования, призванного ответить на те же самые теоретические вопросы, которые были поставлены в отношении процессии. Каким периодам истории отдавалось предпочтение и почему? Вопросы, заданные ранее по поводу живых картин, здесь очень важны, поскольку помогают нам понять, какие знаки выбрал «Город» в качестве образов своего самоуважения.

Одному из членов центральной комиссии было поручено написать серию связанных друг с другом исторических зарисовок, числом более сорока, каждая из которых была бы маленькой главой, драматизирующей местную значимость какого-нибудь общенационального героя или события и тем самым хронологически прослеживающей историю сообщества. В течение нескольких месяцев, предшествовавших процессии, эти этюды регулярно публиковались в местной газете, расходившейся большим тиражом среди всех групп и классов[61]. Далее они использовались на уроках истории и основ гражданственности в средних и приходских школах, а также в качестве текстов для небольших школьных спектаклей, разыгрываемых ради собственного удовольствия учениками начальных школ. Общая реакция на опубликованные материалы была очень благожелательной; их сюжеты становились темами повседневных разговоров стариков и молодежи. Письма городских старожилов по поводу различных эпизодов, приходившие в газету, домашние дискуссии и диспуты на собраниях общественности, публичные поздравления в адрес комиссии и автора очерков продемонстрировали широкую популярность этих статей и вызванную ими реакцию. Благодаря нашим опросам мы узнали, что многие местные жители вырезали их и посылали по почте своим далеким друзьям и родственникам.

В день процессии большая часть местной аудитории, наблюдая за проплывающими мимо живыми картинами, в той или иной мере уже была знакома с этими сюжетами. Многое из того, что зрители «видели», они уже узнали и запомнили, читая и обсуждая эту серию историй. Важнейшая функция этих маленьких рассказов в праздновании трехсотлетия заключалась в том, что каждый из них был призван лечь в основу той или иной живой картины процессии. Каждый функционировал в качестве текста и аутентичного источника, на основе которого сначала музейные работники изготавливали макет, а потом аудитории представлялась живая картина с живыми актерами, изображавшими соответствующую драматическую сцену, подготовленная при финансовой поддержке и под руководством той или иной местной организации. Все сюжеты, хорошо известные и правильно понимаемые, стали, таким образом, живыми главами Книги Истории Янки-Сити, нашедшими внешнее выражение в процессии.

Это сочетание предания и драматической церемонии методологически важно для нашего исследования, поскольку в основе своей является близким аналогом исторических мифов и обрядов примитивного общества. Оказалось, что коллективные обряды Янки-Сити можно изучать при помощи некоторых процедур, которые уже были с успехом применены при изучении примитивных народов[62]. Мифы примитивных групп о своем происхождении и их легенды, описывающие, как и почему возник современный человек, получающие символическое изображение в крупных тотемических обрядах, которые рассказывают тем, кто их производит или наблюдает, о значениях реальной жизни и значимости их коллектива, нашли почти полную аналогию в исторических рассказах Янки-Сити и связанных с ними драматических церемониях процессии. На самом деле их сходство гораздо больше, чем можно было бы подумать. В примитивных племенах Австралии и других районов мира мифы социально санкционированы традицией и верой, а церемонии проводятся под неформальным «надзором» и покровительством старших, которые держат под своим контролем необходимое знание и социальную и сакральную власть. Так же обстояло дело и в Янки-Сити. Все живые картины, выбираемые религиозными, этническими и гражданскими спонсорскими группами, должны были отбираться из «официальной» истории сообщества, представленной центральной комиссией. Каждая из этих картин должна была соответствовать «аутентичному замыслу», установленному опубликованным очерком и изготовленным макетом. И все это ради «исторической точности», все ради того, чтобы поддержать «величественное и заслуживающее доверия» изображение прошлого города. Такие условия позволяли достичь согласованности в изложении истории; официальный «миф» и его контроль не допускали даже возможности того, чтобы различные этнические, религиозные и другие статусные группы привнесли в празднество противоречивые версии исторической истины.

Устные (бесписьменные) традиции простого общества сохраняются и передаются теми его членами, на которых возложена такая ответственность, легче, нежели традиции сложной культуры, отчасти по причине того, что недифференцированная социальная система изменяется медленно и создает символическую систему, выражающую такие значения, которые все могут почувствовать и понять. Альтернативных ценностей или способов знания и верования существует не так уж много. Связь примитивной социальной структуры, семьи, клана, возраста и пола с коллективными репрезентациями, выражающими нынешние реалии и прошлые значения, ставит перед исследователем множество фундаментальных вопросов о связи символа и знака с социальной структурой; однако подобные теоретические проблемы просты по сравнению с теми, которые должны быть решены исследователем сложного современного общества.

Хотя легенды и мифы простых культур часто историчны — в том смысле, что претендуют на знание прошлого и рассказывают официальную историю группы, — все они являются произведениями устного творчества бесписьменных народов, в распоряжении у которых нет идущей из прошлого письменной документации; которая бы помогала им вспомнить свою историю. Значимость этой «отложенной коммуникации», присущей письменной истории, будет рассмотрена в одном из последующих разделов. Здесь же мы коснемся лишь нескольких ее методологических и технических аспектов, рассмотрев документальные свидетельства и их воздействие на наши интерпретации. Решающее воздействие письменной культуры на метод выражается в данном случае в том, что она позволяет сравнить исторические факты, которыми располагают историки, с историческими символами процессии и ее сюжетов. Это дает возможность выявить расхождения и соответствия, а также причины игнорирования и нарочитого подчеркивания тех или иных периодов прошлого, которое проявляется как в символах парада, так и в символических объектах, помеченных сообществом мемориальными табличками, дабы подчеркнуть их утверждаемую историческую значимость.

Нам необходимо знать, о какой истории мы говорим. А для этого мы должны узнать, какой считали свою историю сами люди. Мы должны выяснить, какие общие принципы включения и исключения использовались комиссией при определении того, что за люди и какие события должны стать частью коллективного ритуала. Благодаря символам процессии жители Янки-Сити, как мы увидим далее, ощущали себя находящимися в нескольких исторических мирах. Для них была крайне важна значимость людей и того, что они делают, в контексте самого города. Горожане тесно идентифицировали себя с Массачусетсом и Новой Англией, особенно прибрежной Новой Англией, и далее — по все расширяющемуся кругу — с Соединенными Штатами, западной культурой и всем остальным миром.

Тщательный анализ содержания живых картин показывает, что все эпизоды, относящиеся ко времени после основания города, были репрезентациями тех событий, происходивших либо в сообществе, либо за его пределами, в которых присутствовали его граждане (возможно, это было продиктовано характером торжества); предпочтение отдавалось местным мужчинам и женщинам. События и лица, отобранные для показа, имели преимущественно общенациональную значимость или были частью исторического развития нации; история Янки-Сити, хотя и воспринималась в рамках его границ, была помещена в более широкий контекст национальных и даже мировых событий. Следовательно, та часть нашего анализа, которая должна быть посвящена сравнению исторических символов с событиями истории, должна включить в себя широкие связи местной и национальной истории.

Поскольку нам методологически было необходимо сравнить символы процессии и объекты, отмеченные исторической значимостью, с событиями различных периодов, большой удачей для нас было то, что в разные периоды жизни города было написано несколько замечательных исторических книг и комментариев, две из них — такими выдающимися людьми, как Джон Куинси Адамс и Калеб Кушинг[63]. Кроме того, в нашем распоряжении были городские архивы и архивы исторических обществ округа, а также истории различных церквей, ассоциаций и других учреждений, не говоря уж о бесценных документальных материалах, хранящихся в библиотеках. Также были использованы книги по истории Массачусетса, Новой Англии и США [2b]. Для ученых, работающих в области истории, будет совершенно очевидно, что автор не профессиональный историк; тем не менее для решения стоящей перед нами задачи необходимо было наводить справки и пользоваться историческими документами — не столько ради того, чтобы реконструировать историю, сколько ради того, чтобы пролить свет на символический процесс (это исследование, как мне хотелось бы думать, могло бы представить некоторый интерес для ученых, занимающихся исторической реконструкцией).

В первые месяцы второго этапа, когда публиковались исторические этюды и изготавливались макеты, различные группы выбирали сюжеты, которые хотели бы представить в процессии. Наличие запросов на одни сюжеты и отсутствие запросов на другие в немалой степени проливают свет на проблему связи коллективных символов со сложной структурой современного общества. Данные о спонсорской поддержке того или иного исторического эпизода должны помочь в решении теоретической проблемы структурной, статусной и символической конгруэнтности, а также указать на кластеры социальных значений, которые могут связывать ту или иную группу с одними, но никак не другими символами. Например, очевидно, что канадцам, принадлежащим к французской культуре, было эмоционально легко коллективно вспомнить и материально поддержать церемониальный визит в Янки-Сити маркиза де Лафайета, когда прославленный герой революции был принят знатными членами сообщества в то время, как ему пели хвалу все Соединенные Штаты. Таким образом, франко-канадцы могли рассматриваться — и действовать — как часть континентальной французской традиции, которая неразрывно слилась с историей города и нации. Они были отдельны, но в то же время и объединены с общественной жизнью Америки и города символом Лафайета, француза, сыгравшего крайне важную военную и политическую роль и бывшего на равных с предками сегодняшней наследственной аристократии.

Другие случаи спонсорства были не столь удачны. В одном из исторических этюдов, опубликованных к трехсотлетию, описывался знаменитый поход Бенедикта Арнольда через Янки-Сити в Канаду с тем, чтобы Соединенным Штатам заручиться ее поддержкой. В ознаменование отбытия его армии в Канаду на Олдтаун-Грин поставлен памятник. Все это было, разумеется, до того, как он предал свою страну. Кто мог бы выбрать или кому можно было бы поручить такого сомнительного героя? Ясно, что абсолютно защищенная группа — скажем, «Дочери американской революции»[64] — могла бы без лишнего смущения поддержать этот достоверный эпизод, включавший в себя фигуру, ставшую позднее двусмысленной. Однако самый неловкий и неприятный момент в подготовке процессии случился тогда, когда в местную газету, бывшую официальным рупором Комиссии по празднованию трехсотлетия, было дано объявление, что спонсировать эту живую картину пожелала еврейская община. Позднее эта заявка была отозвана. Вопрос совместимости становится неотъемлемой частью проблемы символа, статуса и структуры. Сюда же входит и вопрос о приоритетных правах на определенные символы.

Чтобы избавиться от ненужных усложнений и сократить наше исследование в целом до разумных пропорций, нам необходимо использовать в подходе к такому сложному и запутанному предмету простые исследовательские процедуры. Один из двух главных вопросов, на которые мы должны дать ответ, таков: каким было хронологическое распределение событий в процессии, а также тех объектов сообщества (зданий и т. д.), которые были отмечены символическим уважением? Имело ли место социальное искажение хронологического времени? Равномерно ли были распределены события или группировались вокруг одного или нескольких исторических периодов? И если мы это узнаем, то о чем говорят эти сверхупрощенные количественные ответы в связи с более широкой теоретической проблемой коллективного уважения города к «самому себе» и своим людям?

Второй главный вопрос, который мы должны поставить, следующий: каковы значения и функции этого нарочитого подчеркивания исторической точности и реализма? Следуя логике наших рассуждений, в первую очередь мы должны заняться этим последним вопросом.

Светские обряды легитимации в период подготовки юбилея

Как известно, значения и функции (символической) драмы варьируют в диапазоне от самых сакральных ритуалов установившейся религии до ритуалов сугубо секулярного характера. Драма мессы у алтаря распятого Христа, священные шествия по людным улицам, театральные трагедии и комедии, темы, разыгрываемые на тысячах фестивалей и праздников, в число которых входят как строгие нравоучительные истории, так и истории, пробуждающие необузданную импульсивность, а также шутки и тривиальности водевиля, радио и телевидения, — вот лишь некоторые из ее многочисленных разновидностей. В каждой из них инсценируется какая-то история, в которой действия героя и других персонажей воплощают в себе определенные ценности и представления.

В ходе торжеств, организованных в Янки-Сити, самая сложная задача состояла в том, чтобы заставить символы, отобранные для включения в процессию, выполнять функцию пробуждения прошлого, т.е. сделать их достойными доверия и понятными для разнородной аудитории. Как нужно было оформить и представить эти знаки, дабы они означали нечто реальное и легитимное? По нашему мнению, сам период подготовки, непосредственно предшествовавший процессии, был по большей части непреднамеренным, неофициальным, светским ритуалом освящения. Как нам представляется, подготовительный период — вся энергия которого была направлена на исследование и отбор исторических фактов, относящихся к прошлому Янки-Сити, и их преобразование в аутентичную конкретную форму, — служил прежде всего выполнению этой функции, причем все делалось так, чтобы аудитория могла совершить психические акты подтверждения, необходимые для принятия этих символов как истинных. Надо было утвердить веру в их научную истинность.

Кстати можно заметить, что поскольку наука неправомерно рассматривается как нечто, базирующееся исключительно на скептицизме, то крайне редко признают, что те, кто ею занимается или в нее верит, должны в конечном счете опираться в своих скептических поисках истины на веру в принятые наукой формы умственной деятельности. Наука тоже имеет свои собственные ценности и недоказуемые представления. Подобно религии, она должна включать в себя акты необоснованного допущения относительно неизвестного и их санкционирования; короче говоря, в ней неизбежно есть свои мифы.

В распоряжении тех, кто готовил процессию, было множество теоретически возможных способов установления реальности и легитимности ее символов [140]. Вбирая в себя широкие возможности культур в целом, используемые символы могли быть освящены религиозными лидерами, облеченными властью мистически превращать их посредством ритуалов сакральной легитимации из обыденных в сверхъестественные. Либо на секулярном уровне система верований сообщества могла быть устроена таким образом, чтобы организаторы юбилейных торжеств имели возможность получить из рук высшего Лидера политическую власть, которая бы наделила их этой способностью устанавливать веру или вооружила бы некой политической или экономической доктриной, согласие с которой устанавливало бы ощущение реальности символов. Символы процессии, само собой разумеется, могли заключать в себе веру в возможность превращения обычных людей в необычных. Например, необычайные качества солдат, возвратившихся с поля сражения, которые выступали в качестве защитников своего народа или защитников веры от безбожников, — их мужество, отвага, удача в столкновении со смертью, — превращали их в героев или мучеников, чье значение могло быть наполнено ценностями, существенными для выживания коллектива.

В известной степени это относится и к процессии; однако ее символы и объекты не несли в самих себе доказательств собственной достоверности. Чтобы активизировать такие значения, необходимо было умело использовать современные ценности и представления, т.е. употребить «научные» средства. В социальном мире, построенном на фундаменте протестантизма, простые процедуры сакрализации не срабатывают, и обычные мистические ритуальные методы таких задач выполнить не могут. Вера в действенность слов и актов ритуала — например, мессы, — которая бы трансформировала современные объекты не просто в трансцендентные знаки божественного, но в самого Бога, здесь не может быть использована. Здесь не может быть никаких священных икон, никаких образов сакрального вмешательства, которые бы поверяли нуждающиеся во внешнем выражении истины. Нет здесь и такой власти, которая бы обладала божественными или политическими полномочиями выполнять такие акты ритуального освящения. Никто бы попросту не верил в то, что делает. Здесь невозможно посредством ритуала вызвать из прошлого в настоящее души предков, как это делается в тотемических обрядах более простых народов. Здесь необходимо нечто иное. Жителям Янки-Сити, преимущественно протестантам и поголовно скептикам, существующим в современной цивилизации, основанной на науке, приходится довольствоваться меньшим — если уж не душами предков, то хотя бы образами, пробуждающими для живущих тот дух, которым вдохновлялись поколения, воплотившие в себе мощь и славу вчерашнего дня.

Методы и авторитет научной реконструкции предоставляли знаки — события, костюмы, соответствующие обстановки и т.д., — обозначавшие, как предполагалось, реальные вещи и события исторического прошлого. При условии установления веры в их подлинность и проведения подготовительных мероприятий в соответствии с предписанными стандартами, символы — т.е. принятые комбинации знака и значения — могли быть и в самом деле были легитимированы. Их значения для аудитории (поскольку знакам можно было верить) были истинными; а следовательно, могли быть приняты и стать предметом веры также все или многие оценки и интерпретации изображенных событий. Чтобы понять это, начнем наш анализ подготовительного (второго) периода с представления данных.

Первое официальное сообщение Комиссии по празднованию трехсотлетия, призванное пробудить общественный интерес к юбилею и дать толчок коллективной активности, спустя восемь месяцев вылившейся в грандиозное празднество, появилось на первой полосе в местной газете. Оно гласило: «Жителям Янки-Сити предоставляется возможность услышать профессора Альберта Бушнелла Харта[65] из Гарвардского колледжа, который прибудет сюда, чтобы рассказать о важности праздновании трехсотлетия, а также о том, что делают другие города и поселки, готовясь встретить это знаменательное событие. Приглашаются все жители Янки-Сити. Не упустите редкой возможности услышать профессора Харта, историка общенационального масштаба». Далее в сообщении говорилось, что он написал «специальную статью на эту тему», в которой заявил, что данное событие «будет для населения штата Массачусетс величайшей возможностью подвести итоги своей трехсотлетней истории, обобщить и продемонстрировать, что за это время было сделано [курсив мой]».

Этот первый документ официального досье, сохраненный председателем комиссии и используемый в нашем исследовании в качестве документального свидетельства, также сообщал жителям города (как упоминалось выше), что «надлежащее празднование» трехсотлетия призвано не только «показать путь, пройденный за триста лет, но и оказать благотворное воздействие на достижение взаимопонимания между гражданами разного расового происхождения и разных воззрений, продемонстрировать их взаимные связи и важность для прогресса сообщества [курсив мой]».

Для всех купеческих родов, будь то торговые короли мореходной Венеции пятнадцатого столетия, купцы Янки-Сити восемнадцатого века или современные продолжатели их дела, подводить итоги и выставлять свой товар напоказ перед клиентами всегда было возбуждающим мероприятием. Подведение баланса с целью показать прибыль и демонстрация успеха предприятия как другим людям, так и самим себе составляют фактически и символически самую суть их экономики и морали. Еще важнее и увлекательнее для них выгодно продать исторические объекты и символические события туристам, странствующим в поисках «культуры», и ностальгирующим уроженцам этих мест, вернувшимся сюда, чтобы вложить самих себя и часть своих денег в мир, который вывел их в люди. «Достижение взаимопонимания» в такого рода клиентах важно вдвойне, поскольку оно приносит дополнительные прибыли, в то же время наглядно убеждая покупателей «разного расового происхождения и разных воззрений» в важности наследия и необходимости приобрести часть его, когда оно выставлено на продажу.

Через две недели после этого сообщения почтенный государственный муж и хранитель племенного знания явился из Гарварда и предстал перед Янки-Сити. Крупный знаток американской истории сделал обзор великих событий и «в полной мере отдал заслуженную дань характеру и ментальности массачусетсцев, направивших столь многих знаменитых людей на пост президента, в сенат, в палату представителей и во все уголки страны». Текст доклада он оставил комиссии. Для Янки-Сити и других сообществ штата на заливе он стал руководством и источником для составления праздничных программ. Именно это выступление, обладавшее высшим авторитетом науки и учености, впервые пробудило способность верить.

В свете официального желания продемонстрировать «взаимные связи и важность» для прошлого данного сообщества его этнических граждан (составляющих почти половину населения Янки-Сити и являющихся в большинстве своем католиками), довольно любопытно, что это выступление состоялось не в здании городского муниципалитета и не в каком-либо другом подобном месте, которое бы не принадлежало никакой секте, а в зале собраний унитариан — очень небольшой, но влиятельной протестантской секты Новой Англии. За редким исключением, пришедшие были унитарианами, епископалианами, пресвитерианами и конгрегационалистами. Точно таким же был и состав исполнительной Комиссии по празднованию трехсотлетия. Члены же той ее подкомиссии, которая занималась отбором сюжетов для символического изображения и принимала решения по макетам живых картин и их пригодности, все как один принадлежали к старосемейной аристократии. Позднее, когда эти важные решения были уже приняты, различные группы выбирали эпизоды, которые они желали бы спонсировать. Среди спонсорских групп были «граждане французского происхождения», «поляки» и «еврейская община». Далее появились такие спонсоры, как ложи, тайные общества и церкви, представлявшие граждан «разного расового происхождения»; многие из них по социальному рангу были гораздо ниже тех, кто разрабатывал концепцию праздника. И лишь потом состав комиссии был существенно расширен, дабы в нее «оказался включенным каждый» — а каждый в конечном счете оказался так или иначе включенным в ее деятельность — с тем, чтобы гарантировать коллективным обрядам всенародный успех.

После отъезда профессора Харта за дело взялись местные авторитеты в области истории. Идеалами, определявшими их усилия и задачи, были аутентичность и точное воспроизведение исторических событий. Символы должны были быть настолько объективными и надежными, насколько объективными и надежными могли их сделать авторитетные эксперты-историки и исторические учреждения. Комиссия, отбиравшая события и исторические места для установки памятных табличек, состояла из местных знатоков истории, но также консультировалась у других авторитетных специалистов и обращалась к книгам по местной и общенациональной истории. Эти и другие источники, в частности местные исторические общества, помогали обеспечить аутентичность. К работе были привлечены эксперты по родословным; ради повышения ощущения исторической реальности брали интервью у потомков участников великих событий и предлагали им сыграть роли своих предков.

Периодически публиковавшиеся очерки, посвященные трехсотлетию, принадлежали, как мы знаем, перу местного жителя. Фамилия автора пользовалась у всех большим уважением; его семейная родословная восходила к периоду славы Янки-Сити и была связана с важными событиями, изображенными в процессии. Художник, руководивший созданием большинства макетов, был авторитетным специалистом по истории города и Новой Англии и сотрудником Бостонского музея изящных искусств. Более того, он был отпрыском одной из аристократических семей города. Таким образом, устроители стремились обеспечить историческую достоверность и надежность. С рациональной точки зрения, это были ученые, с воодушевлением пытавшиеся установить не сакральные, а мирские реальности; с нерациональной же точки зрения, это были ритуальные функционеры, освящавшие и легитимировавшие секулярный обряд.

Инсценировка приезда Вашингтона, открывавшая процессию, протекала в «точном» соответствии с заранее подготовленным полным описанием этого события. «Вашингтон» прибыл из Ипсвича в сопровождении людей, которые исполняли роли тех, кто когда-то и вправду его сопровождал. Он был встречен на крыльце большого особняка, где когда-то и в самом деле был принят. Были произнесены те же самые речи — к счастью, сохранившиеся, — и в ответ звучали слова, которые тогда и в самом деле были сказаны.

Каждый сюжет, включенный в основное шествие, предварялся транспарантом с датировкой и рациональным прозаическим описанием события (см. главу 5, с. 144-146). За транспарантом непосредственно следовала историческая сцена, разыгрываемая живыми людьми, одетыми соответственно изображаемому периоду времени. На определенном уровне понимания они, если не обращать внимание на их движения, были экспонатами современного научного музея — четко промаркированными аутентичными репрезентациями этнологической реальности. За ними стояла власть, выраженная в экспертном сценарии и исполнении декораций.

Совершенно очевидно, что эта почти навязчивая приверженность научному реализму была частным проявлением менталитета американцев, потребности в удовлетворении жизненно важного для них требования определенности. Они не искали сакральной власти, как это делали их предки, для подтверждения всего того, что они пытались продемонстрировать; они искали мирской власти. Хотя они и выступали как наследники своих предков, а в их манере «подводить итоги», «обобщать и выставлять напоказ», а также в их верности научному духу повсюду находили выражение ценности янки и пуритан, большее значение имели эмоционально действовавшие символические факторы.

Из ученого эссе профессора Харта, а также изысканий и усилий тех, кто взялся за дело после него, вытекали престиж высокой учености и ее способность завоевать среди современников массовую веру в науку. Из авторитета, которым окружены знаки и факты современной науки, проистекала способность верить в то, что комиссия и входящие в нее эксперты по местной истории могут воссоздать прошлое и выразить его в знаках, которые демонстрировались в процессии и украшали собой высокоценимые объекты сообщества. Физическое присутствие среди жителей города самого «высшего жреца», «в полной мере отдавшего заслуженную дань характеру и ментальности массачусетсцев» и поведавшего, что они должны сделать, дабы воздать себе хвалу ничем иным, кроме истины, усилило в них желание и волю верить. Конечным и абсолютным источником веры были факты истории, символически воссоздаваемые при помощи научного знания и художественного мастерства. Те, кто их знал, обладали достаточным авторитетом для того, чтобы сделать свои символы истории легитимными и достойными веры. И для них самих, и для других людей поиски и акцентировка научного факта и его воспроизведение в аутентичных репрезентациях были в итоге, как мы уже говорили, современным научным ритуалом освящения.

Чтобы этот ритуал эффективно легитимировал предпринимаемые усилия и тем самым установил веру в них, заключенная здесь система действия должна была соответствовать стандартам объективности, надежности, достоверности и другим подобным критериям и оценкам, создающим в сознании тех, кого это затрагивало, ощущение, будто они находятся в присутствии фактов. Авторитет «фактов» нельзя было обойти стороной; необходимо было найти и понять их значения. Будучи понятыми, они тут же обретают окончательную весомость. Таким образом, эмпирические символы (в данном случае символы истории), обозначающие объективные факты и служащие их заместителями, пользуются в нашем обществе огромным уважением. Методы, используемые для нахождения и установления фактов, и внешние знаки, необходимые для создания и надежной передачи их значений, аккумулируют в себе собственную социальную власть. Те, кто может манипулировать этими умениями и чьи дельфийские голоса говорят от имени фактов и их значений, в которые их аудитория однажды поверила, обладают секулярной формой абсолютной власти. Поскольку в этот момент в Янки-Сити аудитория верила в научный факт, научное мастерство и авторитет тех, кто ими пользовался, то ее члены могли идентифицироваться с образами того, что преподносилось им как их индивидуальное и коллективное прошлое, и еще раз подтвердить свои чувства и представления в отношении того, какими, как им верилось, они были в отобранных фактах истории. Таким образом, весь период подготовки был светским ритуалом научного освящения. Подобно священникам, стоящим у алтаря, члены комиссии брали обычные вещи и властью, им дарованной, преобразовывали их в символы, обладающие высочайшей значимостью. Различия между священнической и «научной» властью в данном случае весьма примечательны, поскольку они проливают свет на проблему того, каким образом символы трехсотлетия были легитимированы и сделаны достойными доверия. Например, христианский священник совершает сакральный ритуал благодаря мистической власти Бога и, будучи его представителем, преобразует обыденные вещи в ритуально значимые элементы, которые, наряду с другими вещами, становятся символами исторического сакрального события. Совершая этот акт, он представляет церковь и именно от нее получает свои полномочия. В конечном счете, он представляет сообщество верующих в Христа. Функция ритуала священника по своему намерению и официальному замыслу состоит в том, чтобы сделать возможной эту трансформацию.

Светские обряды освящения, хотя и функционируют привычным образом в нашем обществе, публично не признаны и не санкционированы как таковые. Если бы жители Янки-Сити, участвовавшие в подготовительной деятельности, сознавали, что их целью является прежде всего установление веры в собственные символы — или, говоря более отвлеченно, если бы их аудитория считала, что таковой была их первоочередная задача, — то им бы не удалось этого достичь. Им нужно было верить в непреложную власть исторического факта и свою способность его представить. Их аудитории же нужно было верить в то, что символы процессии наделены этим конечным авторитетом факта. Тогда создание ее символов не распознавалось бы как форма светского освящения, и только в таком случае ритуальная драма процессии могла быть принята.

Чтобы ясно увидеть, что символическая функция этого периода приготовлений состояла не столько в исторической реконструкции, сколько в ритуальном освящении, призванном утвердить веру в ценности отобранных символов, достаточно представить себе, что могло бы случиться, если бы в город не был приглашен профессор Харт — из Гарвардского университета в Кембридже, штат Массачусетс — с тем, чтобы сформулировать идеологию празднования трехсотлетия и определить его ценности и представления. Допустим, основополагающий документ для процессии попросили бы написать профессора Чарлза Бирда[66] из Колумбийского университета в Нью-Йорке, автора книги «К экономическому объяснению конституции». Представим, что для инициирования торжеств он произнес бы свою собственную речь, нагруженную характерными для него ценностями и представлениями. Кажется невероятным, чтобы исторические факты, какими бы он их увидел, могли стать действенными символами процессии. Подготовительный ритуал освящения не достиг бы своей цели, ибо сообщество не смогло бы себя с ним идентифицировать; или, даже если бы оно признало его факты истинными, оно вряд ли смогло бы инкорпорировать их в свою систему представлений и ценностей в качестве символов своей веры. Более того, само то, что Бирд и Харт представляли собой как персоны, и само место их рождения снабдили бы последнего меткой одобрения и приятия, а первого, вероятно, — клеймом сомнения и неодобрения.

Или, скажем, если бы комиссия состояла сплошь из ирландских католиков в третьем поколении — жителей Янки-Сити, вполне уважаемых профессиональных историков, самозабвенно преданных своему родному городу, — то и такая комиссия не могла бы питать никаких надежд на утверждение веры, необходимой для того, чтобы наделить авторитетом символы процессии. Короче говоря, хотя научные процессы были частью (причем необходимой частью) приготовлений к празднику и хотя исторические факты действительно собирались и переводились в символическую форму, они представляли собой не самую важную часть всего предприятия и были необходимы, возможно, всего лишь в силу того, что успешно скрывали его реальную природу.

Пока мы уделили внимание только знакам процессии; также нам нужно рассмотреть проблему ритуализации объектов сообщества. Позднее мы приведем полный обзор объектов, помеченных в городе мемориальными табличками, их хронологического распределения и их фактического и символического значения. Здесь же мы должны обратиться к проблеме их ритуального освящения и различий между их легитимацией и легитимацией знаков процессии.

Для уточнения датировки и истории помеченных объектов использовалась такая же тщательная процедура: были определены даты постройки домов, периоды времени, в течение которых их занимали выдающиеся семьи, прослежена их связь с важными историческими событиями. Дома и другие исторические объекты были сохранившимися фактами живого прошлого; люди, их действия и исторические события канули в прошлое и могли быть представлены лишь дескриптивными знаками процессии, но жилые дома и общественные места, где жили исторические лица или семьи и происходили крупные события, были частью современного Янки-Сити. Задача заключалась в том, чтобы превратить их в объекты особого почтения и ритуальной значимости.

Исторические указатели, установленные перед домами, были точно такими же знаками, как и те, которыми сопровождались живые картины процессии. Однако, будучи поддержаны авторитетом трехсотлетнего юбилея, они превратили объекты текущей полезности в объекты ритуальной значимости. Они, с точки зрения более широкой теории, которую мы рассмотрим в главе 14, перешли из сферы объектов и фактов в сферу «опосредующих знаков», обозначающих нечто другое и выражающих ценности, отличные от того, чем они являются сами по себе. Памятные знаки были необходимы для их исторической легитимации. Теперь, видя их, все понимали, что эти дома самым тесным образом связаны с предками и получили таким образом авторитетное благословение. Однако для того, чтобы осуществить эту трансформацию так, чтобы приписываемые им значения превратили их из ныне существующих объектов в знаки прошлой значимости, необходимо было узнать и удостоверить их исторические контексты с целью обеспечить их доверчивое принятие. Тогда они могли бы пробуждать надлежащие чувства по поводу былой славы. Эти авторитетные знаки позволяли каждому принять участие в наделении объектов той значимостью, которую придавал им ритуал трехсотлетия.

Глава 5. Прошлое как история: символ и факт

Социальное время и его отсчет в юбилейной процессии

Проблема применения общей методологии (см. часть V) для анализа различных коллективных символов такого события, как процессия в Янки-Сити, состоит, с одной стороны, в том, чтобы избежать такого уклонения в сторону чистой теории и спекулятивного рассуждения, которое бы привело к потере фактов и недостаточно надежному обоснованию наших выводов, а с другой стороны — в том, чтобы не остаться в рамках эмпирических описаний и простых обобщений произошедшего, так и не выяснив более глубокие значения этого грандиозного коллективного символического акта. Я не буду пытаться лавировать между этими двумя крайностями, а буду постепенно подводить нашу интерпретацию к полюсу теории и спекулятивного рассуждения, в то же время используя, где только возможно, эмпирические данные, приводя полностью все необходимые факты и уравновешивая чрезмерную экспансию теории конкретными результатами исследований.

С точки зрения общей теории и метода, задача заключается в том, чтобы связать знаки процессии с теми «фактами» истории, к которым они отсылают, и установить их значения в душевной жизни народа. Для решения данной задачи мы приведем в этой главе транспаранты, использованные в параде, изучим их хронологическое распределение, а затем вкратце рассмотрим социальную и экономическую историю сообщества. В следующей главе мы установим значение знаков, относящихся к каждому временному периоду, связав их с прошлой историей и сегодняшней жизнью сообщества и сделав из этого необходимые выводы.

Сюжетами сорока трех живых картин процессии (включая сцену визита Вашингтона) был охвачен официально отмечаемый период протяженностью в триста лет. Лишь немногие из них были посвящены эпохе, предшествовавшей колонизации. Общий взгляд на основной замысел показывает, что живые картины можно разделить на несколько главных периодов, выражающих представления постановщиков шествия о прошлом своего города. Дальнейшее исследование показывает, что на протяжении трехсотлетнего отрезка времени они распределены хронологически неравномерно. Между социальным временем процессии и хронологией объективного времени имеются заметные расхождения. Ценности и представления, выраженные в истории, какой она была представлена в процессии, согласуются с измерениями объективного времени лишь поверхностным образом. Основная проблема, с которой мы здесь сталкиваемся, — это природа и значение времени в нашей культуре. Другие референции знаков социального времени не обязательно совпадают с референциями знаков объективного времени; скорее, они соответствуют чувствам и представлениям коллектива о самом себе (см. главы 8, 12 и 16). Они выстраивают логические и объективные конструкты и верифицируемые события в соответствии с нелогическими ценностями коллектива. Как таковые, они суть выражения связей людей друг с другом, а не с объективным миром природы.

Если бы действовала одна только статистическая вероятность, то, поскольку отмечался трехсотлетний юбилей, каждое столетие должно было получить треть изображаемых сцен, а каждые полстолетия и четверть столетия, соответственно, — свою долю символических событий. В таком случае были бы использованы критерии объективного времени и «вероятности». Однако на самом деле получилось так, что одному небольшому периоду истории продолжительностью немногим более десятилетия было уделено столько же внимания, сколько и предшествовавшему ему целому столетию. А одна полная четверть столетия вообще никак не была представлена. Время, отбираемое для того, чтобы торжественно отметить связь того или иного великого человека с историей города, часто было произвольным; некоторым временным периодам оказывалось большее предпочтение по сравнению с другими.

Такое неравномерное распределение требует объяснения. Что оно означает? Отражает ли оно значимость событий в том историческом и объективном смысле, который придает им беспристрастный историк? Или же символическую значимость событий для тех, кто живет в Янки-Сити сегодня?

Сорок два сюжета, в течение одного праздничного дня последовательно проплывших мимо смотровой трибуны, перечислены в табл. 1 (сорок третий эпизод, изображающий визит Вашингтона, которому был посвящен отдельный день, в нее не включен)[67]. Можно заметить, что все они, за редким исключением, снабжены датировкой и следуют друг за другом в хронологическом порядке. На транспарантах, предварявших появление живых картин, давались также краткие описания соответствующих сцен. Этот материал представлял собой выжимки из ранее опубликованных исторических очерков. Он составляет часть наших эмпирических данных — часть того, что аудитория реально видела и читала, — и, разумеется, показывает, на что именно смотрела аудитория, когда ее вниманию предлагался каждый драматический эпизод. О текстах этих историй, которые необходимы нам для полного анализа, мы расскажем в разделах, посвященных интерпретации отдельных сюжетов. Ради ясности и облегчения последующего анализа я разделил все живые картины на 7 больших периодов.

Таблица 1. Сюжеты живых картин процессии

Период I. Творение: до пришествия человека

Первозданный лес: до пришествия человека.

Первый американец: краснокожий человек в дикой местности.

1492 г. Колумб высаживается в Новом Свете, где его встречают индейцы.

1614 г. Капитан Джон Смит проплывает вдоль нашего берега.

Период II. Начало жизни на новой земле

1630 г. Губернатор Джон Уинтроп привозит хартию.

1635 г. Заселение Янки-Сити.

Период III. Родоначальники

1642 г. Начало занятий в Гарварде.

1647 г. Акилла Чейз, лоцман и рыболов.

1663 г. Джон Эмери, терпимый пуританин.

1679 г. Мукомольня Керзона в устье реки.

1679 г. Судебный процесс над Гуди Морс, ведьмой.

1690 г. Первые мастера серебряного дела.

1695 г. Индейский набег на Тэрки-Хилл.

1697 г. Судья Сэмюэл Сьюолл раскаивается после того, как паника по поводу ведьм улеглась.

Период IV. Новая нация

1745 г. Уроженец Янки-Сиги участвует в осаде Дуйсбурга.

1754 г. Бенджамин Франклин на рыночной площади.

1756 г. Зарождение производства гребней.

1762 г. Губернатор Уильям Даммер завещает основать Даммеровскую академию.

1770 г. Уайтфилд, знаменитый евангелист.

1773 г. Чаепитие в Янки-Сити.

1775 г. Полковник Мозес Литтл отбывает в Лексингтон. Старинное башмачное ремесло.

Период V. Наивысший расцвет: власть и слава

Епископ Басс. В 1797 г. назначен первым епископом Массачусетса.

1786 г. Вперед, на Запад! В поисках новых земель.

1789 г. Юридическая контора Теофилуса Парсонса. Джон Куинси Адамс изучает право.

1792 г. Французские беженцы из Гваделупы, спасающиеся от Французской революции.

1794 г.Достопочтенный Уильям Бартлет направляется в Байфилд на свои суконные фабрики.

1794 г. Первая модель корабля с ватерлинией.

1794 г. Тимоти Декстер, известный оригинал из Янки-Сити. 1796-1823 гг. Епископ Шеверю, первый католический епископ в Массачусетсе.

Период VI. Отблески величия

1821 г. Джошуа Коффин и мальчишка Уитьер.

1824 г. Лафайет посещает Янки-Сити.

1830 г. Гаррисон, освободитель, уроженец Янки-Сити.

1843 г. Первая общеобразовательная школа для девочек.

1843 г. Калеб Кушинг в Китае.

1849 г. Золотоискатели. Многочисленные суда, уходящие в море из Янки-Сити.

1853 г. Дредноут, «быстрейший в море», построенный в Янки-Сити.

1861 г. Гражданская война.

1884 г. Экспедиция Грили: поиски Крайнего Севера.

Период VII. Мы выстояли 1898 г. Лагерь на Кубе.

1917 г. Мировая война.

Первый период — «Творение: до пришествия человека» — охватывает время, предшествующее колонизации и тому трехсотлетнему промежутку, которому были посвящены торжества. Он рассказывает о «первозданном лесе», еще не подвергшемся вторжению человека, предлагает вниманию идиллическую картину «краснокожего человека в дикой местности» и заканчивается периодом открытия Америки. Второй основной период — «Начало жизни на новой земле» — повествует о доставке хартии, установлении правовых оснований социального порядка и высадке отцов-основателей Янки-Сити на эту землю. Третий — «Родоначальники» — представляет сцены, связанные с людьми и событиями, символизирующими зарождение ныне существующего положения вещей. Они варьируют от начала судоходства и рыболовства до судебных процессов над ведьмами и религиозных проблем теократической Новой Англии.

В четвертом периоде — «Новая нация» — были торжественно отмечены такие события революционной войны, как Лексингтон, Конкорд и Банкер-Хилл[68], а также отражены такие темы, как, например, сбор Бенджамином Франклином свидетельств о природе молнии. Период «Наивысший расцвет: власть и слава», охватывающий немногим более последнего десятилетия XVIII века, включает девять событий, а если добавить сюда еще и визит Вашингтона, то десять. В них затрагиваются такие разные темы, как Джон Куинси Адамс и сенатор Тристрам Дальтон (в этой сцене намекается на подписание и принятие Конституции и законодательных установлений нового государства), широкомасштабная миграция на Запад, зарождение католической и епископальной иерархий в Массачусетсе, триумф кораблестроителей-янки, их изобретательности, технического мастерства и организационного таланта.

В шестом периоде — «Отблески величия» — повествуется о времени, когда не то чтобы удача отвернулась от Янки-Сити, а скорее его успехи шли не в ногу с быстрым развитием и расширением страны. Эпизоды седьмого периода — «Мы выстояли» — подводят к завершению темы предыдущего периода. Янки-Сити уже не является важным центром активности; важные события происходят далеко за его пределами. Теперь участниками сцен становятся не имена героев, а анонимные деперсонализированные роли, включенные в массовые процессы. Теперь Янки-Сити — не более чем один из сотен городов страны аналогичного размера, причем многими из них превзойденный. Для тех, кто занимается ранжированием сообществ по численности населения и экономическому и политическому могуществу, он незначителен. Однако самоуважение все еще присутствует и живет в нем, а знание о прошлом величии делает этот современный город значимым как для него самого, так и для всего общества.

Символы, представленные в начале процессии, показывают девственную землю, на которую приходит история. Последующие рисуют взлет города к вершинам общенациональной значимости. Далее другие символы показывают, как власть и слава уходят, перемещаясь в штаты прерий, на Дальний Запад и в огромные современные мегаполисы массового общества. На протяжении всего этого процесса — прибытия, поселения и дальнейшего существования — Янки-Сити выстаивает и продолжает жить.

Теперь можно рассмотреть хронологическое распределение изображенных символических событий с тем, чтобы определить, какие периоды истории были признаны важными. На рис. 1 показано, как распределились эпизоды процессии по трехсотлетнему промежутку времени. Схема разделена на четвертьвековые периоды.

Рис 1. Социальное время и хронология

Хотя эта грандиозная церемония знаменовала трехсотлетнюю годовщину основания колонии Массачусетс-Бей, а также служила историческим обрядом, отмечавшим основание самого Янки-Сити, установление ныне существующего порядка и появление первых ростков американской культуры на новом континенте, этому раннему периоду истории были посвящены лишь немногие эпизоды процессии.

Четвертьвековые деления показывают, что периоду с 1780 по 1805 г. было посвящено 10 эпизодов, т.е. вдвое больше, чем любому другому двадцатипятилетнему промежутку. Из 43 эпизодов 5 приходились на период до 1630 г., а один не был датирован (старинное башмачное ремесло); 37 датированных событий давали среднюю ожидаемую вероятность посвящения каждому четвертьвековому периоду трех эпизодов, однако 5 периодов оказались представлены в большей степени, а 7 — в меньшей. Период 1705-1730 гг. не был представлен вообще.

На рис. 2 распределены по 25-, 50- и 100-летним промежуткам датировки мемориальных табличек. Более половины из них (54%) были посвящены периоду с 1730 по 1830 г., более трети (35%) — предшествующему столетию и всего 11% — столетию, которое предшествовало празднеству.

Рис. 2. Метки исторической значимости

Четвертьвековым периодом, в наибольшей степени представленным мемориальными табличками, является период с 1780 по 1804 г., т. е. тот самый период, которому было уделено наибольшее внимание и посвящено наибольшее число сцен в процессии. Первая четверть первого столетнего промежутка начинается с заметного внимания, далее интерес спадает и в 1705-1729 гг. становится наименьшим по сравнению с 7 остальными периодами первых двух столетий. Это единственный период, обойденный вниманием в процессии. С этой низшей точки происходит устойчивое возрастание интереса вплоть до великого периода 1780-1804 гг., за которым следует быстрый упадок, продолжающийся до середины XIX века — времени, крайне слабо отображенного в исторических памятных знаках.

Группировки знаков, напоминающих о событиях и объектах, относящихся к концу XVIII века, первому десятилетию и первой половине XIX века, по-видимому, указывают на то, что эта эпоха занимает в самоуважении Янки-Сити самое высокое положение. Следовательно, коллективные символы, в которых репрезентируются позитивные ценности и представления сообщества о самом себе, предъявляются сообществом главным образом для того, чтобы вызвать в мире уважение и восхищение по отношению к себе. Знаки событий сгруппированы в конце XVIII века, знаки объектов — в самом начале XIX столетия.

Теперь мы можем точнее сформулировать некоторые из стоящих перед нами вопросов. Почему этому периоду отдается наибольшее предпочтение по сравнению с другими? Из чего складывается его высокая значимость для современного Янки-Сити? Историческое ли время на самом деле отмечалось в торжествах? И если да, то что именно сообщило свои формы сегодняшней символической жизни? Было ли это нынешнее значение прошлых событий? Были ли символы этого величайшего из периодов значимыми исходя из потребностей социальной жизни и структуры современных представлений и ценностей всех групп или только нескольких, пользующихся в жизни сообщества наибольшим влиянием? Или же следует назвать какие-то другие формообразующие факторы?

Для ответа на эти вопросы мы должны прежде всего изучить «факты» истории, дабы иметь возможность связать символическое значение с историческим фактом, а далее рассмотреть наделение нынешними рациональными и нерациональными значениями прошлых фактов и сегодняшних знаков.

Пространство, время и население

С широкой точки зрения человеческого географа или этнолога, история Соединенных Штатов в целом, отдельных районов страны и многочисленных ее сообществ, в том числе Янки-Сити, представляет собой перемещение огромных масс населения из европейских стран на запад, через великий водный барьер, на другую часть поверхности земного шара [110]. Начиналось это перемещение со спорадических попыток времен открытия Америки и протекало методом проб и ошибок. Первый этап массовой миграции состоял в перемещении с крайних пределов Евразии на прибрежную периферию Североамериканского континента. Второй этап отличали по меньшей мере три аспекта, важных для Янки-Сити и того исторического движения, частью которого он являлся. Происходило непрерывное перемещение людей через океан в маленькие прибрежные города, а также продвижение некоторых из них в глубь новых земель, осуществлявшееся параллельно расселению других на побережье [2b]. Тем временем поддерживалось экономическое и социальное взаимодействие между старыми и новыми сообществами по эту и по ту сторону Атлантики. С самого основания Янки-Сити не прекращался поток новых поселенцев из Англии: некоторые оставались в городе, другие покидали его и двигались к новым фронтирам, постоянно формировавшимся по мере продвижения поселенцев на запад. Мигранты, бесконечной чередой прибывавшие в Янки-Сити и другие поселения океанского побережья и следовавшие дальше, приносили с собой разный технический, моральный и духовный багаж, который они модифицировали, пытаясь приспособить к влияниям новых регионов. Тем временем дифференцировались и развивались культура и общая технология. Ради удовлетворения созидательных потребностей человека устанавливалась все большая и большая власть над природной средой.

История тех, кто осел на морском побережье, включала установление и консолидацию новых социальных форм, а также преобразование старых, привезенных ими с собой, призванное привести их в соответствие с новыми природными условиями и новыми условиями человеческого существования. История мигрантов, которые продвигались в глубь материка, оставляя за спиной постоянные поселения и устремляясь к новым рубежам, выдвигала на передний план непредсказуемость, требовала от каждого индивида и каждой семьи адаптивных реакций на непосредственные условия выживания, а впоследствии вывела на передний план индивидуальную автономию, свободу выбора и потребность в приобщении к знанию и передаче усвоенного другим [153].

Перемещающийся фронтир был постоянным процессом, массовым продвижением в глубь континента, однако в нем наличествовали ритмы сравнительного спокойствия и закрепления на земле, сменявшиеся волнами движения населения, преодолевавшими естественные барьеры гор и пустынь и рукотворные препоны, чинимые колониальными властями или враждебно настроенными индейцами [135]. По мере того как сложившийся порядок старых прибрежных поселений продолжал порождать новые западные фронтиры, ценности и представления новых и старых условий жизни оказывали друг на друга влияние. Из этих влияний складывались многие события истории. Лишь немногие из них сохранились на страницах книг профессиональных историков и в воспоминаниях жителей, но все они чувствуются в душевной жизни каждого поколения, дающего им литературное воплощение. Эти влияния отразились в символах процессии.

Консервативные и традиционные тенденции таких старых поселений, как Янки-Сити, означали неуклонное упорядочение отношений в жизни сообщества, возрастание контроля над человеческой и природной средой и все большую апелляцию к установленному порядку прошлого, которое (а не настоящее или будущее) должно было теперь определять индивидуальный выбор и решение возникающих дилемм. Политические, экономические и моральные ценности и суждения тяготели к консерватизму, в смысле консервации прошлого и сопротивления тем изменениям, которые его уничтожают. Кроме того, это фактически означало, что люди, находившиеся на вершине иерархии в сообществе, образ жизни, безопасность, престиж и власть которых проистекали из установленных форм, обычно становились политическими, экономическими и социальными консерваторами.

Как сообщают нам все местные историки, Янки-Сити возник, когда на берег реки Паркер высадилась группа из двадцати двух мужчин с женами и детьми, имевших на руках общую дарственную на эти земли, согласно которой главы семей получали право собственности на несколько акров земли, а также право общего пользования пастбищными землями. Можно мимоходом заметить, что, судя по документам, даже на этой начальной стадии некоторые получили в дар очень маленькие земельные наделы, тогда как другие — очень большие. Можно предположить, что на распределение земель оказывали влияние мастеровитость семьи, число трудоспособных ее членов, а также ее статус в группе. Любопытно отметить, что среди семей, получивших большие наделы, были две семьи, занявшие видное место в живых картинах процессии.

Начнем с численности населения как приблизительного параметра роста города [98]. Рост численности населения является не только фактическим выражением возрастания силы и могущества сообщества, но и выражением в американском мышлении и ценностях того, что качества «крупнее и лучше» представляют собой нечто позитивное и хорошее.

Несмотря на то, что поначалу, еще до основания Янки-Сити, Массачусетс, представленный в Плимуте сепаратистами[69], рос очень медленно, непосредственно колония Массачусетс-Бей процветала не только экономически и социально, но и численно, отчасти благодаря великому исходу пуритан из Англии. Согласно надежным источникам по местной истории, к 1630 г. здесь проживало около 2000 человек, а к 1640 г. небольшие городки (в том числе такие места, как Сейлем, Бостон, Ипсвич и город, названный нами Янки-Сити) населяло уже более 20 000 жителей. В эту общую численность внесли свою лепту и двадцать две семьи, основавшие Янки-Сити. К 1760 г. в тринадцати колониях проживало примерно 1 600 000 человек, из них четверть составляли чернокожие рабы. К 1765 г. население Янки-Сити, согласно подсчетам по провинции Массачусетс-Бей, достигло 2882 человек. По численности населения Массачусетс уступал лишь Виргинии, крупнейшим же городом Америки была тогда Филадельфия. Ко времени революции число жителей в Янки-Сити выросло до 3700, а в 1790 г., согласно первой проведенной в США переписи населения, составило 4800 человек. Спустя десять лет оно возросло почти до 6000. Согласно переписи, проведенной непосредственно накануне войны 1812 г.[70], оно достигло в общей сложности 7600 человек, однако в последующие годы значительно сократилось — до 6850 человек в 1820 г. и 6375 человек в 1830 г. Эти взлеты и падения, как мы увидим, напрямую связаны с экономическим и социальным развитием сообщества и с тем, как оценивали его люди, жившие и писавшие в те времена [97].

После 1830 г. численность населения вновь начала расти: к 1840 г. она составляла примерно 7000 человек, а в 60-е годы XIX века — более 13 000 человек (часть последнего десятилетнего прироста была вызвана присоединением к городу прилегающих территорий). В 70-е годы она несколько сократилась, а впоследствии возрастала, к концу века достигнув 14 500 человек, а в 1930 г. составив 15 000 человек.

Поскольку в последнее время население Янки-Сити не сокращалось и город до сих пор является экономически важным, автономным и самоуправляемым сообществом, то в некотором смысле он остается таким же значимым, каким был и раньше. С абсолютной точки зрения, это верно; с относительной — нет. В этом расхождении мы находим историю его великого взлета и долгих отголосков прежнего могущества и славы, когда быстрые темпы эпохи изменения и развитие обширной континентальной части Соединенных Штатов оставили его где-то позади, а его величие перешло к другим.

В 1790 г. почти все население Соединенных Штатов (95% из около 4 миллионов человек) проживало к востоку от Аллеган. К 1850 г. к востоку от этих гор жило только 55% населения; в это время прирост населения в Новой Англии составлял всего лишь 10%, тогда как на новом Северо-Западе — 75%. Когда завершилась революция, только 5 городов имели население более 8000 человек. В Янки-Сити в то время насчитывалось около 4000 жителей; это был один из крупнейших городов Массачусетса, а по размеру и экономическому развитию — один из важных городов страны. К 1850 г., несмотря на то, что его население возросло более чем в два раза, он был всего лишь одним из сотни таких же по размеру или более крупных городов; он уже не был одним из немногих и далеко отстал от крупных центров восточного побережья и западных прерий. Для тех, кто судит о значимости по величине, он превратился в небольшое местечко [123b].

Относительное снижение значимости Янки-Сити проявилось не только в численности населения, но и в физическом пространстве. На исходе революционной войны Соединенные Штаты политически расширились до восточного берега Миссисипи. Томас Джефферсон[71], крупный землевладелец, слывший на Юге последователем эгалитаризма Руссо и с ненавистью относившийся к городам, в 1803 г. приобрел Территорию Луизиана и увеличил территорию Соединенных Штатов более чем вдвое. Вскоре последовали присоединение Техаса — земли, охваченной мексиканской войной, — и Орегонский договор[72]. В итоге, к внушительным владениям континентального государства к 1850 г. было присоединено больше земель, чем находилось в его владении по окончании революции. Теперь страна простиралась от атлантического побережья до берегов Тихого океана, от нынешней Канады до современной Мексики. К середине XX века Янки-Сити был маленьким городком одного из самых маленьких штатов, расположенным на самой окраине континентальной страны. Кроме того, он находился в стране, перенесшей свое внимание с Новой Англии и атлантического побережья на необъятные прерии и начавшей присматриваться к дальним просторам Тихого океана [8].

Большой прирост территории и населения сопровождался, как известно, огромными перемещениями людей: сначала, сразу по окончании революционной войны, через Аллеганы, а далее постепенно и на тихоокеанское побережье. В 1700 г. для Янки-Сити и всех Соединенных Штатов фронтир располагался всего лишь на расстоянии нескольких миль вверх по «реке» (не только той, на которой стоит Янки-Сити, но и другим прибрежным рекам). Однако непосредственно накануне революции через Аллеганы двинулись первые пионеры. К великому походу через прерии без промедления присоединились и некоторые мигранты из Янки-Сити. Вскоре возникли штаты, ставшие могущественными политическими соперниками Массачусетса и его новоанглийских родственников. В 1792 г. в Союз был принят Кентукки с 70 000 жителей; в 1796 г. — Теннесси. Далее были основаны и быстро заселены один за другим суверенные штаты прерий — столь же суверенные и влиятельные в Конгрессе, как и штат Массачусетс, — ставшие для него сильными конкурентами в борьбе за определение экономической и политической судьбы Соединенных Штатов. В то время, когда после войны 1812 г. Янки-Сити переживал свой первый серьезный упадок, такие быстро растущие штаты, как Индиана, Миссисипи, Иллинойс и Алабама, посылали в столицу страны своих сенаторов и конгрессменов. Тем временем на самом восточном побережье началась миграция на север, в Мэн; в 1820 г. этот штат вышел из состава Массачусетса и вступил в Союз. Некоторые из его прибрежных городов стали конкурентами Янки-Сити в сфере морской и внутренней торговли [1].

Короче говоря, хотя с самого начала пуританские обитатели Янки-Сити, следуя велению Господа, плодились и размножались, а сам Янки-Сити за два столетия вырос и стал с точки зрения размера, влияния и власти настоящим городом, в скором времени быстрое расширение территории Соединенных Штатов на запад и огромный прирост населения страны оставили его позади, сделав его (в указанных параметрах) сообществом, имеющим довольно скромное значение. Вместо молодого города с великим будущим он стал старым городом с великим прошлым.

Социальные и экономические основания истории города

Первые поселенцы Янки-Сити были фермерами, однако вскоре после прибытия сюда занялись различными промыслами, став со временем преимущественно мореходным народом. Согласно местным документам, в 1655 г. здесь была построена первая верфь. К 1700 г. интерес к коммерческим предприятиям возрос до такой степени, что земля вдоль реки, до тех пор находившаяся в общем владении, была поделена на участки. «На протяжении двухсот лет. — пишет Сэмюэл Элиот Морисон[73], — Библия была духовной, а море — материальной опорой Массачусетса... За два с небольшим столетия приливные воды [реки]... способствовали появлению на свет сотен благородных судов, и Янки-Сити стал торговым центром, обслуживавшим значительную часть внутренней Новой Англии... [Уже] в 1660 г. судостроение в Янки-Сити стало ведущей отраслью промышленности...» К моменту подписания Конституции «низовья реки от Гаверхилла до Янки-Сити, бесспорно, были крупнейшим судостроительным центром Новой Англии, как и в колониальные дни»[74].

После непродолжительной депрессии, вызванной революцией, жители Янки-Сити быстро восстановили то благоденствие, которым они наслаждались до войны. С верховьев реки продолжали сплавлять могучие дубовые бревна, превращаемые в корабли; процветали производство корабельных снастей и рыболовство; приносили богатую прибыль дистилляция и продажа рома. Капиталистические предприятия — такие, как строительство мостов через реку и каналов, огибающих водопады, торговля древесиной, сельскохозяйственной и мануфактурной продукцией с населением внутренних районов, — вносили свою лепту в это обновленное благоденствие. В классе могущественных торговых королей прочно установились свои династии.

С 1790 по 1812 г. устье реки было крупнейшим судостроительным центром Новой Англии и Соединенных Штатов. В то время морской промышленностью заправляли одни из самых проницательных людей в стране. Янки-Сити дал много — а некоторые говорят, что и большинство — знаменитых имен среди торговых королей того времени. Мы уже отмечали, что за период от революционной войны до переписи 1810 г. здесь почти вдвое возросло население. С 1790 до 1806 г. утроились собираемые с импорта ввозные пошлины, а объем морской торговли в целом чрезвычайно возрос.

Утвердилась высокоразвитая цивилизация, были заложены основы мощной экономики, и на город и остальную часть мореходной Новой Англии хлынули огромные богатства. Была одержана победа в великой войне, и сформировалась энергичная новая нация. Страной через инструмент Конституции управляла могущественная партия федералистов, преобладающую роль в которой играли богатые купцы Новой Англии и южные плантаторы. Тогда-то Янки-Сити и достиг величайшего момента в своей истории.

Среди великих имен, связанных со сконцентрированными в Янки-Сити торговыми империями, были Лоуэллы, Джексоны и Трейси; позднее к ним присоединились Бартлеты и Брауны. В Янки-Сити, как и в других портовых городах Массачусетса, «существовал, — пишет Морисон, — обособленный класс торговых королей, живших в блеске и роскоши и окруженных признаками восточного изобилия». После революции и вплоть до войны 1812 г. «они хранили верность обычаям и манерам колониальных времен или, по крайней мере, тем, которые существовали до 1790 года, не желая признавать даже покроем своего платья, что Робеспьер способен хоть как-то изменить мир». (Это был тот период, из которого было взято непропорционально огромное число сюжетов процессии.)

Разбогатев, крупнейшие купцы первым делом построили себе в центре города изящные особняки (такие, например, как дома Дальтонов и Трейси), а на расстоянии нескольких миль от них разбили загородные поместья. В конце века они приступили к застройке Хилл-стрит, привлекая на работу мастеров, превзошедших в искусстве строительства кораблей саму Европу. Они окружили свои дома садами, наполнили мебелью и прочими фактами и символами европейской цивилизации. «Здесь федералистская архитектура оставила свой, быть может, самый замечательный след, — отмечает Морисон. — Хилл-стрит, растянувшаяся вдоль возвышающейся над рекою горной гряды, соперничает с Честнат-стрит в Сейлеме, невзирая на отвратительные наслоения конца XIX века. Тип дома с мансардной двускатной крышей восходит к 90-м годам XVIII века, когда купцы Янки-Сити начали строить квадратные четырехэтажные кирпичные дома с шатровыми крышами, окруженные просторными площадками, садами и «пристройками»...»[75]

Внутри этих домов накапливали богатство, престиж и власть отпрыски знаменитых семей, носившие «короткие штаны в обтяжку» и «парики, перевязанные сзади ленточками» из времен придворной жизни XVIII века. Они управляли Янки-Сити, а вскоре, вместе с семьями из подобных городов вроде Сейлема и Бостона, взяли под свой контроль жизнь Новой Англии в целом [108]. Говоря об этом периоде, Морисон пишет:

«Янки-Сити с гордостью ощущал себя обществом, которое ничем не хуже общества любого другого города на континенте. Всего-то одно поколение отделяло большинство главенствующих семей от пашни и палубы, но они обрели свое богатство до революции и теперь вели великосветскую жизнь с грацией и достоинством старого режима... Мы читаем о еженедельных балах и раутах, о свадебных каретах с шестеркой белых лошадей и кучером в ливрее, и все это здесь, в городе с менее чем восемью тысячами жителей. Когда проводились оценки личного имущества, некоторые купцы Янки-Сити сообщали о наличии в своих погребах от 1000 до 1200 галлонов вина»[76].

В каждой из колоний, а позднее штатов, существовал антагонизм между богато обустроенными городами и новыми фермерскими сообществами, возникавшими вдоль западных фронтиров, постепенно перемещавшихся в прерии и дальше, на Дальний Запад. Жители Янки-Сити тоже разделяли эти враждебные чувства. Правда, купцы и финансисты были экономически заинтересованы в развитии глубинки. Развитию и заселению «сельской глуши во внутренних районах» помогал, например, Мозес Титком, принадлежавший в Янки-Сити к числу влиятельных людей. В этой связи можно упомянуть и многих других, например Сэмюэла Парсонса[77], сына городского священника, который возглавлял экспедиции и снаряжал пионеров в Огайо, когда была открыта Северо-Западная Территория[78]. Кроме всего прочего, это была грандиозная спекуляция землей [48].

Однако нередко сельские жители были в долгу перед горожанами. Значительной частью их земель владели и управляли отсутствовавшие землевладельцы, кое-кто из них жил в Янки-Сити. В законодательном собрании Массачусетса отчетливо отразились различия между этими двумя регионами. Его члены, представлявшие внутренние районы, были радикалами и либералами, те же, кто представлял сообщества побережья, — консерваторами и зачастую реакционерами. В период после революции, когда был подписан Договор об образовании конфедерации[79], и позднее, во время дискуссий, приведших к принятию новой Конституции, жители сельских глубинных районов выступали за бумажные деньги, тогда как представители городов отстаивали «надежные деньги». Книги, посвященные местной истории, рассказывают нам о том, что Янки-Сити, подобно другим старым городам морского побережья, имел в законодательном собрании штата в сопоставлении с долей населения пропорционально большее представительство, чем провинциальные города внутренних районов.

Разногласия между фронтиром и морскими городами максимально обострились и переросли в открытый конфликт в восстании Шейса[80]. Янки-Сити отправил на подавление этого бунта целый полк под командованием одного из своих выдающихся граждан. В то же время на протяжении всего периода неопределенности, длившегося от окончания войны до принятия Конституции и учреждения нового государства, крупным торговцам и другим состоятельным людям, а также тем, кто был причастен к промышленным предприятиям, связанным с судостроением и торговлей, не давал покоя постоянный дух восстания. Их страдания и схожие чувства других людей их круга, живших в остальных двенадцати колониях, несомненно, были напрямую связаны с движением, приведшим к принятию Конституции. Люди, появляющиеся в живых картинах — Руфус Кинг, Теофилус Парсонс[81], Тристрам Дальтон, — это отнюдь не маленькие доблестные революционные герои, какими мы их иногда считаем, уподобляя нашим отцам-основателям. Это люди, не позволившие западным революционерам захватить власть и установить такое правление, которое, как они опасались, привело бы к насилию и беспорядкам, подобным тем, что происходили в революционной Франции [123b].

Как только была принята Конституция и было утверждено новое сильное центральное правительство, возглавленное Вашингтоном и федералистами, для города и его купцов наступила пора необычайного расцвета. Некоторые из наиболее преуспевающих купцов, вслед Джону Хэнкоку[82], пустились в спекуляции с континентальными деньгами и, благодаря собственной изворотливости и благосклонному покровительству федералистов Гамильтона[83], получили с этого немалые барыши. Тем временем благодаря политике нейтралитета, проводимой партией федералистов в войнах между Францией и Англией, большая часть фрахтовой торговли и кораблестроения тех лет пришлась на долю морских городов Массачусетса; наибольшую пользу от этого получили сообщества, расположенные ближе к устью реки. Выгоду извлекли все классы. Несмотря на официальный нейтралитет, федералисты поддерживали тесные связи с Англией и выражали враждебное отношение к республиканской Франции. Помимо прочего, они отдавали предпочтение власти немногих, и их принципы и программы воплощали аристократические идеалы прибрежной Новой Англии. Их оппоненты, возглавляемые Джефферсоном и Медисоном[84], представляли тех, кто выступал за экспансию в глубь континента, философов эгалитарного движения за аграрную реформу и политических сторонников революционной Франции. Они не пользовались популярностью в Янки-Сити. Экономические классы всех уровней зарабатывали себе на жизнь, причем хорошую жизнь, благодаря морю и старому образу жизни. Они были федералистами [84].

Когда Тристрам Дальтон (изображенный в процессии) покинул свой особняк в Янки-Сити, став одним из двух сенаторов, впервые представлявших Массачусетс, он пришел в сенат как представитель не только штата, но и своего консервативного аристократического класса. Когда Джордж Вашингтон предпринял свою большую президентскую поездку по новой стране, недавно учрежденной согласно Конституции, он выступал не только в качестве Отца страны и вождя своего на рода, но и в качестве заезжего виргинского аристократа, федералиста, одного из богатейших людей в стране. Когда он приехал в Янки-Сити, его принимали в лучших домах города люди, знавшие его как равного и бывшие активными членами его партии. Требования политической истории должны были обеспечить высокую вероятность того, что и Дальтон, и Вашингтон будут фигурировать в процессии; а ценности, связанные с высокоуважаемым статусом старых семей, и видное место, занимаемое их членами в комиссиях, должны были сделать это еще более вероятным. Таким образом, в символах костюмированного шествия совместились и нашли выражение как демократические идеалы максимального блага для максимально большего числа людей, так и аристократические идеалы признания высокой ценности избранного меньшинства.

В пору приезда Вашингтона граждане самого города сознавали, что его социальная и экономическая жизнь строится на прочных экономических основаниях морских промыслов и власти нового центрального правительства, возглавляемого партией федералистов. Они видели в Вашингтоне не только «первого в их сердцах» человека из сельской глуши, но и первого за пределами Новой Англии, кто их понял и имел желание и возможность помочь тем, кто помогал им. Это осознание классового положения и классовых интересов преодолевало границы Соединенных Штатов и простиралось вплоть до Канады и Англии. Более того, граждане города недвусмысленно считали революционную Францию своим врагом и сочувствовали несчастной французской аристократии. Поскольку Лонгфелло[85] был наиболее известным и цитируемым поэтом Новой Англии — так как предки его принадлежали к числу первых поселенцев Янки-Сиги, а начальные строки его «Эванджелины» были процитированы в первой сцене процессии, тогда как некогда в Янки-Сити жило много неудачливых акадийцев[86], чья деятельность хорошо освещена в исторической литературе, — то можно было бы предположить, что по определенным драматическим и историческим причинам для отображения в процессии будут выбраны эти образы романтики и трагической несправедливости. Однако они были отвергнуты, а вместо них предпочтение было отдано сюжету, посвященному французским беженцам-аристократам из Гваделупы. Полное название самого сюжета красноречиво и исчерпывающе свидетельствует о некоторых важных причинах его включения: «После Французской революции многие французские аристократы бежали из Вест-Индии в Соединенные Штаты...» Таким образом, в символах процессии вновь получили выражение сильные позитивные чувства, которые жители Янки-Сити испытывали в то время к французской монархии и аристократии, а также их враждебное отношение к революционерам и страх перед ними.

В экономической и социальной истории Янки-Сити наивысший расцвет выпал на годы, непосредственно последовавшие за революционной войной, и продолжался вплоть до войны 1812 г. До революции здесь были изобилие, прекрасные дома и размеренный образ жизни; торговые короли уже прочно укрепились в своем положении; однако именно в послевоенный период город расцвел, а богатства моря преобразились в социально признанный высший статус. Крупные торговцы, некоторые юристы, священники и другие профессионалы крепко стояли на ногах и были влиятельной престижной группой, доминировавшей в жизни города. Классовые чувства побуждали их к заключению браков с выходцами из таких же семей; своих женщин они выдавали за мужчин, подобных им самим. Их сыновья и дочери, усваивая их хозяйственные навыки и социальные манеры, наследовали собственность и лучшие дома; в их руки передавалось продолжение рода, его имени и статуса. Короче говоря, за этот недолгий период эйфории, подготовленный двумя столетиями экономического и социального роста, в обществе утвердился как часть социальной структуры высший статус, члены которого доказывали свое превосходящее положение как себе, так и другим людям своими экономическими, политическими и социальными достижениями. Их статус санкционировался тем социальным одобрением и уважением, с которым к ним относились. Внутригрупповой брак и происхождение изданной группы, сохраняясь в череде поколений, утвердили ее в качестве наследственной аристократии, являющейся высшей старосемейной частью высшего класса.

Хотя последующие поколения укрепили родословную старых семей и соткали своими браками и достижениями новую родословную, этот, так сказать, классический период остается моментом истории, в котором сегодняшний Янки-Сити вновь может вернуться к величию. Делая это, город легитимирует статус старосемейного класса. Это было время, когда Янки-Сити и Новая Англия пребывали в зените власти и славы. Когда город оглядывается на этот период как на время своего величия, семьи, принадлежащие к наследственной элите и могущие проследить свое благородное происхождение от великих людей и семей этого славного времени, автоматически легитимируют свой высший статус, ибо именно тогда произошло прочное утверждение статуса высшего высшего класса в качестве признанного социального положения. Как только родословная получает высшее положение в статусной иерархии, рождение в семье с такой родословной становится достаточным для принадлежности к высшему классу. И неудивительно, что хранителями традиции в Янки-Сити, определявшими, каким символам и периодам истории следует уделить особое внимание, были члены класса старых семей. Еще менее удивительно, что «великому» периоду и своим предкам они отдали большее предпочтение, чем другим периодам и людям, и что город это одобрил. Их прямые предки и социальные предки города — это зачастую одни и те же люди.

Эмбарго[87] и катастрофическая война 1812 г. положили конец этому периоду [32]. Янки-Сити так и не оправился от разрушения его судостроения и торговли, вызванного не только самой войной, но и той правительственной политикой, которую проводили южные и западные аграрии, возглавляемые сначала Джефферсоном и Медисоном, а затем пришлыми людьми из западных штатов. Другие города Массачусетса (хотя и не все) возвратили себе то место, которое они прежде занимали. Бостон вырос и превратился в крупную метрополию Новой Англии. Свидетельства упадка Янки-Сити и конца периода власти и славы были полностью обобщены в то время (1825-1826 гг.) Калебом Кушингом, талантливым отпрыском знаменитого местного семейства. Рассказав об эмбарго и войне, он говорит далее: «В течение этого бедственного периода наши моряки остались без работы, наши торговцы потеряли своих клиентов, фермеры, которые обращались к нам за зарубежными товарами и у которых мы покупали древесину и продовольствие, покинули наш рынок; и наши купцы были вынуждены праздно сидеть без дела и смотреть, как гниют в доках их корабли».

Подытожив печальное состояние торговли и общий упадок в Янки-Сити и упомянув о развитии Бостона, он задался вопросом, почему же Янки-Сити «не воспрял и не продолжил свой Рост». И не стал объяснять это эмбарго, войной или недавним пожаром, опустошившим город. Теперь, когда условия торговли требовали кораблей с большей осадкой, песчаная отмель в устье реки мешала навигации и ограничивала ее судами меньших размеров. Пороги и водопады, начинавшиеся уже неподалеку от устья, препятствовали проникновению речного судоходства в богатые фермами и лесами внутренние районы. Канал, построенный в 1792 г. местными капиталистами, не позволял транспортировать с рынка Янки-Сити и на него «тяжелые товары». Между тем, прямо у водопадов, препятствовавших превращению города в крупный речной порт, выросло промышленное сообщество Лоуэлл, а Мидлсексский канал переместил внутреннюю торговлю из Янки-Сити в Бостон.

Взлет Янки-Сити и утрата им своего положения связаны с именем Лоуэллов (города Лоуэлла[88] и семьи Лоуэллов). На примере семьи Лоуэллов ясно видно, что произошло с Янки-Сити. Эта семья участвовала в строительстве города во времена его морского и торгового могущества. Вместе с тем, именно Фрэнсис Лоуэлл[89], родившийся в этой великой семье тогда, когда она вносила свою лепту в интеллект, энергию и престиж местных торговых королей, способствовал установлению в Америке мощного мануфактурного производства. Город Лоуэлл не только фактически затмил величие Янки-Сити, но и стал символом перемещения славы с побережья в крупные промышленные и ремесленные сообщества внутренних районов страны. Последние, в свою очередь, были олицетворением перехода от морской экономики к новой промышленной технологии. Кроме того, они развивали новые отношения восточного побережья с крупными населенными пунктами Запада, оттеснявшие на задний план его связи с сообществами, расположенными на американском и европейском побережье Атлантики.

Фрэнсис Лоуэлл, наряду с другими членами крупных купеческих семей Янки-Сити, сыграл важную роль в создании новых мануфактур, возникавших повсюду в Новой Англии. Его дядя, Джон Лоуэлл (сын священника, чья церковь была разрушена ударом молнии, которую изучал ранее в Янки-Сити Бенджамин Франклин), опередил его, одним из первых эмигрировав в Бостон. Во время посещения Англии Фрэнсис увидел крупные текстильные фабрики и ткацкие станки, которые привели там к быстрому прогрессу. Лоуэлл и другие стали копировать и совершенствовать английские машины, и вскоре в Новой Англии заработали крупные фабрики. После его ранней кончины в Лоуэлле были построены текстильные фабрики, названные его именем в знак признания его роли в становлении промышленности.

За считанные годы в Лоуэлл и другие крупные города внутренних районов перебралась значительная часть населения прибрежных городов. Одновременно многие видные семьи из Сейлема, Янки-Сити и других мест переезжали в Бостон, ставший финансовым центром. Теперь они вкладывали свои деньги в промышленность Лоуэлла и других внутренних городов, призванных обеспечивать потребности миллионов аграриев, быстро заселявших прерии и южные штаты. Возрастали поставки южного хлопка на ткацкие фабрики Новой Англии. Произведенные янки товары перевозились купцами-янки на Запад и продавались пионерам огромной западной аграрной империи. Тем временем янки вкладывали деньги в землю и другие финансовые спекуляции, бывшие составной частью миграции и заселения Запада. Из этих вложений извлекались огромные прибыли. Зачастую считают, будто этот переход от торгово-морского периода к периоду мануфактурного производства и торговли землей означал, что старые семьи судостроителей и мореходов утратили свою власть и положение в обществе и экономике, а их место заняли новые люди и новые семьи. Однако несмотря на то, что некоторые крупные купцы и судостроители разорились, а некоторые новые семьи добились власти и положения в обществе, переход с моря на сушу не сопровождался полным изменением персонала. Скорее, многие (если не большинство) из тех, кто некогда обладал властью, подобно Лоуэллам, перенаправили свои деньги, ум и энергии? в новые предприятия и сохранили свое экономическое господство и социальное положение.

Калеб Кушинг, современник и летописец тогдашних событий, осознавал суть этого изменения и понимал, какой смысл оно имеет для инвесторов и семей, подобных его собственной. В своей истории Янки-Сити он утверждает:

«...Наиболее важной и исчерпывающей причиной упадка города является на самом деле то огромное изменение в общих условиях ведения бизнеса, которое произошло за последние пятнадцать лет. Вся Европа, за исключением восточных окраин, находится в состоянии мира. Для многих ее народов мы не являемся больше перевозчиками товаров. Сфера нашего коммерческого предпринимательства стала на удивление узкой. Теперь все подталкивает наш капитал в новое русло; весь круг деловых и торговых связей пережил радикальную революцию. Внешняя торговля в настоящее время требует большего капитала, чем прежде, а извлекаемые из нее прибыли уменьшились. Мы начинаем понимать и ценить важность поощрения и защиты родной промышленности, и есть на то вполне основательные причины; и даже если бы мы этого не поняли, сама невозможность использовать все ресурсы страны в торговле все равно заставила бы нас открыть глаза на необходимость инвестирования какой-то их части в мануфактуры. Отсюда-то мы и теряем наше население, тогда как другие города его приобретают».

Комментируя описанные условия, Морисон говорит:

«...Не успела закончиться война, а два отпрыска семей судостроителей, Фрэнсис К. Лоуэлл и Патрик Джексон [тоже принадлежавший к одному из лучших домов на Хилл-стрит], уже подготовились к миру, установив мощные ткацкие станки в Уолтхеме, на первой в полной мере американской фабрике... На социальной вершине, возведенной их собственными руками [в Бостоне и всей Новой Англии], располагались торговцы-эмигранты из округа Эссекс... Лоуэллы, Хиггинсоны и Джексоны, которые (как полагает полковник Генри Ли[90]) «прибыли в Бостон из Янки-Сити и были людьми общительными и добродушными, склонными заводить знакомства и вращаться среди людей, вот только женушек себе взяли из каких-то там Кэботов, и те ими помыкали...» Несмотря на рост мануфактурного производства, в социальной жизни Бостона продолжали главенствовать купцы [курсив мой]»[91].

Автор вполне мог бы добавить сюда также Янки-Сити и все города и городки Массачусетса, жизнь которых перемещалась с моря на сушу. С социальной и экономической точки зрения, его утверждение означает, что статус старой семьи сохранялся, а многие, если не большинство семей, пользовавшихся престижем, несмотря на изменение источников их дохода, поддерживали преемственность наследственной элиты. Теперь престиж определялся не только могуществом их текущего экономического положения, но и великим морским прошлым, а также — в социальном плане — тем, что он был частью высокой культуры Западной Европы, к тому времени прочно утвердившейся на берегах по обе стороны Атлантики.

И неудивительно, что в 1812 г., созерцая вокруг себя руины — крах национальной политики, — многие либо замышляли то, что в остальной части Соединенных Штатов было названо изменой, сговариваясь присоединиться к Канаде и снова стать частью политического союза британских народов, либо лелеяли планы сецессии[92], достигшие кульминации на печально известном Хартфордском съезде[93]. Пока продолжался переход с моря на сушу, они видели, как их респектабельный и прибыльный образ жизни разрушается аграрными Югом и Западом, а также силами демократии, пришедшими из революционной Франции и новых штатов фронтира, поддержавших Францию в ее борьбе с Британией. Как только переход свершился, вся Новая Англия пришла к осознанию того, что быстро поняли Фрэнсис Лоуэлл и другие; она стала неотъемлемой частью континентальных Соединенных Штатов и смогла жить дальше в соответствии с великими традициями, установленными отцами.

Во время праздничных торжеств в Янки-Сити организационными комиссиями руководили их потомки и люди, которым удалось в этот высший класс инкорпорироваться; именно они планировали, представляли и держали под контролем большую процессию, которая выражала для всех их современников историю города. Источники их дохода и экономического могущества изменились, но корни их социального престижа уходят в глубину живых традиций, обретших форму и ставших стилем и образом жизни в те десятилетия, которые предшествовали революции и завершились войной 1812 г. После недолгого возвращения во времена быстроходных клиперов (1850-1860) морская культура исчезла навсегда. Янки-Сити неохотно возвратился на сушу и со временем начал строить текстильные фабрики, перевел производство гребней и серебряных изделий с ручной основы на машинную и, воспользовавшись помощью «новых башмачников» со стороны, построил крупную обувную промышленность, которая кормит теперь его жителей. В настоящее время значительную часть населения составляют этнические группы, в том числе ирландцы-католики, евреи, франко-канадцы, греки, поляки и т.д.[94]

Дома и история

Прежде чем завершить эту главу, нам необходимо рассмотреть историю объектов, получивших по случаю трехсотлетия ритуальное освящение, и связать их с настоящей частью наших рассуждений. Более половины этих объектов составляли жилые дома, причем все до одного заселенные. Взглянем на эти семейные резиденции в свете представленных в этой главе размышлений, касающихся периодов изобилия и величия города, относительной утраты им своего положения, а также формирования наследственного класса старых семей. Мы можем поставить следующие вопросы. Какие дома были выбраны? Что за люди живут в них сейчас? Кто их построил? Что за люди жили в них раньше? И как связаны ответы на эти вопросы с более широкими проблемами исторических периодов и значений символов трехсотлетия?

В официальном путеводителе, подготовленном к трехсотлетию, особый раздел был посвящен «Домам» Янки-Сити и списку зданий, удостоившихся мемориальных табличек.

«Как и в других портовых городах Новой Англии [сообщалось в нем], в Янки-Сити есть много замечательных домов XVII, XVIII и начала XIX века. Первоначально эти здания были просто фермерскими домами, как правило, с одним огромным камином в центре дома, парадным крыльцом и комнатами, выходящими окнами на две или три стороны... Шло время, колонии процветали, и возникла потребность в более крупных домах. Дом Шорта на Хилл-стрит, 6, с каминами во всех комнатах был построен в 1720 г. Это прекрасный образец архитектуры начала XVIII века. Примерно в середине этого столетия появляется дом Дальтона на Стейт-стрит с комнатами, отделанными прекрасными живописными панно и изысканной работы перилами на замысловатой винтовой лестнице...

Особенно богат Янки-Сити четырехэтажными домами. Два из них были построены в 1771 г.: дом Лоуэлла-Джонсона на Хилл-стрит, 203, возведенный Джоном Лоуэллом, и дом Декстера на Хилл-стрит, 201, построенный Джонатаном Джексоном. Первый представляет собой один из лучших образцов этого типа, сохранившихся до настоящего времени. Высокие симметричные башенки его дымоходов и изящно отделанные крыльцо и окна являют нашему взору величественную картину полной достоинства и благородства жизни накануне революции.

В этой небольшой статье невозможно отдать дань справедливости всему огромному множеству достойных домов, коими богат Янки-Сити. Это было сообщество корабелов, вскормившее замечательных мастеров, приложивших свое умение к бесчисленным карнизам, дверным проемам и оконным наличникам почти на каждой улице города».

Эти краткие очерки дают нам общее представление о домах, а также некоторых интересах и ценностях тех, кто их создавал. За несколькими заметными исключениями — к числу которых относится, в частности, небольшой домик Уильяма Ллойда Гаррисона, — большинство перечисленных в них зданий были определены и категоризированы в нашем исследовании всех домов сообщества как крупные и находящиеся в хорошем или вполне сносном состоянии. В таких домах проживало менее 6% населения Янки-Сити[95]. Две трети домов, помеченных в городе мемориальными досками, принадлежали этой высшей категории. Люди, занимающие их сегодня, относятся главным образом к высшему классу; владельцами и обитателями большинства из них являются представители старосемейной аристократии.

Существует немало исторических свидетельств, помогающих нам понять былое значение этих домов для тех, кто их строил и позднее в них жил, а также то значение, которым они обладали в социальных условиях своего времени. Тимоти Дуайт[96] посетил этот город на исходе XVIII века во время своей большой поездки по штатам Новой Англии. Дуайт, бывший президент Йеля, консервативно настроенный кальвинист и аристократ, не в правилах которого было разбрасываться словами похвалы, писал:

«Хилл-стрит, расположенная... почти на самой вершине пологого подъема, замечательно красива. С нее открывается превосходный вид.

...Здешние дома, взятые в целом, выглядят лучше, нежели в любом другом городе Новой Англии. Многие из них особенно красивы. Пристройки к ним тоже отличаются необычайным изяществом. Над этим прекрасным местом поистине веет дух богатства, вкуса и элегантности, и я не знаю никакого другого места, которое могло бы соперничать с этим по яркости и великолепию...

В самих домах и прилегающих постройках повсюду зримо присутствует богатство этого города. Некоторые из его жителей владеют большими состояниями. Вспоминается о том, что двое из основателей Теологической семинарии в Андовере — Мозес Браун и Уильям Бартлет, эсквайры — являются гражданами Янки-Сити.

Манеры здешних жителей, на мой взгляд, необычайно приятны. Они отличаются непринужденностью, спокойным нравом и элегантностью, хотя и отмечены простотой, в данном случае особенно подкупающей. Кроме того, их отличает гостеприимство, а в духе общительности и свободомыслия им вообще нет равных.

Есть основания полагать, что их моральные и религиозные устои на порядок выше, чем в большинстве других схожих по размеру городов Новой Англии. В целом, найдется, вероятно, немного мест в мире, которые бы создавали столь приятные условия для проживания, как Янки-Сити»[97].

Мы проанализировали тот высший период прошлого, когда были построены эти символические объекты. Мы установили сегодняшнее положение этих домов в Янки-Сити. Однако мы пока еще не попытались определить, какое положение занимали эти дома за истекшие годы в социально-статусных структурах. По ряду причин ответ на этот вопрос имеет для нас большое теоретическое значение. Он даст нам понимание не прерывающейся во времени связи этих символов с социальной структурой. Для тех, кто интересуется проблемами статуса и социального класса, он прольет дополнительный свет на легитимацию социального «права» аристократии на свое высокое положение.

Комиссия, готовившая процессию и установку исторических мемориальных табличек, пользовалась в качестве руководства несколькими книгами по местной и общей истории. Одним из местных источников была книга «Старые дома Янки-Сити», написанная владельцем и обитателем одного из них. В книге есть короткое предисловие, за которым следует «подборка иллюстраций... призванная показать некоторые образцы домов, построенных в Янки-Сити в течение того периода, когда он был одним из важнейших судостроительных и торговых центров страны, а именно, во времена американской революции и в начале XIX столетия...» Изображению каждого дома отводится, как правило, целая страница, а на соседней странице приводится в хронологическом порядке перечень его владельцев. Список владельцев представляет «родословную» дома и — для тех жителей Янки-Сити, которым понятно значение тех времен, — притязания дома и его обитателей на высокий статус. Подавляющее большинство этих домов попало в число объектов, помеченных по случаю трехсотлетия мемориальными досками. Из них примерно 90% расположены в районе Хилл-стрит, а среди них две трети — на самой Хилл-стрит. Шесть из десяти были построены в период, последовавший за подписанием Конституции и продолжавшийся до войны 1812 г., некоторые — раньше, и лишь совсем немногие — позже этого периода.

Четверть этих домов в настоящее время находится во владении и распоряжении тех людей, чья семейная собственность восходит к Великой эпохе либо к более раннему пери оду — XVII столетию. Многие дома за последнее столетие лишь один раз поменяли своего владельца. Эти дома не только являются символами высшего класса, но и реально давали кров и уют многим поколениям семей, в которых родители и дети, заключая браки с выходцами из таких же семей, передавали сквозь годы ценности и представления, а также другие продукты и символы высшего статуса.

Мы знаем о прошлых владельцах достаточно, чтобы утверждать, что большинство из них принадлежало к высшему классу во все периоды истории этих домов; некоторые были преисполнены надежды войти в этот класс, когда покупали или строили их; лишь очень немногие из их нынешних и прошлых обитателей не достигли положения в высшем классе. Как культурные продукты и символы высокого положения, эти дома с самого начала находились под опекой людей с высоким статусом. И сами по себе, и в качестве символов они накапливали и сохраняли социальное могущество и престиж этого высокого социального слоя. То, чем они являются, и то, что они как стиль жизни социального класса собой обозначают, было собрано воедино благодаря системе, нуклеарной структурой которой является семья, а также благодаря взаимосвязи поколений, наследовавших или приобретавших позиции в этой системе.

Дальнейшее исследование родословной выдающихся домов показывает, что лишь очень немногие из них были построены после войны 1812 г. Критерий «старый» применительно к домам Янки-Сити означает особняки, построенные до окончания войны 1812 г.; более половины среди них были построены за четвертьвековой период 1790-1815 гг. В этот период не только родились великие имена и сформировались великие семьи, от которых могли вести свою родословную будущие поколения, но и сам статус старой семьи стал тем высшим мерилом, который позволял людям, обладавшим высоким статусом, чувствовать, что они и в самом деле воплощают в себе добродетели высшего класса. Короче говоря, великой эпохой было время, когда в Янки-Сити и Новой Англии в целом утвердился и был фактически и символически легитимирован высший статус.

Теперь, располагая фактическими очертаниями истории города, связанными и широко соотнесенными с периодами процессии, мы можем проанализировать символы каждого периода с тем, чтобы узнать их значения и функции в жизни общества. Мы начнем с образов сексуальности, представленных в «Периоде Творения», когда, с точки зрения Янки-Сити, начался мир.

Глава 6. Прошлое, ставшее настоящим и совершенным

Период творения: сексуальность и образы мужского и женского

Взорам собравшихся на смотровой трибуне, среди которых были мэр и другие высокопоставленные сановники, предстала первая живая картина — «Первозданный лес», как гласил предварявший ее транспарант. Они увидели «девушку», стоявшую «на земле Массачусетса, тогда еще покрытой лесами, посреди которых взору открывались лишь реки, пруды и сырые болота». В двух вводных исторических очерках, озаглавленных «Великий день рождения Массачусетса» и «Дикая местность», говорилось: «В этом году Массачусетс будет отмечать свой трехсотый день рождения». На протяжении всего периода «до пришествия человека» дикая местность сохраняла свою девственную нетронутость: «Здесь не было государства. Не было ни дорог, ни малых или больших городов, ни церквей, ни школ, ни университетов».

Образ первозданного леса, конечно же, непосредственно восходил к Лонгфелло и романтическим представлениям о неукрощенной природе. Это тот мир, который Бог называл хорошим, пока не создал человека. Это место — земля, гавань и река — ясно обозначается как женское. Природа воспринимается как нечто женственное. Она чиста и дика в своей нетронутости. Подразумевается, что мужское общество подчиняет ее впоследствии своему господству и контролю. Мужчины, которые возделывают поля и бороздят на лодках морские просторы, технология, которая укрощает дикую природу, прокладывает дороги и возводит поселки и города, — они и устанавливаемый ими технический, моральный и сакральный порядок воспринимаются как мужские. Это впечатление, производимое первым эпизодом, дополнительно подтверждается одной из последующих живых картин, которая называется: «1647 г. Акилла Чейз, лоцман и рыболов. Первый белый человек, преодолевший песчаную отмель в устье реки». Этой сцене предшествуют эпизоды, представляющие господствующие мужские символы — Колумба и капитана Джона Смита[98], — связанные с подчиненными женскими символами индейских «девушек», ассоциирующихся с плодородной землей. Во всех этих сценах показываются могущественные мужчины, контролирующие и упорядочивающие природную среду. Девственная дикая природа, земля, Новая Англия, неприрученная и опасная, но в то же время чистая, плодородная и щедрая, уступает под натиском сильного маскулинного общества и вместе с ним участвует в акте сотворения современного Янки-Сити.

Хотя священник Первой церкви в Янки-Сити (унитарианской, игравшей очень важную роль в праздновании трехсотлетия) сознательно, разумеется, и не придерживался такой интерпретации, когда читал первую проповедь, посвященную юбилею, его слова эту интерпретацию подтверждают. Тем, кто был напрямую причастен к торжеству, он говорил — подготавливая их к пониманию стоящей перед ними задачи, — что «мужественность, сила и суровость пуританства, сформировавшие нас, являются абсолютно необходимыми ингредиентами любой дельной религии». «Наши отцы, — говорил он, — достигли того, чего они достигли, благодаря тому, что в них силою духа была вложена мощная взрывная энергия».

С темой «Великого дня рождения», в которой элементы женственности, природы и плодородия плотно сгруппировываются во взаимодействии со взрывной мужской энергией доминирующей пуританской цивилизации, была связана еще одна тема, которую нам необходимо проанализировать. Многие сцены процессии представляли начало всех вещей, когда происходило зарождение тех или иных видов деятельности или институтов. Однако только две из них изображали заселение новой земли: первой была сцена «1635 г. Заселение Янки-Сити», второй — последовавшая далее после многочисленных других эпизодов сцена «1786 г. Вперед, на Запад! В поисках новых земель». Лишь в этих двух эпизодах женщины играли первые роли наряду с мужчинами. Там, где мы находим период творения — поселения человека на этой земле, — повествующий о зарождении ныне существующего порядка вещей, главную роль играют женские и женственные символы. Основными символами, сопутствующими появлению города и Запада, являются женщины. Эти сцены были отобраны и поддержаны женскими организациями, которые тем самым придали им публичное значение, помогающее другим людям понять, что такое Янки-Сити и кто такие они сами.

В процессии была одна-единственная сцена и один-единственный момент, когда женщины не находились под властью мужчин. В самом начале, «до пришествия человека», женский «Дух дикой природы» был свободным, не связанным социальными последствиями видовых условий женского существования. Однако вместе с тем женщина пребывала также и вне человеческого мира и репродуктивного цикла. В мифологии того времени первозданный лес был символом тишины, спокойствия, вечной вневременности, когда ничего не происходило и все пребывало в молчаливой неподвижности. Женственность, пассивность, девственность, вневременность — такова группа значений, выраженных в «Духе реки и дикой природы». Когда состоялся «ее» контакт с господствующей мужской цивилизацией Запада, она стала «матерью», из лона которой родилась великая нация. Где нет мужчины, там нет и времени, ибо не существует символов времени, от которых оно зависит, и отсутствуют его измерение и человеческая значимость. Для понимания нерациональной идеи, нашедшей выражение в первозданном лесе, важно понять, что как «мать», из которой вышли все люди, «она», будучи вечно плодородным началом, сама по себе остается рождающим лоном, в котором времени не существует. Благодаря контакту с мужским началом она рождает на свет поколения людей, находящихся в плену времени, чьи линейно протекающие события, зримо упорядоченные в движущейся веренице процессии, дают пространственное выражение линии времени, всегда тянущейся из прошлого в настоящее.

В Янки-Сити, каким он предстает в процессии, главенствует мужское начало. Его культура — мужская культура. Его значимость и выдающиеся достижения — целиком и полностью мужские.

Нигде — ни в какой-либо из сорока двух сцен Процессии, ни в сцене визита Вашингтона — сексуальность как могущественная побудительная сила, оказывающая важное воздействие на жизнь мужчин и женщин и события времени, не изображается и не получает сознательного выражения; не присутствует она и в текстах соответствующих исторических очерков. В них нет страсти. Ни в одном из них не становится главной темой страстная любовь мужчины к женщине. Хотя женские абстрактные образы и используются для выражения значений природного мира, ни в одном из них женщина не символизируется средствами классической или романтической образности как воплощение трансцендентных идеалов женственности, которым подчиняют себя и свое поведение мужчины. Ни в одной из сцен не была выражена в качестве основной или второстепенной темы романтическая любовь. Юная красота и сексуальное очарование не были представлены как атрибуты девушек Янки-Сити; не было здесь ни Джульетты с ее Ромео, ни Тристана и Изольды, которые бы главенствовали на сцене. Демонстрировались элегантные костюмы и аристократизм зрелых, но незначительных леди, которые служили образчиками эпохи и лишь дополнением к мужчинам, занимавшим высокое положение. Часто их присутствие всего лишь придает необходимый статусный акцент контексту, сопутствующему какому-нибудь важному мужчине. Место женщин подчиненное и, несмотря на оказываемое ему уважение и частую его представленность, не имеет серьезного значения для драматических событий истории.

Прежде чем перейти к дальнейшим комментариям, необходимо представить те методы исследования, которые мы использовали для верификации этих и других обобщений. В знаках процессии факты истории становятся символическими продуктами нынешних значений. Пользуясь нашими процедурами исследования, мы рассмотрели сорок с лишним сцен как «истории», рассказанные теми, кто их представлял. Свободно структурированная и неуправляемая история была в этих рассказах компактно преобразована в символические сцены. Герои в окружении второстепенных персонажей разыгрывали некий сюжет, как правило, с драматическим исходом. Значение каждой драматической сцены, поддерживаемое историческим очерком и комментариями тех, кто наблюдал процессию воочию, позволило нам разработать аналитическую процедуру для установления символических элементов, которые можно было идентифицировать и значения которых можно было выяснить.

Процедура была следующей. Определялась сюжетная линия эпизода; устанавливался центральный персонаж, или герой; идентифицировались второстепенные и дополнительные персонажи, а также выявлялись, насколько это было возможно, их символические функции. Посредством интерпретации действующих лиц, включенных в процессию, и посвященных им исторических повествований определялись негативные и позитивные чувства, вкладываемые в эти фигуры, в особенности героя, являющегося основным центром интереса и идентификации [6]. Кроме того, с целью определения основных тем и общего замысла процессии могли приниматься во внимание различные символические элементы всех этих сцен [61b].

В числе действующих лиц было 46 главных персонажей, или «героев»; из них 41 роль была мужской, а 5 — женскими. В четырех сценах основную роль играла женщина; в 38 главными персонажами были мужчины; а в одной сцене были две главные роли, поделенные между полами.

Из пяти главных женских персонажей два представляли жен и матерей первых поселенцев и пионеров, один — жертву трагедии из семьи, подвергшейся индейскому набегу, один — «гонимую» старую женщину (и жену), которую осудили и признали виновной в колдовстве, и один — абстрактный образ, сыгранный молодой незамужней женщиной, представлявший «Дух реки», а вместе с тем и «Дух дикой природы». В главных ролях все женские персонажи, представлявшие человеческих существ, были подчинены вышестоящим мужчинам; женский символ природы фигурировал на сцене в одиночестве.

Второстепенных ролей (если не включать в их число дополнительные «проходные» роли) было пятьдесят пять; тридцать две из них были женскими. Среди них были 22 американки, 7 чужестранок и темнокожих, в том числе кубинские и испанские сеньориты и индеанки (девушки и женщины), а также 3 мифических символических образа: китайская богиня луны, земные Ветры и Колумбия[99]. 12 американок из 22 были женами и матерями выдающихся мужчин, остальные — клиентками управляемых мужчинами магазинов, прихожанками, внимающими известным проповедникам, пассажирками знаменитого клипера, построенного выдающимся изобретателем из Янки-Сити, и ученицами старших классов, наставником которых был известный педагог-мужчина. Только одна женщина исполняла профессиональную роль — роль медсестры Красного Креста, принимавшей участие в первой мировой войне.

В резком контрасте с этой картиной находились мужские роли, которые отличались огромным разнообразием, были наделены властью и обладали подчеркнутым престижем. Все главные мужские персонажи господствовали и доминировали. Вместе с второстепенными они охватывали собою все представленное здесь сложное разделение труда, хотя, как правило, принадлежали к высшим слоям общества. Среди них были президенты, адмиралы, генералы и другие офицеры высокого ранга, сенаторы, лица, поставившие свои подписи под Конституцией, торговые короли и филантропы, профессора, прославленные юристы, промышленники, а также моряки, солдаты, механики и другие мужчины, занимавшие не столь высокое положение на профессиональной лестнице, имена которых нередко были очень известны.

Из мужественности, которая преподносилась как могущественная и исполненная престижа, проистекали важные события, сформировавшие жизнь общества; в ней содержались высшие и авторитетные добродетели. Женственность же воспринималась как подчиненная, а если даже социально и более высокая, то лишь благодаря отцу или мужу, чьим статусом устанавливалось ее положение. В целом, положение женщины было зависимым, и ему уделялось мало внимания и интереса. В этом коллективном обряде с тем, чтобы видеть женщину или быть женщиной Янки-Сити, не связывалось сильных чувств. Предполагалось, что аудитория будет вкладывать свои ценностные чувства не в женские, а в мужские образы.

Однако нельзя сказать, что пол и половая привлекательность в женщинах совершенно отсутствовали. Сексуально привлекательным женщинам, к которым аудитория могла проявить прямой сексуальный интерес, были отведены роли второго плана. Все женщины, чья сексуальная жизнь вверялась конкретному мужчине и отдавалась под его санкционированное покровительство, были определены как американки. Однако на обочинах некоторых контекстов появлялись во второстепенных ролях несколько привлекательных женщин, положение которых было сексуально двусмысленным: все до одной — экзотические чужестранки, принадлежащие к иным расам и находящиеся вне Янки-Сити и американской культуры, в частности, индейские «девушки» и «женщины», привлекательные кубинские девушки и испанские сеньориты. Китайская богиня луны, появляющаяся в экзотической и завораживающей обстановке, тоже была привлекательной женщиной, хотя и не принадлежала к той же категории. Мужчины, появляющиеся рядом с этими женщинами, находящимися в двусмысленном положении, были моряками, солдатами и странствующими торговцами; со всеми этими родами занятий связывались клише, ассоциирующиеся с неодобряемыми сексуальными связями. Секс как побудительная сила, дающая женщинам власть и уважение, был не для женщин-янки. Не их, а сексуально привлекательных латиноамериканок и женщин других рас обнаруживаем мы рядом с американскими мужчинами. Выражение импульсивной жизни является сильно урезанным и рациональным. Образы женщин-янки проплывали в веренице процессии подобно осколкам сновидения, собираемым и припоминаемым с рациональной отстраненностью научного инструмента. В этом драматическом ритуале видовая жизнь и полные неистовой страсти, захватывающие события последних трехсот лет, казалось, безмятежно протекали по холодным камерам рационального рассудка, минуя стороной тайники страстного и взволнованного человеческого сердца.

Столь легкое принятие подобной женской роли для нас удивительно, ибо ответственная комиссия, занимавшаяся разработкой художественной концепции живых картин и принимавшая решения об их окончательной готовности, состояла преимущественно из женщин, принадлежащих к высшему классу. Все они могли проследить свое происхождение до колониальных времен. Некоторые имели или готовились получить профессиональное образование.

При ближайшем рассмотрении некоторых созданных ими контекстов оказывается, что здесь имело место нечто большее, нежели просто рациональное принятие подчиненной роли матери и жены. Теперь для того, чтобы соотнести представленные символы с действительными историческими процессами, определившими их присутствие, мы — поскольку у нас нет необходимых «психологических» материалов и документов относительно того, каким образом принимались решения, — должны воспользоваться интерпретацией и контент-анализом. Из трех наиболее драматичных и эмоционально насыщенных сцен две были посвящены насильственному мужскому нападению на беззащитных женщин и детей и гонениям на женщин-пуританок. Их необходимо проанализировать более подробно.

Двенадцатый эпизод, «1679 г. Судебный процесс над Гуди Морс», был подготовлен при финансовой поддержке Женского клуба Янки-Сити. Исполнители всех ролей происходили из высших слоев города. Все принадлежали к старинным родам янки. Автором сценария этого сюжета была пожилая незамужняя женщина, дочь одной из старых семей. В спонсорской поддержке Женского клуба, видимо, проявляется значение подчиненной роли женщин, а также, возможно, вина современного мужчины в их угнетении. Быть может, тем самым женщины публично продемонстрировали свое враждебное отношение к несправедливому обращению с ними, но вместе с тем как будто бы простили мужчинам то, что они делают. Мужчины, исполнявшие роли «гонителей», драматически разыгрывали чувство вины и, как можно предположить, некоторые удовольствия, связанные с их господствующим и вышестоящим положением.

Транспарант, предварявший эту живую картину, содержал дату и заголовок со следующим пояснением: «Ее обвинили в колдовстве, отдали под суд и приговорили к смерти, но потом благодаря неустанным усилиям ее мужа судья постановил освободить ее. Это был единственный в Янки-Сити судебный процесс над ведьмой». И, кстати говоря, это была единственная сцена, в которой одной из тем была супружеская преданность.

Героиней здесь, несомненно, является Гуди Морс, а героем — ее муж; столь же несомненно, что в роли «злодеев» здесь выступают судья-мужчина и теократическое право того времени. Хотя мужчины дурно обращаются с женщиной, а мужской закон духовенства и судей подвергает ее несправедливому наказанию, все завершается благополучно. Судья превращается из плохого человека в хорошего, а ее муж преданно стоит на ее стороне, давая возможность осудить мужское господство и в то же время его защищая. Через три сцены эта тема получает продолжение в процессии. Данная живая картина сопровождается транспарантом, на котором написано: «1679 г. Судья Сэмюэл Сьюолл[100] раскаивается», — а ниже приводится пояснение: «После того, как паника по поводу ведьм улеглась, судья Сьюолл, председательствовавший на судебных процессах над ведьмами, осознал абсурдность обвинений и на исповеди в Старой южной церкви в Бостоне покаялся в своем участии в этих судилищах».

В одном из газетных очерков говорилось:

«Сэмюэл Сьюолл был сыном одного из первых поселенцев Янки-Сити... Он посещал Гарвардский колледж и, закончив его лучшим из одиннадцати учеников своего класса... стал председателем Верховного суда колонии Бей.

Вскоре после его назначения судьей несколько человек было обвинено в колдовстве. В то время едва ли не каждый верил, что существуют ведьмы, творящие зло. Когда на него, наряду с другими судьями, легла обязанность судить этих людей в Сейлеме, он приговорил к смерти тех, кого счел виновными.

Спустя несколько лет он понял, что никаких ведьм нет. Тогда он написал письмо, в котором признал, что допустил ошибку и очень этим опечален. Пока это письмо во всеуслышание зачитывалось в доме собраний, он стоял, склонив свою голову на виду у всех. Всю жизнь он горевал, что осудил на смерть ни в чем не повинных людей».

Исход «сюжета» этой драмы предполагает, что женщины, бывшие для мужского духовенства и судей-мужчин объектом нападения, стали жертвами злых мужчин, приговоривших их к смерти. Публичное признание своей вины и раскаяние судьи привело к благополучному финалу: рациональность торжествует, убиение невинных осуждено. Между тем, власть мужчин при этом не только атакуют, но и защищают. Амбивалентность чувств, испытываемых по отношению к мужчинам-предкам, основателям и отцам племени, также получает здесь выражение: они, несмотря на свой злой и несправедливый поступок, были добрыми. Судьей как предком гордятся. В нем одерживают верх рациональность и мужественность, прошлое освобождается от своих преступлений, а нынешнее господство мужчин получает прощение. Но все же здесь присутствует и протест; судья, являющийся символом мужского права и мужской власти, публично унижается, признавая свою вину и обоснованность предъявляемых ему моральных обвинений. В этом мужском обществе жертвы, благодаря своим вынужденным жертвоприношениям, становятся моральными представителями, символизирующими его вину и ее публичное признание.

Родоначальники и злодеи

Периоду родоначальников и семнадцатому веку в целом было посвящено восемь сцен процессии [2с]. Хотя внешне все они подавались в положительном свете и увенчивались развязками, приличествующими публичному подведению итогов сообщества, некоторые из них были направлены против традиционных авторитетов. Вместе с тем, они также их и защищали, поскольку это было дело семейное и состояло вовсе не в том, чтобы осудить, а в том, чтобы воздать хвалу и выставить на обозрение окружающих белое, чистое, свежевыстиранное белье. Тем не менее, жалобы подчиненных и гонимых женщин, Гуди Морс, преследования квакеров, чувство вины, испытываемое в связи с массовым уничтожением индейцев и захватом их земель, — все это подспудно присутствовало, а иногда и открыто выражалось сегодняшними потомками родоначальников, наследниками тех, кто открыл и покорил эту землю обетованную. Подобно своим палестинским прототипам, они тоже сочли дела и слова своих прародителей не вполне допустимыми [108]. Однако, чтобы подтвердить свою легитимность, им обязательно надо было проследить свое происхождение до самых первоистоков. Поэтому для сохранения своего положения им нужно было изобрести новые мифы и новые экспрессивные ритуалы, которые бы признали власть предков, удержали ее в границах современной христианской этики и выразили все те изменения, которые произошли в душевной жизни группы за три истекших столетия. Мощное влияние Чаннинга, Эмерсона[101], унитарианского движения[102], новоанглийского ренессанса в искусствах и литературе, а также того, что фактически явилось началом пуританской контрреформации, сочетаясь с влиянием научного и рационального просвещения, сделали изобретение новых мифов необходимым [96].

Обсуждая символы процессии, мы занимались главным образом героями и поддерживающими их второстепенными персонажами. Поскольку все сцены представляют собой драматические эпизоды, а драма по самой своей природе содержит противостояние героев и злодеев, то возникает следующий вопрос: не присутствовали ли и не подразумевались ли каким-нибудь образом злодеи в различных живых картинах разных периодов? В сознании тех, кто сочинял, преподносил и продюсировал костюмированное шествие, уже не были злодеями ненавистные «красные мундиры», или внушавшие ужас британские солдаты, которые, как известно из истории, иногда приводили горожан в состояние истерии. Сцена «Бостонской бойни»[103], столь популярная в прежних празднествах сообщества, отсутствовала. Революционной войне было посвящено всего два эпизода. Полковник Литтл и его отряд из Янки-Сити теперь спокойно отправлялись в Лексингтон, и не было ни одного зримого или подспудно предполагаемого символа, который бы хоть как-то указывал на ненавистного противника.

Не выполнял роли злодея и краснокожий индеец, несмотря на связанную с ним кровавую историю, в ходе которой Янки-Сити потерял своих людей и израсходовал немало денег. Тем не менее это была важная сторона исторического опыта города. Старинные документы рассказывают нам о том, что «в смертельной битве за Кровавый Ручей, произошедшей 18 сентября 1675 г. у Южного Дирфилда во время войны короля Филиппа[104], был уничтожен «цвет населения Эссекса» [округа, в котором расположен Янки-Сити]. Из одного только Янки-Сити погибло тридцать мужчин». Речь здесь идет об участниках похода на Дирфилд. К январю 1676 г. к местной военной экспедиции присоединились «шестьдесят восемь мужчин». «В это время в списках налогоплательщиков числилось всего 159 человек». Ранее, во время Пекотской войны 1637 г.[105], произошедшей сразу же после основания города двадцатью двумя семьями, в Янки-Сити были призваны под ружье восемь мужчин.

Не обнаруживается злодейства и в некогда презираемых и вызывавших немалые опасения французах, чье католическое «идолопоклонство» пуританские иконоборцы расценивали как «извращение» и чьего кровавого нападения они постоянно ожидали во время войн с французами[106] и индейцами. Этому долгому периоду вражды и военного противостояния, увенчавшемуся в конце концов крушением Французской империи и триумфом английской культуры, была фактически посвящена лишь одна живая сцена. На транспаранте, в тексте этого эпизода и в самой живой картине рассказывается о нападении на могущественную крепость Луисбург, некогда угрожавшую миру и безопасности Янки-Сити и Новой Англии[107]. В тексте, повествующем о героизме мужчин из Янки-Сити, принимавших участие в этой военной экспедиции, мягко высмеиваются былые представления о католическом идолопоклонстве. В сцене, посвященной испано-американской войне[108], в которой солдаты Янки-Сити изображены в лагере на Кубе, испанцы не предстают в образе злодеев; не предстают таковыми и южные мятежники и немцы в других военных сценах. Все эти бывшие враги не являются более злодеями; однако сражавшиеся с ними жители Янки-Сити представлены героями. Злодеи, в строгом смысле слова, присутствовали в истории города и были ее частью. Но, несмотря на то, что Бенедикт Арнольд и Аарон Бур[109], традиционные американские злодеи и предатели, в прошлом действительно бывали в Янки-Сити — причем Арнольд, выступая в весьма выдающейся и могущественной роли, — ни один из них не появляется в костюмированном шествии (о том, почему в процессии не фигурировал Арнольд, см. с. 216-220). Каждый из них, конечно, прекрасно подошел бы в процессии для роли злодея.

Поскольку эта большая публичная церемония являлась «подведением итогов», а торговцы историей имеют обыкновение выставлять для всеобщего обозрения на своих витринах и в бухгалтерских книгах вещи, обладающие положительной ценностью, спокойно забывая о неприглядных эпизодах прошлого, то можно было бы утверждать, что поиски злодея тщетны и что бывшие злодеи легко трансформируются в обычных людей, не являющихся объектами ненависти и презрения. К такому же выводу приводит и более внимательное изучение главных и второстепенных персонажей, их действий и предполагаемых развязок их историй. Нет ни одного открыто представленного злодея, и складывается впечатление, будто нет таковых и за кулисами. Хотя с точки зрения общей направленности, воодушевлявшей сочинителей драмы, этот вывод и имеет под собой определенные основания, более пристальное исследование показывает, что здесь все-таки есть злодеи, в отношении которых выражаются и на которых проецируются глубокие враждебные чувства. На некоторых из этих фигур сосредоточивается не только ненависть, но и любовь, однако выраженная в такой форме, что всегда необходимо повторное исследование для того, чтобы выяснить полную значимость тех знаков, которые представлены в соответствующих живых картинах. Иногда известные имена выдающихся людей, которых некоторые историки назвали бы великими, обходятся молчанием, и тогда сцена становится анонимной и обезличенной, а ее персонажи теряют свое индивидуальное значение и становятся мишенями для нового значения, которым наделяет их нынешнее мироощущение сообщества.

Наш анализ этих знаков злодеев и сегодняшнего враждебного отношения к некоторым символам прежней истории мы начнем с одного из наиболее эксплицитных описаний. Четвертая по счету сцена процессии, относившаяся непосредственно к истории Янки-Сити, была озаглавлена: «1663 г. Джон Эмери... терпимый пуританин, бросивший вызов властям, приняв в своем доме квакеров в то время, когда они были вне закона». В этой живой картине были изображены Эмери и его жена, предки выдающихся семей, а также двое странствующих квакеров, стоящих перед двумя суровыми судьями, которые были светскими проводниками теократического права старой Новой Англии. Аудитории недвусмысленно предлагается прочувствовать симпатию к квакерам. Их локальная идентификация с Джоном Эмери также должна была вызвать позитивную реакцию на Эмери и квакеров и пробудить негативные чувства в отношении судей. Имена судей не приводятся. Они стали представителями некоего анонимного статуса и предков-христиан, основавших Новую Англию.

Объявление о том, что сюжет «Терпимый пуританин» будет представлять Орден преданных друзей американского лося[110], сопровождалось цитатой, почерпнутой в одной из местных «Историй».

«В 1663 г. Джон Эмери предстал перед судом в Ипсвиче за то, что принимал в своем доме странников и квакеров. Из показаний, данных под присягой несколькими свидетелями, явствовало, что любезно пригласив двух квакеров разделить трапезу и остановиться на ночлег, Джон Эмери пожал им руки и оказал радушный прием. Также эти свидетели слышали, как Джон Эмери и его жена говорили, что приютили квакеров и не выгонят их из своего дома, и приводили аргументы в пользу того, что это законно».

Сюжет живой картины основывается на этом историческом тексте. Он указывает на то, кто такие подразумеваемые «злодеи», но публично их не называет. В нем говорится:

«Именно за этот акт добросердечия некоторые недалекие умом горожане и заставили его предстать перед судом, где на него был наложен штраф, поскольку в те времена квакерам не было позволено оставаться в колонии. Тем не менее, Джон Эмери, хотя и был вынужден заплатить штраф, отказался произнести слова раскаяния. Он и другие люди, подобные ему, и далее отказывались подчиняться таким жестоким приказам, так что по истечении некоторого времени люди стали думать так же, как и он, и квакеров оставили в покое».

Язык здесь остается туманным, однако, как мы вскоре увидим, не может быть никаких сомнений в том, что люди, ставившие эту сцену, точно знали имена некоторых местных жителей, которые были замешаны в этой истории и к которым отсылали эти символы.

Прежде чем мы сможем назвать этих людей по именам и благодаря их идентификации прийти к пониманию некоторых основных изменений коллективных значений и репрезентаций, произошедших в ментальной жизни Янки-Сити, нам нужно проанализировать символы первой живой картины, посвященной этой земле и ее новому народу. Ее предварял заголовок: «1635 г. Заселение Янки-Сити». «Весной 1635 года двадцать два мужчины с женами и детьми добрались до реки Паркер и разбили на ее берегах лагерь. Они были основателями нашего сообщества». Спонсором этого эпизода были «Сыновья и Дочери Первых Поселенцев Янки-Сити». Эпизод «Терпимый пуританин», поставленный при финансовой поддержке Ордена преданных друзей американского лося, в котором на первый план выдвигалась, разумеется, идея о том, что все религии заслуживают уважения и признания, символически идеально подходил для членов этой группы. Эта организация состояла главным образом из представителей этнических меньшинств, принадлежавших к самым разным конфессиям и даже религиям, многие из которых лишь недавно поселились в Янки-Сити. «Сыновья и Дочери Первых Поселенцев», напротив, состояли из членов старейших протестантских семей янки. Тем не менее обе эти группы спонсировали символы, выражавшие не только уважение к прошлому, но также, как мы покажем, и враждебность по отношению к властям и важным персонам того времени.

Подавляющее большинство живых картин процессии драматически изображали реальных исторических лиц, чьи имена приводились на транспарантах и, кроме того, дополнялись другими именами и описаниями в тексте. В особенности это касалось ранней истории города. За исключением сцены, посвященной старинному ремеслу башмачников, все живые картины, начиная с прибытия в 1492 г. Колумба и заканчивая революционной войной, использовали героев с именами, а иногда называли поименно и некоторых второстепенных действующих лиц; между тем, эта исключительно важная сцена, воссоздающая реальную высадку на берег основателей Янки-Сити, остается анонимной, а фигурирующие в ней лица — не названными.

Опять-таки, можно бы было предположить, что их имена оказались утеряны или не были подтверждены историками. Однако это не так. Имена лидеров и многих их сподвижников хорошо известны. Небольшая река, на которой они высадились первыми — Паркер, — носит имя священника, возглавлявшего эту группу. Существующее сегодня настоящее название города было дано Янки-Сити именно этим лидером, который назвал его так в честь своего родного города в Англии. Один из знаменитых домов, помеченных к трехсотлетию мемориальной табличкой, носит имя еще одного священника, преподобного Нойза, который приходился Паркеру двоюродным братом и занимал второе по значимости место среди предводителей высадившейся здесь партии. Эти двое были постоянными компаньонами и протагонистами в той теологической войне, которая разразилась между этими вздорными пуританами. Тем не менее, ни один из них не упоминается ни в сцене, ни в тексте; называется лишь имя молодого Николаса Нойза, несовершеннолетнего сына второго лидера. Книги по истории Янки-Сити содержат пространные повествования об этих мужах. В местных городских и приходских историях полно страниц, пестрящих ссылками на первого лидера; в «Американском биографическом словаре» имеется большая статья о его жизни, демонстрирующая его значимость, власть и огромное влияние, оказанное им на развитие города. Сэмюэл Элиот Морисон также посвящает статью м-ру Паркеру и его богословской деятельности.

Краткий анализ влияния, оказанного последним, и той исторической роли, которую он сыграл, даст нам еще кое-какие ключи к пониманию удивительного отказа выразить ему признание и назвать его по имени в живой картине. Томас Паркер (1595-1677) родился в Уилтшире, в Англии, и получил блестящее образование в колледже св. Магдалины в Оксфорде, а затем на материке [39]. Он получил дарственную на землю, на которой раскинулся современный Янки-Сити, и вместе со своим двоюродным братом, Джеймсом Нойзом, основал Янки-Сити (оба пользовались всесторонней финансовой поддержкой пуританских властей). Несмотря на то, что его воспитывали конгрегационалистом, он, как нам рассказывают, придерживался пресвитерианской доктрины духовного контроля над мирянами. Он отдавал предпочтение теократическим принципам господства меньшинства над большинством, священных избранных над неспасенными. Всю свою жизнь он провел в спорах с разными членами своей паствы, пытаясь «ограничить демократические претензии» конгрегации. Историки Янки-Сити и Новой Англии рассказывают нам о том, что он «подвергал преследованиям квакеров» с их индивидуалистической доктриной внутреннего света и благодати. Короче говоря, и фактически, и как знак он олицетворял собой мужские, авторитарные, теократические, кальвинистские ценности аскетического пуританского общества, основавшего Новую Англию. Это общество изгнало за веру в духовную любовь в «дикие края» за рекой Анну Хатчинсон[111] и мужа ее золовки[112]. Паркер принадлежал к консервативному духовенству, которое оказывало сильнейшее давление на губернатора Уинтропа и судей, дабы те защитили «Новый Иерусалим» от сил Дьявола, плотских побуждений и «неспасенных».

Квакерская доктрина внутреннего света, выдвигавшая на передний план индивидуальную автономию и любовь, била по самым основаниям правового и абсолютистского контроля кальвинистского тоталитарного государства, возглавляемого судейскими чинами и духовенством. А потому квакеров поначалу бичевали, калечили и бросали в тюрьмы (1656), а позднее отправляли на виселицу (1659). Хотя более суровые священники и судьи одобряли такие проявления варварства, действуя в то же время в рамках прав и обязанностей государства, основанного на божественном законе Ветхого Завета и моральном кодексе древних иудеев, многие прихожане, если не большинство, относились к этому неодобрительно. Джон Эмери, терпимый пуританин, герой нашего сюжета, прямо или косвенно противостоял Паркеру — безымянному злодею, фигурировавшему в обеих упомянутых нами сценах, и родоначальнику Янки-Сити. Символические эмиссары последнего, которые действовали в сцене, посвященной квакерам, и именовались в официальном списке действующих лиц «судьями» — фактически являвшиеся судьями, претворявшими в жизнь пуританское теократическое законодательство, — и были теми символическими злодеями, чья анонимность заменила имя Паркера. Это становится более чем очевидным благодаря ссылке на реальный инцидент ареста Эмери. Его описание позаимствовано у одного уважаемого местного историка, чьи работы использовались составителями текстов и постановщиками сцен и, стало быть, были им прекрасно известны.

«Двое квакеров по пути в Довер заглянули в Янки-Сити и были приняты там Джоном Эмери, как явствует из следующего свидетельства:

Эдвард и Джордж Престоны, а также Мэри Томпкинс и Элис Амброуз, известная под именем Гэри, направлялись на восток, дабы навестить семя Божие в тех краях, а, проходя через Янки-Сити, вошли в дом некоего Джона Эмери (человека дружелюбного), который с женой своею, казалось, с радостью их принял и в доме которого они обрели возможность остаться на всю ночь. А когда наступило следующее утро, в дом этого человека явились священник, Томас Паркер, и многие его сподвижники, и было много рассуждений и споров касательно истины; но уши священника и многих его людей были глухи к истине...

Спустя какое-то время священник, узрев, что битва может быть для него слишком тяжела, встал и вывел хозяина дома и жену его за дверь, где стал распекать их за то, что они дали приют столь опасным людям. Те же ответствовали, что их долгом было принять путников. Священник сказал, что гостеприимство такое столь же опасно, как если бы язвы чумные покрыли их. В ответ на что женщина, выслушав, принялась корить священника за столь лживые, нечистые и злонамеренные речи, но тот поспешил удалиться. Мэри Томпкинс призвала его вернуться назад и не выставлять себя одним из тех наймитов, что спасаются бегством, оставляя за спиной свою паству, однако же тот не вернулся. В скором времени большинство людей разошлись по домам. А когда туда прибыл Ипсвичский суд, он был привлечен к ответственности и оштрафован за Прием Квакеров».

Таким образом, символ изменяет не только свое значение, но и свою знаковую форму. Преподобный м-р Паркер как зримая форма исчезает, и вместо него перед публикой появляются судьи. Высоко уважаемый и почитаемый м-р Паркер, родоначальник и лидер отцов-основателей, становится анонимным знаком, на который проецируются нынешние враждебные чувства и благодаря которому пробуждаются унизительные значения. Аудитория видела в замещавших его фигурах не столько судей, сколько гонителей. И в самом деле, в полном описании всех сцен парада, которое было представлено в вышедшем на следующий день номере местной газеты, они упоминаются как «два гонителя», и тем самым указывается, каким значением обладали символы родоначальников для наблюдавшей процессию аудитории.

Другие сюжеты, относящиеся к этому периоду, выражают то же самое враждебное отношение к этим основателям пуританской Новой Англии и авторитету и власти церкви и государства XVII века. «Судебный процесс над Гуди Морс» получил продолжение в изображении знаменитой исповеди судьи Сэмюэла Сьюолла, который, как сообщал транспарант процессии, «покаялся в своем участии в этих судилищах». Как судья, Сьюолл был жесткой — если не сказать жестокой — личностью. Как человек же, он славился мягкосердечием, душевной теплотой и приветливостью. Его знаменитый дневник и любовь к земле своей юности, Янки-Сити, по-видимому, подтверждают эти суждения о его человечности [35].

Эпизод, посвященный покаянию Сьюолла, датированный 1697 г., — последний из относящихся к XVII столетию и эпохе родоначальников. Следующий эпизод отделяют от него без малого 50 лет (1745). За старой эпохой последовала совершенно новая — эпоха «Новой нации». Заключительная сцена периода родоначальников — покаяние Сьюолла, — в которой один из великих граждан Янки-Сити и Новой Англии «раскаивается» и открыто признает свою вину в благожелательной атмосфере Старой южной церкви в Бостоне, символически вполне может быть публичным покаянием предков, вложенным сегодняшними людьми в уста одного из наиболее выдающихся их представителей. Поместив его в современный символизм процессии, их заставили сказать, что они чувствуют и сознают ту глубокую вину, которую несут за насилие, ненависть и гибель тех людей, которых могли любить. Некоторые сцены периода родоначальников, если изучить их как части целостной символической мозаики, ясно указывают на то, что, хотя отцов-основателей города уважали и иногда чествовали, за всем этим кроется интенсивное чувство враждебности. Современный Янки-Сити испытывает по отношению к ним амбивалентные чувства. Жертвы, бывшие для этих авторитетных фигур объектами нападения, — Эмери, Гуди Морс и многие другие, — и те, кто предоставлял кров и уют людям, верившим во внутренний свет и любящего Бога, вытеснили в привязанностях и ценностях сообщества суровых праотцов.

Возможно, даже суровые старейшины племени Кальвина, к числу которых принадлежал Томас Паркер, чувствовали этот вездесущий и часто подавляемый антагонизм и боролись с теми среди своих последователей, которые его выражали. Они, считавшие себя Моисеями и Ааронами в новом Ханаане — эти отцы нового Царства Божьего на земле, изгонявшие, бичевавшие, бросавшие в тюрьмы и, бывало, убивавшие своих живых сынов и дочерей, — мало чем отличались от того сурового Бога, которому они поклонялись и который позволил людям покарать и распять на кресте собственного Сына, дабы все смогли извлечь пользу из Его страданий. Жестокость, санкционированная сакральной властью, может и должна быть прощена; человеческая же жестокость, будь то священная в Новой Англии или светская в других тоталитарных государствах, в конечном счете должна найти своих судей, которые осудят и отвергнут ее. И сколь бы ни были велики их добродетели, такие люди неизбежно становятся кандидатами на роль злодея; или же, если их нехотя принимают, им отводятся лишь малозаметные места там, где люди собираются с тем, чтобы отпраздновать свою человечность.

В поисках злодеев нам необходимо проанализировать отношения между старыми пуританами и индейцами. Ранее мы уже отмечали, что исторически индейцев изображали кровожадными дикарями, безо всяких на то причин убивавшими невинных пуритан. В нашем распоряжении были четыре сцены процессии, в которых фигурировали индейцы, а также несколько текстов, где определялись мысли и чувства современного Янки-Сити по поводу краснокожих и белых людей прошлого и результатов взаимоотношений между ними. Во второй сцене — «Первый американец» — индейцы идентифицировались как часть контекста «дикой местности». Здесь они благородные дикари в духе Руссо. В сценах, изображающих Колумба и капитана Джона Смита, они дружелюбные дети природы, причем чаще не мужчины, а юные и привлекательные девушки. В эпизоде «1695 г. Индейский набег на Тэрки-Хилл» подвергается нападению фермерская усадьба и «похищаются женщины и дети». Между тем, транспарант утверждает, что «все, кроме одного, впоследствии были найдены живыми», а далее, с явной симпатией, что «в Янки-Сити это было единственное нападение индейцев». Больше в процессии индейцы не появляются.

Тексты нескольких очерков об индейцах позволяют глубже понять суть дела. Из них мы узнаем, что индейцы «вели счастливую и идиллическую жизнь» и были «добры и гостеприимны к первым поселенцам». Исходя из этих описаний можно бы было предположить, что здесь отношения между белыми и индейцами не были омрачены военными столкновениями. Однако уже краткий анализ исторической литературы показывает, что, хотя отношения между этими двумя расами временами носили мирный характер, многие из предков современного Янки-Сити считали индейцев «детьми зла и внешнего мрака». Хотя само сообщество и не испытывало серьезных неудобств от того, что в тесном соседстве с ним проживала немногочисленная группа индейцев, его члены почти с самого начала были вовлечены в более широкое враждебное противостояние. Мы уже видели, что мужчины из Янки-Сити принимали участие в пекотской войне и войне короля Филиппа; кроме того, в поддержку последнего предприятия с глав семей города собирались деньги. В ходе пекотских войн четыреста пекотов были преданы сожжению. Описания массового уничтожения пекотов белыми, данные Уильямом Брэдфордом[113] и цитируемые в местных документах, помогают нам понять некоторые из нынешних символических изменений и переоценок, которые претерпели индейцы и белые прародители. Брэдфорд пишет: «Было жутко видеть их [индейцев], жарящихся в огне, и потоки крови, орошающие песок, и ужасно было расходящееся по округе зловоние». Между тем, оценивая это «жуткое зрелище», Брэдфорд не только приводит факты, проливающие свет на взаимоотношения между белыми и индейцами, в которые был вовлечен Янки-Сити, но выражает также чувства и представления, вызванные этими фактами и ставшие частью коллективной жизни. Набожность Брэдфорда заставляла его считать: «Победа казалась сладостным жертвоприношением, и они [белые] возносили за нее хвалу Господу, который столь замечательно ради них потрудился, предав им в руки их врагов и столь быстро даровав им победу над таким гордым и грозным врагом».

Изменчивые образы предков-пуритан и их связь с людьми нашего времени можно также проиллюстрировать краткими выдержками из посвященных трехсотлетию проповедей, прочитанных на открытии праздника. Пастор первой церкви Старого Города, история которой восходит ко временам отцов-основателей, а пасторат ведет происхождение от первых пуританских богословов и их теократии, косвенным образом выразил протест против отвержения родоначальников и растущей секулярности города. В проповеди, озаглавленной «Душа истории», которая была напечатана в местной газете, он обращался к своим прихожанам:

«История ровным счетом ничего не значит и не обладает никакой долговременной ценностью, если только не истолковывается в человеческой жизни. Причем не в жизни людей, живших в прошлом, пусть даже это были и лучшие представители рода, а в жизни нынешнего поколения. Какой добрый урок можно извлечь из полуапологетического изображения жизни пилигрима или пуританина? [Курсив мой.] Например, признавая их холодный, отталкивающий, самодовольный, самоуверенный фанатизм, указать на какие-то похвальные поступки и кое-какие принципы, которые могли бы стать достойными подражания, тогда как истина состоит в том, что жизнь подобного человека была всего лишь интерпретацией человеческих представлений о Божественном откровении. Его характер был душой религиозной жизни его времени, а ее подлинная ценность всецело зависела от него и от способности его поколения правильно читать историю прошлого.

Великая Книга Жизни лежит сегодня открытой перед нашим поколением. Все волнующие события, которыми мы можем наполнить следующие несколько дней, сцены, которые мы можем попытаться воссоздать, и замечательные персонажи, которые как будто бы снова выйдут прогуляться по нашим улицам, не оставят нам ничего подлинно ценного, на основе чего нам можно было бы строить нашу жизнь, если только мы не найдем ту лепту, которую они внесли в великое откровение Божие, простирающееся сквозь череду человеческих поколений».

Священник епископальной церкви св. Павла, прихожанами которой были многие из тех, кто отвечал за подготовку процессии, нарисовал членам своей паствы, чьи предки некогда слушали элегантного епископа Басса[114], совершенно иной образ пуритан-прародителей. Он особенно подчеркнул первоначальное единство пуритан с англиканской церковью, из которой возникла нынешняя епископальная церковь.

«Еще находясь в Ярмутской гавани в Англии, пуритане, покидавшие Англию в 1630 году, написали преисполненное любви письмо, адресованное «остальным братьям нашим в Церкви Англии», подтверждая в нем свою верность «нашей дорогой Матери-Церкви». Осознание того, что их убеждения уведут их из рук «дорогой Матери-Церкви», приходило к ним очень постепенно. Фактически лишь после встречи с паломниками-колонистами они узрели, что в свое время им суждено будет отделиться от этой Церкви, основав новую».

Пастор фешенебельной унитарианской церкви, появившейся в результате произошедшего в начале XIX века бунта против сурового аскетизма ранней пуританской теократии, в проповеди, которая также была напечатана в местной газете, говорил о «внешнем отсутствии изящества и благодати в речах, манерах и религии наших предков и гораздо более интенсивном и подобающем чувстве радости жизни и красоты, которым мы обладаем сегодня. Причина этого отличия в том, что пуритане были узкими специалистами и, подобно всем специалистам, были упрямыми и ограниченными, способными видеть только те вещи, которыми они с увлечением занимались. Мы же понимаем жизнь Божию как нечто, призванное пропитать собою все существование».

Символы власти и славы

Транспарант, предварявший первый из девяти эпизодов периода величия, извещал: «Епископ Басс». Тут же приводилось объяснение: «В 1797 г. назначен первым епископом Массачусетса; с 1752 г. священник Церкви св. Павла в Янки-Сити.» Спонсором этой сцены выступила сама епископальная церковь. Состав этой церкви и поныне остается одним из наиболее аристократичных в Янки-Сити; числом прихожан, принадлежащих к классу старых семей, она превосходит все другие церкви.

Из исторических источников того времени известно, что епископ, бывший прямым потомком дочери Джона и Присциллы Олденов[115], начал свою амбициозную карьеру как конгрегационалист, но в скором времени пришел к выводу, что аристократическая англиканская церковь более соответствует его духовным запросам и земным амбициям. По окончании Гарварда он провел некоторое время в Англии, где был посвящен в духовный сан епископом Лондона. После этого он вернулся в Янки-Сити и был назначен пастором в церковь св. Павла. В годы революции он, как явствует из исторических документов, в лучшем случае «довольно вяло» сочувствовал Америке и поддерживал постоянные контакты с теми из прихожан, кто хранил преданность трону. По истечении тяжелого периода, наступившего после поражения англичан, когда англиканская церковь пребывала в величайшей смуте, ее лидеры реорганизовали и укрепили ее, превратив в чисто американский институт. Когда основным законом страны стала Конституция и Янки-Сити вступил в полосу расцвета, в то время, когда на Хилл-стрит строились лучшие дома города, все, бывшие когда-то британскими англиканцами, стали американскими епископалианами, а многие другие представители состоятельного высшего класса, закладывавшие в то время основания для позднейшего его принятия в качестве статуса старых семей, перешли под крыло «аристократической англиканской церкви св. Павла», как назвал ее один видный местный писатель. Большинство их потомков до сих пор являются ее прихожанами.

Епископ, увенчанный митрой, роскошно одетый, находящийся на самой вершине в утонченной церкви, чьи сложные ритуалы привносили в мирскую элегантность семей, живущих на Хилл-стрит, духовную и эстетическую красоту, был в то время человеком их круга. Роскошь, которая окружала его сан и саму структуру его церковной организации, абсолютно противоречила пуританской набожности и простоте, направлявшей духовную жизнь родоначальников, основавших Янки-Сити. Кроме того, именно отвращение к этим аристократическим и иерархическим формам и их внешним символам как раз и побудило родоначальников мигрировать и основать Новую Англию. Между тем, в процессии епископ и его митра были символами, которые выражали аристократические ценности не только его современников, но и их потомков, ведущих свое происхождение и черпающих свою легитимность из периода, когда установился сам этот класс. Епископ Басс, как символ, — это не сакральная репрезентация святого, какая нередко встречается в массовых шествиях в католической Европе и Латинской Америке, где они преподносятся верующим, дабы те могли выразить преклонение и духовное уважение, а образ предка сообщества, чье сегодняшнее присутствие говорит о могуществе и славе периода величия, когда торговый экономический класс и социальный класс старых семей стали для всего общества лидерами и образцами для подражания.

Спустя восемь эпизодов, завершая этот исторический период процессии, начавшийся с епископа Басса, появился епископ Шеверю[116], первый католический епископ в Массачусетсе. Текст этого эпизода рассказывает нам, что «он часто наведывался в Янки-Сити», а позже вернулся во Францию, где «стал кардиналом». В этом же тексте епископ Шеверю тесно связывается с высшим протестантским обществом того времени.

«В Бостоне, городе протестантском и пуританском, его благородный характер и обаятельные манеры, образованность и пылкое стремление быть хорошим гражданином того сообщества, в котором он жил, быстро снискали ему дружбу людей всех вероисповеданий. Когда небольшая католическая церквушка стала слишком мала для растущей конгрегации, на подписном листе с прошением о строительстве новой церкви имен протестантов было запечатлено так же много, как и имен католиков, а во главе списка стояло имя Джона Адамса из Бостона, бывшего в то время президентом Соединенных Штатов. Отец Шеверю часто выступал в протестантских церквях, нередко обращался с посланиями к ученым обществам и помогал в создании Бостонской библиотеки».

Эпизод, в котором был представлен образ епископа, готовился при спонсорской поддержке Общества Святого Имени, принадлежащего к церкви Непорочного Зачатия в Янки-Сити, именуемой в просторечии «ирландской церковью». Все члены спонсорской комиссии носили ирландские фамилии. Лишь автор сценария, функционер центральной комиссии, принадлежал к старым янки. Когда епископ представал перед публикой, он должен был рассматриваться ею не как некто, погруженный в интимнейшие сакральные таинства, связывающие воедино Бога и человека и прославляющие Его вечную вневременность, а как человек, носивший почетные регалии епископа, а позднее красную мантию кардинала, т.е. как сановник, чье высокое положение в эпоху величия было признано не только церковью, но и великосветским протестантским обществом, которое он часто удостаивал своим посещением. Для тех, кто спонсировал этот персонаж, и для тех, кто разрабатывал символ епископа и встраивал его в процессию, первейшая его задача как знака состояла в том, чтобы дать мирской статус и высокое положение в сообществе ирландцам, а также другим, более поздним американцам-католикам, чьи культурные традиции, подобно ирландской, не были достаточно прочно укоренены в давней традиции города. И с точки зрения янки, разрабатывавших сценарий процессии, и с точки зрения тех, кто принимал и спонсировал сценарий, этот высший символ прекрасно соответствовал их нуждам и был в высшей степени удобным. Епископ оказался в нужное время в нужном месте.

Датированный тем же годом, когда Тристрам Дальтон, покинув свой семейный дом, стал первым сенатором в новом национальном правительстве, в процессии непосредственно вслед за этой сценой появился транспарант, гласящий: «1789 г. Джон Куинси Адамс изучает право в юридической конторе Теофилуса Парсонса в Янки-Сити. Джон Куинси Адамс, Руфус Кинг и Роберт Трит Пейн изучали право под руководством судьи Парсонса». Сцена показывала будущего президента Соединенных Штатов вместе с Кингом, человеком, который позднее поставил свою подпись под Конституцией, неудачно баллотировался на президентский пост, но успешно прошел в сенат как член правого крыла федералистской партии и стал послом при сент-джеймском дворе[117]. Вместе с ними находился Роберт Трит Пейн[118], сын одного из тех, кто подписывал Декларацию независимости[119], и писатель, ставший наиболее заметной фигурой в литературе Массачусетса. Они сидели как примерные школьники перед знаменитым юристом Теофилусом Парсонсом, будущим главным судьей Верховного суда штата Массачусетс.

Судья Парсонс, выходец из видной семьи, отцом которого был знаменитый священник из Янки-Сити, находился тогда на вершине своего могущества. Его известность была в то время настолько велика, что к нему шли большие гонорары от богатых клиентов «со всего Союза, особенно из Нью-Йорка», позволившие ему сколотить целое состояние. В газетных отчетах об этом эпизоде dramatis personae были представлены несколько иначе, чем в тексте: «Теофилус Парсонс, Джон Куинси Адамс и два студента». (Увы, ради непрерывности известности и славы ими стали Руфус Кинг и Роберт Трит Пейн.) Все эти люди были активными членами тогдашнего изысканного общества и внесли свой личный вклад в его престиж и могущество. Их действия, равно как и действия тех, кто был показан в других эпизодах, демонстрируют, что, несмотря на обособленность разных сообществ, члены высших слоев общества поддерживали друг с другом тесные контакты. В Бостоне, Сейлеме, Нью-Йорке, а также городах, расположенных далее к югу, были прекрасно осведомлены о том, чем занимаются члены здешних выдающихся семей и что происходит в их жизни. Все четверо мужчин, чьи образы появляются в этом эпизоде, были убежденными консерваторами и гордились этим. Все они разделяли аристократические взгляды на жизнь. Каждый боялся уравнительного революционного влияния республиканцев и «невежественного и вульгарного» давления Демоса. Руфус Кинг неустанно говорил об этом. Отец Адамса[120], президент США и последний из федералистов, удостоенный этой чести, был человеком, к которому в Янки-Сити относились с большим восхищением и который отвечал на эти чувства полной взаимностью. Его сын Джон Куинси, едва окончив Гарвард, сопровождал отца в продолжительных поездках по многочисленным европейским столицам, встречался с известными и влиятельными людьми, выкраивал время для учебы в европейских университетах, а впоследствии написал весьма занятную книгу об общественной жизни высшего класса Янки-Сити, в которой он участвовал.

Теофилус Парсонс окончил Даммеровскую академию[121], а затем Гарвард. Он женился на дочери одной из известных и высокопоставленных семей Янки-Сити; он родился в элите и женился в элите. Он был влиятельным лицом в собрании, составившем текст конституции штата Массачусетс, а позднее тесно сотрудничал с Руфусом Кингом в собрании штата, ратифицировавшем федеральную Конституцию. Сообщается, что именно его ведущей роли, а также лидерству еще двухтрех человек во многом обязано поражение эгалитарных требований фермеров западного Массачусетса, пытавшихся сорвать ратификацию. Он вел борьбу с провинциальными округами, склоняя их к принятию Конституции, столь милой жителям прибрежных сообществ, и вместе с Руфусом Кингом, только что возвратившимся с Конституционного съезда в Филадельфии[122], перехитрил численно превосходивших противников этой новой формы государственного устройства и нанес им поражение. Во всех этих дискуссиях он выступал за сильное централизованное государство, мощную исполнительную власть, имущественный ценз для кандидатов на политические посты и фактически за то, чтобы принять конгрегационалистскую церковь в качестве государственной религии. Короче говоря, он верил во власть, причем власть немногих, а не большинства.

Руфус Кинг, сын удачливого купца, тоже был выпускником Даммеровской академии (см. сюжет на эту тему) и Гарварда и, насколько нам известно, изучал право у Парсонса. В 1780 г. он открыл в Янки-Сити юридическую контору. На протяжении всей жизни, как отмечает один из ею биографов, «его считали высокомерным и суровым». Кинг участвовал в конституционных собраниях штата и страны и впоследствии был ярым защитником сильной центральной власти и видным консерватором, состоящим в федералистской партии. Он помог пересмотреть окончательный проект Конституции, прежде чем тот был представлен в штаты на ратификацию. Позднее он переехал в Нью-Йорк, женился на дочери богатого нью-йоркского торговца и был избран в сенат Соединенных Штатов, где умело поддерживал сильное центральное правительство и финансовую политику Александра Гамильтона. Напомним, что он баллотировался на пост вице-президента от федералистов вместе с Тимоти Пикерингом[123], кандидатом в президенты, который был одним из лидеров, выступавшим за сецессию и усердно пытавшимся не допустить покупки Луизианы, т. е. того великого приращения земель, последствия которого угрожали приоритету морской Новой Англии и торгового класса. Ближе к концу реакционного в то время правления федералистской партии Кинг и сам баллотировался от нее кандидатом в президенты. За него проголосовали три штата, в том числе Массачусетс, где большинство голосов принадлежало не аграрному Западу, а торговым и финансовым городам восточного побережья. Образ Кинга превосходно вписывается в небольшую плотную мозаику, образованную фигурами, собравшимися в юридической конторе Теофилуса Парсонса, а также в более широкую мозаику сюжетов, представивших те немногие годы, которые столь высоко ценились людьми, проектировавшими и спонсировавшими процессию.

Роберт Трит Пейн, поэт — нареченный при крещении Томасом, — сменил свое имя, поскольку испытывал унижение от того, что его слишком часто идентифицировали с автором таких революционных документов, как «Права человека» и «Век разума»[124]. Он принадлежал к старому роду колонистов, его отец был близким другом губернатора Джона Хэнкока. В молодости Пейн окончил Гарвард, потом изучал право у Парсонса, а в 1802 г. получил право на адвокатскую практику. «По темпераменту и манерам, — говорит Паррингтон[125], посвящающий ему много места в одной из глав своей книги «Основные течения американской мысли», — он всецело принадлежал к «школе париков, перевязанных сзади лентами», которая славилась щегольством до войны 1812 года, а потом очень быстро вышла из моды». Мистер Паррингтон, блестящий и восхитительный автор, был преданным сторонником Джефферсона; его деревенским вкусам демократичный Том соответствовал больше, чем аристократичный Роберт. «Будучи молодым человеком из города [и] типом, любящим как следует покрасоваться [молодой Роберт], — говорит Паррингтон, — изящнее всего смотрелся в своих последних лондонских одеждах...» Он облачился в короткий костюм и, как честный федералист, отказался принять якобинские шаровары. Он был бонвиваном, пил, увлекался азартными играми и любил театр. Он публично заявлял о «вандальском духе пуританизма»; политика его была федералистской; он заявлял, что «понимает Конституцию так, как ее составил Вашингтон и разъяснил Гамильтон» [108]. В речи о республиканской Франции и демократии, обращенной к «молодежи Бостона», которую цитирует Паррингтон, он говорил своим слушателям, что «...поклонники демократии, хотя и низвергнуты их алтари, до сих пор не отвратились от своих пристрастий. Замороженный змий все еще подает признаки жизни, и если приютить его из сострадания близ ваших гостеприимных очагов, то он восстанет с усиленной злобой и ужалит выходившего его безрассудного дурака. А посему обращайтесь с этими свирепыми растлителями так, как обращались с дикарями Индийского океана наши хитроумные моряки: пусть люди ваши держатся начеку, пусть ружья ваши будут заряжены, и пусть горят ваши запальные фитили»[126].

Джон Куинси Адамс, жизнерадостный франт, изучавший право в Янки-Сити и оставивший яркое описание того, что он здесь вокруг себя наблюдал, как будто бы не имеет ничего общего с образом будущего президента Соединенных Штатов, заполнявшего свои поздние дневники довольно суровыми политическими наблюдениями. Здесь его социальный мир был полон веселья, приподнятого возбуждения и личного интереса; основными его компонентами, хотя и не представленными в процессии, были любовь, эмоции, забавы и флирт. Адамс жил на полном пансионе в доме одной вдовы на Маркет-сквер. Когда он выходил из ее дома и, минуя великолепные особняки, удостоившиеся благосклонных отзывов заезжих европейцев, поднимался вверх на Хилл-стрит, он часто заходил в красивый дом с садом Тристрама Дальтона и многие другие лучшие дома сообщества. Адамс и люди, окружавшие его в живой картине процессии, были социально равными, но явно не сливками избранного общества. Его дневник излагает нам историю молодого человека, в котором в то время еще были свежи воспоминания о Гарварде. Выдержки из него, приведенные в одной из книг по местной истории, открывают нам, что Джон Куинси посещал «блестящие великосветские собрания и балы». Есть в дневнике также и такие записи:

«15 октября 1787 года. ...с семи и до трех-четырех часов утра мы все танцевали и танцевали; мне еще не доводилось видеть вокруг себя так много красивых женщин. То ли два, то ли три джентльмена прибыли с той стороны бухты...

27 декабря 1787 года. В этот вечер мы славно потанцевали. Было только тринадцать джентльменов и пятнадцать леди... в компании [царило] воодушевление... Один джентльмен [капитан], демонстрировавший на обеде скорее великодушие своего сердца, нежели благоразумные рассуждения, вечером не сковывал себя никакими противусвободными ограничениями... В общем, я получил огромное удовольствие. Было уже где-то между четырьмя и пятью утра, когда мы разошлись».

Общество, в котором он вращался, и стиль жизни, составлявший основу его существования, проделали большой путь со времен преподобного Томаса Паркера; поистине, несмотря на следы пуританского происхождения, этому обществу Елизавета была ближе, чем Кромвель.

С тех пор, как молодой Адамс приехал сюда, внимание юноши «беспрестанно» привлекали девушки из лучших домов; в каждой из них он сознательно или подсознательно «высматривал» возможную супругу. Стоит отметить, что в самом скором времени он женился (1797). Серьезный студент-правовед, боящийся, что ему как сыну Джона-старшего не удастся удержать марку настоящих Адамсов, был отвлечен от своих штудий женской привлекательностью и жизнерадостным обществом города. Возможно, для того, чтобы сохранить свою способность критически мыслить, а отчасти для того, чтобы дать выражение своим романтическим интересам, молодой человек написал большое стихотворение, обращенное к «Некоторым юным леди, занимающим видное положение в общественной жизни Янки-Сити». Это были лучшие красавицы города. Хотя имена были вымышленные, а рукопись поначалу передавалась тайком из рук в руки (сейчас ее можно найти в местном архиве), восхищение, с которым было встречено это стихотворение, было настолько огромным, а реальные семьи, в нем изображенные, пользовались в Новой Англии и за ее пределами настолько широкой известностью, что вскоре каждого из героев, к удовольствию тех, кто их знал, удалось идентифицировать. Позднее стихотворение было опубликовано в воскресном выпуске «Нью-Йорк Тэтлера» (который цитируется в книге по местной истории). Мы частично проанализируем его, дабы узнать что-нибудь о социальной и семейной жизни сообщества в тот период, который столь глубоко почитают люди, представлявшие и продюсировавшие процессию.

Уснув, юноша увидел «сон», в котором (сообщает он) ему явился Купидон с луком в руке и, «заправив лук стрелою оперенной, прицелился мне в сердце». Тогда сновидец, пытаясь отвлечь внимание бога любви на других, воскликнул:

Взгляни вокруг! рой юношей парит,

В крови которых страсть огнем кипит.

Дай им любви блаженство испытать,

Красоток в губы страстно целовать.

Таким образом, молодой Адамс, которого историки называли «суровым пуританином», представляет нашему вниманию более чем расчетливые — с точки зрения стандартов финансового удобства и пуританского неприятия романтического соблазнения — поиски юношей-янки подходящей невесты.

В стихотворении Джона Куинси бог с прямо-таки фрейдовской простотой «взмахнул своим могущественным жезлом», и «по его команде появилась толпа девушек, и бесчисленные красавицы предстали перед [его] взором». Преисполненный романтических сил благодаря могущественному жезлу бога, но все еще опасающийся «власти своенравного божества», юноша стоял перед «толпой девушек», повинуясь зову любви и любопытства:

... [или, возможно] отыщем, поискав весьма,

Быть может, славных красотой ума.

Лица прекрасные ли предпочтет черты

Иль формы небывалой красоты...

Далее девушки — одни «цветущие», другие «поблекшие, бледные и худые» — одна за другой проходят вереницей перед страстным, но в то же время робким и придирчивым взором грезящего мужчины. Они представляли цвет фешенебельной Хилл-стрит. Их отцами были крупные торговцы, выдающиеся судьи и юристы, государственные деятели и другие известные люди. В последующие годы все эти юные леди вышли замуж за мужчин столь же высокого статуса и обзавелись детьми.

Мы можем лишь бегло уделить внимание стансам Адамса, посвященным некоторым из этих женщин, но этого, как мы надеемся, будет достаточно, чтобы сообщить кое-что об образе жизни того времени и о сердечности, жизнерадостности и беззаботности молодых людей, чья деятельность была важной частью жизни этого города. Когда Янки-Сити представлял в своей процессии общество конца XVIII века, он рассказывал о чем-то гораздо большем, нежели о публичных жизнях, забальзамированных в книгах по политической истории. Мы склонны помнить «сурового пуританина» — постаревшего Адамса, писавшего книгу за книгой, комментируя политику Соединенных Штатов, — и забывать об этом другом человеке, молодом отпрыске семьи Адамсов, который знал, что такое милое лицо, и мог «восхищаться» «формами небывалой красоты».

...Улыбка мягкая Нарциссы белокурой,

Чья кротость мою душу обманула,

И я, не в силах чары отразить,

Мечтал ее в объятья заключить.

Из местных исторических источников мы узнаем, что Нарцисса — вымышленное имя, которым Адамс назвал мисс Мэри Ньюхолл, дочь капитана Сэмюэла Ньюхолла и Элизабет Ньюхолл. Далее нам сообщается, что 17 октября 1793 г. она вышла замуж за преподобного Эбенезера Коффина из Янки-Сити, назначенного местным конгрегационалистским священником. Представляется сомнительным, чтобы в более поздние годы благочестивые прихожане видели в Мэри, спокойно сидящей на своей церковной скамье и слушающей ученую проповедь своего мужа, женщину, которая «обманула» душу и пленила сердце робкого молодого человека, или чтобы еще позже ее муж, ставший школьным наставником, мог поверить, что в ее голове были такие мысли:

Коварством принудить влюбленного вздыхать —

И на страдания бесчувственно взирать.

Мы уже видели, что одна из самых величественных и впечатляющих живых картин, проследовавших мимо официальной смотровой трибуны, представляла епископа Басса, первого епископа Массачусетса. Сцена с участием Адамса датировалась 1789 г. Преподобный Эдвард Басс, еще не ставший тогда епископом, женился в ноябре этого года на девице Мерси Филлипс. Его первая жена, как сообщается в одном из местных документов, умерла «за шесть месяцев до этой даты». В другом месте из сухого и более чем сдержанного комментария, мы узнаем о неприятном чувстве, которое испытали некоторые из его прихожан, когда он после столь непродолжительного траура завел себе новую невесту. В те времена, когда ходил по рукам дневник Адамса, Мерси было тридцать лет с небольшим. Когда она вышла замуж, ей было тридцать четыре года, и она, уже давно превратившись в старую деву, служила легкой мишенью для всевозможных острот. Эдвард Басс был намного старше ее. Эта женщина, названная в поэме Адамса Статирой, была легко узнаваема.

Смотри, Статиры древняя краса:

Умом и мудростью блестят ее глаза.

...Краса осенних роз доступна ей одной,

Седые прелести рождают в ней огонь.

После того, как перед взором поэта прошли несколько других девушек, появляется Коринна.

Одарена теплом телосложенья,

И в нежных ласках ищет наслажденья.

Возлюбленного страсть рождает в ней восторг

Как счастья долгого ручающий залог.

Коринна была дочерью прославленного и могущественного Теофилуса Брэдбери[127] и принадлежала к одной из видных семей Новой Англии. Брэдбери был весьма уважаемым юристом и членом Конгресса США; он преподавал право Теофилусу Парсонсу. Спустя два-три года после написания поэмы Коринна вышла замуж за Томаса Вудбриджа Хупера, внука Роберта Хупера, «короля Хупера из Марблхеда», одного из богатейших купцов в Новой Англии. Роберт Хупер был во времена революции лоялистом[128]. Его дочь Рут вышла замуж за Тристрама Дальтона, который фигурирует в одном из рассмотренных нами ранее эпизодов в качестве сенатора, покидающего свой особняк и отправляющегося в Конгресс. Сын Хупера Стивен переехал в Янки-Сити и женился на Саре Вуд бридж, а их сын Стивен, в свою очередь, женился на Сьюзен Коффин Маркуонд, принадлежавшей к одной из крупных купеческих семей Янки-Сити.

Потомки многих этих семей рассеялись по Новой Англии и остальной территории Соединенных Штатов, однако значительная их часть все еще проживает в этом городе; некоторые из них активно участвовали в работе комиссии, которая отбирала символы и предлагала сюжеты, представляющие славу сообщества.

Нам необходимо проанализировать образы еще двух живых картин, имевших важное значение для представления этого периода. Вслед за эпизодом, показывающим французских аристократов, спасающихся бегством от эгалитарного гнева революционеров и находящих надежное укрытие среди друзей и равных себе в Янки-Сити, шла сцена, транспарант которой извещал: «1794 г. Достопочтенный Уильям Бартлет», — а двумя эпизодами позже сцена «1795 г. Тимоти Декстер». Описания этих двух сюжетов открывают нашему вниманию две совершенно разные личности, к которым совершенно по-разному относились как зрители процессии, так и их современники. К Тимоти Декстеру[129], который часто вызывал неприязнь и всегда осуждение, и тогда, и сейчас относились с презрительной насмешливостью, тогда как к Уильяму Бартлету[130], которого высоко ценили, — с почтением и уважением. Несмотря на разные оценки, которые даются им как с позиции их времени, так и с высоты истории, у них есть много общих социальных характеристик, и каждый из них является символическим героем одной и той же моральной истории, если подойти к ней как к части статусной и социальной структуры.

Афиша эпизода, посвященного достопочтенному Уильяму Бартлету, сообщала аудитории, что он был «общественным благодетелем». Он был показан направляющимся на свои суконные фабрики, построенные с тем, чтобы «использовать водопады в Байфилде для производства сукна. Это была одна из первых фабрик в Соединенных Штатах, и Уильям Бартлет из Янки-Сити был одним из ее владельцев». Декстер же преподносится в сопроводительном описании на транспаранте как «известный оригинал из Янки-Сити, по слухам, сколотивший себе состояние на морских перевозках металлических грелок и рукавиц в Вест-Индию». Далее в тексте этот пренебрежительный акцент нарастает. Хотя Декстер и расценивается нехотя в качестве человека забавного, как символ он не является героем ни для его сценариста, ни для аудитории, видящей в нем всего лишь нечто смехотворное.

Для решения задач, стоявших перед процессией, и исходя из необходимости как-то представить некогда очень значимую местную текстильную промышленность, Бартлет появляется как финансист, вкладывающий деньги в зарождающуюся новую индустрию. Он представлял собой не просто «собственника», а нечто гораздо большее, так же как и Декстер представлял собой нечто гораздо большее, нежели просто «эксцентричного купца», якобы торговавшего металлическими грелками в тропиках. «Американский биографический словарь» и местные исторические документы сообщают нам, что Бартлет родился в Янки-Сити и был потомком одной из первых осевших здесь семей. Все другие представители этого периода, чьи образы появлялись в живых картинах процессии, а имена — на транспарантах или в тексте исторических очерков, были сыновьями и, как правило, наследниками уже не менее двух поколений, занимавших высокое положение в обществе. Тристрам Дальтон был сыном крупного торговца и родился в особняке. Французские беженцы были «наследственными аристократами и землевладельцами». Джон Куинси Адамс принадлежал к новоанглийским Адамсам, и Пейн, эпизодически промелькнувший в одной из живых картин, родился в семье с высоким положением. Уильям Бартлет же, несмотря на прямое происхождение от одного из первых поселенцев, был выходцем из низших слоев. Ему пришлось очень рано бросить школу и ради того, чтобы себя прокормить, освоить башмачное ремесло; между тем, в одном из стихотворений Роберта Трита Пейна эта профессия была объектом насмешливого презрения.

Однако благодаря уму, проницательности, огромной энергии и желанию достичь успеха Бартлет скоро уже занимался коммерцией, а к окончанию революционной войны стал крупнейшим торговым королем, огромное состояние которого было вложено в самые разные капиталистические предприятия и в большую флотилию торговых судов. Его имя впервые начинает фигурировать как имя владельца каперов[131], которые уходили из Янки-Сити в море, дабы, вернувшись, принести прибыли их владельцам, а также, бывало, и тем, кто ходил на них в плавание. Вскоре корабли Бартлета уже стояли на якоре в его «многочисленных верфях и пакгаузах». И только после того, как он, наряду с другими, скопил на морской торговле большое состояние, он начал вкладывать деньги в текстильные фабрики.

Между тем, не обладая от рождения высоким положением, но зная, чем должны обзавестись торговые короли, чтобы быть надлежащим образом экипированными, он построил большой особняк, а позднее еще два особняка для своих сыновей. Из этих домов два до сих пор являются гордостью Янки-Сити.

Короче говоря, он был идущим из XVIII столетия образцом, которому подражали нефтяные бароны и автомобильные, железнодорожные и сталелитейные магнаты двадцатого века. Он получил широкое признание в обществе своего времени, и его сыновья надежно влились в социальную жизнь сообщества. Он был мобильным человеком, который, обладая от рождения низким положением, достиг высокого положения с помощью принятых и одобряемых средств и приспособился к той роли, которая предназначалась для людей, накопивших деньги и желающих повысить социальное положение своих семей. Для тех, кто разрабатывал сценарий этого эпизода, имя Бартлета было убедительным знаком силы, жизнеспособности и социальной ценности тех, кто составляет элиту Янки-Сити.

Тимоти Декстер, фигура карикатурная и презираемая, тоже вышел из социальных низов и достиг положения состоятельного человека. Он тоже занимал в Янки-Сити два выдающихся особняка. Он тоже окружил себя покупными символами высокого происхождения. Тем не менее, в качестве символа, он возбуждает не чувство уважения, а смех и ехидные ухмылки. Поскольку имеется несколько его биографий, написанных местными жителями, то нам не составит большого труда добыть необходимые данные для того, чтобы понять, какую функцию он выполнял как современный символ и как человек своего времени.

Декстер, подобно Бигги Малдуну, отказался соблюдать основные правила социального подъема. Придя в город пешком с двумя буханками хлеба под мышками, он, начав со скромного ремесла кожевника, возвысился до положения торгового короля и судовладельца. Женившись на довольно состоятельной женщине и вложив средства в «ничего не стоящую» континентальную валюту, которую федералистская партия Гамильтона затем выкупила и учредила в качестве платежеспособных федеральных денег. Декстер купил особняк другого богатого торговца и окружил себя купленными символами изобилия и высокого положения. За рамки этого он не вышел или не смог выйти. Его биография, написанная Джоном Маркуондом, повествует об истории его возвышения и о тех уничижительных ценностях, которыми были наделены он, его усилия и его достижения.

«...Кожевник купил дом Натаниела Трейси, но не для перепродажи, а с тем, чтобы в нем жить. Тимоти Декстер из Вуден-Глав переселился под крышу, которая некогда давала приют Вашингтону, приведя с собою в дом простушку-жену и двоих уже подросших и шумных детей. Он даже не стал дожидаться, пока пройдет приличествующий случаю промежуток времени. Он вульгарно ухватился за подвернувшуюся возможность. Не прошло и двух дней, как Натаниел Трейси уступил свои права, а Тимоти Декстер уже вступил во владение...

...Не обычный, банальный, карабкающийся вверх подобострастный буржуа переступил порог дома Трейси, а человек, способный при удобном случае продать саму свободу...

...Без каких бы то ни было видимых усилий, без какого бы то ни было периода временной неловкости он поднялся из своего магазина кожаных изделий прямо наверх, в мир, где дома были большими и просторными, где преобладали шелка и кружева, — и немедленно напустил на себя вид завзятого джентльмена!.. Декстер стал джентльменом, не сознавая своей полной и беспросветной наивности...

...Он мог натянуть на себя одежду федералистского джентльмена, а также присвоить все атрибуты и обязательства, сопряженные с этой сословной принадлежностью, — и немедленно это сделал. Он купил собственную карету, пару лошадей и нанял кучера... Он приобрел полный комплект столового серебра и, наконец, батарею бутылок с винами и ликерами, ценившимися даже во времена строгих и придирчивых вкусов...

...Лишь очень немногие — если вообще кто-то — попались на удочку этого великолепия и развязной свободы широких жестов; другие же видели просто неотесанного мужлана, беззастенчиво валяющего дурака».

Прием, оказанный первому президенту Соединенных Штатов, когда он спустя шесть месяцев после вступления в должность по новой Конституции посетил Янки-Сити, предполагалось точно воспроизвести в юбилейных торжествах. Сцена, посвященная Вашингтону, разрослась в растянувшееся на полдня шествие; она рассматривается нами отдельно. Приветственное слово, автором которого, как говорили, был Джон Куинси Адамс, было повторено «Теофилусом Парсонсом», поскольку тогда его произнес именно он. «Джордж Вашингтон» ответил теми же словами, что и в 1789 г. Его и сопровождавших его лиц встречала и провожала с большой помпой «внушительная процессия горожан». Знатные люди города, такие, как Тристрам Дальтон «и другие джентльмены из Янки-Сити», встречали и принимали его в своих домах.

Сравнение исходного «распорядка процессии», сохранившегося в рекламной афише Исторического общества Янки-Сити, с «порядком позиций» самой юбилейной процессии — который, как предполагалось, должен был быть копией первого, — исчерпывающим образом свидетельствует о тех изменениях, которые произошли по крайней мере во внешнем признании иерархии родов занятий. В первом сначала перечисляются важные и высшие политические, профессиональные и экономические статусы; следом за ними идут в порядке убывания значимости менее значимые роды занятий, вплоть до статуса «моряков», завершающего список; далее же следует еще более подчиненный статус школьников. В исходной процессии были представлены:

Выборные члены городского правления Попечители приходских приютов Городской казначей Судьи

Духовенство

Врачи

Юристы

Купцы и торговцы Морское общество Судовладельцы Чужаки и т. п.

Булочники

Кузнецы

Кирпичники

Изготовители лодок

Столяры-краснодеревщики

Бондари

Кожевники

Винокуры

Золотых дел мастера и ювелиры

Парикмахеры

Шляпники

Плотники

Каменщики

Мачтовики

Маляры

Такелажники

Канатчики

Седельные мастера

Мастера по изготовлению парусов

Корабельные плотники, в том числе конопатчики, сборщики кораблей и т. д.

Портные

Возчики

Моряки

Школьные наставники, их ученики

Растянувшаяся на полдня церемония, посвященная приему Вашингтона, которая по ряду драматических и церемониальных соображений могла бы воспользоваться подробным перечнем dramatis personae, сократила сорок ролей оригинала до 9 позиций:

Кавалерия

Артиллерия

Оркестр

Милиция

Вашингтон и его свита

Карета

Граждане

Исполнители од

Школьники

Военные роли сохраняются, школьники присутствуют, но все индивидуальные профессиональные различия сведены в единую рубрику «граждане». Представляется вероятным, что все различия были сведены к этому эгалитарному термину благодаря принципам скрытого признания высокого и низкого статуса и отвержению официального и открытого их признания.

Могущество символов периода славы уходило корнями в те процессы, которые удостоверяли и легитимировали статус американской наследственной аристократии. Период консолидации, последовавший за принятием Конституции, когда накопленное богатство было переведено в стиль жизни высшего класса, а семьи, занимающие высокое социальное положение, стали лидерами в экономической и политической жизни сообщества, был тем временем, когда весь Янки-Сити наслаждался величайшим ощущением благоденствия и процветания. Лучшие семьи были неотъемлемой частью этого великого периода и его лидерами. Благодаря неофициальному одобрению они приобрели высокое положение, которое отныне было им гарантировано.

Как только отдельные семьи и индивиды сами обрели признанное высокое положение и получили возможность передавать этот статус следующим поколениям, социально утвердилась наследственная элита. Факты ее образа жизни могли стать и становились символами, представлявшими ее как высшую часть статусной иерархии. Семьи и люди, возвысившиеся незадолго до этого периода или в сам этот период, не подпадают в статусной иерархии Янки-Сити под определение мобильных или восходящих. В статусе (высшей высшей) наследственной элиты воплощены высшие добродетели прошлого. Они принадлежат всему обществу, ибо, подобно домам и другим социальным объектам, являющимся «постоянными» — устойчивыми — знаками коллективного престижа и могущества, репрезентируют социальные ценности, которые каждый тем или иным образом разделяет. Период предков, когда власть и слава были общими для всей группы и когда Янки-Сити не только сформировался как коллективное целое, но и возвысился до славы и престижа, которыми все сообща гордились, был тем самым коллективным моментом, когда утвердился аристократический статус наследственной элиты. Семьи, обладавшие величайшими престижем и властью в то время, когда общество пребывало в зените своей славы, установили социальную позицию, являющуюся ныне источником престижа и социального превосходства. В самом широком смысле то, как именно они получили свои деньги и свою экономическую, политическую и социальную власть, не имеет ровным счетом никакого значения [137].

Мобильный человек, в его сегодняшнем понимании и социальном определении, появился уже после того, как эта эпоха, ее объекты и весь ее образ жизни были наделены социальным авторитетом и привлекательностью. С тех пор наследием тех, кто принадлежал к этой эпохе, владели семьи, имеющие родословную. А поскольку статусная система является открытой и люди в ней могут перемещаться вверх и вниз по социальной лестнице, то перед амбициозными «новыми семьями» открылась возможность в нее войти.

Война и мир

Семь сцен в процессии были посвящены символам войны и военного конфликта. Былые индейские войны были сжаты в одну сцену. Одной-единственной сценой был представлен и весь продолжительный период конфликта с французами за покорение и заселение Северной Америки; поскольку этот период включал несколько исключительно важных войн, затрагивающих судьбу английской культуры и сохранение существующего в Соединенных Штатах образа жизни, то эта редукция сама по себе очень важна. Революционной войне, а тем самым, в более широком контексте, и присоединению Янки-Сити к общим действиям колоний под руководством Вашингтона и их восстанию против Англии, было посвящено только две сцены: сцена местного чаепития и эпизод, изображавший отбытие местного героя и его войск в Лексингтон. Сам Вашингтон, хотя ему и было отведено полдня в прославлявших прошлое коллективных символах, изображался не как первый человек в войне и вождь своего народа, а скорее как первый президент и человек, выступавший за прочное консервативное государство. Гражданской войне, испано-американской войне и первой мировой войне было отведено в процессии по одному эпизоду.

Каждая война, за исключением двух — войны 1812 г. и мексиканской войны[132], — оказалась так или иначе представлена (правильнее, быть может, было бы сказать «каждый тип войны», поскольку войны с французами были подведены под один тип). Символическая репрезентация иногда передает свое значение более действенно и говорит наиболее звучно, когда элементы соответствующего контекста — в данном случае, крупных войн — устраняются и отсутствуют. Немедленно возникает вопрос: были ли они отвергнуты целенаправленно, были ли они проигнорированы исходя из практической целесообразности или же ввиду их незначительности для истории города, или, быть может, существовали какие-то другие причины, не лежащие на поверхности, обусловившие их исключение?

Указанные два конфликта были отвергнуты не из-за недостатка героев. Каждый из них дал свои фигуры, занявшие видное место в книгах по местной, а следовательно, и общенациональной истории. По крайней мере одна из этих войн в силу своих последствий имела величайшее значение для Янки-Сити, сделав его таким сообществом, каким оно ныне является.

Тогда почему же они не были представлены в процессии? Это произошло не потому, что они оценивались как сравнительно менее значимые или менее затронувшие Янки-Сити, ибо испано-американская война, пусть даже и не столь значимая, была одним из немногих событий, произошедших в истории города за последние сто лет. Можно было бы предположить, что оба эти конфликта не вызвали в свое время в людях глубоких чувств и в силу этого не привнесли в душевную жизнь сообщества эмоциональную энергию, достаточную для того, чтобы обеспечить их позднейшую символическую значимость. Как мы увидим, литература, посвященная местной и общенациональной истории, свидетельствует о прямо противоположном: город был сильно взволнован, а его жители — глубоко вовлечены в ход событий. Из этих конфликтов сформировались жизненно важные значения истории. Их слияние с потоком душевной жизни сообщества решительно и глубоко на него повлияло; как мы покажем, они решительно повлияли и на саму процессию, но только в негативном смысле. Чтобы подготовиться к надлежащему анализу причин, в силу которых эти войны не попали в число символов праздничных торжеств, мы должны вкратце рассмотреть изображение других войн, выяснить их общие значения и определить, каким образом они были вписаны в целостный сценарий.

Значимость местных индейских войн, как мы увидели, была сильно принижена. Индейский набег был включен чуть ли не как всего лишь необходимый элемент периода, призванный подтвердить, что Янки-Сити, как и все уважающие себя города колоний, фигурирующие в школьных учебниках отечественной истории, может продемонстрировать свою историческую ценность в соответствии со стандартами старых школьных хрестоматий для учеников третьего класса, а также современными критериями, установленными кинофильмами, с их локальными индейскими войнами и массовыми убийствами белых.

Войны с французами, символически изображенные в осаде знаменитой крепости Луисбург, подтверждают место города в той драматической борьбе, в которой символически слились в единую романтическую ауру имена Монткама, Вулфа[133] и других, а также то, что теперь горечь истории и прежние страхи и тревоги рассеялись и улеглись. Луисбург также был фрагментом периода, выполнявшим символическую функцию, очень схожую с функцией некоторых церковных праздников в литургическом сезоне. Когда он появился и проплыл мимо смотровой трибуны, давнее прошлое подошло к концу; он подвел черту под символизмом крупной исторической эпохи. С фигуры Бенджамина Франклина, изучающего на рыночной площади Янки-Сити причины молнии, начинается история новой нации.

Революционная война тоже была наполнена духом приключений и романтики, а к ее участникам относились с тем уважением и почтением, которое нынешнее поколение должно оказывать предкам, если оно хочет публично сохранить свое самоуважение.

Гражданская война, имевшая огромнейшее эмоциональное значение, ради решения задач, стоявших перед процессией, претерпела в жизни Янки-Сити тематическое и символическое преображение из образов жизни в образы смерти. День памяти павших и кладбище; Линкольн, герой, принесенный в жертву на алтарь демократии; множество умерших, анонимно лежащих рядом с ним в сырой земле, — вот основные символы, родившиеся из этой войны (см. главу 8). Юбилейные торжества были символическим выражением жизни сообщества, а прошлая жизнь всегда переносится в настоящее в форме жизни и никогда — в форме смерти. Поэтому, несмотря на чрезвычайную значимость гражданской войны и огромное воздействие, оказанное ею на символы общественной жизни Янки-Сити, этому важному аспекту значения гражданской войны и других войн не нашлось места в процессии. Одной-единственной сцены, показывающей частную жизнь солдат из Янки-Сити, имена которых не были названы, хотя и были хорошо известны, для символических нужд процессии было вполне достаточно.

Испано-американская война и первая мировая война были представлены, но, опять-таки, анонимными и деперсонализированными существами, занимающими статусные роли, присущие военной среде. Они названы «офицерами и солдатами, часовыми и медсестрами» и т.п. Все это шаблонные персонажи в костюмах и со сценическим реквизитом, какие всегда хранятся в театральных кладовках.

Война 1812 г. и мексиканская война, согласно нашей гипотезе, не были включены в большую процессию потому, что ни экономически, ни политически исход этих войн не мог быть оценен здесь положительно, поскольку привел к потере сообществом власти и престижа. Так они и определяются в настоящее время. Вместе с тем, их эмоциональное воздействие в то время было настолько огромным, что, несмотря на искренние и разумные попытки сообщества воспроизвести в этом «подведении итогов трех столетий нашей истории» исторические факты, ответственные лица сочли эти два конфликта либо слишком тяжелыми, либо слишком неприятными для того, чтобы их можно было включить как ценные элементы в символическое представление процессии. Когда были предприняты попытки представить одного из местных героев войны 1812 г., сюжет о нем так и не был включен, несмотря на прямую связь великого могущества морской культуры Янки-Сити с теми романтическими баталиями, в которых он участвовал.

Результатом других войн были эйфория и общее благоденствие коллектива; их символы легко вызывали положительные реакции не только в постановщиках процессии, но и в аудитории. Эмоциональное же воздействие фактов, относящихся к этим двум менее благополучно закончившимся конфликтам, порождало в сообществе дисфорию[134] и утрату самоуважения. Война 1812 г. внезапно и насильственно подвела период власти и славы к трагическому концу. Мексиканская война еще более принизила значимость Янки-Сити и морского побережья в целом, прирастив к стране огромные земельные пространства и завершив тем самым дело, начатое джефферсоновской покупкой Территории Луизиана. Итоги мексиканской войны, превратившие Америку в огромную континентальную страну, усилили уже существовавшие ощущения беспокойства и фрустрации, заставив павших духом федералистов Новой Англии склониться над картами во времена покупки Луизианы. Воспоминания об этих горьких чувствах того времени связаны с возрастающим ощущением вины и чувством утраты. Эти чувства стали еще более мучительными, когда расширение Соединенных Штатов на запад благополучно завершилось и увенчалось безудержной эйфорией в связи с превращением Америки в великую нацию.

Мы должны кратко ознакомиться со свидетельствами, приведенными в достойной доверия книге по местной истории, с тем чтобы определить, как чувствовал себя Янки-Сити во время этих двух войн, т.е. выяснить, какое воздействие оказали эти события на сообщество и как они были далее оценены и концептуализированы. Один из местных историков, описывая период, последовавший после изданного Джефферсоном закона об эмбарго, отмечает:

«В газетах тех дней часто публиковались такого рода сообщения:

[12 июля 1808 г.] На сегодняшний день в нашей гавани скопилось 24 корабля, 28 бригов и 27 шхун; таков итог первых шести месяцев эмбарго, введенного фермером Джефферсоном.

[15 июля 1808 г.] Наши верфи хранят ныне спокойствие могилы. Поистине, ничто не растет на них теперь, кроме сорной травы».

Война 1812 г. спровоцировала еще большую враждебность. После проведенного в феврале 1814 г. городского собрания было составлено обращение, направленное в «достопочтенный сенат и достопочтенную палату представителей Содружества Массачусетс». В нем говорилось:

«Мы, жители Янки-Сити, что в округе Эссекс, уполномоченные выразить свое мнение по общественным делам в городском собрании, созванном в понедельник, 7 февраля 1814 года, почтительно сообщаем:

...Мы, вместе с нашими согражданами из восточных штатов, призваны рассмотреть вопрос, существует ли еще Республика, и имеем ли мы в государстве, под нажимом коего мы ныне страдаем, хотя бы какие-то права, привилегии и интересы, стоящие того, чтобы бороться за их соблюдение. У нас нет намерения подробно перечислять части той системы безрассудной общенациональной политики, которые за столь короткий срок истощили богатство нации и изнурили ее душу, парализовали работящие и трудолюбивые руки и превратили в театр преступления и порока страну, которая в последнее время была и все еще могла бы быть самой процветающей и счастливой частью земного шара».

В декабре 1814 г. состоялся Хартфордский съезд, поставивший под угрозу существование союза штатов. 16 января 1815 г. «жители Янки-Сити, созвав городское собрание, одобрили и направили энергичное обращение» в сенат и палату представителей Массачусетса. В нем мы читаем:

«Даже заключение мира не смогло бы залечить те раны, которые они [демократы Медисона и провоенная западная аграрная администрация] нанесли своей стране, или искупить их грехи, да мы и не можем надеяться на прочный мир до тех пор, пока коррупция гнездится в наших верхах и позор безнравственно и бессмысленно пролитой крови вопиет к небесам об отмщении...

С чувствами безоговорочного одобрения засвидетельствовали мы назначение вашего достопочтенного корпуса делегатов на Съезд Новой Англии [Хартфордский съезд]...

И дабы выразить наше согласие со всеми его доктринами и нашу готовность поддержать последний шанс и крайность мер, им предполагаемых, обращаемся мы к вам, и не колеблясь говорим, что будем считать Законодательное Собрание нашего штата единственным и правомочным судьей того курса, которого может потребовать наша безопасность, нисколько не обращая внимания на лиц, все еще претендующих быть Национальным Правительством, и нисколько не сомневаемся в том, что граждане северных штатов... заявят, что наши ресурсы должны быть направлены на нашу защиту, что действие законов Соединенных Штатов на нашей территории должно быть временно приостановлено и что надлежит прекратить враждебное противостояние Великой Британии со стороны свободных, суверенных и независимых штатов Новой Англии [курсив мой]».

Не только источники процветания и благосостояния города были разрушены, но и сама экономическая жизнь, которая в буквальном смысле кормила, одевала и согревала его жителей, была отобрана у него новыми западными штатами и действиями Юга во главе с Виргинией. Важное положение и огромное политическое могущество Новой Англии уступили место немощности и разочарованию. И неудивительно, что ее жителей можно было поднять на мятеж! Между тем, сегодняшние воспоминания о «назревающем восстании» 1814 г. — несмотря на то, что мятежниками были жители самого этого города, — не делают эти события истории легкими для восславления или публичного представления в качестве составной части моральной позиции города. Еще сложнее эта проблема становится тогда, когда возникает необходимость представить как часть последующего решающего периода в истории нации моральную позицию, занятую Янки-Сити и Севером по вопросу защиты Союза от восстания Юга. Мятежники южных штатов отделились, поскольку коалиция Запада с Севером поставила под угрозу их экономическое и политическое положение и образ жизни. Теперь, когда самоуважение не зависит более от сурового морального кодекса и культуры теократического пуританизма, судья Сьюолл может символически покаяться в совершенных родоначальниками злодеяниях и тем самым избавить группу от племенных ошибок. Все это относится к первому периоду творения и роста. Но кто из почитаемых предков покается в нависшем восстании Новой Англии или мужественно признает свою ошибку? Более того, кто захочет это сделать, учитывая, что результат был столь трагическим? В самый пик могущества война 1812 г. опрокинула Янки-Сити в самую низшую точку во всей его истории. Идет ли речь об объективной истории или нет — т.е. подводятся ли итоги действительных событий или нет, — было бы слишком много требовать этого от людей, воспевающих свое славное прошлое.

Тем не менее они попытались это сделать. Комиссия составила текст и сценарий эпизода, символически изображающего этот период; при внимательном прочтении этого текста обнаруживаются смущение и враждебность. Несмотря на то, что капитан капера и его команда оцениваются положительно, а море мыслится как «великая мать», приносившая большинство земных благ, члены экипажа и сам капер «Оса»[135], пользующийся местной и общенациональной славой «героического судна», не смогли найти себе спонсора. Возможно, что эпизод с их участием, подобно живой картине с образом Бенедикта Арнольда, показался непривлекательным на фоне других эпизодов. В самом тексте истории нынешние чувства по отношению к этим фактам проявляются гораздо более явно, нежели в очерке, посвященном Бенедикту Арнольду, ставшему предателем.

Мексиканская война, в отличие от войны 1812 г., прошла вдалеке от Янки-Сити и не оказала прямого и непосредственного воздействия на жизнь его обитателей [125]. Тем не менее многие мужчины из Янки-Сити в ней участвовали. Историк Калеб Кушинг, наиболее выдающийся местный общественный деятель того времени, сыграл самую активную роль в подъеме сообщества на борьбу. Он осуществлял финансовую поддержку предприятия, призывал молодых людей вступать в ряды добровольцев и сам стал активным участником войны. Он принял командование отправляющимся в Мексику полком, в составе которого были и солдаты из Янки-Сити, а со временем получил чин генерала. Несмотря на его усилия, эта война была непопулярной и встретила в его родном городе и повсюду в Новой Англии моральное осуждение. Кроме того, здесь опасались усиления могущества аграрного Юга. Современные эмоциональные последствия этой войны, вероятно, самым сжатым образом могут быть обобщены одной цитатой из книги по местной истории:

«11 мая 1846 г. Конгресс выступил с заявлением, что на американскую армию было совершено нападение на Рио Гранде, что «Соединенные Штаты и Мексика вступили в состояние войны» и что президенту Джеймсу Н. Полку[136] были даны полномочия вооружить и снарядить в помощь регулярной армии пятьдесят тысяч волонтеров. Духовенство и пресса в Новой Англии выступили против войны, и лишь очень немногие подались в добровольцы».

В целом, можно ясно увидеть, что, хотя факты прошлого и накладывают свой отпечаток на символы настоящего, эмоции былых времен гораздо эффективнее переходят в настоящее тогда, когда они находятся в состоянии соответствия с ценностями и представлениями нынешней социальной структуры.

Бенедикт Арнольд и образ этнического

С самых ранних стадий планирования торжеств, посвященных трехсотлетию Янки-Сити, люди, отвечавшие за их успешное проведение, сознавали необходимость искреннего сотрудничества с организациями и церквями этнических и религиозных групп. Поскольку почти половина сообщества имела этническое происхождение и сознательно участвовала в группах, которые идентифицировали своих членов с подсистемами меньшинств, и поскольку предполагалось привлечь к участию все сообщество, то лидеры празднества, понимая стоящую перед ними задачу, старались сделать все возможное, чтобы добиться полновесного сотрудничества со стороны различных культурных и религиозных меньшинств.

Ввиду того, что эти группы, в том числе евреи, поляки, греки, франко-канадцы и другие, поселились здесь относительно недавно, не ранее 30-х годов XIX века — именно в это время здесь впервые появились ирландцы-католики, — перед центральной комиссией стояла сложная проблема, связанная с отбором подходящих символов для спонсирования этническими группами и принятием решений об их включении в процессию. Поскольку интерес и основное внимание лиц, ответственных за выбор сюжетов, были сосредоточены на периодах, предшествовавших появлению здесь новых мигрантских групп, эта проблема становилась еще более щекотливой. Концепция празднества и костюмированного шествия была связана с предками-пуританами и расцветом культуры Новой Англии; темы крупных этнических миграций и их ассимиляции — плавильный котел, Земля Обетованная, приветствующая их богиня Свободы, демократия для всех людей, рас и вероисповеданий — нигде не присутствовали. Поистине, те, кто задумывал и представлял костюмированное шествие, видели себя в роли учителей, посвящающих новые народы в подлинное значение нации.

Такие символы, как епископ Шеверю, первый католический епископ Массачусетса, появляющийся здесь в конце XVIII столетия, маркиз де Лафайет, наследник американской революции, аристократичные французские беженцы-католики, Колумб и т. д., составляли круг символических репрезентаций, из числа которых многие группы могли что-то себе выбрать. Проблема спонсорства решалась спокойно до тех пор, пока лидеры еврейской общины не выбрали в качестве символа своей группы в процессии (получив на то одобрение центральной комиссии) Бенедикта Арнольда. Об этом было публично объявлено в местной газете. На следующий день председатель центральной комиссии сделал заявление, в котором сообщил, что была допущена ошибка и что еврейская группа пока еще не выбрала свой символ.

Как могла возникнуть такая ситуация? Почему она возникла? И какова ее символическая значимость?

Мы попытаемся дать возможные ответы на эти вопросы. Чтобы уяснить суть проблемы, нам прежде всего нужно обсудить широкую проблему символической конгруэнтности, или идентификации символа с его спонсором, причем не только на примере евреев и других этнических и религиозных групп, но и применительно ко всем символам, получившим развитие в костюмированном шествии, и соответствующим им спонсорским группам.

Проблема спонсирования коллективного символа — отклонения всех других репрезентаций и отбора и принятия какой-то одной в качестве представляющей значение группы для сообщества, — разумеется, включает в себя вопрос о степени идентификации с символом, а также вопросы о том, каковы устремления группы и что означает данный символ для более широкого коллектива. Такая идентификация со значением знака для членов группы и для тех, кто находится вне ее, зависит от нескольких факторов: структурного места группы в сообществе, ее статуса и ранга, а также символической конгруэнтности ее значений ей самой и другим группам. Эта идентификация включает в себя также и исторические факторы: сегодняшнюю и прошлую историческую значимость объекта или события, ставшего коллективным символом, историческую значимость группы, выбравшей его для спонсирования, а также те исторические значения, которыми наделяет себя более широкая группа, в данном случае Янки-Сити.

Мы изучим проблемы идентификации знака и группы, рассмотрев для начала некоторые из наиболее очевидных спонсорских поддержек и проанализировав их в только что указанных терминах. Сюжет о католике Колумбе спонсировался католической организацией «Рыцари Колумба»[137]; живая картина «Начало занятий в Гарварде» — местным Гарвардским клубом; сцена высадки первых поселенцев — историческим обществом, состоявшим из их прямых потомков; сцены, изображавшие старинное башмачное ремесло и зарождение серебряного дела, — соответствующими профессиональными группами.

Выбор «Рыцарей Колумба» определялся одновременно несколькими идентификациями. Прежде всего, в нем воплотились идентичность названия группы и имени героя, а также идентичность католической религии. Прямой связи между этой местной ассоциацией и лицом, обозначаемым данным символом, — такой, какая имелась между потомками первых поселенцев и «высадкой основателей», — не существовало. Тем не менее, Колумб был «первым» европейцем, высадившимся на землю Америки, и с его именем история связывает зарождение нашего общества, предшествовавшее даже прибытию пуритан-основателей; и в таком качестве его символ обладал престижем, пользовался популярностью и наделял своих спонсоров огромным множеством важных значений. Критерии структурного места, символической конгруэнтности группы и значения символа для спонсора и для других были в этом выборе в полной мере учтены. Престиж этого высокоуважаемого католического клуба и престиж католика-первооткрывателя сами способствовали решению проблем статуса данной группы и всевозможных проблем, связанных с историей.

Между тем, несмотря на свою вероятную значимость в совокупном значении сообщества, Колумб не принадлежал к группе, прославлявшей собственную историю; его деятельность была всего лишь одним из аспектов, отдаленно связанных с заселением огромного континента. Он и поддержавшая его спонсорская группа — высокоценимые и почитаемые — отождествлялись с жизнью сообщества в целом, однако не полностью. Символ Колумба в костюмированном шествии сообщал, наряду с прочими значениями, о том, что старые и новые американцы являются составными частями более широкого целого и связаны друг с другом нерасторжимыми узами, хотя между ними существуют и значительные различия. С точки зрения предельных идентификаций и принадлежностей, таким коллективным символом, представляющим группу для всего коллектива, который удовлетворял всем вышеуказанным критериям, обладали «Сыновья и дочери первых поселенцев старого Янки-Сити», спонсировавшие образы собственных предков-первооснователей. Этот символ — а вместе с ним также они и все сообщество — говорил об их полной принадлежности, и именно таким образом они идентифицировались.

Теперь перейдем к проблеме отбора подходящего символа для еврейской группы. Она оказывается более сложной и затруднительной. «Председатель Комиссии по празднованию трехсотлетия, — говорилось в небольшой заметке в местной газете «Геральд», — желает заявить, что в объявлении об утверждении эпизода для горожан-евреев была допущена ошибка. Сценарий исторического события, который они будут изображать, пока еще не разработан». «Ошибка» эта была весьма значительной. Причем это была единственная явная ошибка, допущенная комиссией в ходе планирования торжеств и решения деликатной проблемы «подбора» тематики сюжетов для спонсирующих групп. Тем событием, которое было поначалу то ли поручено еврейской общине, то ли предложено ею самой в официальном запросе, была временная остановка в Янки-Сити войск Арнольда перед отправкой экспедиции в Квебек. Официальное объявление, появившееся накануне днем, извещало, что «еврейские граждане города уведомили Комиссию по празднованию трехсотлетия о том, что они подготовят для парада живую картину, которая станет частью юбилейной программы. Им поручен сюжет об экспедиции Бенедикта Арнольда в Квебек». Далее следовало описание этого события:

«15-16 сентября 1775 года около тысячи солдат, направлявшихся в Квебек под командованием Арнольда, прибыли в Янки-Сити... В этом полку была рота, почти целиком состоявшая из граждан Янки-Сити; ею командовал капитан Уорд. Капелланом полка был преподобный Сэмюэл Спринг. В воскресенье, 17 сентября, он прочел проповедь перед толпой собравшихся прихожан в Первой пресвитерианской церкви, а впоследствии стал пастором в Северной конрегационалистской церкви».

То, что в столь тщательно контролируемых условиях могла возникнуть эта неловкая публичная ситуация, явно каким-то образом связано с символизмом. Бенедикт Арнольд, являющийся для американцев великим злодеем, сознательно и бессознательно отождествляется с Иудой Искариотом, предавшим Христа. В сознаний простых людей и высших классов Янки-Сити евреи не полностью и не до конца отождествляются с остальным сообществом. Эти люди не христиане; антисемиты часто видят в них врагов или, еще хуже, считают их предателями Христа, виновными — благодаря Иуде — в его распятии. И именно евреям публично достался символ изменника и предателя республики Бенедикта Арнольда.

Проблема становится еще более запутанной, если принять во внимание, что одним из активных членов комиссии, принимавшей решения о том, какие исторические события и герои будут изображены и как каждое событие будет представлено спонсором, была женщина из высокопоставленной аристократической семьи, некогда имевшая корни в еврейской культуре. Она и ее друзья (все — члены высшего класса) как раз и отвечали за подготовку сценария юбилейных торжеств, в котором Бенедикт Арнольд и его военная экспедиция были выставлены на ту символическую витрину исторических персонажей, с которой спонсоры выбирали свои символы.

Анализ этого происшествия и его развязки позволит нам лучше понять символическое положение данной этнической группы и ее место в американской жизни. Нам удалось установить, что тут имело место согласие, ставшее впоследствии «ошибкой», однако поскольку полевое исследование началось уже после того, как это событие произошло, мы не имели возможности получить надежные данные обо всех обстоятельствах дела. Возможности достоверно подтвердить действие таких вероятных факторов, как, например, изначального неведения относительно всего того значения, которое несет в себе образ Арнольда, у нас не было. Как правило, все говорили нам, все еще чувствуя некоторую неловкость: «Это была ошибка». Каждый предпочитал вспоминать о том, что евреи подготовили «тот замечательный сюжет» о капитане Джоне Смите, «который был представлен почти в самом начале парада».

Поскольку абсолютно очевидно, что члены комиссии имели все основания избегать неприятностей и тщательно следили за тем, чтобы этнические группы плавно включились в их мероприятия, и поскольку столь же очевидно, что у евреев не было ни малейшего желания идентифицироваться с неверностью и символом предателя, то возникает вопрос: как все-таки такое могло случиться?

Интервью, взятые после события, ясно указывали на то, что этот сюжет действительно был выбран и поручен, а объявление об «ошибке» было не более чем знаком вежливости, призванным спасти лицо. Это дополнительно подтверждается тем, что впоследствии без лишних недоразумений для спонсирования еврейской общиной был выбран символ капитана Джона Смита.

В качестве первого приближения полезно было бы рассмотреть более широкий символический контекст. До сих пор мы задавались вопросом: почему случилось так, что евреи выбрали Арнольда или же им его навязали? Однако более общий и важный вопрос, который затрагивает самые основы системы символов этого коллективного обряда и от которого напрямую зависит сделанный евреями выбор, должен звучать следующим образом: почему символ Арнольда вообще был включен в процессию теми, кто разрабатывал сюжеты, которыми ограничивался выбор религиозных, гражданских и других социальных групп? Трехсотлетняя протяженность истории очень усложняла проблему выбора исторических эпизодов. Почему же тогда тема Арнольда, с которой неловко было связываться и которую неудобно было спонсировать, попала в число немногих отобранных значимых тем? В действительности вопрос не в том, почему евреи взялись поначалу ее спонсировать, а в том, почему сама комиссия наложила печать одобрения на образ Арнольда и поддержала его в качестве подходящего героя истории города.

Необходимо привести вольные выдержки из текста, дабы понять его значимость для тех, кто его писал, и для всех остальных, в том числе и для выбравших его членов еврейской общины.

«15 сентября 1775 г. стал для Янки-Сити одним из великих дней. Была объявлена война между Англией и Америкой. Уже произошло сражение у Банкер-Хилла, и теперь генерал Вашингтон держал в осаде Бостон, занятый британскими солдатами.

Канаду называли черным ходом в Америку, и Вашингтон опасался, что англичане могут напасть на наши пограничные поселения с севера или даже пойти в наступление на Бостон или Нью-Йорк. Он решил сам сделать первый ход, и в этот сентябрьский день жители Янки-Сити стали свидетелями того, как 11 сотен солдат во главе с полковником Бенедиктом Арнольдом походным маршем вошли в город, готовые немедленно выступить на Квебек».

В этом описании полковник Арнольд, являющийся полномочным представителем Джорджа Вашингтона, предстает героем. О его злодействе даже не упоминается. Он возглавлял могущественную группу мужчин, отправляющихся в знаменитую квебекскую экспедицию, среди которых было немало солдат из Янки-Сити. Он был офицером и джентльменом; он был принят семьей Трейси том самом особняке, который до сих пор стоит как живое напоминание о них. Многие горожане ведут прямое происхождение от мужчин, принимавших участие в его экспедиции. Памятник на Олдтаун-Грин, посвященный им и данному событию, — известная в городе историческая достопримечательность.

Для комиссии, представлявшей высший класс, он был героем; в качестве такового он и был ею представлен, невзирая на последующие исторические и символические события. Важное значение экспедиции в Квебек, ее отождествление с рождением нации и Вашингтоном, ее аспекты, связанные с сушей и морем, все без исключения отождествляемые с Янки-Сити, сделали ее для данного города важнейшим событием войны. И возглавлял ее не кто иной как Арнольд.

Если бы спонсорство этого эпизода взяли на себя какая-нибудь организация старых янки или кто-то из старосемейного высшего класса, на первый план в этом символе вышло бы значение экспедиции, а значение Арнольда, при всей его важности, растворилось бы в более широком контексте. Его злодейство не было бы забыто, но его значимость в костюмированном шествии была бы невелика. Конгруэнтность спонсора и знака выдвинула бы на передний план текст исторического повествования.

Однако стоило возникнуть связи данного сюжета с евреями, как тут же в центре внимания оказались двусмысленная история отношений между еврейской и христианской группами, обособление этой ныне секулярной группы и отсутствие ее полной интеграции в более широкое сообщество. Активизировались все глубокие тревоги обеих групп и их чувство озабоченности своими межгрупповыми и внутригрупповыми отношениями. Евреи в действительности не могли себе позволить спонсирование такого символа; этого не допускали как их собственное самоуважение, так и те оценка и уважение, в которых они нуждались со стороны других. Кто бы ни нес ответственность за поданное предложение, сам успех празднества не позволял ни одной из сторон, вовлеченных в это спонсорство, допускать такое недоразумение.

Здесь символическая конгруэнтность есть нечто большее, нежели просто облечение данного символа (наряду с другими) в одобренную форму. Она включает в себя также связь группы с этим символом и связи других групп со спонсирующей группой и со своими собственными символами. Еврейская община и центральная комиссия, пытаясь представить могущество и престиж великого события, не заметили, что одно из лиц, участвовавших в событии, имеет свое собственное — и в высшей степени могущественное — символическое значение, плотно опутанное коннотациями предательства. Они не разглядели этого достаточно быстро. Если взглянуть на это с определенной точки зрения, уже само то, что комиссия сочла место евреев в городе таким, что они могли себе позволить спонсорство такого эпизода, не обращая внимания ни на какой символический риск, много говорит о том месте, которое занимает в сообществе эта этническая группа.

Отблески славы

После того, как перед смотровой трибуной прошли, завершив восемнадцатое столетие, последние сцены периода высшего расцвета, последовали еще одиннадцать живых картин, которые охватили собою все девятнадцатое столетие и первые тридцать лет двадцатого. Они завершили процессию. Если при изображении великой эпохи один эпизод приходился в среднем на год, то здесь — на каждые двенадцать лет. Может быть, в этот более чем столетний промежуток произошло не так уж много событий; тем не менее, за это время отгремели четыре войны, в которых принимали участие жители Янки-Сити, в город и на землю Америки пришла промышленная революция, на восточном побережье и в самом городе выросла крупная промышленность, Америка стала мировой державой, а многих жителей Янки-Сити лавина миграции увлекла на запад, вплоть до Сан-Франциско, где в честь города была названа одна из улиц. Восхитительная эпоха быстроходных клиперов наступила и быстро прошла, в Америку хлынули огромнейшие потоки мигрантов из Европы — ирландцев, евреев, поляков и многих других, — радикально изменивших культурный и религиозный состав населения Янки-Сити. Обрушилась великая волна технических изобретений и новшеств, таких как железные дороги, каналы, телеграф, автомобиль, аэроплан, радио и сотни других.

Янки-Сити был неотъемлемой и активной частью всех этих изменений. И тем не менее целое столетие с лишним было представлено в процессии меньше, чем последние 15 лет XVIII века. Ясно, что, с точки зрения задач празднества, город проявлял к этому последнему периоду меньше интереса, поскольку он явно был для него менее значим, чем предыдущие. И все же, если рассматривать последний период в ином свете — например, в свете экономической или политической истории, — то он обладает величайшей значимостью.

Мы уже подытожили то, что сделали со славой и могуществом этого некогда важного города более широкие исторические процессы, а также ту роль, которую они сыграли в падении Янки-Сити с высот величия на уровень относительной анонимности маленького городка, борющегося за то, чтобы выжить и сохранить свое скромное место в континентальной культуре с ее массовым производством и индустриальной экономикой. Теперь мы должны рассмотреть представленные в процессии символические интерпретации этих исторических движений и изменений, постигших Янки-Сити, дабы узнать кое-что об их значении в ментальной жизни его народа. Выявим сначала некоторые темы, а затем проанализируем их и заключенные в них символы. Из этого анализа мы надеемся почерпнуть не только интерпретации и теории, касающиеся значения данного периода и влияния истории на умы сегодняшних людей, но и некоторые более широкие обобщения относительно душевной жизни человека.

Когда в процессии проплыли роскошные одеяния кардинала Шеверю, костюмированное представление XVIII века закончилось. XIX век открывал эпизод с Джошуа Коффином и мальчишкой Уитьером[138]. Затем следовали сцены, представлявшие визит Лафайета в Янки-Сити и Уильяма Ллойда Гаррисона, «освободителя», который здесь родился. Далее шли эпизоды, датируемые 1843 г., которые изображали первую общеобразовательную школу для девочек и Калеба Кушинга, заключающего договор с китайцами. Еще две живые картины представляют события до гражданской войны; это эпизод с золотоискателями, отплывающими из Янки-Сити, дабы морем обогнуть мыс Горн или пересечь Панамский перешеек, и сцена строительства на местных верфях легендарного «Дредноута», которая представила недолгую эпоху клиперов. Еще три сцены, и костюмированное шествие закончилось; это были арктическая экспедиция 1884 г. местного героя Адольфуса Грили[139], война с Испанией на Кубе и первая мировая война.

Шесть из одиннадцати сцен и их сюжеты получили анонимную трактовку. Не было упомянуто ни одного известного имени. Персонажами этих эпизодов были обычные типажи, а именитые герои, игравшие некогда главные роли, превратились в безымянную толпу; третьестепенные персонажи, исполнявшие «проходные» роли в окружении великих героев былых времен, сами теперь стали героями. В эпизодах испано-американской и первой мировой войн действующими лицами были не славные полковники Мозесы Литтлы и Вашингтоны прошлого, а «матросы», «солдаты», «медсестры», «офицеры» и прочие типажи, называемые по роду военных занятий. Те, кому дарованы имена, представляют иной комплекс социальных ценностей и индивидуального самоуважения, нежели герои, которых можно было видеть в предыдущем периоде. Джошуа Коффин и мальчишка Уитьер, «Школьный наставник и Поэт», присутствуют прежде всего по причинам, указанным в названии эпизода: оба они присоединились к Гаррисону в борьбе за отмену рабства и вообще боролись за равенство масс. Уитьер был певцом простого человека, Коффин — его защитником на преподавательской кафедре. В текст эпизода о «старинном ремесле башмачников» был включен отрывок из стихотворения Уитьера, воспевавшего башмачника. Да и сам поэт имел скромное происхождение. Спустя два эпизода в компании «граждан» и рабов появляется «Гаррисон-Освободитель». Он тоже был родом из «закоулков» и начинал свою карьеру наборщика в типографии молодым безденежным пареньком, временно нанятым на работу местной газетой.

Все это были репрезентации простого человека, среднего американца, равенства и демократии. Как таковые, они были символами уравнительных тенденций XX столетия, не индивидуализированных немногих, а анонимного большинства. Это были моральные абстракции, ведущие борьбу за справедливость и демократическое равенство для всех, те безымянные маленькие люди массы, которые учитываются в социологической статистике и распознаются в типовых элементах костюмированных шествий, основанных на аристократических ценностях и представлениях. Они появляются, например, в сцене времен гражданской войны, озаглавленной «Расположение лагерем на ночевку» — логичные и символически ожидаемые поборники ценностей промышленной демократии, обычные люди, сражающиеся за общее дело против аристократии Юга и фиксированного статуса ее чернокожих рабов. Их не возглавляет индивидуальный герой-одиночка; они все герои. Более того, они являются также и символами сегодняшних людей; это становится очевидно из их связи со спонсором. Спонсором был местный «лагерь» «Сынов ветеранов Союза», группа граждан, чей статус в сообществе был не выше среднего — уважаемым и ценимым, но не аристократическим.

В то время как эти несколько сцен репрезентировали моральные вопросы, касающиеся равенства рас и людей[140], сцена, посвященная школе для девочек, была также и «протестом». Заключенная здесь проблема имела по существу моральный характер и была связана с равенством полов и правом женщин на получение высшего образования. Текст данного эпизода гласит:

«Гарвардский колледж, как мы помним, был основан спустя шесть лет после заселения Бостона, однако прошло еще двенадцать лет, прежде чем колония Бей приняла меры по обеспечению образованием детей младшего возраста. Но даже тогда, хотя и использовалось слово «дети», имелись в виду на самом деле мальчики.

Янки-Сити мало что делал для своих девочек.

Позднее Янки-Сити сделал большой и важный шаг вперед. Он основал «Школу для девочек», которая, как принято считать, была первой в Соединенных Штатах общеобразовательной школой для девочек.

Эта новая школа была открыта в 1843 г., и в то время в ней было 78 учениц...»

Другие сцены, в которых фигурируют герои, носяшие имена — сцены, показывающие маркиза де Лафайета, Калеба Кушинга и Адольфуса Грили, а также, быть может, четвертая, «Клипер», — совершенно отличны по замыслу и символической значимости. В известном смысле, это символические отголоски периода величия и эпохи героев. Реальный визит Лафайета в Янки-Сити был ритуальным актом признания исторической значимости города. Эпизод, изображающий Калеба Кушинга, великого сына родовитой и знатной старой семьи, заключающего первый договор с благородными семьями правящей китайской династии, несомненно, ближе по жанру к эпизодам раннего периода, в который он запросто мог бы вписаться. Генерал Адольфус Грили, руководитель арктической экспедиции и уроженец Янки-Сити, был военным героем, продолжающим подвиги путешественников и исследователей прежних времен.

Хотя эти фигуры и окружающие их декорации кажутся похожими на другие и в некотором смысле действительно на них похожи, они, тем не менее, достаточно сильно от них отличаются и нуждаются в дальнейшем анализе. Визит Лафайета в Янки-Сити состоялся в 1824 г., в момент предельного падения престижа и благополучия города. Как раз в это самое время, после катастрофических событий 1812 г. и возникновения промышленности и фабричного производства в Новой Англии, писал свой исторический труд Калеб Кушинг. Лафайет приехал сюда не по причине нынешней славы города, а благодаря его прошлой славе. Кроме того, он прибыл сюда еще и потому, что некоторые из знатных семей, приглашавших и принимавших его здесь раньше, все еще продолжали существовать, хотя состояния их оскудели, а будущее было неопределенным. Присутствие его в качестве возмужавшего молодого человека было и для него, и для города возвращением в прошлое. Войдя в полосу неудач, он посетил Америку по приглашению Конгресса, дабы собрать дань уважения за славные деяния прошлого. Принимавший его город обрел в его лице идеальный символ для самовыражения и идеальную параллель своим собственным неудачам. Если судья Сьюолл символически оглядывался назад, в эпоху родоначальников, и признавал, что ее древние добродетели стали теперь пороками, то Лафайет возвратился в Янки-Сити в эпоху машин с тем, чтобы засвидетельствовать его прошлое величие.

Калеба Кушинга, прожившего долгую жизнь и имевшего весьма неровную карьеру, можно было бы поместить в хронологии костюмированного шествия в несколько мест (см. р. 213, где освещается его роль в мексиканской войне). Он тоже вышел из этой эпохи былого величия. Его семья, по сей день сохраняющая свое влиятельное положение в обществе Хилл-стрит, исполняла в процессии важные роли, а ее члены слывут людьми, владеющими огромным (унаследованным) состоянием. Между тем, посвященный ему исторический текст указывает на амбивалентность и конфликт в оценке его карьеры. Кушинг, как напомнят нам те, кто интересуется аболиционистским движением, выступал против отмены рабства. Как и другие крупные торговцы и текстильные фабриканты Севера, он отдавал предпочтение политике по принципу «пусть все остается, как есть». Когда сегодня Кушинга помещают в костюмированном шествии вместе с Уитьером и Гаррисоном, его моральную позицию защищать нелегко. Все это с избытком находит отражение в тексте:

«Калеб всегда хотел служить своей стране, даже когда отмежевался от людей, которые, как мы в настоящее время считаем, были правы, тогда как он заблуждался. Он настолько боялся распада Союза штатов из-за проблемы рабства, что выступил против той борьбы, которую вели против рабства аболиционисты — такие люди, как Уильям Ллойд Гаррисон и поэт Уитьер, — и стремился к компромиссу, который бы предотвратил войну».

Знаменитый «Дредноут» и генерал Грили являются двумя очевидными случаями, представляющими славные достижения XIX столетия. «Дредноут» символизировал величественный, хотя и недолгий период превосходства быстроходных парусных судов, когда вновь заявили о себе верфи и судостроители Янки-Сити, а подвиги Грили — продвижение человеческого общества и западной цивилизации в водные просторы Арктики, которые были современным эквивалентом «нетронутой дикой местности» первых веков открытия и освоения континента.

Между тем, в период отблесков славы время остановилось; это период упадка, утраты смысла, когда из жизни уходит жизненная сила, люди теряют свою значимость, и становится трудно найти героев. В символическом плане, Янки-Сити изменил образ самого себя. Он стал иным символическим коллективом, с новыми коллективными репрезентациями, призванными рассказать ему о том, что он собой представляет, и выразить то, что он собой представляет, для других. Появились новые темы с присущими им новыми ценностными конфигурациями, проникающими сквозь поверхностную оболочку сознания в скрытые и потайные значения нерациональной жизни коллектива.

Существует несколько взаимосвязанных тематических блоков, конфигурации значений и ценностей которых мы можем изучить и проанализировать. Это тема Незыблемого Города и Перемещающегося Фронтира — тема все более расширяющегося мира, разрастающегося вширь на все более дальние расстояния, и все более уменьшающегося размера города в этом расползающемся пространстве, — сопряженная с официальной и открытой темой ценностей прогресса и их в высшей степени сомнительной и скрыто противоречивой значимости. Тема девственной чистоты и идиллического состояния природы, райского сада до пришествия человека, противопоставляется сегодняшним добрым и злым последствиям его прибытия. Все эти темы, сочетающиеся с мотивами аристократии и простолюдина, сословного ранга и равенства, старого и нового, аскетизма и роскоши, привносят свои значения в последний период и все костюмированное шествие в целом. Проанализируем некоторые из них.

Возьмем тему Незыблемого Города и Перемещающегося Фронтира и — поскольку другие темы с ней связаны — попытаемся увидеть, каким образом они вписываются в нерациональные чувства, возбуждаемые и выражаемые символами процессии. Нерациональные значения, ценности и образы позднейшего периода развития Янки-Сити очевидным образом взаимосвязаны с подспудными темами неконтролируемого и постоянно перемещающегося фронтира и утонченного вечного города, непоколебимо закрепленного в пространстве. В чувства, испытываемые городом по отношению к фронтиру, включается ряд взаимосвязанных тем — невозмутимого города, неупорядоченного прогресса, технического и культурного развития, дикой местности и девственного мира, не тронутого еще человеческой рукой. Там, где встречаются и соединяются природа и фронтир, человек все дальше и дальше продвигается вперед, создавая новые города и поселения. И фактически, и символически фронтир находится там, где происходит столкновение между могучими силами природы, не укрощенными человеком, и силой цивилизованного человека. Цивилизация и формы цивилизованной жизни, ее законы и порядок претерпевают встряску и иногда, бывает, расшатываются, но затем порядок вновь утверждает себя. Появляются дисциплина и условности общества, американский же фронтир вновь перемещается на запад. В этой теме фронтиру предшествуют «первозданный лес» и дикая местность; приходит человек, приносит с собой порядок и общество, управляющие его поведением, и устанавливается фронтир.

Фронтир был изображен в дюжине или более живых картин костюмированного шествия. В одних эпизодах он был главной и основной темой, в других — второстепенной или неявно подразумеваемой. «В марте 1786 года в Бостоне была организована Компания Огайо. Вперед, на Запад!» Текст эпизода информировал читателей, что одним из предводителей этого предприятия был генерал Сэмюэл Парсонс.

«В марте 1786 года в Бостоне была организована Компания Огайо, и одним из ее предводителей был генерал Сэмюэл Холден Парсонс, сын священника из Янки-Сити. Следующей зимой небольшая компания отправилась в новые земли, дабы подготовиться там к весеннему севу. Мужчины, женщины и дети в санях и вагончиках отправились через горы...

Пионеры двигались все дальше и дальше на запад. Уроженцы Янки-Сити оказывали помощь в заселении Иллинойса; Льюис и Кларк показывали путь к Скалистым горам».

Генерал Сэмюэл Холден Парсонс из Янки-Сити, сын местного священника, был крупным спекулянтом землей. Его авантюры на этом поприще снискали ему довольно сомнительную репутацию, о которой в тексте эпизода «Вперед, на Запад!» не упоминается. Его именитая фамилия дает ему право появиться в тексте исторического очерка, однако героическим лидером в процессии он не стал, и помешали тому, быть может, факты истории. Близкий фронтир — проходящий прямо здесь, по задворкам продвигающейся вперед цивилизации, — всегда означал для американцев обзаведение новой недвижимостью. Здесь, в новых городах и регионах, вчерашний «спешный переселенец», а ныне «маклер», спекулирует и ставит на карту свое слово, а иногда и капитал, ради получения прибыли. У фигуры спекулянта землей всегда было достаточно прецедентов в американской истории. Сами правовые основания колонии Массачусетс-Бей, равно как и многих других сообществ, строились на риске ради получения прибыли и представляли собой спекулятивные предприятия. Сама хартия, давшая повод для празднества, была документом бизнесмена, составленным с оговорками, которые касались извлечения прибыли и того, как такого рода предприятие следует осуществлять и организовывать. Пионеры, создававшие колонии, равно как и первооткрыватели и исследователи, движимые тягой к приключениям, всегда либо сами являлись, либо сопровождались земельными спекулянтами, готовыми рискнуть своими жизнями и деньгами ради быстрого обогащения (часто в этом им помогало беззастенчивое злоупотребление политическим влиянием). С точки зрения исторической точности и необходимости символического выражения этой фундаментальной, хотя часто маскируемой, ценности американской истории, более всего подходило, чтобы генерал Парсонс незаметно и без лишних комментариев был включен в текст эпизода «Вперед, на Запад!» наряду с пионерами и другими переселенцами.

После этого эпизода шел сюжет о золотоискателях, отправляющихся в море из местной гавани. Раньше, из истории об индейском набеге на Янки-Сити, мы уже узнали, что «почти с самого начала поселенцы двигались на запад». Их предвестниками в костюмированном шествии были капитан Джон Смит и Колумб. Принадлежа к эпохе открытия Америки и уйдя в прошлое, они не оставили после себя никаких постоянных поселений и всего лишь создали социальные предпосылки для возникновения фронтира. Эти два эпизода были продолжением первых двух: «Первозданный лес» и «Первые американцы, краснокожие индейцы». Таким образом, дикая местность, фронтир и город символически обнаруживают себя во всей процессии.

Символически фронтир передвигается от побережья и самого поселения на несколько миль в глубь суши, непосредственно на его задворки — где впервые появились опасность и страх и где на новый народ страны нападали индейцы, — далее через Аппалачи до Огайо, а вместе с золотоискателями вплоть до Тихого океана. Фронтир — это не только некое место; это движение (и в символическом, и в хронологическом плане), присутствующее в символизме живых картин с самого начала и вплоть до самого последнего периода[141]. Как изменяющийся символ, он выходит из моря в девственный лес, останавливается на мгновение в Янки-Сити и уходит дальше. Фронтир это символ, репрезентирующий не только пространство, изменяющееся по мере изменения местоположений, людей и исторических контекстов, но и представления о времени. На более простом и менее рациональном уровне это ощущение прибытия-в и отбытия-из Янки-Сити, сочетающееся с непрерывностью, постоянством и стабильностью, т.е. синкретическая смесь Янки-Сити как физического места, состоящего из гор и рек, земли и воды, которое изменяется, но остается вечным. Движение и постоянство: некоторые из тех, кто прибыл сюда, остались здесь и построили великолепный город, воплощающий в себе добродетели цивилизации Новой Англии; другие, став человеческим фронтиром, продолжали закладывать основы огромной континентальной страны, быть частью которой является предметом гордости Янки-Сити. Тем не менее, это уже не Новая Англия и не Массачусетс, и, что важнее всего, не прибрежный Массачусетс и не Янки-Сити.

Кроме того, мы в Янки-Сити, говорящие на языке символов костюмированного шествия, все еще здесь. Великие деяния и люди, окруженные ореолом доблести и славы, тоже были здесь и остаются с нами в значениях процессии. Другие ушли или умерли, но мы — мы и наш род, — несмотря ни на что, продолжаем жить. Фронтир пришел и ушел, растекся большими волнами за горы и далеко-далеко. Вместе с ним, следуя за ним, шли новое могущество и новый престиж. В дальних землях и отдаленных местах политическая и экономическая экспансия Соединенных Штатов и развитие новых типов могущества и власти достигли новых вершин. Однако власть, престиж и богатство не только более широко и обильно распространились на другие места; их больше не было здесь, у моря и у реки.

В период творения, когда девственный лес и женский дух реки уступили технической и мужественной моральной власти тех, кто дал нам жизнь, родилось новое общество, которое, будучи вскормлено морем и рекой, достигло в эпоху славы своего величия и завершения. Затем наступил великий исход тех, кто отправился на запад основывать новые миры, ушел на север создавать новый штат или, заняв, подобно Лоуэллам и Джексонам, высокое положение, мигрировал в большие города Бостон и Нью-Йорк. Они ушли, но мы остались. Именно из нашей силы они почерпнули величие и новое могущество.

Ни одно из этих суждений не высказывается сознательно и эксплицитно, и тем не менее мы можем разглядеть, что символы костюмированного шествия выражают такие чувства. Фактические данные, в лучшем случае, лишь намекают на это, и для того, чтобы прийти к некоторым выводам, нам придется выйти за рамки индукции и логических умозаключений и обратиться к спекулятивным рассуждениям. Между тем, такие чувства и мысли присутствуют в Янки-Сити в нерациональном мире групп и индивидов, гордящихся своим прошлым и испытывающих гордость за достижения нации, которая по мере того, как перемещающийся фронтир добирался до берегов Тихого океана, обрела величие и мировое могущество, оставившее Янки-Сити и его славу в далеком прошлом и вдалеке от нынешних мировых событий. Только рациональное упорядочение символов места и времени могло высвободить здесь нерациональные чувства относительно сегодняшнего и вчерашнего дня, дабы сделать далекое вчера подлинным сегодня и уместить континентальные расстояния в границы города.

Автономное слово и автономный индивид

В коллективном обряде празднования трехсотлетия своего существования Янки-Сити, символически представленный миру и собственным гражданам для повышения их самоуважения и самооценки, был секулярным, а не сакральным обществом. Когда потомки предков-пуритан, основавших теократию, отвергли авторитет родоначальников, они отреклись также и от духовного главенства и конечного авторитета того, что было когда-то сакральным порядком. Институционализированная церковь и священная мифология предков не удостоились в торжествах тех символов, которые бы связывали людей с властью Бога на земле или его таинствами на небесах. Епископы, проповедники и священники были представлены в них, но не более как драгоценные вкрапления, призванные украсить собою одеяния секулярного порядка. Они были «фактами» истории, воспринимаемыми сквозь призму той секулярной матрицы ценностей и верований, из которой историки черпают свои представления об истине ушедших времен. Символы и официально, и фактически были референциальными; их знаки были метками, указывающими на события пуританского прошлого. При этом во всем костюмированном шествии не было ни одного сакрального знака, который бы требовал акта веры в отношении сакрального мира прошлого, связывающего людей наших дней через святых героев пуританской истории с таинствами сверхъестественного и христианским божеством. Все торжество было насквозь пронизано духом рациональности, всякий намек на сверхъестественность был подавлен. В символах празднества пуритане уже не были людьми Божьими; никакого чудотворного вмешательства свыше здесь не отмечалось; все было секулярно детерминировано. Каждое великое событие, отраженное в символах процессии, было земным и морально предопределенным людьми. Если Бог и присутствовал, то где-то далеко. Если пуритане прошлого считали себя детьми Израиля, а свое предназначение видели в осуществлении воли Божией, то их потомки уже не представляли в этом образе ни их, ни самих себя.

Знаменательно, что событием, которое Янки-Сити и другие города побережья отмечают в качестве своего «дня рождения», был день, когда губернатор Джон Уинтроп привез хартию колонии Массачусетс-Бей. Уинтроп, доставивший сюда слово «в начале» процессии, прибыл не со Священной Книгой. Словом, которое он привез, была хартия, экономическое и политическое соглашение между людьми.

Еще более примечательно, что хартия с ее наделенными властной силой словами обладала значимостью в процессии и во всем торжестве по причине того, что была вывезена из Англии и доставлена в Америку, где, оказавшись в руках теократов, судей и духовенства, она стала рассматриваться — и рассматривается по сей день — в качестве символического источника автономии коллектива. И еще более важно, с точки зрения теории символизма, что слово, изданное королевской властью с целью заложить правовые основания религиозного и экономического эксперимента, могло быть перемещено. По существу, в представлениях тех, кто им пользовался, слово уже не было неразрывно связано с говорящим и его контекстом, как это было когда-то на заре человеческой истории. Символ как система письменных знаков мог самостоятельно перемещаться и не терять при этом своего значения (значимости и власти). Он мог путешествовать, выходя за границы своего физического места рождения.

Развивалась не только автономия индивида, но и сами символы становились свободными и все более автономными. Автономный символ, ставший возможным отчасти благодаря менее бренным и более устойчивым письменным знакам, а отчасти благодаря установкам на все большее признание несомненной весомости его значения и власти за пределами того места, где он родился, мог, однажды «освободившись», в конечном счете распространиться повсюду. Единственными пределами его распространения, при идеальных условиях, остаются границы тотальной среды человеческих интерпретаторов. Символы устной речи и человеческой жестикуляции имеют тенденцию отливаться в фиксированные и стационарные формы; отрываясь от человека, они, начиная с появления письменности и далее, в ходе возникновения многочисленных новых средств массовой коммуникации, автономизируются и начинают жить самостоятельно.

Их автономия может достигать такой степени, что сообщение, которое они в себе несут, может быть непосредственно получено нами от отправителя, который жил триста или даже три тысячи лет тому назад. Отложенная коммуникация является неотъемлемым свойством устойчивых знаков. Роль такой коммуникации в единении человеческих поколений неизмеримо велика. Кроме того, если слова и прочие знаки такого рода свободны и способны к перемещению, то, по-видимому, каждый человек обретает свободу выбирать те или иные из них как лично для него значимые, а каждое поколение частично освобождается от рабского подчинения прежнему поколению, некогда безраздельно владевшему символами устной традиции, и от его непререкаемого авторитета. В любом обществе текущие поколения становятся человеческими средами, в которые прибывали извне подвижные автономные значимые знаки, чтобы, как и их человеческие эквиваленты, либо ассимилироваться, либо остаться невосприимчивыми к воздействию их последней непосредственной среды обитания. Эти сакральные и секулярные объективные символы прошлого или настоящего, свободные от контроля со стороны своих создателей и от контекстов своего возникновения, могут по мере перемещения радикально менять свои значения и совершенно по-разному восприниматься. Сакральное слово может становиться секулярным, а содержащиеся, например, в хартии секулярные знаки экономического и политического согласия — полусакральными. Пуританские дети Израиля, пришедшие на Землю Обетованную Новой Англии, были в собственных представлениях священным народом, ведомым рукою Господа и его Словом (Библией), а также губернатором Уинтропом, который, подобно Моисею, имел свой свод законов (хартию), на основе которого строились законы людские. Слова хартии — символ свободных людей и символ их автономии, — кроме того, репрезентировали в торжествах процессии начало всего, что ныне существует, и обозначали переход мира от бесформенного хаоса к порядку.

Библия, слова которой несут для каждой церкви свое особое значение, не играла никакой роли в общих праздничных обрядах коллектива. Лишь по завершении общих торжеств в проповедях в церквях и в короткой коллективной церемонии, проведенной на склоне холма на подступах к городу, Библии и сакральному миру было позволено влиться в символику трехсотлетнего юбилея. Как и в обыденной жизни, потребность в единстве и согласии и повороты истории, приведшие к религиозной неоднородности города, заключили знаки и значения сакральной жизни в ограниченные контексты отдельных церквей, а для некоторых участников празднества — в короткую и незначительную церемонию на холме.

Теперь нам необходимо возвратиться к рассмотрению отложенного, косвенного и непреднамеренного использования знаков. В литературе уже были выделены экономические, политические и религиозные аспекты автономного человека [110а, 110d]. Однако этого недостаточно. Помимо всего прочего, указанный сдвиг в культуре западного мира был связан с высвобождением секулярных и сакральных слов из-под власти устной речи, освобождением их значений из-под контроля взаимодействия лицом-к-лицу и потерей ими их безусловной власти над действием и поведением. Когда они были освобождены от тел пользователей и не были более скованы потребностями непосредственного действия, в котором уста и уши творят и потребляют бренные звуки и знаки, открылся широкий спектр новых возможностей. Если люди способны символически преобразить высказывание-того-что-они-имеют-в-виду таким образом, что оно перестает быть сиюминутным актом наделения значением, а превращается в нечто устойчивое во времени, то тогда открываются безграничные возможности для численного и типологического расширения круга людей, которым могут быть «посланы» знаки и на которых их отправитель может оказать непосредственное воздействие.

На более простых стадиях существования человечества для того, чтобы слова и другие объективные знаки продолжали обращаться в ограниченной среде тех, кто их создает и поддерживает, необходимо, разумеется, чтобы в каждом поколении индивиды заново изучали и воссоздавали их в качестве знаков общественного согласия по поводу того, что они означают и знаками чего они являются. Принято говорить, что обмен словами происходит в коммуникации между отправителем и получателем. Правильнее сказать, что отправитель и получатель, беседуя друг с другом, стимулируют друг друга и самих себя социально отобранными звуками и молчаниями. До тех пор, пока эта вербальная стимуляция остается лабиальнослуховой и подкрепляется вспомогательными жестами непосредственного межличностного контекста, люди, знающие, для сообщения чего предназначены те или иные слова, и выбирающие, говорить им или же не говорить, находятся в очень прочном положении. Они держат под контролем эти средства коллективного знания, которые могут обладать и часто обладают исключительной властью. Когда люди разговаривают, тот, кто не может понять, что ему говорят, может оказаться в беспомощном положении: в его распоряжении не оказывается некоторых инструментов, необходимых для контроля над средой, в то время как другие ими обладают. Контроль над употреблением слов требует, чтобы их значения были известны тому, кто ими пользуется, и чтобы он умел правильно выбирать, следует ли ему высказаться или промолчать, выслушать или отказаться слушать.

Когда слова отливаются в письменную форму и не зависят более от той непосредственной органической среды, в которой звуки и молчания стимулируют в живых организмах наделение значениями, на сцену выходят новые могущественные факторы. Освобожденные от непосредственности, слова могут перемещаться куда угодно за пределы межличностного контекста. Тайные интимные письменные слова двоих — например, любовное письмо, — освободившись от звучания, могут покинуть свой первоначальный контекст и отправиться в путешествие в пространстве, ограниченном лишь пределами человеческой среды, и во времени, ограниченном лишь временными границами существования человеческого рода. Те, кто пользуется словами в настоящее время или будет пользоваться ими в будущем, благодаря письменной форме отложенной коммуникации могут «разговаривать» с прошлым. Отложенная коммуникация, которую в некоторых случаях, быть может, точнее было бы назвать преемственной коммуникацией между индивидами, принадлежащими к поколениям, далеко отстоящим друг от друга во времени и пространстве, — это один из важных способов, с помощью которых слова освобождаются от непосредственного контроля и, обращаясь таким образом, становятся автономными, т. е. превозмогают бренность существования (в границах которой, они, чтобы выжить, должны постоянно потребляться) и устремляются в бессмертие.

Будучи, тем не менее, все еще зависимыми в качестве знаков от людей как физических существ, они, чтобы достичь полной автономии, должны быть защищены. Автономия каждой индивидуальной личности зависит от социальной структуры, содержащей в себе такие ценности и представления, которые не фиксируют жестко ее положение и позволяют ей свободно перемещаться с одного социального места на другое, из одного социального контекста в другой. Так же обстоит дело и со словами. Когда мораль, контролирующая их правильное употребление, определяет их автономно, они могут более свободно перемещаться из контекста в контекст, из старой эры в новую эру. В устной традиции их значения могут перемещаться во времени по цепочке живого взаимодействия, от уст к уху, от уха к устам, в пределах непрерывного потока человеческого существования; однако для этого необходима неразрывная преемственность поколений.

Письменное слово — некий объект, форма которого представляет собою общепризнанный знак, — по самой своей природе устроено таким образом, что объективный компонент знака (материальный объект) не нуждается в том, чтобы его переопределяли и заново создавали всякий раз, когда им начинает пользоваться новый индивид или новое поколение. Однако, если оно используется, значение его должно испытывать на себе влияние промежуточных поколений. Археолог может раскопать уже не используемые таблички для письма, испещренные знаками, принадлежащими давно забытой и ранее не известной его цивилизации культуре. Хотя знаки остались теми же самыми, а вложенные в них значения не претерпели никакой трансформации под влиянием изменившихся представлений и ценностей, получатели этих отложенных сообщений подверглись воздействию потока культурного преобразования, продолжающегося, быть может, уже добрую сотню поколений. То, что они знают и чувствуют, не может совпадать с тем, что могли иметь в виду люди, сочинившие это отсроченное послание, даже если оно идет непосредственно от его забытого источника. В этом смысле знак автономен, а свобода его перемещения, как и свобода автономного индивида, зависит от ценностей и представлений общества. Знак обладает знаковой автономией лишь до тех пор, пока для людей важно его существование в человеческом разуме, и лишь до тех пор, пока сохраняет свою ценность желание знать, каким значением он обладал для его отправителей. А потому он одновременно и свободен, и несвободен: свободен перемещаться в пределах человеческой ментальности и вынужден обслуживать значения, приписываемые ему теми, кто его использует.

Кроме того, будучи таковым, он одновременно функционирует в качестве консервативной силы, укрепляющей власть прошлого над изменчивым настоящим, и в качестве освобождающей силы, устраняющей зависимость текущего поколения от устной передачи ближайшим старшим поколением своих интерпретаций сакральной традиции. Теперь уже не одно, а целая сотня поколений посылает свои отложенные интерпретации того, что они и мы собой представляем. Если некий письменный знак — например, хартия колонии Массачусетс — Бей или Конституция Соединенных Штатов — прошел через непрерывный ряд взаимосвязанных поколений интерпретаторов, то в таком случае не только сохраняется первоначальный знак в целом, но и непосредственно посылаются вложенные в него значения, дабы облегчить общение далеких предков с их сегодняшними «современниками». В этом фактически и состоит задача такого, например, документа, как Конституция, с ее попыткой дать «мудрое наставление» для будущего. Письменный знак ослабляет власть времени над нами и модифицирует его воздействие на нас, ибо как мы сейчас можем посылать слова в настоящее и будущее, так и люди, жившие в прошлом, могли напрямую посылать такие же значащие знаки людям, родившимся намного позже них. В отложенной коммуникации знаки обладают качеством симультанности: они «говорят», а мы «слушаем» в один и тот же момент времени, а именно, в момент их интерпретации. Подобно получению телеграммы, отправленной с другого конца континента с тем, чтобы ее мгновение спустя прочли, чтение этих знаков, скрывающих далекое значение, изменяет значимость пространства и времени. Благодаря единству значения у отправителя и получателя реалии времени и пространства преобразуются в социальные реалии значимой близости. «То» значение, которое было «непосредственно» «вложено» три столетия на зад и на совсем другом континенте в знаки, составляющие хартию, их автором, сегодня в интерпретативном акте их получателя, живущего в Янки-Сити, может быть «немедленно» и «непосредственно» разделено.

Таким образом, автономное слово — к примеру, в рамках гарантированной свободы слова и печати, позволяющей говорить правду, — имеет в Янки-Сити множество столкнувшихся друг с другом значений. Все они играли жизненно важную роль в символах процессии и в символизируемых знаками этого коллективного обряда исторических событиях. Слово первых поселенцев существовало в двух формах: в форме Священного Писания, которое вводило их в прямое общение с Богом посредством письменных знаков его Истины, и в форме светской хартии, которую привезли с собой Уинтроп и землевладельцы колонии Массачусетс-Бей. Таким образом, эти далекие предки имели в своих руках абсолютную власть Слова Божьего и значительную, хотя и меньшую, власть слова секулярного договора. Как таковая, Библия, или Священное Слово, была конечным источником всякой власти; ее истина была абсолютной. Люди, державшие под контролем толкование Писания, могли быть — а некоторые и на самом деле были — теократическими тиранами, однако поскольку существовала вера в то, что истина содержится в самом Слове, непосредственно сообщенном Богом тем людям, которые были инструментом его сообщения, эта непогрешимая Книга, будучи высвобожденной из-под контроля церковной иерархии, потенциально давала каждому человеку, умеющему читать, абсолютную автономию и власть. Ибо, найдя в ней истину и тем самым просветившись, он обретал не только свободу ее знать, но и обязанность передать ее другим. Каждый человек мог стать своей собственной личной сектой, мирно сосуществующей или враждующей со всеми другими.

Поскольку считалось, что познание истины и чтение Библии есть долг каждого человека, то необходимо было, чтобы он научился читать и имел непосредственный доступ к Священному Слову. Жители Массачусетса и Янки-Сити с самого начала стали обучать молодое поколение грамоте. Бесплатные средние школы считались необходимыми и пользовались общественной поддержкой. Частные учебные заведения были на хорошем обеспечении; был основан Гарвардский колледж. И все это прежде всего благодаря подспудной вере в письменное слово, особенно в Слово Священное. Вторым по очередности эпизодом вслед за изображением Уинтропа с его хартией было «Начало занятий в Гарварде. Бенджамин Вудбридж из Янки-Сити признан лучшим из девяти студентов курса...»

Социальные и символические процессы, которые с течением времени сформировали символы, находившиеся в умах и руках современных творцов символов, создававших знаки процессии, репрезентирующие прошлое и возбуждающие и выражающие связанные с ним современные представления и ценности, происходили из самых разных источников. Как таковым, этим знакам прошлого давалось отложенное наделение значением. Акт присвоения значения происходил не в непосредственности данного момента, а спустя столетия. Значения, происходившие из трех столетий, десятков тысяч часов и многих-многих миллионов сказанных слов и произошедших событий, были сконденсированы в нескольких быстро промчавшихся часах и сорока двух мимолетных символах. Сгущение значений опыта, хранящихся в бессознательном отдельного индивида, почти ничто по сравнению со сгущением социальной значимости в символическом багаже каждого поколения и в особых знаках исторических деяний, или обрядах, которыми пользуются коллективы для того, чтобы рассказать самим себе о своем прошлом.

В таких знаках обязательно присутствует вытеснение значимости; многие старые значения неизбежно перестают получать эксплицитное выражение. Бессознательные значения, которым никогда не позволяют выразиться открыто, даже в ходе протекания содержащего их события, ищут и находят скрытое признание. Кроме того, в старых значениях знаков, будь то скрытых или явных, рациональных или нерациональных, изменяется расстановка акцентов.

Рис. 3. Отложенное наделение значением.

Некоторые из них, не получая публичного признания и торжественного воплощения, уходят в область туманной неопределенности; другие, как только им не оказывается публичного признания, выбираются из своих укрытий и торжественно шествуют перед одобрительно приветствующей их толпой. Общеизвестно, что с течением времени знаки и символы начинают обозначать нечто большее, нечто меньшее или нечто совершенно иное, нежели раньше, либо вообще перестают существовать. Старые значения начинают обозначаться новыми знаками, а новые значения — старыми знаками, входя иногда в прямое противоречие с их прежде бытовавшими значениями.

На рис. 3 — «Отложенное наделение значением» — изображается в общих чертах механизм этого процесса. В левом верхнем углу находятся знаки, посланные из прошлого; ниже в той же колонке — сегодняшнее их получение. Шапка левой колонки «непосредственное получение» обозначает ситуацию, когда ныне живущее поколение получает свои знаки непосредственно из далекого мертвого прошлого. В этой вертикальной колонке круги, обозначающие знаки, напрямую соединяются двумя вертикальными стрелками, одна из которых, идущая от кружка, представляющего прошлое, к кружку, представляющему настоящее, показывает, что знак был передан из прошлого непосредственно, минуя умы промежуточных поколений, а другая, идущая вверх от настоящего к прошлому, показывает попросту то, что знаки прошлого интерпретируются в настоящем.

Далее в таблице слева направо следуют вертикальные колонки: «Вчера», «Промежуточные поколения» и «Сегодня». Кружки и значки s и m, соединенные стрелками, показывают всего лишь прохождение значения т сквозь умственную жизнь поколений.

Поток знаков, событий и их значений, изображаемый на этом рисунке, имеет место, разумеется, во взаимосвязанных организмах и событиях видовой жизни, составляющих коллектив на протяжении определенного промежутка времени. Протекание событий сквозь социальные и статусные структуры оказывает влияние на содержание каждой символической формы. Непрерывная интерпретация и переинтерпретация событий и общества, в котором они происходят, вносит важный вклад в значимость символов прошлого, где бы они ни использовались коллективом. Понятийные определения того, что представляют собой человек, мир и сверхъестественное, проходя сквозь социальную и статусную структуру, оказывают влияние на ее изменяющиеся ценности и течение событий и, в свою очередь, испытывают обратное влияние с их стороны. Все это — статусная и социальная структура, ценности и представления, происходящие во времени события, — сохраняет свою устойчивость и в то же время изменяется, либо что-то добавляя к значениям прошлого, которые схватываются и ненадолго удерживаются в сегодняшних символах, либо что-то у них отнимая. И эти значения, будь то логические или нелогические, рациональные или иррациональные, сознательные или погребенные в глубинах органической жизни вида, адекватные или неадекватные, так или иначе находят свое выражение в коллективных символах человека [42b].

Нелогическое время и пространство вида

Значения жизни были представлены в нерациональных символах процессии как события упорядоченного времени, которое, нахлынув неведомо откуда и вторгнувшись в лишенный времени регион земли и воды, стало живым временем и пространством Янки-Сити. Задержавшись здесь ненадолго, значимость времени приобрела непреходящую весомость в документально зафиксированных деяниях сообщества. Затем мы видим, как значимое настоящее со все более нарастающей скоростью покидает пределы города и устремляется в обширные западные пространства, в крупные города, в более важную экономическую и социальную жизнь могущественной нации. Важность времени в Янки-Сити сосредоточена не в «здесь и сейчас», а, как это некогда было, в вечном вчера, которое тут осталось, тогда как настоящее куда-то ушло. С конца XIX века события ощущаются как «слишком недавние» и, даже будучи важными, лишены значимости. В них не вложена полновесная социальная энергия ментальной жизни группы. Теперь Янки-Сити затерян в огромном и унылом мире, находящемся за его пределами. Недавнее время в значениях процессии расползается и растворяется в обыденном круговороте незначительных событий. Величие кануло в прошлое; власть и слава куда-то ушли. Теперь Янки-Сити должен идти к ним; сами они не идут уже более к Янки-Сити.

В сегодняшних нерациональных чувствах время застыло [10a]. Абсолютная духовная определенность протестантской веры родоначальников иссякла в людях, великая эпоха миновала, и лишь пошатнувшийся секулярный престиж все еще сохраняется. Тем не менее (как будто бы говорят символы процессии), в то время как нация находится на пути к мировому величию, мы, жители Янки-Сити, заложившие начало всего того, что ныне существует, обладаем уникального рода престижем, который разделяют с нами лишь те, кто жил во времена, когда зарождалось Великое Общество. Наше нынешнее могущество относительно невелико, наш нынешний престиж не бросается в глаза, однако мы, если надлежащим образом взглянуть на нас в контексте прошлого, идентифицируемся с самыми могущественными символами Великого Общества. И чтобы утвердить за собой права законных наследников и сегодняшних владельцев великой традиции, те, кто живет не здесь — а это сто с лишним миллионов человек, — должны прийти к нам. Именно в нас живет эта великая традиция, и именно наши символы легитимно ее выражают.

Анализ сорока двух сцен, относящихся к нескольким временным периодам, демонстрирует, что, хотя вся процессия в целом является репрезентацией хода времени — и времени как движения и изменения, — в этих же самых символах присутствует также и нерациональная вечная завершенность. Это статичное, неизменное, вечное качество связано с конечной природой человека; оно заложено в раз и навсегда зафиксированном багаже видовой группы. Вечные истины этой драмы скрывались в сотворивших ее бессознательных допущениях. Сцены торжественной процессии, хронологически точно следуя друг за другом, подчеркивали своим последовательным прохождением мимо стационарной смотровой трибуны рациональные и линейные качества времени. Вместе с тем, символические конвенции такого рода драматических шествий требуют, чтобы смотровая трибуна, люди, стоящие на ней, и публика, которую они представляют, неподвижно стояли на одном месте.

Жизни тех, кто смотрел спектакль, в это мгновение застыли и находились вне времени. В них присутствовали значения Града Вечного блаж. Августина. Приходя из прошлого, время протекало мимо них. Упорядоченные во времени события парада выходили из исходной точки и перемещались по улицам Янки-Сити как единое целое. Пытаясь подчеркнуть рациональность времени, сама процессия в то же время и разрушала ее. Значения объективного времени нерационально опровергались. Хотя первые вещи символически и логически проследовали первыми, начало истории было пространственно и логически помещено в начало процессии, а последние вещи появились в конце, — несмотря на все это собственное время тех, кто стоял на стационарной смотровой трибуне, стояло на месте. Все сцены были частями одной-единственной вневременной вещи.

В чувствах людей прошлая и нынешняя жизнь слились воедино. Губернатор Уинтроп и его хартия были сродни Грили, древнему живому герою, ибо сделаны они были из одного теста [151a]. В этом символическом единстве нерационально подчеркивалась одновременность 1630 и 1930 гг. Великое прошлое предков было пробуждено и символически ожило в настоящем. Многие это чувствовали. В первый день празднества священник старейшей церкви, уходящей своими корнями в самое начало, сказал своим прихожанам: «Великая Книга Жизни лежит сегодня открытой перед нашим поколением... В сценах, которые мы можем попытаться воссоздать... [ее] замечательные персонажи... как будто бы снова выйдут прогуляться по нашим улицам...» Люди, стоящие на смотровой трибуне, видели, как сорок две сцены проходят перед их взором как «единая Книга Жизни», протекая через пространства города. В их многообразии наличествовало логическое эмпирическое время; в нерациональных значениях их единства присутствовали статичность и неподвижность. Было вневременное чувство видового существования, ощущаемого как вечность. Присутствовали как рациональность дюркгеймовской «диаграммы», изображавшей временные точки, так и глубоко ощущаемое бессознательное чувство тотального существования, в котором, согласно открытиям Фрейда, времени не существует.

Несмотря на преобладающую и, возможно, необходимую веру в единообразный характер времени, которой придерживаются члены нашей культуры, существует много типов времени. Исходя из стоящих перед нами задач, мы можем разделить их на объективное и субъективное время, как их называют некоторые философы, оставив в стороне их баталии по поводу того, какое из них истинно и какое из них является единственно существующим.

Объективное время, как мы уже ранее говорили, каким-то образом, предположительно, связано с окружающим человека внешним миром, особенно с движением Земли, звезд и планет. Объективное время поддается исчислению и измерению [56]. Мы полагаем, что отсчитываем его с помощью часов, календаря и тех инструментов, которыми пользуются физики и астрономы. Мы связываем объективное время с нашей социальной жизнью и регулируем с помощью часов и календаря значительную часть нашего существования. Соответственно, расставляются во времени и регулируются события. Индивид, будучи частью этого контекста действия, усваивает и интернализирует его, делая частью самого себя. Такие понятия об «объективном» времени прикладываются далее к социальному возрастному статусу, биологическому изменению, а также действиям индивида, связанным с его прохождением через возрастные статусы и события его жизненной истории. Дни, недели, месяцы и годы, привязанные к дню рождения, создают персону, которая всегда измеряется «объективным» временем, но таким, которому сам этот человек и другие люди атрибутируют также и человеческие ценности. Благодаря этому время индивида и общества может быть выражено в именах и числах.

Временные символы процессии были многочисленными и разнообразными. Было здесь объективное время хронологии и поддающихся верификации исторических референций. События человеческой жизни и хронология планет были синхронизированы. Такие референции могут быть подтверждены многими людьми и самокорректирующимися инструментами и критериями науки. Кроме того, имелись субъективные уровни, на которых причастные к ним индивиды обладали нерациональными представлениями и чувствами относительно времени. Рациональные понятия были нелогическим образом переупорядочены. Это были нерационально организованные системы чувствования. Идеи были упорядочены синкретически.

С другой стороны, символы нелогического, или субъективного, времени несут аффективную нагрузку. Эти нелогические системы чувствования не обязательно индивидуальны; чаще они социальны. Обширный мир чувств и образов, дающих им выражение, передается от поколения к поколению и изменяется под воздействием опыта. Субъективное, нелогическое (социальное) время Янки-Сити обладает способностью сжать объективное время целых полувековых промежутков и обратить его в ничто, а какие-то десять лет расширить и превратить в то, что по меркам объективного времени было бы столетием.

Символы времени (а также пространства и всех других значений) — это не только знаки умственных конструкций и логического мышления; они доступны также нелогическим системам чувствования народа и его культуры и используются ими. Более того, они подчинены потребностям и требованиям еще более глубокого уровня бытия и понимания. Нелогические значения нашей душевной жизни являются продуктами видовой группы, взаимодействующей со своими средами; значения аккумулируются в организмах, составляющих вид, и переупорядочиваются ими. Ограничения, накладываемые видом, и реальное привнесение видовых способностей в опыт и среду (принятие или непринятие наличных стимулов) ставят пределы познанию. Ибо время — и, по сути, всякое знание — не может выходить за рамки, установленные природой видового бытия. Черепаха, шимпанзе, жук-светляк и дождевой червь как виды, в силу самой своей природы и своего бытия, имеют свои собственные внутренне в них заложенные ограничения и расширения понимания. Точно так же и человек. То, что отличает человеческий вид от всех других видов, делает и его знание отличным от их знания.

Логические объективные категории времени и пространства, нелогические аффективные системы и видовые восприятия конституируют три уровня понимания. Каждый из них соотносится с теми или иными мирами реальности. Они соотносятся с физическим объективным миром, лежащим вне человека, с непрерывным организмическим миром вида и с тем, что переживает индивид, когда воспринимает в опыте самого себя. В категориях времени, физическое время есть последовательность событий (которые могут как обладать, так и не обладать формой, которую, как считается, они имеют), происходящих во внешнем для человека мире. Социальное время находится за пределами «я»; это последовательность событий (как обладающих формой, так и неоформленных), которые происходят в мире социальных отношений. Время же человеческого «я» — это последовательность событий (как оформленных, так и бесформенных), которые связаны с тем, что я собой представляю и что я делаю.

Таким образом, мы имеем три широкие категории, соотносящиеся с несколькими реальностями: объективные временные и пространственные соотнесения с физическими явлениями, социальными явлениями и явлениями «я»; нелогические системы чувствования, соотносящиеся с теми же тремя типами явлений; и видовые восприятия, которые упорядочивают опыт взаимодействия с объективным миром, выходя при этом за пределы других организмов, социально связанных друг с другом, и «я», стоящего особняком.

Эти аспекты мы еще раз проанализируем в главах, посвященных символической структуре сакрального года и характеру нерационального мышления. Теперь же нам надлежит обратиться к другой системе символов, составляющей часть того единого целого, коим является ментальная жизнь Янки-Сити.

Часть III

Символы секулярные и сакральные

Введение

Взаимосцепляющиеся принадлежности к различным типам американских ассоциаций насквозь пронизывают все аспекты наших социальных и статусных структур — высший, средний и низший слои, старых и новых американцев, наши экономические, политические и религиозные системы — и испытывают с их стороны обратное влияние. Соответственно, и символическая жизнь членов ассоциаций отличается разнообразием, а ее проявления многочисленны и встречаются с высокой частотой. В следующей главе мы займемся анализом, классификацией и интерпретацией многообразных деятельностей, составляющих символическую жизнь ассоциаций. В двух последующих главах будут исследоваться символические отношения между мертвыми и живыми, которые находят выражение в ритуалах культа мертвых Дня памяти павших и в кладбищах; тем самым мы приступим к изучению некоторых предельных значений, которыми обладает для американцев жизнь. Будет рассматриваться и интерпретироваться влияние смерти и других жизненных кризисов на престиж и власть врачей, священнослужителей и владельцев похоронных бюро.

Ритуалы — независимо от того, являются ли они в человеческом поведении формальными и эксплицитными или же неформальными и имплицитными, — символически устанавливают значения и социальные ценности той части мира, в которую включена группа. Они могут быть сосредоточены вокруг объекта природной среды (например, воды или пищи), какой-то части социального порядка (например, семьи или статуса, в частности, статуса правителя) или — на сверхъестественном уровне — вокруг значений и ценностей, атрибутируемых богу. Сакральные ритуалы могут совмещать в себе сразу все три аспекта; например, священная церемония тотемизма выражает значения и ценности животных, принадлежащих к природной среде, значимость семьи и клана, а также ценности и значения, приписываемые тотемическим божествам. Rites de passage — это ритуалы перехода, которым будет уделено особое внимание в части III. Они помечают собою критические моменты в жизненной карьере индивида, особенно кризисы рождения, полового созревания; вступления в брак и смерти. Ритуалы рождения, полового созревания и вступления в брак, как правило, сосредоточены на «здесь и сейчас»; ритуалы смерти выводят на передний план духовную значимость вечности.

В этой части книги наш обзор американской символической жизни охватит многие свойственные ей различия и единообразия. От систем действия настоящего времени, где политика включала в себя всех людей и все формы коммуникации, мы, рассмотрев многочисленные классовые, этнические и иные различия нашей культуры, перейдем к далекому прошлому; мы увидим живых вместе с мертвыми и через их взаимоотношения вплотную подойдем к конечным верованиям, ценностям и символам божественности. В части IV мы распространим наш анализ на священные символы христианства.

Глава 7. Символическая жизнь ассоциаций

Структурная сложность и символическое разнообразие

В Янки-Сити, как и в других американских сообществах, некоторые системы символов организуют участников в сегментарные группы, временно отделяя их от остального сообщества; другие же системы символов выполняют функцию объединения всех людей, принадлежащих к различным сегментам, в общую группу. Первые обслуживают такие полуавтономные и разнотипные структуры, как церкви, ассоциации и этнические группы; вторые — как, например, символическая система празднования трехсотлетия — вносят вклад в интеграцию всех граждан ради проведения мероприятий, общих и важных для всего сообщества. Повсюду, где общества дифференцированы, есть и обязательно должны быть эти два типа символических систем. Сегментарные системы дают символические средства для выражения чувств членов в рамках ограниченной солидарности автономных структур; интегративные же системы позволяют выразиться общим чувствам, присутствующим в каждом человеке, снабжая участников необходимыми символами для выражения единства, ощущаемого всеми членами сообщества. Некоторые системы символов могут в разное время использоваться для решения либо той, либо другой задачи.

Возьмем пример из более простой культуры. В большинстве сообществ Меланезии существуют многочисленные автономные тайные общества, которые включают в себя некоторых — но не всех — тамошних мужчин и подчеркивают тем самым их исключительность и отдельность от общей группы. У этих обществ есть свои тайные ритуалы, выражающие и поддерживающие автономию их организаций. С другой стороны, существует организация, называемая сукве, которая включает в себя всех жителей деревни. Ее ритуалы объединяют всех людей, независимо от их возраста, благосостояния и статуса в сообществе, в единое целое. Функционирование символических систем связано со структурными формами и является их выражением.

Огромное многообразие американских символических систем связано с высокоразвитым разделением труда и исключительной сложностью социальной структуры. В символическом поведении в современной Америке действуют две противоположные тенденции. Еще со времен первых поселений происходило все большее возрастание разнообразия, гетерогенности и исключительности, достигшее в настоящее время крайней ступени индивидуации. Очень малые группы испытывают чувство гордого наслаждения от того, что только их члены понимают, например, некую эзотерическую поэзию. Неизбежно малы и группы, члены которых знают и понимают различного рода научные языки, ибо экспертное знание терминологии требует длительной подготовки и устойчивого интереса со стороны особых категорий личностей.

Малые группы, характерные для сложных обществ с развитым разделением общественного труда — такие, как ложи, тайные общества, неформальные объединения граждан, а также другие ассоциации, — это не только группы «по интересам», члены которых объединены общими ценностями, но и группы, члены которых объединены общими символами [124а]. Члены подобных групп могут общаться друг с другом так, как не могут общаться ни с кем из других групп. Взаимный обмен символами, имеющими общий референт для каждого из вовлеченных в этот обмен членов, сплачивает группу воедино, однако тот факт, что они разделяют эти символы только друг с другом и ни с кем более, сразу же порождает исключительность и самодостаточность, укрепляющие солидарность этой группы. Поскольку это верно для любой группы, объединенной общими символами, то данный факт вносит очевидный вклад не только в солидарность каждой из этих групп, но и в поддержание гетерогенности внутри культуры. Такая разнородность требует успешного сочленения отдельных символических систем друг с другом и с общим языком всей группы в целом; в противном случае они не могут быть использованы в качестве действенного элемента разделения труда.

В то время как общества Америки (в целом) и Янки-Сити (в частности) становятся все более сложными, а их символические системы — все более разнообразными, в них действует и вторая тенденция, противоположная первой, но столь же необходимая. Происходит все большая генерализация и стандартизация публичных символов, понимаемых всеми слоями общества и любого типа людьми. Некоторые из этих публичных символов — например, сообщения определенных средств массовой информации — в высокой степени стереотипизированы и, как следует уже из самого их названия, пользуются общим признанием в различных группах, составляющих народные массы. В то время как сегментирующий символический процесс связан с разнородностью структурных единиц, социальной дифференциацией и все большей тенденцией американского общества к превращению индивида в полуавтономную единицу и обособленную приватную социальную систему, вторая, или унифицирующая, тенденция напрямую связана с социальной потребностью в поддержании минимальной сплоченности и более широкой солидарности. Выражением этой второй тенденции являются всеобъемлющие интегративные системы символов, понятные каждому и пробуждающие во всех членах сообщества общие чувства, ценности и представления. Они поставляют символы, циркулирующие в обменах между всеми членами группы и служащие наиболее подходящим материалом для ежедневных газет, радиопередач и кинофильмов. Хотя форма их выражения может быть изменчивой (в газетах и журналах это может быть печатный текст, а на телевидении и в кино — движущееся изображение), существует некое единство в тех представлениях, которые они репрезентируют, и в тех эмоциях, которые они возбуждают.

Сложные общества должны иметь некое общее ядро базисного понимания, которое бы все их члены знали и использовали; в противном случае их сложные и разнородные символические суперструктуры утратят свою устойчивость. Причем им нужны такие общие системы символов, которые бы каждый не только знал, но и чувствовал. Возрастающая структурная разнородность и социальная сложность современного общества, все большее развитие индивидуальной автономии, преумножение числа специализированных символических систем — эти и многие другие факторы создают серьезные трудности для коммуникации и сотрудничества. Чем больше становится проблем, требующих своего решения, и чем более широкие сферы реальности ждут от нас понимания и покорения, тем более развитым должно быть разделение общественного труда, и в ногу с техническим и социальным развитием должно идти развитие символов. И как мы уже увидели, развитие символов требует не только изобретения новых специальных систем, но и развития новых форм дискурса, содержащих в себе старое ядро общих значений, единых для всей группы.

Проблемы общей коммуникации, имеющие решающее значение для выживания в сложных обществах, частично решаются посредством использования ряда традиционных институтов — таких, например, как школа — для обучения всех детей, независимо от их происхождения, самым общим основам и базисным значениям тех символов, которыми каждый человек должен пользоваться с чувством и пониманием. Общее социальное обусловливание создает общие способы реагирования. Если мы вновь обратимся к Янки-Сити, то увидим, что опыты обучения, свойственные различным слоям общества и многочисленным этническим и иным группам, происходят в социальном лабиринте, сконструированном таким образом, что все группы имеют определенный общий опыт, а некоторые из них в качестве особых групп обладают еще и иным опытом.

Далее мы увидим, как американское общество разработало новые обобщенные системы публичных символов, часто священных по характеру (например, День памяти павших), и создало героические мифы (например, мифы о Линкольне и Вашингтоне), которые обладают для самых разных субкультур общими корневыми значениями. В этой и следующей главах мы проанализируем, каким образом сложное общество использует эти символические механизмы либо для обеспечения коммуникации на основе общих значений, которая делает возможным идеационное и эмоциональное сотрудничество ради достижении общих целей, либо для поддержания исключительности и обособленности ценностей и представлений в условиях высокой степени разделения общественного труда.

Подавляющее большинство символических систем в Янки-Сити сегментарны, и большая их часть связана с ассоциациями. Вся социальная жизнь города пронизана деятельностью социальных, гражданских и других ассоциационных группировок. Эти многочисленные организации выполняют функцию поддержания солидарности целого, но в то же время помогают поддерживать и автономию отдельных групп. Резонно было бы ожидать, что в их символической деятельности будут проявляться эти противоположные структурные функции. Наша основная задача состоит в том, чтобы узнать, каким образом «бесконечное многообразие» символической деятельности связано со структурой этих ассоциаций.

Социальные антропологи всегда считали выдающимися образцами организованных групп с огромным множеством ассоциаций меланезийские и западноафриканские общества; и тем не менее, Янки-Сити их превзошел. На протяжении нашего исследования на постоянной основе функционировало 357 ассоциаций, однако эта цифра еще более возрастала за счет менее регулярно действующих групп, которые обычно организуются для решения каких-то особых задач; в какой-то момент общее число организаций достигло 899. Формальная ассоциация — например, гражданские группы и братства — обладает эксплицитными и определенными правилами (обычно зафиксированными письменно) вступления, членства и выхода, а также правилами, регулирующими уплату членских взносов и ритуальные процедуры. Свой авторитет она, в конечном счете, черпает в своих членах, а не принимает из рук некой постоянно действующей контрольной группы, как это обычно бывает в таких экономических организациях, как фабрики, и подобных им производственных единицах.

Типы символической деятельности

Деятельность ассоциаций дает богатый материал для символического и функционального анализа. Если уж не все их поведение, то во всяком случае большая его часть прямо или косвенно, сознательно или бессознательно символична, ибо то, что они говорят и делают в рамках того или иного рода деятельности, обычно обозначает собой нечто иное и тем самым подпадает под наше определение символической деятельности. Полное значение деятельности, осуществляемой той или иной ассоциацией, выявляется не только в ходе интерпретации ее в свете того, что говорят о ней члены данной ассоциации, но и в ходе изучения самой этой деятельности, ее скрытых смыслов и значений под углом зрения структуры, а также тех удовлетворений, которые получают участвующие в этой деятельности люди от того, что они делают [145]. Ассоциационные деятельности ценны для символического анализа тем, что проникают в каждую часть американской социальной структуры и отражают все многообразие чувств, ценностей и представлений различных частей американского общества.

Прежде чем двигаться дальше, дадим определение того, что такое «деятельность» для наблюдателя. Деятельность — например, парад или назначение на должность — есть признанное и социально определенное публичное употребление символов в сети формальных и неформальных социальных отношений. Деятельность признается в качестве таковой теми, кто в ней участвует, и теми, кто исследует ее на эксплицитном и открытом уровне социального поведения (это не есть нечто, совершаемое ими бессознательно). Каждая деятельность протекает в некоторой ситуации, включающей в себя отношения между членами ассоциации или их взаимоотношения с остальным сообществом. Каждая деятельность содержит в себе символическую ситуацию, в которой члены обмениваются символами либо друг с другом, либо с другими членами общества, в зависимости от природы связывающего их взаимоотношения. Например, члены могут принадлежать к тайному обществу, скажем, к масонам, где они исполняют ритуалы, которые известны только членам их собственной группы и в которых участвуют только они. С другой стороны, те же самые члены могут объединиться в межгрупповой деятельности, где все будут вовлечены в ритуал, успешное выполнение которого требует, чтобы они обменивались между собой символическими объектами или сотрудничали в осуществлении какой-нибудь совместной деятельности, например, в сборе денежных пожертвований.

Чтобы собрать репрезентативные данные о всем сложном многообразии бесчисленных ассоциаций, мы систематически исследовали их на протяжении двух лет. Мы посещали собрания, собирали документы об их деятельности и тщательно следили за сообщениями в местной газете. Поскольку большинство сообщений в колонку новостей поставляли непосредственно члены ассоциаций, а у нас имелась возможность проверить их путем собственных наблюдений, то мы научились принимать сказанное как надежное свидетельство.

Было зарегистрировано 5800 событий, или единичных деятельностей. Мы наблюдали их на протяжении двухлетнего периода и смогли классифицировать их, разделив сначала на 284 формы (подтипа), а затем на 19 типов. (Эти 19 типов перечислены в табл. 2.) Например, некий клуб мальчиков мог сыграть с другой командой в бейсбол. Эта конкретная игра учитывалась как событие и вносилась в список; по типу деятельности она попадала в категорию спортивной игры, а по форме (подтипу) деятельности — в рубрику «Бейсбол».

Таблица 2. События, формы и типы деятельности

Порядок событий по рангу

Тип деятельности

Число событий

В %

Число форм (подтипов)

1

Драматические постановки и смотры талантов

828

14.28

41

2

Речи

744

12,83

1

3

Организационная работа

567

9,78

13

4-5

Трапезы

499

8,60

24

4-5

Сбор средств

499

8,60

22

6

Ритуал секулярный, внешний

335

5,78

30

7

Ритуал сакральный

333

5,74

23

8

Ритуал секулярный, внутренний

306

5,28

21

9

Вручение подарков

291

5,02

14

10

Настольные игры

214

3,69

15

11

Прием гостей

198

3,41

8

12

Состязания и конкурсы

158

2,72

8

13

Спортивные игры

157

2,71

23

14

Искусства и промыслы

126

2,17

8

15

Ритуал секулярно-сакральный

123

2,12

8

16

Собрания

119

2,05

2

17

Загородные прогулки

118

2,03

10

18

Преподавание и обучение

99

1,71

7

19

Танцы

86

1,48

6

Итого:

5800

100,00

284

Зарегистрированные деятельности охватывали собою все, от самых сакральных их разновидностей до самых профанных и мирских, от крайних форм соревнования и противостояния до самых интенсивных форм сотрудничества, от крайностей утилитаризма и свойственной янки практичности до высочайших проявлений филантропии и благотворительности. Они также варьировали в диапазоне от в высшей степени рационального и благоразумного поведения до крайних пределов тривиальности и бессмысленности. Здесь мы займемся исключительно их публичными значениями, причем нас будет интересовать не столько интерпретация их значения, сколько описание широты и многообразия деятельности американских ассоциаций с целью прийти к определенным выводам на основе выявления их функциональной значимости.

В деятельности этих ассоциаций социальный ученый может выделить четыре типа публичного ритуала. Все четыре включают в себя лишь такие формы, которые осознанно используются ассоциацией для ритуалистических целей. Как таковые, они являют собою чистые формы символического поведения. Все другие типы деятельности имеют разные степени ритуальности, однако не преследуют ритуальных целей в качестве основных; иначе говоря, их ритуальная значимость, если она имеется, является второстепенной и часто не признается самими участниками. Этими четырьмя формами ритуала являются: сакральный ритуал; ритуал, совмещающий в себе сакральные и секулярные элементы; и секулярный ритуал, который ориентирован либо (а) главным образом на сообщество, находящееся за пределами данной ассоциации, либо (б) всецело или почти полностью на ее собственный внутренний мир. Термин «ритуал» в том смысле, в каком он здесь используется, означает, что члены ассоциации выражают в открытых символических актах те значения, которыми обладают для них социально ценимые объекты или взаимоотношения, а также одновременно устанавливают в символах, какого рода отношения связывают их с этими объектами. Благочестивый христианин, например, выражает это в обряде причастия, а патриотически настроенный американец — участвуя в некоторых церемониях, устраиваемых обычно в день рождения Линкольна.

Сакральный ритуал символически связывает его участников со священными вещами — Божеством, духами мертвых, а также внешними символами, представляющими Бога и священных умерших. Секулярный ритуал выражает ценности и установки повседневного круга жизни сообщества и облекает в символическую форму значимость обычных вещей, из которых складывается жизнь большинства людей. Некоторые секулярные ритуалы — например, усыновление и воспитание ребенка, ставшего сиротой в результате войны в Европе, — символизируют, помимо всего прочего, союз Америки с европейскими странами и присутствующее сегодня чувство единения с ними. В то же время они связывают членов ассоциации с более широким сообществом, находящимся за ее пределами. Другие ритуалы, например, празднование дня рождения Линкольна, церемонии поднятия флага и прочие подобные им патриотические ритуалы, связывают ассоциацию с сообществом в целом. Третьи символически связывают ассоциацию с семьями, школами и локальным сообществом. Существует тридцать форм таких секулярных ритуалов.

Двадцать одна форма ритуальной деятельности, сосредоточенной вокруг внутренних отношений, состоит главным образом из символических элементов, созданных членами ассоциаций. Их функция заключается в том, чтобы теснее сплачивать участников друг с другом, подчеркивать их единство и косвенным образом поддерживать в чувствах членов ассоциации их обособленность от более широкого сообщества.

Эти типы ритуалов составляют в сумме примерно одну пятую часть всех деятельностей ассоциаций Янки-Сити; остальные 4/5 деятельностей ассоциаций были разделены еще на 15 категорий (см. табл. 2).

В отсутствие ритуальных комбинаций наиболее популярным типом деятельности являются драматические постановки и смотры талантов. Эти смотры включают в себя все: от постановок классических и современных пьес до исполнения чечетки и концертов джаз-бандов. Как правило, они служат выражением одаренности местного населения; однако то, что произносится и делается на сцене, обычно является чисто символической коммуникацией. Многие члены сообщества, особенно принадлежащие к низшим классам, используют свои дарования в качестве средства, помогающего им повысить свое социальное положение и заслужить общественное признание. Если они достигают успеха, то далее возможны два направления развития событий. Они могут либо получить экономическое признание и соответственно продвинуться вперед на этом поприще, либо — что бывает гораздо чаще — снискать социальное признание со стороны тех, кто занимает в обществе более высокое положение, и стать участниками более высокого уровня социальной системы. Очень часто, с точки зрения наблюдателя, эти усилия выглядят жалко, поскольку ничего не приносят участнику и даже вызывают насмешку; мобильным людям неизменно приходится идти на такой риск. Театральные постановки варьируют в диапазоне от классических и современных пьес, в которых вниманию публики предлагаются строгие, почти научные репрезентации современной жизни в исполнении первоклассных актеров, известных своим мастерством и талантом,, до пьес, которые просто дают участникам возможность выставить себя напоказ в публичном месте. В эту категорию деятельностей, составляющую чуть более 1/7 от их общей суммы, вошли 41 подкатегория и 828 событий.

Членам ассоциаций Янки-Сити — и, фактически, всех американских ассоциаций, — похоже, так никогда и не надоест выслушивать всевозможные речи. Неблагосклонный критик или полевой исследователь, вынужденный присутствовать на многочисленных мероприятиях такого рода, скорее всего скажет, что многие из них навевают тоску, не несут в себе никакой информации и переливают из пустого в порожнее. Между тем, речи, даже если их никто не слушает, ощущаются членами как нечто необходимое и расцениваются ими как часть того, что должно происходить, когда они собираются. Анализ показывает, что значительная часть речей, преподносимых в форме констатаций, содержит в себе больше ритуала, чем разума. Некоторые «лучшие ораторы» свободно оперируют испытанными символическими и ритуальными материалами, а к разуму апеллируют лишь тогда, когда необходимо скрыть то, о чем они говорят. Среди многих тысяч деятельностей, которые мы наблюдали, речи составили 1/8 часть. В отличие от смотров талантов, речи обычно произносятся аутсайдерами; члены ассоциации просто слушают. Как и в социальной ситуации драматических деятельностей, объем участия большинства здесь стремится быть минимальным. Классифицировать речи по типам содержания нам не удалось, однако перечень поднимаемых в них вопросов ясно показывает, что в них затрагивались практически все возможные темы.

Третий по значимости вид деятельности ассоциаций, которому уделяется огромное количество времени, — это организационная работа. Она включает в себя «зачитывание официальных документов», «обсуждение повестки дня», «установление новых правил», «голосование» и т. п. и сосредоточена главным образом на поддержании формальной организации ассоциации посредством выражения установленных правил в групповом действии, акцентирования социальной автономии ассоциаций и их членов, а также разработки новых правил и отмены старых. Наблюдателю обычно — а тем из нас, кто принимает участие в таких организационных формах, довольно часто — то, что здесь делается, кажется лишним и ненужным; однако эти сами по себе прозаичные внешние формы нуждаются в более глубоком исследовании, поскольку имеют огромное значение.

Например, регламент, по поводу которого развертываются долгие и утомительные дискуссии, дает возможность определить статус членов и должностных лиц, а также, помимо всего прочего, позволяет организационным деятельностям членов ассоциации выразить — т.е. символически изобразить в социальной форме — демократическую природу ассоциации и общества в целом. Критика в адрес председателя или президента ассоциации, раздраженные ссылки на «ловкое проталкивание своего» и заявления о том, что каждый голос ничем не хуже любого другого, — во всем этом проявляется признание того, насколько часто организационная деятельность выходит за рамки простого «повседневного дела» или всего лишь правил поведения, регламентирующих действия членов. У критически настроенного наблюдателя остается, однако, ощущение суетности всего происходящего, поскольку он видит, что «больше времени тратится не на действие, а на обсуждение правил». Несомненно, так иногда и бывает, однако гораздо чаще то, что наблюдается и определяется как неважное, обладает величайшей значимостью в силу своего значения для участников и тех эмоций, которые эти деятельности в них пробуждают. Правилам и организации было посвящено 10% деятельностей.

Питание, хотя и является биологическим актом, в социальной своей форме состоит в разделении пищи с другими за общей трапезой. Как уже давно отмечали Робертсон Смит[142] и Эрнест Кроули[143], это один из надежнейших способов пробудить чувство единения среди участников в то время, когда они разделяют общие групповые установки. Трапезы — это вид деятельности, используемый огромным множеством способов для упрочения солидарности или обособления членов данной ассоциации от всех других. Иногда и сами участники признают то единение, которое подразумевается церемонией «совместного преломления хлеба». В их поведении всегда находит выражение это значение. Нами были собраны сведения о многочисленных разновидностях сотрапезничанья. Они располагаются по всему спектру от максимальной формальности, этикета и престижа — через различные оттенки формальности — до неформальных пикников на природе. Различные формы совместных трапез составляют 9% деятельностей ассоциаций.

С трапезами соперничает по значимости сбор средств. Нами наблюдалось 22 способа сбора денежных пожертвований. Сюда входит все: от организации благотворительных выставок и ужинов до проведения специальных дней сбора средств, аукционов, благотворительных распродаж, агитационных кампаний и базаров. Таким образом, та или иная деятельность идентифицировалась как относящаяся к общей категории «сбор средств», если одной из ее непосредственных эксплицитно выраженных целей было пополнение денежными средствами казны ассоциации. Если же в ней присутствовал еще какой-нибудь элемент, скажем, трапеза — как это имело место в случае благотворительного ужина, — то этот элемент также учитывался в соответствующей рубрике.

Процесс пополнения фондов включает получение денег как от членов организации, так и за ее пределами. Женские организации демонстрируют в мероприятиях по сбору денежных средств гораздо больше изобретательности и разнообразия, нежели мужские группы, часто маскирующие или преуменьшающие эту конечную цель. Члены ассоциации и аутсайдеры получают приглашение принять участие в благотворительных карточных играх, разделить трапезу на благотворительном обеде или купить какую-нибудь безделушку на базаре; таким образом, они часто вознаграждаются вдвойне, приобретя какую-нибудь полезную вещь и получив моральное удовлетворение от того, что внесли вклад в достойное дело.

Между ассоциациями часто устанавливаются конфигурации взаимных обязательств, когда члены одной организации чувствуют себя обязанными посетить карточную игру или ужин, проводимые с целью сбора средств другой, поскольку и сами недавно проводили аналогичное мероприятие. Обмен услугами и деньгами, обычно проистекающий в приятном контексте увеселения, представляет собой огромный вклад, вносимый ассоциациями в социальное единство сообщества, ибо он прочно связывает друг с другом разнородные группы.

Символическую значимость сбора средств разглядеть нелегко. Несомненно, часть этой деятельности носит в конечном счете сугубо утилитарный и технический характер. Однако дарение-и-получение денег в таком контексте и в том комплексе отношений, который обычно устанавливается для осуществления подобной деятельности, дает символическое определение тому, что представляет собой этот комплекс отношений и каким он должен быть. Зачастую оно мало чем отличается от обмена дарами, а иногда содержит оттенки конкуренции, кажущиеся очень похожими на некоторые состязательные и кооперативные элементы потлача у индейцев северо-западного побережья. Напомним, что на публичных церемониях эти индейцы преподносили друг другу искусно сделанные и весьма дорогие подарки; несчастному получателю, чтобы спасти лицо и уберечь свой статус, приходилось в ответ делать еще более дорогой подарок или демонстративно портить какой-нибудь высокоценимый объект. Торстейну Веблену[144] не составило труда перевести приведенное Францем Боасом[145] описание потлача у индейцев тихоокеанского побережья Канады в теорию демонстративного расточительства в современной Америке.

Важное место в жизни ассоциаций занимает эксплицитное дарение и получение подарков. Обмен дарами происходит либо между членами, либо между данной ассоциацией и другими ассоциациями. В качестве примера можно привести церемониальные подарки уходящему в отставку чиновнику, а также дары, передаваемые церквям и благотворительным учреждениям. В наш перечень были включены четырнадцать способов дарения и получения подарков. Подарки, которые одна ассоциация, как предполагается, добровольно и любезно преподносит другой без расчета на компенсацию, как и любой другой дар, устанавливают обязательство сделать возвратное приношение благ и услуг в будущем или предполагают вознаграждение за что-то, сделанное в прошлом. Эта конфигурация обмена организует большинство ассоциаций в систему взаимодействия, основанную на взаимности. Блага и услуги преподносятся как добровольные приношения и возвращаются в качестве таковых; здесь нет и намека на коммерческую сделку, хотя в неформальной обстановке постоянно высказываются суждения, определяющие последовательность таких дароприношений и качество объектов, преподносимых в обмен.

Если осознать, что дарение есть один из многочисленных способов символического выражения отношений между людьми и установления равновесия между организациями, то можно понять его значимость для ассоциаций и стабильности сообщества. Такие типы деятельности, как сбор средств, различные формы секулярных и сакральных ритуалов, игры, состязания и конкурсы, приемы гостей, загородные прогулки, танцы, а также большая часть деятельностей, относящихся к другим 19 типам, вносят свою лепту в интерактивное сотрудничество и помогают организовать конкуренцию и обуздать ту враждебность, которая существует между различными социальными слоями, этническими группами, экономическими интересами и религиозными исповеданиями. Хотя это вполне очевидно, нелишне будет подчеркнуть, что большинство деятельностей — особенно дарение — являются способами повышения базисной интеграции сообщества и поддержания его существующей формы при помощи действия и символа.

Дары, циркулирующие между двумя ассоциациями, могут иметь низкую стоимость, но тем не менее они являются зримыми символами социальной солидарности, а акт дарения пробуждает латентные чувства солидарности, единства и взаимозависимости. Кроме того, эта сплоченность связана с теми взаимосоединениями, которые устанавливаются взаимосцепляющимися принадлежностями к связанным друг с другом ассоциациям. Эта замысловатая паутина, стоит только ее разглядеть, оказывается почти всеобъемлющей.

Структурные взаимосвязи и взаимосвязи членских составов, как свидетельствуют взятые нами интервью и проведенные наблюдения, организуют и выражают некоторые из чувств, установок и ценностей людей, принадлежащих к разным ассоциациям. Деятельности, протекающие между этими ассоциациями, выражают как структурные соединения, так и взаимосвязи членских составов. Когда две или более ассоциации обладают общим ядром членского состава, их члены часто собираются вместе для проведения общих мероприятий, которые нередко являются совместными действиями, или символическими утверждениями об общей структуре членства и общих социальных ценностях. Например, члены закрытых вечерних клубов принадлежат к менее закрытому клубу «Ротари»[146]; их жены, состоящие в клубе «Гарден» и других закрытых ассоциациях, принадлежат также и к более открытому Женскому клубу. Ядро клуба «Ротари», состоящее из наиболее высокопоставленных мужчин, и ядро Женского клуба, состоящее из женщин высокого статуса, привносят в жизнь этих двух клубов влияния других ассоциаций, в которых они состоят. В несколько меньшей степени переносят они и влияние, оказанное на них опытом пребывания в «Ротари» и Женском клубе, в свои ассоциации, обладающие для них более высокой ценностью Таким образом, паутина ассоциаций выполняет функцию проведения статусных различий и в то же время сплачивает разные социальные слои.

Виды символической деятельности, которым мужчины отдавали непропорционально большее предпочтение по сравнению с женщинами, включали: прослушивание речей; участие в сакральных ритуалах, особенно связанных со смертью (см. следующую главу, посвященную Дню памяти павших); участие в спортивных играх и прочих состязаниях. Участие в ритуалах отчасти объясняется наличием ветеранских и патриотических организаций. На рис. 4 приводятся процентные показатели для мужских и женских ассоциаций. На этом рисунке виды деятельности, начиная с речей и заканчивая искусствами и ремеслами, расположены в порядке убывания процентной доли их использования мужскими организациями. Изображенные здесь гистаграммы быстро проясняют суть дела; процентные же показатели этой таблицы нуждаются в более доскональном исследовании.

Женщины, по сравнению с мужчинами, проявляют ярко выраженный интерес к рукоделию и демонстрации своего мастерства в искусствах и ремеслах, неформальным собраниям, загородным прогулкам, преподаванию и обучению, дарению подарков и сбору средств. Их относительно большее участие в такого рода событиях демонстрирует тонкий баланс между неформальной и формальной деятельностью. Пять из первых шести видов деятельности, предпочитаемых мужчинами, относятся также к числу тех видов деятельности, которым отдали предпочтение женщины (см. рис. 4, где сравниваются все типы деятельности обоих полов.)

Рис. 4. Мужские и женские типы деятельности

Символическая деятельность разных социальных классов

Хотя классовые различия во всех типах деятельности весьма заметны и непосредственно обнаруживают себя перед наблюдателем, в количественном выражении их продемонстрировать нелегко. Например, сравнение ассоциаций низших и высших классов показывает, что в процентном отношении доля их деятельности, посвященной трапезам, почти одинакова (для высшего класса это 8%, для низшего — 7%); однако углубленное исследование форм питания и, разумеется, реальное наблюдение присущего им стиля говорят совсем о другом. Разработать метод, который позволял бы регистрировать эти вполне уловимые стилистические различия, не представлялось возможным, однако обычная процедура классификации событий по формам и типам, описанная ранее, выявляла решительные различия. Хотя сравнение 284 форм обнаружило бы все значимые различия, нам следует удовольствоваться всего лишь одним примером: сравнением некоторых типов деятельности ассоциаций, состоящих из представителей трех высших (от высшего высшего до высшего среднего) и трех низших (от низшего среднего до низшего низшего) классов. Некоторые тенденции, часто маскирующиеся под типы в более общей классификации, проявляются при этом достаточно отчетливо, чтобы можно было выделить некоторые из значимых сходств и различий.

Рис 5. Деятельности ассоциаций низших и высших классов

Более трети (38%) всех деятельностей низшей группы заключали в себе чисто эвокативное символическое поведение — драматические постановки (16%) и ритуал (22%), — где символы используются как символы символов и предназначаются для возбуждения эмоций, а не для привлечения внимания к объектам и вещам (см. рис. 5). В ассоциациях высших слоев эвокативному символическому поведению отводилось менее 1/6 части всех деятельностей (6% драматическим постановкам и 10% ритуалам). Более внимательное рассмотрение этих двух категорий обнаруживает нечто важное. Напомним, что было выделено четыре типа ритуала, которые располагаются в диапазоне от сакрального ритуала до секулярного, от тайных и приватных ритуалов до ритуалов, выполняющих функцию непосредственного связывания членов сообщества. Ассоциации низших слоев во много раз активнее, чем ассоциации высших классов, проводили сакральные ритуалы и были в 2,5 раза активнее их в проведении ритуалов, сочетавших в себе сакральные и секулярные элементы (см. рис. 5). Кроме того, если в ассоциациях низших классов было отмечено в 2,5 раза больше случаев проведения секулярных ритуалов, сосредоточенных исключительно на их приватном внутреннем мире, то в процентных долях ритуалов, связывающих ассоциации с сообществом в целом, между этими двумя уровнями не было никаких различий.

Статистика выявила, а интервью и полевые наблюдения подтвердили следующие выводы: организованная публичная деятельность низших классов в гораздо большей степени связана с религиозными практиками и использованием сакральных коллективных репрезентаций, дающих ощущение принадлежности и связи с «тем, что в этом мире важно». Более того, использование ритуалов, связывающих ассоциации только с их собственными членами, — а это довольно парадоксально, — выполняет, судя по всему, аналогичную функцию, ибо они поощряют обмен символами лишь в кругу тех, кто к этим ассоциациям принадлежит, и тем самым стимулируют парные чувства исключительности и принадлежности, а также взаимное уважение и почтение к используемым символам, наделяющее их важностью и значимостью для каждого участника.

Не следует упускать из виду и то, что символы, которые прежде всего возбуждают эмоции, а не отсылают к каким-то специфическим объектам или идеям, используются участниками с большей непринужденностью и дольше удерживают на себе их внимание. Значимость того предпочтения, которое низшие слои отдают эвокативным символам, становится еще более отчетливой, когда мы узнаем о предпочтениях высших слоев. Более трети (37%) всех деятельностей на высшем социальном уровне было посвящено речам и организационной работе, тогда как низшем уровне они составляли чуть более одной седьмой (15%). Оба эти типа деятельности требуют совершенно иного рода участия, нежели ритуал и драматические постановки. При всем при том, что многие из речей были призваны возбуждать эмоции, а некоторые организационные мероприятия содержали в себе элементы ритуала, каждый из этих видов деятельности тяготеет к более непосредственной связи с реальностью, нежели два других. Слова произносимых речей должны быть облечены в пропозициональную и логическую форму; их значения чаще связаны с идеями и вещами, нежели слова драмы и ритуала. Учитывая, что члены ассоциаций высших классов получили серьезную подготовку в школе и имеют более высокое образование по сравнению с членами ассоциаций низших классов, эти предпочтения неудивительны. Организационная деятельность требует от участников схожих интересов и, в целом, более точного определения связи людей друг с другом. Кроме того, власть и господство легче сохранять, если правильно ими пользоваться.

Значительные различия между этими двумя группами проявились в двенадцати из девятнадцати типов деятельности. Некоторые из этих различий графически представлены на рис. 5. Низшие слои отдавали предпочтение драматическим постановкам, упомянутым выше ритуалам, настольным играм, «встречам», ремеслам, а также преподаванию и обучению. Высшие уровни отдавали предпочтение речам, деловым и организационным мероприятиям, обмену подарками и спорту. В других типах деятельности различия были незначительными.

Хотя в жизни ассоциаций в Америке происходят многочисленные изменения в предпочтениях, какие-то типы деятельности угасают, старые типы исчезают, а на их место приходят новые, — несмотря на все это, базисная структура и функция этих институтов в обществе по сути своей почти не изменились. Судя по всему, они и далее будут занимать важное место в жизни американцев, поскольку прекрасно служат своим членам и соответствуют американскому образу жизни. И Джордж Бэббит[147], занимающийся своей недвижимостью, и Мартин Эрроусмит[148] в своей научной лаборатории, и Пулэм, эсквайр[149] в браминском Бостоне всегда будут исправно платить членские взносы и оставаться «безупречными членами».

Наглядный пример того, как символические деятельности ассоциаций выполняют функцию поддержания их структурной обособленности и в то же время выражают чувства и представления всего сообщества по поводу «самого себя», можно будет найти в следующей главе, посвященной Дню памяти павших, хотя там нас будет прежде всего занимать значение его символов как символов культа мертвых. Празднование трехсотлетия, которое точно так же выполняет функцию организации чувств, испытываемых сообществом в отношении своего живого прошлого, связывало живых сегодняшних с живыми вчерашними. День памяти павших ритуально объединяет живых с мертвыми.'

Глава 8. Символические отношения между мертвыми и живыми

Культ мертвых

Каждый год весной граждане Янки-Сити отмечают День памяти павших[150]. Почти по всей стране это официальный нерабочий день. Будучи не только светским, но и священным праздником, он соответствующим образом и отмечается. Для кого-то это часть долгого и приятного уикэнда, массовых выездов за город и спортивных соревнований, для других — свято чтимый день, когда оплакивают умерших и совершают церемонии, призванные выразить скорбь. Однако для большинства американцев, особенно тех, кто живет в небольших городах, это одновременно и священный, и мирской праздник. Они ощущают сакральную значимость этого дня, когда-либо они сами, либо члены их семей принимают участие в церемониях; однако, помимо того, они в это время отправляются в автомобильные поездки, посещают какие-нибудь важные спортивные мероприятия, устраиваемые в уикэнд Дня памяти павших, или читают о них репортажи. Эта глава будет посвящена символическому анализу и интерпретации Дня памяти павших, и наша задача будет состоять в том, чтобы выявить значения этого дня как американской сакральной церемонии — обряда, который сложился в нашей стране и является исконно американским.

Основная идея этой главы заключается в том, что церемонии Дня памяти павших и такие дополнительные обряды, как обряды Дня перемирия (или Дня ветеранов)[151], представляют собой ритуалы, образующие сакральную символическую систему, которая с периодической регулярностью выполняет функцию интеграции всего сообщества в целом, со всеми его конфликтующими символами и конкурирующими автономными церквями и ассоциациями. Здесь отстаивается положение, что в церемониях Дня памяти павших человеческие тревоги, связанные со смертью, сталкиваются с системой сакральных представлений о смерти, дающих вовлеченным в них индивидам и всему коллективу в целом ощущение благополучия. Кроме того, в параде, проводимом по случаю Дня памяти павших, становится возможным пережить чувство победы над смертью посредством коллективного действия, и эта возможность открывается благодаря воссозданию того ощущения эйфории и того чувства групповой силы и индивидуальной силы, растворенной в групповом могуществе, которые наиболее интенсивно переживаются во время войны, когда создаются ассоциации ветеранов и впервые переживается это ощущение, столь необходимое для символической системы Дня памяти павших.

День памяти павших — это культ мертвых, который организует и интегрирует различные вероисповедания и этнические и классовые группы в единое сакральное целое. Это культ мертвых, организующийся вокруг кладбищ сообщества. Его основными темами являются тема жертвы, принесенной погибшим солдатом во имя живых, и обязанность живых жертвовать своими индивидуальными целями ради благосостояния группы с тем, чтобы и они тоже смогли выполнить свои духовные обязательства.

Прежде чем перейти к нашему анализу, скажем, что материал для него был собран путем внимательного наблюдения нескольких годовщин Дня памяти павших в Янки-Сити. Первая церемония изучалась во всех ее аспектах целой группой полевых исследователей. Участников интервьюировали до, во время и после церемоний. Все, что участники говорили и делали, наблюдалось и сразу же, во время наблюдений, записывалось. Нами были собраны документы, в том числе ритуальные руководства, объявления о проводимых мероприятиях и газетные отчеты.

На следующий год полевое исследование уже не требовало так много наблюдателей, поскольку перед ним ставилась задача проверить результаты, полученные в первый год, заполнить пробелы и определить степень изменчивости этой церемонии и отдельных обрядов. Хотя небольшие различия и имелись, они были незначительными; даже десятки речей, произнесенных во время этих двух церемоний, отличались настолько мало, что их фрагменты были трудноотличимы друг от друга. Иными словами, как в драматических, так и в словесных обрядах форма ритуала была стандартизированной и установленной.

Далее были собраны материалы о том, как проходили Дни памяти павших во время второй мировой войны. В них также не обнаружилось почти никаких различий. Добавились новые имена, произошли небольшие изменения в процедуре празднования, несколько изменился состав участвующих организаций, однако базисная форма осталась той же самой. Презентируются те же самые чувства, ценности, представления и ритуалы. Наиболее заметным отличием является, быть может, включение немногочисленных женщин в число объектов ритуала. Они тоже занимают свое место в современной войне.

Сакральное символическое поведение Дня памяти павших в Янки-Сити, в которое вовлечены весь город и десятки его организаций, обычно разделяется на четыре периода. На первой стадии многие из ассоциаций проводят в течение года отдельные ритуалы, посвященные их умершим, и многие из этих мероприятий связаны с последующими событиями Дня памяти павших. На второй стадии, охватывающей последние три-четыре недели, предшествующие церемонии, происходят приготовления к ней самой, а некоторые ассоциации совершают публичные ритуалы. Третья стадия состоит из многочисленных ритуалов, проводимых на всех кладбищах, во всех церквях и залах собраний различных ассоциаций непосредственно накануне завершающего коллективного празднества, в котором участвует весь город. Эти ритуалы состоят из речей и в высокой степени церемониализированного поведения. Они продолжаются два дня и достигают кульминации в четвертой и последней стадии, когда в полдень Дня памяти павших все празднующие собираются в центре делового квартала. Отдельные организации, члены которых облачены в униформу или экипированы соответствующими знаками отличия, проходят строем через город, посещают места поклонения и памятники погибшим героям и, наконец, приходят на кладбище. Здесь проводятся несколько церемоний, большинство из которых в высокой степени символичны и формализованы.

Две-три недели, предшествующие церемониям Дня памяти павших, наполнены оживленными приготовлениями всех участвующих групп. Различные организации проводят собрания и посылают в местную газету патриотические обращения, в которых извещают о том, какую роль будет выполнять данная организация в наступающих торжествах. Некоторые ассоциации организуют в честь Дня памяти павших шествия; проводятся поминальные богослужения; в школах действуют патриотические программы; приводятся в порядок кладбища; семьи и ассоциации занимаются украшением могил; устанавливаются новые надгробия. Торговцы устанавливают флаги перед своими учреждениями, а жители города подымают флаги над своими домами. В газете на самом видном месте помещаются объявления о том, где можно приобрести венки, цветы, флаги и могильные памятники. Витрины некоторых магазинов наполняются военными реликвиями, связанными с воспоминаниями местных жителей и членов их семей.

Все эти события находят отражение в местной газете, и большинство из них обсуждается в городе. Полным ходом идет подготовка общественного мнения к осознанию значимости Дня памяти павших, с постоянными и подробными напоминаниями о том, чего ждут от каждой части сообщества. Латентные чувства каждого индивида, каждой семьи, каждой церкви, школы и ассоциации в отношении собственных умерших получают таким образом стимул и связываются с чувствами, испытываемыми в отношении умерших всей нацией.

Во всех церемониях, которые мы наблюдали, некоторые важные события происходили непосредственно накануне церемонии Дня памяти павших. Члены отделения имени Джона Кэбота и Энтони Челлини организации «Ветераны зарубежных сражений»[152] провели сбор для подготовки к церемонии. Эта организация, носящая имена двух павших в бою уроженцев Янки-Сити, состояла из солдат первой мировой войны. На следующий день местная газета опубликовала обращение офицеров к рядовым членам этой организации: «Ветераны зарубежных сражений! Вновь настал час, когда каждый ветеран должен на день отвлечься от своих дел, дабы отдать дань памяти тем, кто, служа нашей великой республике, отдал свою жизнь во имя ее защиты. Ради этого вы должны собраться...» Далее следовали инструкции для членов ассоциации относительно того, что им предстоит делать в День памяти павших. Когда командир лагеря имени Джона Лэтропа организации «Сыны ветеранов Союза» — организации, также названной по имени одного местного героя, — издал «распорядок дня», он сказал: «Братья! Вы можете пренебрегать своими обязанностями перед организацией во время рядовых собраний, но День памяти павших — это святой день».

Тем временем «шесть из тринадцати доживших до этого дня членов отделения № 94 имени У.Л. Робинсона Великой армии республики[153] были радушно приняты членами клуба «Ротари» на их традиционном завтраке накануне Дня памяти павших».

ВАР была символом прошлого и кризиса, постигшего Соединенные Штаты, о котором каждый знал, который все чувствовали, но который никто из аудитории не пережил в личном опыте. Председательствующий на завтраке рассказал о том, как Янки-Сити откликнулся на призыв Линкольна, и о «сотнях тысяч людей, которые погибли, пожертвовав жизнью ради своей страны». Он призвал членов «Ротари» внести свою лепту в то, чтобы «сделать День памяти павших святым днем, целиком посвященным всему патриотическому».

Члены ВАР, младшему из которых было 85 лет, а старшему — 96, выступили с ответным словом. Один из них, товарищ Смит, рассказал «о волнующих днях, последовавших за вооруженным нападением на Форт-Самтер». Он сказал, что познакомился с президентом Линкольном, когда был направлен в качестве ординарца полковника в Арлингтон. «Когда президент вызывал полковника к себе, в мои обязанности ординарца входило сопровождать его. Линкольн был очень демократичен и не считал ниже своего достоинства пожать руку простому человеку. Я часто здоровался за руку с президентом».

Таким образом, величайший символ солидарности Американского Союза — «президент-мученик периода великого кризиса в жизни Америки», — словно был где-то рядом, неподалеку от слушателей м-ра Смита. Старик и его слова были живыми символами, связывающими членов «Ротари» с умершим прошлым.

Другой ветеран Великой армии заявил, что «было бы неплохо, если бы сегодня детям в школе напомнили о любви к стране и повиновении закону». Он с похвалой отозвался о таких организациях, как клуб «Ротари», и сказал, что «было бы идеально назначить комиссию, которая бы переговорила со школьными властями насчет необходимости усиления патриотического воспитания».

Между тем, члены Американского легиона[154], опередив это предложение, уже отдали членам своей организации распоряжение подготовить и передать в канун Дня маков[155] во все государственные и приходские школы патриотические обращения с призывом «преподать детям принципы патриотизма и внушить им хороший американизм». Их речи тоже апеллировали к «нашим священным мертвым и принесенной ими жертве».

Мужские и женские ассоциации проводили многочисленные «богослужения в память о погибших». За несколько дней до Дня маков городская газета «Ньюс» сообщала, что «вчера в три часа пополудни на кладбище св. Марии состоялись поминальные богослужения, ежегодно проводимые Кружком Майкла Коллинза, отделением организации «Дочери Изабеллы»[156].

После того как председатель произнес имена двадцати шести погибших членов этой организации, на каждую могилу был возложен венок. Преподобный Джон О’Малли, капеллан кружка, прочел молитву. На богослужениях присутствовало огромное множество людей».

За несколько дней до годовщины перемирия в «Ньюс» пришло письмо от бывшего мэра, возглавлявшего город в годы войны. Он пользовался во всем городе доброй репутацией благодаря своему патриотизму и самозабвенному служению городу и его солдатам в 1917-1918 гг. Письмо, адресованное командору местного поста Американского легиона, было опубликовано на первой полосе на самом видном месте:

«Глубокоуважаемый командор!

Наступающая годовщина дня перемирия навевает мне воспоминания о посещении зоны военных действий во Франции в 1925 году. Это было в День памяти павших. Часам к одиннадцати мы добрались до леса Белло[157]. В этом священном месте мы возложили букеты цветов в память о наших ребятах из Янки-Сити, Джонатане Декстере и Джоне Смите, которые здесь принесли свою высочайшую жертву ради того, чтобы принцип «кто силен, тот и прав» никогда больше не имел власти над нами.

На высоте 108 мы собрали маки, которые я Вам посылаю. Здесь, на этой сцене опустошения, маки росли так обильно, будто маргаритки у нас, в Новой Англии, и можно было вместе с Маккра[158] ощутить то вдохновение, которое подвигло его написать свои знаменитые строки.

Напоминая об этом визите, каждая годовщина дня перемирия наполняется для нас более глубокой значимостью.

Я уверен, что наши граждане не поскупятся на маки в эту субботу и великодушно внесут денежный вклад в благотворительный фонд Вашего поста».

Три дня спустя газета на первой полосе сообщала своим читателям: «В ближайшую субботу состоится ежегодный праздник Американского легиона, посвященный годовщине перемирия. Каждый с готовностью откликается на этот призыв... Ждем, что и Вы откликнетесь на это обращение». Передовица завершалась следующими словами:

«В день годовщины каждый должен приколоть на одежду цветок мака. Возвратитесь мысленно в те страшные дни, когда красные маки на полях Фландрии символизировали кровь наших ребят, погибших во имя демократии. Вспомните Декстера и Смита, убитых в лесу Белло. Вспомните О’Флагерти, погибшего неподалеку от Шато-Тьерри, Штулавица, погибшего в Буа-д’Ормон, Келли, отдавшего жизнь на высоте 288, что неподалеку от Кот-де-Шатильон, Джонса, погибшего в Буа-де-Монтребо, Колникапа, павшего в наступлении на Сен-Мийе, вспомните о других отважных ребятах, сложивших свои жизни в лагерях и на полях сражений. Вспомните в эту субботу и о тех парнях из легиона, которые остались в живых».

Имена погибших представляли большинство этнических и религиозных групп сообщества и все классовые слои. В их числе были польские, русские, ирландские, франко-канадские, итальянские имена, имена янки. Употреблением таких имен в этом контексте подчеркивался тот факт, что добровольное принесение гражданином в жертву своей жизни было эгалитарным. В числе погибших были представители высших, средних и низших классов. Появившееся на следующий день в газете на первой полосе обращение, подписанное комиссией граждан, включало имена представителей всех шести классов, всех религиозных исповеданий и девяти этнических групп. Опять-таки, не было никаких явных ссылок на то, как эти имена отбирались, однако их список воспринимался как «представительный», а это означало, что они репрезентировали сегментарные этнические группы, все вероисповедания и статусные уровни сообщества. К людям обращались как к «гражданам»; это слово было самым эгалитарным обращением в Янки-Сити и указывало на тот демократический статус, из которого мужчины переводятся в столь же демократический статус солдата.

День маков наступил на следующий день после этого обращения, в субботу, предшествующую воскресенью Дня памяти павших. В это время члены Американского легиона продают горожанам красные маки. Как всем известно, символ красного мака взят из стихотворения Джона Маккра «Красные маки Фландрии». В этом стихотворении автор, канадский солдат, отдавший свою жизнь на Западном фронте, впервые сделал красный мак символом «кровавой жертвы», принесенной солдатами союзников во Франции. Стихотворение, впервые опубликованное в журнале «Панч», моментально приобрело популярность. Теперь в Янки-Сити его знает каждый мальчишка, и многие помнят его наизусть. Оно звучит во время большинства патриотических занятий в школах.

Патриотические общества переняли символ мака и нашли ему собственное применение, однако его значимость до сих пор зависит от этого стихотворения. Здесь обнаруживается комплекс современных значений, глубоко укорененных в жизни нашего общества.

Где маки Фландрии цветут,

Кресты рядами там и тут,

Здесь наше место...

Мы Мертвые. Лишь день назад

Рассвет встречали, на закат

Смотрели мы, еще мы жили,

Любили мы, и нас любили.

Теперь, сраженные, лежим

На фландрийских полях.

Вам продолжать борьбу с врагом:

Мы факел вам передаем

Из наших ослабевших рук.

Теперь он ваш! Но если вдруг

Вам не удастся оправдать

Доверья, мы не будем спать,

Хоть маки красные цветут

На фландрийских полях.

Многие члены легиона, одетые в униформу, продавали на улицах и в деловых учреждениях города искусственные маки, а бойскауты и женщины из корпуса содействия им помогали. У некоторых легионеров во время интервьюирования выражались интенсивное чувство самопожертвования и не покидавшее их ощущение того, что они обязаны помочь своим менее счастливым товарищам; у некоторых пробуждались воспоминания об ушедших днях; третьи сетовали на то, что люди очень быстро забывают о своем долге перед солдатами. Бессознательно все они жаловались на то, что жители Янки-Сити уже не оказывают им как солдатам того уважения, какое они им оказывали во время войны.

Приведем несколько важных выдержек из интервью. «Поверьте, эти маки продаются с благородной целью, — говорил один из опрошенных. — Вы ведь знаете, все деньги пойдут на помощь ветеранам-инвалидам. Потому-то я и стою здесь с половины шестого утра. В прошлом году дела шли не так хорошо, как годом раньше. Люди начинают забывать, у общества вообще память очень короткая. Им бы следовало сходить в один из госпиталей, где лежат ветераны, тогда бы они уже не смогли забыть обо всем так быстро».

В следующем интервью мы видим тот же самый акцент на принесении жертвы, но выраженный несколько иначе. «Видите вон того большого человека на той стороне улицы, надевшего все свои медали? — говорил другой респондент. — Так вот, он на войне был ранен и чувствует себя сейчас на самом деле очень плохо; ему бы самому следовало лечь в больницу. В прошлом году во время парада он отказался остаться дома и настоял на том, чтобы ему позволили выйти на улицу и нести знамя. Посреди парада он просто-напросто упал навзничь от слабости. К счастью, кто-то вовремя подскочил и подхватил знамя, когда оно уже почти упало на землю, но этого человека вам не удастся удержать дома».

Около половины людей покупали маки, и почти все купившие прикрепляли их к своей одежде. Тем самым каждый символически напоминал всем проходившим мимо него о приближающейся церемонии Дня памяти павших и о ее связи с погибшими в последней войне и в предыдущих войнах.

Церковь и жертвенный алтарь войны

Темой воскресных утренних богослужений было значение Дня памяти павших для жителей Янки-Сити как граждан и христиан. Чтобы показать основные темы этих богослужений, мы можем привести выдержки из проповедей, относящихся только к одному Дню памяти павших, поскольку задокументированные наблюдения проповедей и других форм поведения граждан в День памяти павших, сделанные нами как до, так и после второй мировой войны, не выявляют в выражаемых ими основных темах никаких различий. И в самом деле, хотя минуло уже двадцать лет с тех пор, как были прочитаны эти проповеди, некоторые из них вполне могли бы быть произнесены и сегодня. Преподобный Хью Маккеллар выбрал в качестве темы своей проповеди слова «Будь верен до смерти»[159].

Он сказал:

«День памяти павших — это день чувства, и если он теряет его, то утрачивает и всякий свой смысл. Все мы сознаем опасность утраты этого чувства. Именно дух направил по пути страданий отцов-пилигримов, дабы смогла родиться нация, и именно он направил по пути страданий солдат Севера и Юга, дабы нация смогла сберечь свое единство.

В чем мы нуждаемся сегодня, так это в большей жертвенности, ибо не может быть без жертвы ни прогресса, ни достижений. Слишком много сегодня людей, проповедующих эгоизм. У мальчишек 61-го и 65-го был дух самопожертвования; не может быть достойной жизни без жертвы. Ведь сказал наш Господь: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее»[160]. Только те, кто жертвует своей личной пользой, волей к власти и личными амбициями, только те и совершают что-то на благо своего народа. Те, кто страждут спасения нации, не будут стяжать себе богатство и власть.

День памяти павших — религиозный день, день сладчайших воспоминаний. Это день, когда мы благоговейно лицезреем нерушимое братство и единство духа, которое существует, все еще существует вне зависимости от расы, вероисповедания или цвета кожи в стране, где все люди имеют равные права.

Лучше уж обойти солдатские могилы нашим вниманием, нежели забросать их цветами лицемерия, ибо единственный способ почтить павших солдат — брать с них пример. [Здесь он процитировал конец Геттисбергского обращения[161].] Мы тоже должны посвятить себя тем высоким идеалам, за которые они отдали свои жизни; таково духовное испытание, стоящее перед нами сегодня. День памяти павших — это, прежде всего, духовный день. И мы должны обрести ту самозабвенную жертвенность, какой обладали солдаты Севера и солдаты Юга»[162].

Среди прихожан присутствовал полевой исследователь. Он вышел из церкви вместе с остальными. Один старый джентльмен рассказал ему, что посещаемость этой церкви снизилась. «Да, — сказал он, — не так уж и много осталось здесь старых новоангличан. Эти новые чужеземцы, понаехавшие сюда, все испортили. Это из-за них иссякает наш церковный приход. Однако есть среди них и хорошие люди. Полезно иной раз получить небольшую примесь старой благородной крови, особенно из Северной Европы и особенно из Шотландии. Знаете ведь, Джон Нокс[163], основатель пресвитерианства, был родом из Шотландии».

Священник конгрегационалистской церкви, дабы придать больший вес своему сообщению о жертвенности, выступил от имени Неизвестного солдата. После того, как прихожане пропели «Еще живет вера наших отцов», этот священник прочел проповедь, озаглавленную «Голос Неизвестного солдата».

«Слезы наворачиваются на глаза, когда мы видим, как группы ветеранов Великой армии республики украшают могилы своих павших товарищей, ибо это напоминает нам о тех, кто пожертвовал собственной жизнью ради сохранения Союза. Все, кто погиб за свободу и демократию в 1861 и 1917 годах, разговаривают с нами в этот день памяти, и ничто не звучит сегодня так громко, как голос Неизвестного солдата.

Если бы дух Неизвестного солдата заговорил, о чем он поведал бы нам? О чем поведал бы нам юноша, которого я лично знал и который вполне мог бы оказаться среди этих неизвестных погибших? Он не хотел умирать. У него были дом и семья, хорошее положение, светлые перспективы, возлюбленная. Я обвенчал их в тот день, когда он уходил на войну. Вскоре его отправили во Францию. Долгие месяцы от него не было никаких вестей, а потом вернувшийся с фронта офицер рассказал о том, как юноша только что написал письмо под артиллерийским огнем и, не успев даже передохнуть, был сражен разрывом снаряда. Если бы он и был тем самым Неизвестным солдатом, что покоится на Арлингтонском кладбище[164], интересно, что бы он сказал. Я думаю, он сказал бы следующее: «Неплохо бы вспомнить о нас сегодня, о тех, кто отдал жизнь за то, чтобы жила демократия. Мы кое-что знаем о том, что такое жертва». Если бы только мы, живущие, знали смысл этого омытого кровью слова «жертва», мы бы не пользовались им направо и налево».

Одной небольшой цитаты из проповеди унитарианского священника будет достаточно, чтобы представить еще одну тему, которая подчеркивалась в субботних церковных службах. К своей теме, «Патриотизм и религия», он подошел по-научному. «Задача этой проповеди — выяснить, противоречат ли друг другу религия и патриотизм. Тема этой проповеди: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу»[165]. Священник закончил проповедь словами, что «религия и патриотизм не противоречат друг другу, если патриотизм настоящий».

Первые два священника разным языком выражают общую тему жертвы, приносимой индивидом во имя национальных и демократических принципов. Один их них привносит Божественную санкцию в эту жертвенную веру и тем самым успешно подчеркивает тему того, что утрата жизни земной вознаграждает индивида жизнью вечной. Другой пользуется одним из величайших и наиболее свято чтимых нами символов демократии и единственным могущественным символом, пришедшим из первой мировой войны: символом Неизвестного солдата. Американский Неизвестный солдат — это Рядовой человек из театральных мистерий. Он является идеальным символом эгалитаризма. Третий священник показал, что нет никакой разницы между истинным патриотизмом и истинной религией. В воскресенье было произнесено еще много других поминальных проповедей; в большинстве из них присутствовали те же самые темы. Во многих же добавлялся еще один момент: что ради всех нас отдал свою жизнь Христос (см. главу 13 «Жертва, самоубийство и трагедия»).

В полдень на кладбищах, у мемориальных плит, на которых были написаны имена погибших из Янки-Сити, в залах собраний различных обществ и в церквях состоялись многочисленные обряды. Один из них был совершен у монумента на Ньютаун-Коммон под руководством «Сынов ветеранов Союза». Другой, проходивший под руководством одного из католических орденов, состоялся на католическом кладбище. Еще два обряда в память об умерших были проведены на Хоумвилльском кладбище: один — Объединением ветеранов войны в Испании, а другой — «Лосями»[166].

Ньютаунский монумент состоит из ворот и двух мраморных стен, на которых бронзой начертаны имена всех ветеранов Союза из Янки-Сити. Над списком имен красуется надпись: «Солдаты и матросы из Янки-Сити». Неподалеку расположена статуя «Вернувшегося солдата». Оратор занял место перед воротами. Справа от него стояли мужчины с ружьями, одетые в униформу нескольких ассоциаций, а слева, лицом к мужчинам, — одетые в униформу женщины с флагами различных женских организаций. С самого края слева, на подъездной дороге, ведущей к мемориальной плите, в крытой машине сидели два ветерана ВАР в форме; за рулем сидел сын одного из ветеранов. Открыл церемонию командор «Сынов ветеранов Союза». Он сказал: «Сегодняшняя наша служба проводится в память о ВАР. Мы проводим ее каждый год».

Следом за ним выступил местный священник.

«Сегодня мы собрались в этом священном месте, дабы почтить память Великой армии. Раз уж мы пришли сюда, к этим мемориальным плитам, хранящим имена граждан Янки-Сити, то нашей привилегией и нашим долгом будет напомнить о значимости этих имен и о том, что сделали для нас наши отцы.

Существует главная первопричина, скорее, чем что бы то ни было, приводящая к войне. Именно из-за нее погибло так много людей, и так много других было ранено. Эти четыре буквы — грех — заключают в себе неискоренимое начало, которого никогда нельзя избежать. В самом грехе заложено и наказание за него. Каждый грех должен быть искуплен. Нация погрязла в грехе. И поскольку уж нация согрешила, то неизбежным стало и искупление этого греха.

Линкольн признавал, что нация грешна. Это был один из величайших людей, когда-либо живших на этой земле. Он говорил, что даже если на то есть воля Божия и если война будет длиться до тех пор, пока не будет истрачен последний цент и не прольется последняя капля крови из вен нашего народа, суждения Господа все равно остаются истинными и справедливыми.

Мы пришли к этим плитам, на коих написаны имена людей, выходцев из Янки-Сити, которые жили с Богом в сердце и верили в суверенность нации. Бог пожелал так, чтобы нация выжила для более великих дел, для испанской войны, мировой войны.

Если бы всем нам представилась возможность посетить поля сражений, где люди умирали за свою страну, то мы увидели бы своими глазами сцены их великих подвигов. Если бы вы, как и я, смогли посетить Геттисберг, где люди отдавали свои жизни и где батарея моего отца разбила вдребезги лучшие силы Конфедерации, то вы, как и я, узнали бы о деяниях этих людей, о том, как они сражались, проливали кровь и умирали. Подвиги наших отцов — это наследство, которое они завещали сообществу. День памяти павших напоминает нам о том, что было сделано во имя того, чтобы мир Божий и праведность восторжествовали».

Далее следовала молитва, обращенная к «Отцу нашему»:

«Благодарим тебя за наших отцов, за все, что они сделали и совершили. Мы должны принять наследство из их истекающих кровью рук, не ради войны, но ради мира, и эти организации, собравшиеся здесь, храня верность заслугам этих людей, будут трудиться сообща во имя любви и страны».

Расчет из четырех человек, возглавляемый командиром, встал перед статуей, изображавшей ветерана гражданской войны, и произвел три оружейных залпа. Женщины возложили венки и букеты цветов к мемориальным плитам. Один бойскаут протрубил в горн, и откуда-то из леса подал ответный сигнал другой бойскаут. Капеллан произнес благословение.

Церемония «Лосей» дает обильные данные, свидетельствующие о том, что церемония Дня памяти павших перестала быть просто днем, когда отдают дань признательности солдатам, погибшим в гражданской войне, украшая их могилы, и превратилась в священный день, посвященный всем умершим. Богослужение, проведенное «Лосями», ясно демонстрирует страх перед тем, что смерть бесповоротно уничтожает индивида. Кроме того, оно показывает, как некоторые граждане Янки-Сити успокаивают себя перед лицом этого страха.

Поминальное богослужение «Лосей» проводилось в «Лосином покое» на Хоумвилльском кладбище. Посреди группы людей находились два штандарта: первый — пурпурный флаг с названием и номером местной ложи этого общества, второй — с опознавательными знаками этого общества. В одну линию с этими двумя штандартами стоял знаменосец, державший американский флаг. Ни одна из могил погибших членов этой организации не была обойдена вниманием.

Сначала выступил «Лось» из соседнего города.

«Леди и джентльмены! Сегодня мы с вами собрались здесь, в этом священном месте, которое часто именуют Божьим Акром. Друзья мои! «Лоси» являют собою прекраснейший из цветов, произрастающих в садах фратернализма. «Лось», живущий жизнью своей организации, обязан быть хорошим человеком, он не может жить иначе. «Лоси», будучи людьми, спотыкаются на протяжении всего жизненного пути, как и другие лесные народы, но когда «Лось» падает вниз, он обычно устремляется вверх. Поднимаясь, он оказывается выше, чем был раньше.

Ученый муж и дикарь равно немеют перед вопросом: суждено ли человеку, если он умирает, жить снова? Еще ни один путешественник не возвратился из загробной жизни с картами и путевыми заметками. Самое замечательное здесь состоит в том, что все мы или почти все, несмотря на этот факт, верим в потустороннюю жизнь. Это универсальная вера человечества. Этой вере нас никто никогда не учил; просто мы самым естественным образом в это верим.

У нас есть все основания считать, что мы еще встретимся и повидаемся с нашими дорогими умершими братьями. Исчезновение психических сущностей — немыслимо, невероятно, противоестественно».

На могилы, расположенные на участке местного отделения «Лосей», были торжественно возложены венки.

В то время, когда проводился ритуал «Лосей», у входа на кладбище собрались, ожидая прибытия остальных, члены хоумвилльского отделения Объединения ветеранов войны в Испании. От ворот кладбища св. Иосифа они торжественно прошествовали к церемониальной могиле, где уже собрались ветераны и женщины. Проведенная далее церемония отчасти была позаимствована из ритуальной книги Объединения ветеранов войны в Испании. Выступивший оратор сказал:

«Цель этой церемонии — почтить тех, кто раньше нас ушел в страну мертвых. Это поистине патриотический день для нации, когда дети отдают дань уважения своим отцам, флагу и всему, что этот флаг обозначает — мужеству, славе, человеческой отваге. Могилы людей, покоящихся вечным сном под флагом Союза, должны быть устланы цветами в память о том тяжком времени страданий и скорби, которое сформировало нашу нацию. Ибо все это свершилось во имя свободы и во имя Бога. Наш долг — оживить воспоминания об умерших. Наша задача — сохранить и сберечь День памяти павших. В мирное время наш гражданский долг состоит в том, чтобы защитить наш флаг и преисполниться патриотизмом тех, кто шел впереди нас».

Далее последовал приказ командора местного отделения: «Внимание!» Было зачитано Геттисбергское обращение Линкольна. Этот обряд, да и все другие, проведенные в рамках церемоний Дня памяти павших, казалось, были нацелены на достижение того совершенства чувства, которое, как считалось, выразил Линкольн, почтив Геттисбергское кладбище как национальную святыню. Слова Линкольна выступающий произносил так, словно они были религиозным песнопением.

По завершении церемонии эта группа присоединилась к другим в баптистской церкви, где в воскресенье вечером проходила церемония Пустующих Кресел. Ее главные участники, в числе которых были члены ВАР, священник и представители «Сынов ветеранов Союза», расположились на возвышении, украшенном в честь Дня памяти павших цветами. На свое почетное место прошествовал в сопровождении свиты командор ВАР.

Перед алтарем стояли в ряд четыре пустующих кресла. На каждом лежал американский флаг с карточкой, на которой было написано имя ветерана ВАР, умершего в истекшем году. Были выставлены флаги и знамена нескольких ассоциаций. В центре, напротив алтаря, стояли биваком четыре ружья; каждое представляло одного из умерших. На груди пастора, который был сыном ветерана, красовалась медаль. Женщина исполняла священную музыку. И вот вперед вышел командор. Он попросил женщин, представлявших второстепенные организации, поднять флаги и взять их в правую руку. Далее был зачитан приказ № 11 генерала Джона А. Логана, положивший начало празднованию Дня памяти павших.

«День 30 мая 1868 года задуман ради того, чтобы усыпать цветами и всячески украсить могилы наших товарищей, которые погибли, защищая свою страну во время последнего мятежа, и тела которых покоятся в настоящее время по всей стране: почти в каждом городе, в каждой деревне, в каждом селении и в каждом церковном дворе...

Товарищи! Как гласит наш устав, мы организовались, помимо всего прочего, ради «сохранения и укрепления тех добрых и братских чувств, которые связывали воедино солдат, матросов и морских пехотинцев, объединившихся во имя подавления последнего мятежа». Ничто так не поможет нам в достижении этой цели, как любовное пестование памяти о наших павших героях!.. Нам надлежит со священной бдительностью оберегать их могилы...

Давайте же соберемся в назначенное время вокруг их священных останков и украсим безмятежные могильные холмики отборными весенними цветами; давайте поднимем над ними наш славный старый флаг, спасенный ими от бесчестья; и давайте обновим в этот торжественный момент наш обет помогать тем, кого они оставили среди нас...»

Церемония Пустующих Кресел была имитацией военных ритуалов. Когда священник читал молитву, обе руки его покоились на Библии, глаза были закрыты, а слушатели почтительно склонили головы. Все говорилось церемониальным тоном. Женщины тихо плакали. Священник читал молитву:

«Отче, мы склоняем пред Тобой свои головы в этом священном месте, священном, ибо оно освящено и Ты пребываешь здесь. Не оживленные и радостные пришли мы на эту службу, но потому что кресла, когда-то занятые, теперь опустели. Мы явились сегодня, дабы почтить тех, кто прожил героическую жизнь, отдать дань признательности их служению и теперь, когда ряды их поредели, виною чему смерть, попросить Тебя, Господи: помилуй тех, кто остался с нами. Ниспошли благословение Твое оставшимся среди нас солдатам Великой армии республики. Благослови те организации, которые завтра украсят места последнего упокоения своих ушедших товарищей».

Командор объявил Геттисбергское обращение. Член братства предварил его прочтение словами: «Сегодня здесь, среди нас, на этом возвышении, присутствует человек, которому доводилось встречаться и по-дружески беседовать с Линкольном. Я хотел бы напомнить вам о величайшей проницательности этого великого человека, спасшего Союз, о том, как он, стоя на этом поле брани, произнес великую, хотя и короткую речь, в которой было всего 264 слова». Геттисбергское обращение было зачитано оратором со всей церемониальной торжественностью. Его голос переполняли чувства, когда он говорил:

«Именно нам, живым... предстоит посвятить себя великой задаче, выпавшей на нашу долю, — задаче почерпнуть у погибших, коих мы чтим, еще большую преданность тому делу, которому они отдали свой последний долг, и твердо установить, что погибшие отдали свою жизнь не зря, что наша нация, хранимая Богом, переживет новое рождение свободы, и что правление народа, для народа и во имя народа никогда не исчезнет с лица земли».

Когда выступавший дошел до фразы «у погибших, коих мы чтим», он простер свои руки над четырьмя пустующими креслами, придав своим словам непосредственную и личностную значимость для группы. Прочитав обращение Линкольна, он вопросил: «Неужели патриотизм умер? Почему пустуют все эти места?» Он повернулся к священнику и сказал: «Всего лишь несколько лет назад здесь толпились бы люди, теперь же их немного. Так ли это, господин командор? Неужели патриотизм умер? Нет, он не умер, он спит. И мы клянемся Тебе, родная Страна, что наша молодежь не поддастся пагубным влияниям и что нынешнее зло будет преодолено. О Господь, помоги же нам исполнить наш долг. Аминь».

Когда он закончил выступление, командор обратился к адъютанту со словами: «Адъютант, ради чего мы здесь собрались?» Тот ответил: «Во имя веры и дабы почтить память умерших». Ему был задан вопрос, принес ли он с собой документы об этих людях. Далее были зачитаны имена и полные данные об умерших солдатах. Как только называлось имя умершего ветерана, маленькая девочка возлагала венок и букет белых цветов на флаг, лежащий на одном из кресел. После прочтения каждого документа бойскаут трижды «отбивал дробь» на барабане. В заключение командор сказал: «Мы чтим эти документы, и они будут включены в архивы нашего отделения».

Затем командор произнес: «А сейчас командор ВАР скажет нам несколько слов». Поддерживая под руки, к сцене подвели старого человека. Чтобы не упасть, он крепко держался за кафедру.

«Я не очень-то хорошо говорю на публике. Я просто ветеран. Я считаю Линкольна величайшим из людей, которых рождала земля. Я встречался с ним и довольно хорошо с ним познакомился, даже здоровался с ним за руку. Он был очень простым человеком, не заносчивым, встречался и знался с каждым. Совершенно простым человеком, не таким, о ком женщины говорят «значительный». Мне 91 год, и я не слишком-то хорошо себя чувствую. В прошлом году я потерял двух своих самых близких друзей. Ральф Эйкен был моим хорошим другом, он был самым добродушным человеком в городе, всегда добродушным. Том Элисон был очень старым моим другом. Я помню их. Больше мне нечего сказать».

После песни под названием «Пустующее кресло» перед собравшимися выступил с речью преподобный Джеймс.

«Мы пришли отдать дань уважения тем, чьи кресла сегодня пустуют, не потому, что они были выдающимися людьми, равно как не были ими многие солдаты, но мы отдаем дань уважения их верности великому делу. Мы живем в самой удивительной стране в мире, в стране, взращенной и выпестованной Великой Властью — не политической или экономической, а религиозной и просветительской, в особенности на Севере. На Юг поселенцы ехали в погоне за золотом, в поисках Эльдорадо, Север же был заселен людьми, искавшими религиозных принципов и образования.

Наши деды берегли единство и незыблемость великой нации, а потому долг наш состоит в том, чтобы увековечить великие религиозные силы мира. Те, кто углубляется в философию истории, как это сделал Линкольн в Геттисбергском обращении, открывают, что Бог хранил нашу нацию, дабы она стала мировым пророком».

Во всех церемониях, проведенных в Янки-Сити по случаю Дня памяти павших, к оставшимся в живых солдатам ВАР относились как к духовным существам, и на них оказывалось определенное давление, побуждавшее их вместо представления своей обыденной жизни входить в духовную обстановку в качестве символов. Когда выступал командор ВАР, он был представлен не столько как член ВАР или командор отделения, сколько как человек, знавший Линкольна, т.е. человек, занимавший очень высокое духовное положение в силу идентификации с великим символом, Линкольном; причем на первый план выдвигалась связь с Линкольном не как президентом или человеком, а как «президентом-мучеником».

В понедельник утром, в День памяти павших, были проведены дальнейшие церемонии в церковных дворах, вокруг военных реликвий и других символов смерти, настигающей человека в войне и сражении. Эти церемонии проходили на кладбищах и перед памятниками погибшим воинам.

На одной из них главный оратор, стоя перед мемориальной доской, испещренной именами погибших на войне, заявил, что «сегодня, когда все распадается на осколки, в эти дни, когда в чести жулики, нас обнадеживает знание того, что вечные ценности все еще внушают людям уважение». Далее он обратился к Вашингтону и Линкольну и их величию. «Наши знаменитые учебные заведения не пустили бы их наверх, поскольку они не обладали требуемыми для этого качествами, и тем не менее мы в настоящее время знаем, что Вашингтон и Линкольн приобрели нечто такое, что сделало их великими». Он сказал, что еще никого, за исключением Плотника из Назарета[167], не чествовали в Новой Англии так, как Вашингтона. Добродетель, свобода от греха и праведность — вот те качества, которыми обладали Вашингтон и Линкольн, и, обладая этими качествами, оба они были истинными американцами. «Как Сыны ветеранов Союза, мы должны брать с них пример. Давайте же будем прежде всего истинными американцами. Из-под земли слышим мы призыв наших друзей: «Продолжайте наше дело». Люди приходят и уходят, но дело продолжает жить; оратор умирает, но зажженный им огонь продолжает гореть. Тебе не покорить нас, Смерть, и не развеваться победно твоему бледному знамени».

Во всех богослужениях третьей стадии использовались те же самые темы, причем как в речах (большинство которых произносились ритуализованным, ораторским языком), так и в самих церемониях. Вашингтон, отец нашей страны, первый в войне и мире, посвятил свою жизнь не самому себе, а своей стране. Линкольн (важнейший символ) отдал свою жизнь, принеся ее в жертву на алтарь своей страны. В большинстве речей подразумевалось или открыто утверждалось, что во всем присутствовало Божественное руководство и что эти мирские дела содержали в себе подспудные сверхъестественные смыслы. В них говорилось, что глубоко почитаемые мертвые сражались до последней капли крови, следуя идеалам Линкольна и Неизвестного солдата. В них провозглашалось, что эти же самые принципы должны направлять и нас, живых, и что мы тоже должны принести себя в жертву этим же самым идеалам.

Представления и ценности, о которых они говорили, имели отношение к миру, выходящему за пределы естественного. Их референции уходили в сверхъестественное.

Парад: ритуальная связь между мертвыми и живыми

Колонны участников парада — четвертой и последней стадии празднования Дня памяти павших — сформировались вблизи реки, в деловом районе. Сотни людей собрались посмотреть, как разные группы, каждая в своей униформе, проходят маршем на свои позиции. Они были одеты в лучшее, что у них было. Толпы скопились по всему маршруту шествия. Кладбища были тщательно подготовлены к этому событию.

По случаю Дня памяти павших кладбища были подремонтированы, очищены от мусора и украшены. Трава была скошена, мусор сожжен, а изгороди и кустарники подстрижены и подровнены. Тысячи людей уже возложили цветы на «могилы любимых» и ушли; другие все шли и шли нескончаемым потоком, дабы украсить могилы.) «Рыцари Колумба» Янки-Сити возлагали на могилы своих членов желтые флаги с зелеными венками. Американские флаги со звездой указывали на могилы членов местного отделения Великой армии республики. У «Лосей» были сине-белые флажки на круглых дощечках. Гвардия штата Массачусетс помещала на могилы своих членов американские флаги на овальных дощечках. На могилах членов Массачусетского католического ордена лесников можно было увидеть кресты св. Андрея. Департамент пожарной охраны Янки-Сити тоже украшал могилы крестами св. Андрея, но на железных подставках. Члены организации «Женщины ВАР» использовали для этой цели американский флаг со значком; Корпус помощи женщинам — крест св. Андрея с красно-бело-голубой лентой. Позолоченная корона и крест были признаком «Дочерей Изабеллы». Американский флаг и крест с надписью «США и Куба» и красно-желтой лентой помечали могилы членов местного отделения Объединения ветеранов войны в Испании. У «Американского Лося» были памятные дощечки; у Американского легиона — американские флаги с украшенными дощечками.

На протяжении одного дня кладбища стали местом, в котором собрались все живые и мертвые, и в этот единственный день яркие цветы и разноцветные флаги придали им почти веселый вид. Смерть объявила праздник, но не для самой себя, а для живых, когда они, собравшись вместе, могли пережить ее и на мгновение бросить вызов ее предельной власти.

Люди шествовали через город на кладбища. Различные организации, рассредоточившись по разным участкам кладбищ, выполняли там свои обряды. На греческом участке проводились одни церемонии, на русском и польском — другие; свой поминальный обряд в память об умерших провели бойскауты; «Сыны и Дочери ветеранов Союза», равно как и другие мужские и женские организации, тоже исполнили свой ритуал. И все это было частью парада, в котором мог принять и принял участие каждый, независимо оттого, к какой части сообщества он принадлежал.

Члены организации «Ветераны зарубежных сражений», во главе которых шествовал отряд барабанщиков, прошли строем через кладбище до самого удаленного его уголка, «греческого квартала». Оркестры играли до тех пор, пока на кладбище не собрались все организации; затем раздался грохот барабана. Пока звучало «Все ближе, мой Господь, к Тебе», легионеры стояли по стойке «смирно» у могилы «неизвестного солдата». Большой мемориальный камень гласил: «Неизвестные 1861 и 1865 годов; медсестра Красного Креста 1909 года».

На исходе дня все мужские и женские организации собрались около огороженной канатом могилы генерала Фредерикса. Играл оркестр легионеров. Священник прочел молитву. Затем перед собравшимися выступил церемониальный лидер «Сынов ветеранов Союза».

«Мы собрались, дабы почтить тех, кто сражался, но, делая это, мы чтим и самих себя. Они преподали нам урок самопожертвования, самоотверженности, ответственности перед Богом и доблести. Сегодня мы получаем духовный заряд на будущее. Сегодня крепнет наш характер. И этот день говорит о лучшей и большей преданности нашей стране и всему, что представляет наш флаг.

О, наш флаг, позволь нам видеть тебя, любить тебя и жить тобой. Наша страна, позволь нам видеть тебя, любить тебя и жить тобой. Пусть флаг воодушевляет нашу молодежь, дабы не одолели ее пагубные влияния. Вашингтон и Бетси Росс скроили наш флаг из полосок одежды[168]. Давайте же почтим его как символ нашей страны».

Представительница организации «Женщины ВАР» возложила на могилу генерала Фредерикса венок, гласивший: «Немеркнущей преданности генерала Фредерикса — от Женщин ВАР». Сразу после этого она склонилась, развязала корзинку, которую принесла с собой, и передала ее маленькому мальчику. Ребенок прочел небольшое стихотворение о мире, красоте и любви. Она открыла корзину и выпустила из нее белоснежного голубя, который пролетел над могилой и взлетел на высокое дерево. Это, согласно стихотворению, прочитанному ребенком, символизировало мир и долг; другие говорили, что это был дух умершего. Оркестр заиграл музыку, а священник прочел благословение.

После нескольких церемоний на Элм-Хиллском кладбище процессия снова построилась и прошествовала в город, где и завершилась. Салютная команда легиона остановилась перед главным входом на кладбище и произвела три оружейных залпа, а горнист протрубил отбой. Это был «общий салют в честь всех, покоящихся на кладбище». Вспомогательный корпус легиона дал званый обед для легионеров и «Женщин Красного Креста», а «Женщины ВАР» приготовили обед для членов ВАР и бойскаутов. На обедах шла речь о «старых добрых временах» и оживали воспоминания о давно умерших. Оркестр исполнял «любимые старые мелодии».

Краткое резюме важнейших моментов, которые подчеркивались на основных этапах церемонии, высвечивает некоторые основополагающие факты, которые следует помнить, прежде чем приступать к интерпретации.

Наиболее широко используемыми символами, фигурирующими во многих обрядах, были: Вашингтон, Линкольн, его Геттисбергская речь, «Красные маки Фландрии» Маккра, Неизвестный солдат, Геттисбергское и Арлингтонское кладбища, местные кладбища и сами умершие.

Речь, посвященная Геттисбергскому полю боя как национальному кладбищу, дает прототип всем обрядам Дня памяти павших, проводимым во всех уголках страны. Выдержки из нее появляются во многих выступлениях. Линкольн и Вашингтон стали общенациональными символами, воплощающими в себе ценности, добродетели и идеалы американской демократии. Неизвестный солдат на Арлингтонском кладбище — это символ, обозначающий всех погибших солдат. Стихотворение Маккра символическим языком устанавливает, какие чувства испытывают люди в связи со смертями на войне 1917-1918 гг. Как основной символ этой войны, оно несет в себе много сходств с Геттисбергским обращением Линкольна. В обоих случаях авторами были люди, отдавшие жизнь за свою страну. И в том, и в другом подчеркивается жертва, которую принесли умершие во имя живых. В обоих провозглашается, что живущие должны посвятить себя тем принципам, за которые погибшие отдали свою жизнь.

Символические акты и церемониальные речи, образующие данную церемонию, содержат ряд фундаментальных тем, главная из которых состоит в том, что погибшие солдаты пожертвовали жизнью ради своей страны. Все умершие едины и равны перед людьми и Богом. Они добровольно отдали свою жизнь за то, чтобы могла дальше жить их страна, и, сделав это, не потеряли свою жизнь, а навеки себя спасли. Принципы, во имя которых они погибли, должны быть взяты под защиту теми, кто живет сейчас, а жертвы, принесенные солдатами, обязывают каждого помнить эти священные принципы, воплощая их в слово и дело и выполняя обряды Дня памяти павших, служащие зримым свидетельством их значимости для живущих.

Во всех обрядах Дня памяти павших мы видим, как люди, разделенные по религиозному принципу на протестантов, католиков, иудеев и греков-православных, участвуют в общем ритуале на кладбище вместе со своими общими умершими. В их обособленных церемониях присутствовало и находило выражение их чувство собственной автономии, однако парад и единство делания всего в одно и то же время подчеркивали единение всей группы в целом.

Вся значимость объединяющего и интегративного характера церемонии Дня памяти павших, возрастающая конвергенция многочисленных и разнородных событий на ее последовательно развертывающихся стадиях и превращение их, в конечном счете, в единое целое, в котором многое становится одним и все живые участники объединяются в единое сообщество с мертвыми, лучше всего видны на рис. 6. На рисунке помечается, что горизонтальная протяженность представляет пространство, а вертикальное измерение — время. Слева перечислены четыре стадии церемонии, а сходящиеся внизу стрелки обозначают завершение церемонии на кладбище. Более протяженная во времени и пространстве область с несколькими разбросанными прямоугольниками, расположенная в верхней части рисунка, представляет временные и пространственные различия 1-й стадии; тесно связанные кружки на 3-й стадии показывают достигаемое к этому времени возрастание интеграции.

Рис. 6. Последовательное протекание церемонии Дня памяти павших.

Напомним, что на протяжении всей 1-й стадии, которая приходится на начало года, синхронизация ритуалов отсутствует. Отдельные ассоциации проводят их независимо друг от друга. Все они обособлены и различны во времени и пространстве. Символические референции этих церемоний подчеркивают их отдельность друг от друга. Вообще же, эта стадия характеризуется высокой степенью разнородности и низкой степенью единства цели, времени и пространства.

Хотя церемонии организаций, проводимые на 2-й стадии незадолго до Дня памяти павших, все еще остаются раздельными, они воспринимаются как находящиеся в рамках общей организации сообщества. Символическое выражение различий пока еще сохраняется, но теперь это различия внутри более широкого единства (см. рисунок). На 3-й стадии все еще проводятся обособленные церемонии, но время их проведения — одно и то же. Ознакомление с рисунком покажет, что время и пространство с тех пор, как миновал период 1-й стадии, значительно сузились.

Церемонии 4-й стадии становятся едиными во времени и пространстве. Представители всех групп объединяются в единую процессию. Тем самым пестрое разнообразие организаций символически интегрируется в единое целое. Это не обязательно эксплицитно осознается участниками, но они несомненным образом это чувствуют. Этот период — символическое выражение разнообразия, интегрированного в единое целое. Рисунок призван символически показать эту прогрессирующую интеграцию и символическое единение группы.

Линкольн — американская коллективная репрезентация, созданная народом и для народа

На протяжении всей церемонии Дня памяти павших постоянно фигурировали ссылки на Линкольна и его Геттисбергское обращение. Символ Линкольна явно обладал глубокой значимостью в различных ритуалах и душах тех, кто в них участвовал. Он неясно возвышался над поминальными обрядами, словно какой-то великий полубог над обрядами классической древности. Какое значение имеет миф о Линкольне для американцев? Почему его жизнь и смерть, какими они воспринимаются сквозь призму мифа о Линкольне, играют в Дне памяти павших такую важную роль?

Некоторые из ответов напрашиваются сами собой. Он был великим президентом времен войны. Он был президентом Соединенных Штатов и стал во время гражданской войны жертвой политического убийства. День памяти павших уходит своими корнями в эту войну. Можно было бы добавить сюда и некоторые другие факты, касающиеся его жизни, однако с точки зрения наших текущих задач значение Линкольна-мифа важнее, нежели объективные факты его биографии.

Линкольн, сын американских прерий, священный символ американского идеализма, миф, более реальный, чем сам человек (символ и факт), сформировался в потоке событий, из которых складывались изменяющиеся культуры Среднего Запада. Он — символическая кульминация Америки. Понять его — значит понять многое из того, что представляет собой Америка вообще [121].

В 1858 г., когда Линкольн выступил против Стивена Дугласа в борьбе за место в сенате Соединенных Штатов, он был всего лишь Авраамом Линкольном, удачливым юристом, адвокатом, защищавшим интересы железнодорожных компаний, который пользовался в штате Иллинойс славой человека с большими способностями и человека, более чем значительного. Он был бывшим членом Конгресса. У него были весьма приличные доходы. Он женился на дочери представителя высшего класса из Кентукки. Его друзьями были: У.Д. Грин, президент железнодорожной компании, человек состоятельный; Дэвид Дэвис, представитель круга богатых восточных инвесторов, вкладывавших деньги в западную собственность, без пяти минут миллионер[169]; Джесси Фелл, учредитель железнодорожной компании; а также другие люди, пользующиеся влиянием и престижем в штате. Линкольн одевался так же, как и они; он отучил себя от многих привычек, приобретенных в детстве, и усвоил многие манеры тех высокопоставленных людей, которые были теперь его друзьями. После дебатов Линкольна с Дугласом его положение как человека, пользовавшегося престижем и влиянием, было во всем штате таким же высоким, как и у других.

И тем не менее в 1860 г., когда республиканцы выдвинули его кандидатом на пост президента Соединенных Штатов, он неожиданно стал «Эйбом Линкольном, лесорубом», «здоровяком из прерий и речных затонов». Впоследствии к этому добавилось прозвище «честный Эйб» и, наконец, уже посмертно, определение «лидера-мученика», отдавшего свою жизнь за то, чтобы вечно существовала «нация, верная принципу, что все люди созданы равными».

Что может значить эта странная трансформация?

Когда Ричард Оглсби[170] прибыл в 1860 г. на съезд республиканцев, он запустил лозунг, снискавший его другу Линкольну благосклонное признание среди практичных политиков Нью-Йорка, Пенсильвании и Огайо. От Джима Хэнкса, знавшего Линкольна еще мальчишкой, он слышал, что однажды Линкольн разнес в щепки брусья ограды (split fence rails). Зная, какие призывы лучше всего помогают заполучить поддержку политиков и добиться благоприятного исхода голосования, Дик Оглсби прозвал Линкольна «лесорубом» (railsplitter). Брусья ограды были выставлены на съезде на видном месте, дабы символизировать собою низкое происхождение Линкольна. Политики, помнящие о том широком отклике, который нашли в массах на предыдущих выборах лозунги «Старый Пекан», «Типпекано, да к тому же еще и страж у дверей масонской ложи»[171] и «бревенчатая хижина[172] и кувшин сидра», поняли, что этот лозунг должен будет стать чрезвычайно эффективным на общенациональных выборах. В 1860 г. Линкольн-лесоруб пережил в Чикаго второе рождение; тот Линкольн, который был преуспевающим юристом, близким другом богатых людей, мужем женщины аристократического происхождения и человеком высокого статуса, был благополучно забыт.

Образ Линкольна складывается из трех основных символических тем. Первая — тема простого человека — была сформирована по образцу, уже установленному ранее эгалитарными идеалами новой демократии; простым людям не нужно было ничего доказывать, ибо они и так знали, что из себя представляет лесоруб.

Формула «из бревенчатой хижины в Белый дом» символизирует в сжатом виде вторую тему триады, образующей образ Линкольна, наиболее могущественную из американских коллективных репрезентаций. Эта фраза резюмирует американскую историю успеха, мотив «из грязи в князи» и идеалы амбициозного человека. Как равный всем людям, Линкольн был представителем простого человека — не только выразителем его интересов, но и собственно таким же, как он. Теперь, придя «из бревенчатой хижины в Белый дом», он стал человеком высокопоставленным, который этот высокий статус не унаследовал, а заслужил, доказав тем самым каждому, что все могут достичь того же, что и он. Таким образом, Линкольн был символом двух великих, но антитетических коллективных идеалов американской демократии.

Когда его злодейски убили, к данному символу добавилась третья могущественная тема нашего христианского общества, созданная американцами ради упрочения и украшения краеугольного камня их общенациональной символической структуры. Принесение жизни Линкольна в жертву на алтарь единства становится кульминационным моментом кровопролитной войны, которая, успешно завершившись, возвещает о том, что страна едина и что все люди созданы равными. Тысячи проповедей и речей, прочитанных со дня его смерти, демонстрировали, что Линкольн, как и Христос, умер во имя того, чтобы все люди могли жить и быть едиными перед Богом и человеком. Христос умер, чтобы эта истина навечно утвердилась здесь и по ту сторону земного бытия; Линкольн пожертвовал своей жизнью, чтобы эта истина навечно утвердилась на нашей земле.

Когда Линкольн погиб, воображение жителей восточного побережья сохранило его в их памяти как человека нового Запада и перевело его образ в их надежды на завтрашний день, ибо Запад и был для них завтрашним днем. Побежденные южане в период реконструкции, да и после, помещали Линкольна в свои мрачные грезы о том, что могло бы произойти, останься жить этот человек, любивший всех людей. Жители же Запада, молодые и верящие только в завтра, которое они собирались построить, в своих светлых фантазиях видели в Линкольне того, кем они хотели быть сами. Линкольн, символ эгалитаризма и социальной борьбы людей, живущих в условиях социальной иерархии, — человеческий лидер, принесенный в жертву ради блага всех людей, — выражает все базисные ценности и представления Янки-Сити и Соединенных Штатов Америки в целом.

Линкольн, человек неординарный, стоящий выше всех людей, но в то же время равный каждому, есть тайна, выходящая за рамки индивидуальной логики. Он принадлежит к культуре и социальной логике народа, для которого противоречие не имеет никакого значения, а конечные критерии истины кроются в той социальной структуре, в которой и ради которой он живет. В череде сменяющих друг друга поколений нашей христианской культуры Человек из Прерий, сформированный по образу и подобию Богочеловека из Галилеи и возвеличенный до положения человекобога американского народа, становясь с каждым годом все менее профанным и все более сакральным, уверенно движется к идентификации с божеством и предельной божественностью. В его образе американцы представляют самих себя.

Перед нами возникает еще более сложная проблема, касающаяся того, почему война создает столь могущественный контекст для сотворения таких могущественных общенациональных символов, как Линкольн, Вашингтон или День памяти павших. Первый важный теоретический ориентир дает нам Дюркгейм. Он считает, что члены племени чувствовали и осознавали свою групповую идентичность, когда периодически собирались во времена изобилия. Именно тогда было наиболее интенсивным социальное взаимодействие, и в наибольшей степени стимулировались эти чувства.

В современном обществе взаимодействие, социальная солидарность и острота чувств обычно достигают наибольшей интенсивности во время войны. Представляется вероятным, что в такие периоды вполне могут возникать новые сакральные формы, строящиеся, разумеется, на фундаменте старых верований. Давайте проанализируем жизнь американских сообществ в военное время как возможную матрицу такого рода процессов.

Воздействие войны на сообщество

Даже самое поверхностное исследование дает достаточно данных, свидетельствующих о том, что воздействие войны на сообщества бывает самым разным. Это отразилось и в жизни американских городов. На некоторые города ее непосредственное воздействие было очень велико, на другие — весьма незначительно.

В среднестатистическом городе изменяется институциональная жизнь, люди испытывают новые переживания, горожане все время меняют свое поведение, приспосабливаясь к новым обстоятельствам, порождаемым событиями войны. Эти изменения не вызывают социального разложения. Напротив, связанные с войной деятельности усиливают интеграцию многочисленных малых сообществ. Люди более систематично организуются в группы, в которых каждый вовлечен в общее дело и наличествует интенсивное осознание сплоченности в единое целое. Состязание с соседними сообществами в сфере военной деятельности укрепляет единство города и его чувство автономии.

Именно во время войны средний американец, живущий в небольшом городе или поселке, получает глубочайшее удовлетворение как член своего общества. Несмотря на приводящие в уныние события 1917 г. — года, когда Соединенные Штаты вступили в первую мировую войну, — люди почерпнули из нее глубокое удовлетворение, равно как почерпнули его и из последней войны. Было бы ошибкой думать, будто американцы, особенно жители маленьких городов, ненавидят войну до такой степени, что не могут вынести из нее никакого удовлетворения. На словах и на поверхностном уровне они войну осуждают, но это в лучшем случае лишь частично приоткрывает их более глубокие чувства. Попросту говоря, их наблюдаемое поведение обнаруживает, что большинство из них получили от второй мировой войны — точно так же, как и от предыдущей, — больше реального удовлетворения, нежели от любого другого периода своей жизни. Вместо того чтобы изобретать, чем бы им заняться, различные мужские и женские организации могли выбрать себе какой-нибудь из тех видов деятельности, которые, как они знали, имеют жизненно важное значение и для них, и для других.

Житель маленького города испытывал в это время такое чувство значимости самого себя, окружающих людей и происходящих событий, какого у него раньше никогда не было (то же самое касается и войны 1917-1918 гг.). Молодой человек, бросивший школу в период Великой депрессии, праздно слонявшийся по улицам и слывший человеком, не нужным ни самому себе, ни кому бы то ни было еще в сообществе, превратился в бывалого ветерана, сражающегося где-то в южных районах Тихого океана, — человека, явно обладающего (во мнении людей) качествами героя, готового отдать жизнь за свою страну, поскольку он служит в ее вооруженных силах. Он и любой другой играли — и знали, что играют — важную роль в кризисе. Каждый играл в нем какую-то роль. Было чувство неосознаваемого благополучия — эйфории, — ибо каждый что-нибудь делал, помогая общему отчаянному предприятию, не в частном духе, а в атмосфере сотрудничества. Это чувство часто является бессознательным эквивалентом того, что имеют в виду люди, когда собираются на празднество и поют: «Хей! Хей! Все в сборе!» Глубокой значимостью обладает и то, что оно входит в человеческие жизни только в моменты трагедии.

Прочная вера в то, что ради победы в войне каждый должен чем-то пожертвовать, значительно усиливает в людях чувство собственной значимости. Каждый расстается с чем-то ради общего блага: отдает деньги, продукты питания, одежду, металлолом, автомобили, сдает кровь в банк крови. Все это происходит в атмосфере базисной идеологии общей жертвы на благо страны. Дополнительную сильную эмоциональную поддержку этим простым актам дарения, осуществляемым в городе всеми индивидами, семьями, ассоциациями, школами, церквями и предприятиями, придает общее знание того, что местные юноши представляют город в вооруженных силах страны. Все знают, что некоторые из них могут быть убиты. Они, по общему мнению, жертвуют своими жизнями ради того, чтобы жила их страна. Следовательно, все акты индивидуального дарения с целью помочь одержать победу в войне — пусть даже самые небольшие, — становятся социально значимыми и, истолковываясь в качестве жертвы, вносят дополнительный вклад в прочность социальной структуры. Коллективный эффект этих маленьких самоотречений, согласно общему мнению, должен уменьшить число тех, кому придется принести на алтарь страны свою жизнь.

Еще одним очень сильным интегративным фактором, упрочивающим социальную структуру маленького и большого города, является то, что мелкие внутренние антагонизмы выносятся из группы и переносятся на общего врага. Локальные антагонизмы, которые обычно разделяют и разобщают людей, в значительной степени подавляются. Соответственно, чувства и психические энергии, обычно расходуемые на локальную вражду, изливаются на ненавистные символы врага. Локальные этнические группы, часто исключаемые из участия в делах сообщества, получают почетное место в военных усилиях, и на первый план вместо разобщающих различий выходят символы единства. Религиозные группы и церкви, не позволяя своим теологическим разногласиям и состязательному финансированию удерживать себя в состоянии противоборствующих групп, склонны подчеркивать единство общих устремлений. Мощнейшее давление, направленное на сглаживание разногласий, находит выход в сфере управления и труда (красноречивым доказательством эффективности такого давления служит малое число забастовок). Общая ненависть к общему врагу, организуясь в деятельности сообщества, выражающей эту базисную эмоцию, формирует мощнейший механизм, который наполняет энергией жизнь городов и укрепляет в них чувства единения. Тем, кто полагает, будто чувства ненависти времен войны могут причинить только вред психической жизни, следовало бы поразмыслить над терапевтическим и удовлетворяющим воздействием войны на души людей, которые преобразуют свои некогда частные чувства ненависти в социальные и объединяются со своими земляками и соотечественниками в ощущении того, что они сообща разделяют эту базисную эмоцию в общих символах. Враги и друзья должны быть тщательно разграничены, поскольку должны служить объектами для выражения двух основополагающих эмоций, свойственных человеку и его социальной системе: ненависти и любви.

Попытки еще раз пережить ощущение необыкновенного подъема, испытанное в то время, когда общество было наиболее интегрированным, а чувства единения были наиболее интенсивными, обретают форму в деятельности Американского легиона и других патриотических организаций. В их состав входят представители всех классов, вероисповеданий и национальностей, поскольку все они обеспечивали пополнение солдатских рядов.

Лишь очень немногие из ассоциаций достаточно велики и демократичны в своей деятельности, чтобы включать в свой состав мужчин и женщин всех классовых уровней, всех религиозных вероисповеданий и большинства, если не всех, этнических групп. Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Наиболее заметное место среди них занимают патриотические ассоциации; все они представляют собой структурные порождения войн, в которые оказывались втянуты Соединенные Штаты. Типичным образцом ассоциации патриотического типа является Американский легион. Из нескольких сотен ассоциаций только 6% включают в свой состав членов всех классов. Из оставшихся 94% примерно половина включает представителей только трех или менее классов. Хотя ассоциаций, охватывающих все слои сообщества, на удивление мало, ассоциаций, подчеркивающих на словах и на деле другие принципы демократии, как, например, равенство рас, национальностей и религий, еще меньше. Лишь 5% ассоциаций состоят из представителей четырех вероисповеданий — протестантского, католического, иудейского и греко-православного, — и большинство их членов происходят из низших слоев общества.

Наиболее видное место среди них занимал Американский легион. Почему эта организация, которую иногда упрекают в том, что она нетерпима и враждебна к мнениям других групп, занимает такое демократическое положение? Ответ кроется в том социальном контексте, в котором она создавалась. Американский легион, рожденный из переживаний солдат, прошедших первую мировую войну, представляет собой организованную попытку сохранить «на все времена» те ценности, которые ощущались участниками войны. ВАР, «Сыны ветеранов Союза» и Объединение ветеранов войны в Испании — аналогичные продукты прежних войн. Невоенная организация «Сыны ветеранов Союза» удостоверяет фактом своего существования то, что военные переживания — это переживания не только солдат, но и всех членов сообщества.

Кроме того, выполняя функцию сохранения ценностей войны, которые переживались в бою лишь очень немногими из его членов, легион — так же, как и вся система этого культа — демонстрирует, что здесь заключено нечто большее, нежели просто образование солдатской организации.

Интенсивное чувство принадлежности, удовлетворение, получаемое от коллективного столкновения со смертью и преодоления страха перед ней, а также ощущения подъема и эйфории, порождаемые войной, укрепляют желание сохранить ее воздействия и в мирное время. Пытаясь осуществить это, мы организуем ассоциации, выдвигающие на передний план демократические догмы, и создаем культы, дающие повторное драматическое выражение чувствам, испытанным во времена минувших войн.

Как тотемическая система символов австралийских аборигенов репрезентирует идеализированный клан, а африканский культ предков символизирует семью и государство, так и обряды Дня памяти павших символизируют и выражают чувства людей по отношению ко всему сообществу и государству. Однако при этом одновременно получают выражение особые ценности и идеи различных частей сообщества. Получают символическое выражение идеи и ценности разных религий, этнических групп, классов, ассоциаций и других группировок, и тем самым ясно обозначается их место в социальной структуре сообщества.

Символическим эквивалентом таких социальных институтов, как наши патриотические общества, являются Линкольн и Вашингтон, а также менее значимые ритуальные фигуры и такие, например, церемонии, как те, что проводятся в День памяти павших. Они выражают те же самые ценности, удовлетворяют те же самые социальные потребности и выполняют аналогичные функции. Все они повышают социальную солидарность сложного и гетерогенного общества.

Функция Дня памяти павших

Обряды Дня памяти павших, совершаемые в Янки-Сити и сотнях других американских городов, представляют собой, как мы уже ранее говорили, современный культ мертвых и тем самым подпадают под дюркгеймовское определение сакральных коллективных репрезентаций. Эти обряды являются культом, поскольку состоят из системы сакральных представлений и драматических ритуалов, организуемых группой людей, которые, собираясь вместе, репрезентируют все сообщество. Они сакральны, поскольку ритуально связывают живущих со священными вещами. Они являются культом, поскольку их участники не организованы формально в институционализированную церковь, обладающую четко определенной теологией, а зависят от неформальной организации, вносящей порядок в их сакральную деятельность. Они называются здесь культом потому, что этот термин, хотя обычно и используется в более узком смысле, точно помещает их в тот класс социальных явлений, который ясно распознается в сакральном поведении других обществ.

Система сакральных представлений этого культа концептуализирует в организованной форме общие для всех членов сообщества чувства по отношению к смерти. Эти чувства состоят из испытываемых перед лицом смерти страхов, входящих в конфликт с теми социальными заверениями, которые дает нам для преодоления этих тревог наша культура. Эти утешительные заверения, обычно усваиваемые в детстве и в силу этого несущие в себе нечто от авторитета взрослых, которые нам их дали, являются смесью теологии и народных верований. Глубокие тревоги, на которые мы здесь ссылаемся, включают предчувствие собственной смерти, смерти или возможной смерти любимых людей и — в меньшей степени — смерти или возможной смерти тех светочей нашего времени, у которых мы учились, и людей вообще.

Любая церковь лает человеку и его единоверцам некоторый комплекс представлений и образец действия при столкновении с этими проблемами, однако ни его собственная церковь, ни церкви других людей не дают своим членам общего комплекса социальных представлений и ритуалов, который бы позволял им объединиться со всеми их собратьями, дабы сообща противостоять этому общему и самому страшному из всех врагов. Обряд Дня памяти павших и другие дополнительные ритуалы, с ним связанные, образуют культ, который отчасти удовлетворяет эту потребность в общем действии, направленном на общую проблему. Он драматически выражает чувство единения всех живущих друг с другом, всех живущих со всеми умершими и всех живущих и умерших как группы с Богом. Бог, которому поклоняются католик, протестант и еврей, теряет сектантское определение, утрачивает всякие ограничения и черты чуждости, навязываемые разными обычаями, и становится общим объектом поклонения для всей группы в целом и защитником для каждого.

Объединяющими и интегрирующими силами этого культа являются мертвые. Могилы умерших — наиболее могущественные из видимых символов, объединяющих все деятельности обособленных групп сообщества. Кладбище и его могилы становятся объектами сакральных ритуалов, которые позволяют конкурирующим организациям, часто вступающим друг с другом в конфликты, умерить свое обычное противостояние и сотрудничать в коллективном выражении более широкого единства всего сообщества. Эти обряды оказывают высшую степень уважения всем мертвым, но особую честь воздают тем, кто погиб, «сражаясь за свою страну». Смерть солдата в бою воспринимается как «добровольная жертва», принесенная им на алтарь родной страны. Чтобы понять эту веру в жертвование человеком собственной жизнью во имя своей страны, необходимо прежде всего соотнести ее с нашими общими научными знаниями о природе всех форм жертвоприношения. Затем ее нужно соотнести с принципами, объясняющими человеческие жертвы независимо от того, где и когда они происходят. На более конкретном уровне следует проанализировать эту веру в свете того, что данные жертвоприношения происходят в обществе, чье Божество однажды воплотилось в человека, добровольно пожертвовавшего своей жизнью ради всех людей.

Обряд Дня памяти павших — это культ мертвых, однако не просто мертвых как таковых. Ибо жертвование жизнью во имя страны символически усложняется идентификацией со священной жертвой воплощенного христианского Бога, благодаря чему смерть павшего за родину тоже становится могущественным сакральным символом, который организует, направляет и постоянно возрождает коллективные идеалы сообщества и нации.

Глава 9. Город мертвых

Кладбище

Кладбища Янки-Сити являются коллективными репрезентациями, которые отражают и выражают многие из базисных представлений и ценностей сообщества относительно того, что представляет собой данное общество, что представляют собой личности составляющих его людей и где общество и его члены встраиваются в секулярный мир живых и духовное общество мертвых [42а]. Когда бы живые ни задумывались о смерти других, они обязательно выражают в какой-то степени и свою озабоченность по поводу собственного исчезновения. Кладбище предоставляет устойчивые, зримые символы, помогающие им пожаловаться на человеческую судьбу вообще и на свою конкретную участь в частности. Кладбище и его могильные плиты — это твердые, прочные знаки, которые привязывают проекции глубоко затаенных фантазий и личных страхов каждого человека по поводу неотвратимой определенности собственной кончины и неопределенности своего конечного будущего к внешнему символическому объекту, оберегаемому традицией и санкциями религии.

Материально социальные владения сакральных мертвых и секулярный мир профанных живых разделяются и соединяются в Янки-Сити при помощи ясно определенных физических границ, обозначенных обычными стенами, оградами и изгородями. Духовно же живые и мертвые соединяются и разъединяются с помощью церемоний в честь мертвых — в том числе каждодневно происходящих похорон, обрядов Дня памяти павших, торжественного открытия кладбищ и освящения земли в местах захоронения, — которые разделяют сакральное и секулярное царства с помощью этих символических методов. Все они базируются на чувствах и представлениях жителей Янки-Сити и дают им выражение. Ритуалы освящения преобразовали небольшой участок городской земли в священное место и посвятили эту землю мертвых Богу, священным душам почивших и душам живущих, чьи тела ожидает такая же участь. Ритуалы, учреждающие кладбища, подспудно предполагают наличие формальных правил и предписаний, определяющих отношения между профанным и сакральным мирами живых и мертвых. Похороны — формальный обряд отделения недавно умерших от живых — это, вообще говоря, бесконечный ритуал, ибо похороны, хотя и представляют собой отдельные обряды, совершаются с такой непрерывной регулярностью, что поддерживают постоянный поток ритуальной связи между умершими и живыми. Культ мертвых, заключенный в обрядах Дня памяти павших, проводимых для всего сообщества, раз в год укрепляет и заново выражает то, что череда похорон совершает круглогодично.

Похороны символически высвобождают связанного временем индивида из-под контроля поступательного хода человеческого времени. Он не движется более из прошлого в будущее, ибо теперь (в умах живущих) он пребывает в недвижном, священном спокойствии вездесущей вечности. С наступлением смерти процесс старения, концептуально представляющий собой форму человеческого времени, существующую в вещной природе, теряет свою власть над индивидом. Ход событий не имеет более значения для того, чем он стал. Его вневременная («вечная») душа находится в сфере сакрального, где человеческое и социальное время утрачивает большинство своих значений; его мертвое, эфемерное тело становится частью того процесса, где человеческое время почти ничего не значит. Время живущих, каким его воспринимает общество, не может быть понято без знания времени «мертвых». Они во многих отношениях противоположны друг другу. Как противоположности, время мертвых и время живых выражают двойственность существования, двойственность священного и профанного, «управляемого» и «неуправляемого». Эфемерное и вечное, активность и инертность — все это составляющие того значения, которым обладает двойственность времени живых и времени мертвых. Популярность пьесы и кинофильма «Смерть берет выходной» строилась главным образом на том символическом моменте, что человеческое время не имело более власти над человеческой судьбой; события происходили вне времени, ибо время смерти не противостояло более времени жизни. «Выходной», который взяла смерть, означал скорее всего, что вместо секулярного времени человека наступило сакральное время вечности. Выходные дни, светские и религиозные праздники — это те самые мгновения календаря, когда обыденное время попирается. Автор пьесы, однако, указал также и на еще один момент, когда воспользовался словом «holiday» (а не «holy day»[173]); он позволил своей аудитории удовлетворить ее страсть к переводу приятного, чувственного мира живых в священное, вечное время мертвых.

Кладбище, обособленное и отделенное от живых, но вместе с тем всегда остающееся материальной частью культурного оснащения Янки-Сити, перебрасывает мост между двумя временами, завершая одно и открывая другое. По мере того как человек претерпевает физическое изменение, «конвейерная линия» социального времени переопределяет его изменяющееся место в сообществе и несет его вперед до тех пор, пока, наконец, с наступлением смерти, церемониально не перебрасывает его в новый комплекс значений, где человеческое время не определяет более его существование. Некоторые из материальных символов кладбища играют определенную роль в связывании времени вечности с человеческим временем. В этих знаках можно обнаружить человеческую судьбу, как ее понимают в Янки-Сити. Давайте же их исследуем.

Кладбища Янки-Сити разделены на участки разных размеров, которые обычно находятся в собственности конкретных семей, иногда ассоциаций. Могильные участки обозначаются фамилиями семей, которые ими владеют. Индивидуальные могилы, оснащенные индивидуальными каменными указателями, располагаются в границах участков в определенном порядке — чаще всего в соответствии со статусом умерших индивидов в семье и предписаниями господствовавшего на момент их кончины стиля погребения.

Эмоции и мысли живых по отношению к своим мертвым всегда выражают антитетические элементы, проявляющиеся в размещении умерших. Человеческое время постоянно предъявляет свои претензии на контроль над вечностью; сохранение идентичности умерших частично зависит от того, как они будут размещены во времени и пространстве живых. Человеческие представления о пространстве продолжают использоваться и в локализации умершего. Местонахождение умерших во времени и пространстве помогает поддерживать их реальность для тех, кто желает и далее сохранять с ними отношения. Кладбище своими материальными знаками помогает поддерживать эту систему значений и чувств.

Кладбище как коллективная репрезентация — это и город мертвых, и их сад. В коллективном мышлении жителей Янки-Сити оба эти символа сплавляются и сливаются воедино. Самое современное кладбище в сообществе, которому уже более сотни лет, акцентирует свои природные обстановки и подчеркивает символы природы, но лишь постольку, поскольку они оформлены и выражены в планировке формального сада, заключены в определенные границы и находятся под контролем людей и общества. Это миниатюрная символическая копия парковой зоны в пригороде, где селится высший класс, или развитие планировки английских садов[174] аристократических семей. Это символический город, возведенный в форме сада мертвых.

И «сад», и «город» в нашей культуре являются женскими образами; первый произволен от более древнего символа Матери-Земли. Сад, кроме того, является одновременно символом жизни и смерти. Как место, он символизирует жизнь, жизненную энергию, рост и плодородие земли. Как символ процессов, происходящих в этом месте, он выражает чувства, связанные с включенностью человека в вечный круговорот жизни и смерти; его кустарники и цветы рождаются и умирают, а потом снова рождаются; его жизнь умирает, разлагается и обогащает почву, на которой вновь рождаются и расцветают новые растения и кустарники. Лето и зима, жизнь и смерть вечно воспроизводят себя в процессах, происходящих в саду, и этот артефакт создается и контролируется человеческой волей.

Элм-Хайлендз, самое современное кладбище Янки-Сити, было освящено в первой половине прошлого века как «сельское место погребений», где облагороженный ландшафт объединил «красоту природы с искусством садовой скульптуры, создав тем самым кладбище-сад». По случаю его освящения граждане сочинили два специальных гимна. В обоих для обозначения кладбища и возвращения живых в материнское и женское место упокоения открыто используются материнские и женские символы. Один из них, из которого взята приводимая ниже цитата, кроме того, признает кладбище как «Город Наших Мертвых» и апеллирует к общей участи живых и мертвых и их обоюдной надежде на обретение бессмертия через связь со сверхъестественной силой Христа.

Священным обрядом мы назначаем, что здесь,

В этом уединенном, умиротворенном месте,

С его цветущими травами и тенистыми деревьями,

Будет Город Наших Мертвых.

Хотя этот отныне священный дерн

Должен отрывать от жизни наших любимых,

Здесь, на тихой материнской груди Природы,

Найдут покой ее утомленные дети.

Пусть Он, кто, скорбя, «прикоснулся к одру»[175],

Утешит здесь каждого будущего плакальщика;

И все мертвые наконец вознесутся

И с радостью встретят Его на небесах!

Автор гимна открыто говорит о возвращении «утомленных детей» к «материнской груди» Природы, где они находят вечный «покой». Более очевидный женский символизм, предполагаемый погружением тела в открытую могилу, которая затем заключает его в «тело Матери-Земли», на сознательном уровне неприемлем для членов нашей культуры. Подсознательно же открытая могила и утроба сопоставимы; кроме того, они соответствуют социальным допущениям наших обрядов перехода. Обряд и факты рождения отделяют новорожденного индивида от чрева матери, а по завершении череды жизненных событий обряды и факты смерти замыкают жизненный цикл возвращением человеческого тела в материнское тело Природы. Христианские обряды крещения и обряды, которыми окружена смерть, символически признают значения, придаваемые этим фактам. Например, в католической церкви литургия Великой субботы эксплицитно трактует крещение как обряд и рождения, и смерти, доводя до ясного уровня понимания вагинальную значимость «погружения» в воды купели. С другой стороны, соборование и христианские похороны нелогически — но при этом весьма действенно — символически устанавливают значения смерти как одновременно конца и начала, как обряда смерти и обряда рождения.

Говоря об «утомленных детях», находящих «покой», автор сакрального стихотворения противопоставляет неподвижный вечный мир сакрального времени утомлению тех, кто движется в человеческом времени. Возвращение «детей» к груди матери, назад, к началу своего времени, где начало и конец одно и то же, может затронуть и пробудить могущественные, хотя и неутоленные человеческие чувства и позитивно использовать их для снятия тревоги, связанной со смертью. Оказывают ли «умиротворенное» равновесие и покой пренатального существования какое-нибудь влияние на постнатальное значение опыта — вопрос спорный, однако сильное желание сохранить тесные и неизменные отношения с матерью и инфантильная потребность в обладании ею являются вполне задокументированными человеческими влечениями. Эти чувства (см. с. 547-549), морально высказываемые в сакральных символах освящения и внеморально переживаемые в бессознательных желаниях людей, соединяются с женским символом Природы, начала и конца человеческого времени. Кладбище как объект, посвященный Богу и человеку и освященный для «наших мертвых», его могилы, кладбище как город и сад — все это культурно контролируемые женские символы. Следует предположить, что их значимость не только вытекает из логических и нелогических значений культуры, но и глубоко укоренена в жизни человека как животного.

Фундаментальная сакральная задача кладбища состоит в том, чтобы дать подходящие символы для обозначения и выражения надежды человека на обретение бессмертия посредством веры и ритуала христианства, а также в том, чтобы уменьшить его тревогу и страх перед смертью, обозначающей исчезновение его личности — т.е. окончание его жизни — для него самого и для тех, кого он любит. Подтверждение наличия потусторонней жизни для мертвых, уже покоящихся на кладбище, и для тех, кого в данный момент хоронят, — это и утешительное обещание потусторонней жизни для живых. Сохранение умерших членами общества поддерживает непрекращающуюся жизнь живущих. Уверенность живых в том, что жизнь длится вечно, зависит от того, насколько им удастся сохранить живыми мертвых. Стоит лишь мертвым умереть реально, т.е. в вере тех, кто провожает их в последний путь, как сразу же оказывается, что должны умереть и они. Кладбище — это устойчивый физический знак, вещественный и зримый символ согласия между людьми в том, что они не дадут друг другу умереть. Лишь для очень немногих оно является сакральным или иногда открытым признанием того, что власть традиции и конвенции превосходит силу их рациональных убеждений.

Фундаментальная секулярная задача, решаемая кладбищем, состоит в том, чтобы избавить живых от разлагающегося трупа, а тем самым освободить их от тошнотворных запахов разложения и ужаса созерцания естественного распада человеческого тела и помочь им сохранить доставляющий удовлетворение образ себя как вечных и бессмертных существ. Еще одна социальная функция кладбища состоит в том, чтобы обеспечить прочное и постоянное социальное место, ритуально ради этого освященное, где могли бы найти утешение и обрести определенность расстроенные чувства людей по поводу смерти их близких. Смерть нарушает равновесное состояние семьи и других интимных групп, в которых покойный участвовал в течение своей жизни. Когда она приходит, взаимодействие и обмен интимными жестами и символами, благодаря которому личностью каждого индивида интернализируется часть личности того другого, с которым он интимно взаимодействует, прекращаются. Этот процесс не дает более зеркала, пусть даже тусклого или кривого, в котором индивид мог бы видеть собственное отражение и тем самым живо представить себя как социальное существо. Вера в бессмертие, укрепляемая и подкрепляемая похоронным обрядом, помогает частично скорректировать чувство утраты собственного «я», которое переживает оставшийся жить. Чтобы оставшийся жить продолжал и далее видеть и чувствовать самого себя все еще живущим в мертвой жизни другого и связанным с ней, ему нужно реконструировать свой образ другого; однако, делая это, он должен пересмотреть также и свое представление о том, кто такой он сам — во всяком случае, в той мере, в какой он связывает себя с личностью умершего. Это образует важную часть тех социально-психологических процессов, которые протекают в живущих на протяжении переходного периода смерти.

Кладбище предоставляет живым сакральную область — созданную ими с помощью социального контроля над божественной силой, который является функцией сакрального символизма, — где они могут поместить нечистое и неприглядное мертвое тело в принадлежащую ему могилу не столько как тело, сколько как сакральное лицо, причем в могилу, принадлежащую также и им, живущим. Могила с ее маркировками служит местом, где живущие могут символически сохранить и выразить свои близкие отношения с умершими. К тому же, между ними существует и своего рода родство: сегодняшние мертвые — это вчерашние живые, а сегодняшние живые — это завтрашние мертвые. Каждый идентифицируется с судьбой другого. И никому не дано этого избежать.

Могила маркируется таким образом, чтобы живой мог подойти к ней как к чему-то, принадлежащему отдельной личности; это не просто символ, обобщенно и абстрактно обозначающий всех мертвых. Кладбище — это символическое место встречи мертвых и живых, мира сакрального и мира профанного, естественного и сверхъестественного. Это целиком и полностью социальный символ, хотя и составленный из множества автономных и обособленных индивидуальных символов, которые дают зримое выражение нашим социальным отношениям со сверхъестественным и с чистым царством духа. Это место встречи, где можно заглянуть в мир смерти и сакрального абсолюта и вернуться в секулярные реалии конечного и живого. Здесь сливаются воедино время человека и время Бога. Это «место последнего упокоения», где расстроенные и потревоженные чувства живых членов общества помечают знаком естественную смерть, конечное местоположение индивидуального организма и его отделение от вида, фиксируя тем самым во времени то место, где живые могут человеческим, понятным и эмоционально доступным способом связать себя со спиритуализированной личностью, пребывающей теперь во вневременном царстве сверхъестественного иного мира. Члены общества живых и общества мертвых встречаются здесь как «дети Божьи» и, соответственно, составляют единый народ. Кладбище как коллективная репрезентация воспроизводит и выражает социальную структуру живых, будучи ее символической копией; город мертвых — символический дубликат сообщества живых. У христиан духовная часть города мертвых, часто мыслимая как часть Града Божьего, иногда приравнивается к Незримому Телу Христа. Для многих христиан и живые, и мертвые являются неотъемлемой частью более великого таинства.

Социальные и статусные структуры, организующие живое сообщество Янки-Сити, находят яркое и впечатляющее отражение и выражение во внешних формах и внутренней планировке городских кладбищ. В точности как старые кладбища отражают в миниатюре прошлую жизнь и исторические эпохи, через которые прошло сообщество, так и современные кладбища символически выражают нынешнюю социальную структуру. Этот памятник, возведенный живыми для мертвых, был создан ими по своему образу и подобию.

В ходе полевого исследования мы обследовали и описали все кладбища Янки-Сити; некоторые из них изучались интенсивно и систематически[176]. Мы начертили планы расположения их территорий и могильных участков, использовали перечни владельцев этих участков, составили списки индивидов и семей, которые на них похоронены. С помощью интервью и сбора официальной кладбищенской документации мы смогли реконструировать их историю и изучить происходящие в настоящее время социальные процессы. По понятным причинам все имена людей, названия мест и конкретных кладбищ являются вымышленными. В целях повышения анонимности данные, касающиеся нескольких кладбищ, были скомпонованы в единый документ.

В коллективных репрезентациях кладбища повсюду присутствует огромная значимость организации элементарной семьи как основополагающей и первичной единицы нашей социальной структуры. В соотносительном расположении могил различных родственников отражается конфигурация личностей в семье. Отец часто занимает место в центре могильного участка, хотя в некоторых случаях это место занимает мать; иногда отец и мать занимают равное положение в центре.

Использование каменных оград для обозначения границ и определения обособленного характера семейного участка подчеркивает базисное единство и первичную значимость элементарной семьи. Так, в символах кладбища находят, например, отражение важные факты, касающиеся рождения и продолжения рода. Конфликт между ориентационной семьей индивида, в которой он родился, и его репродуктивной (procreation) семьей, в создании которой он участвовал посредством вступления в брак и рождения детей, также ясно отражается в знаках кладбища. С помощью интервью и изучения размещения могил нам удалось продемонстрировать, что эта конкуренция между двумя семьями за обладание индивидом отчетливо проявляется в том, что происходит на кладбище. Если сильнее ориентационная семья, то чаще всего будет иметь место крупный семейный участок, на котором отец и мать занимают более или менее центральное положение, по обе стороны от них размещаются сыновья со своими женами, а на периферии располагаются внуки. Чаще всего эта конфигурация свойственна представителям высшего класса. В тех случаях, когда репродуктивная семья сильнее или когда между семьями, формируемыми фактами рождения и брака, существует конфликт, эта семейная единица имеет тенденцию к обособлению, и тогда семейный участок может вмещать мужчину-главу семьи, его жену и их неженатых и незамужних детей. Хотя этот тип погребения не ограничивается каким-то одним классом, он, насколько нам удалось выяснить, в наибольшей степени характерен для средних классов, и особенно тех их членов, которые находятся в процессе восходящей мобильности.

Эти два типа погребения — большая, расширенная семья и малая, ограниченная семья — репрезентируют две крайности захоронения, связанные с ориентационной и репродуктивной семьями. Есть также и промежуточные формы, которые демонстрируют изменчивость, неизбежно возникающую в таком обществе, где существуют классовые различия и противостояние между семьями, формируемыми рождением и браком. Когда семейная организация расширенного родства так же могущественна, как это обычно бывает в высшем классе, семейные участки, вероятно, будут фиксировать это классовое отличие. Когда доминирует принцип родословной и родовое имя обладает для класса реальной значимостью, это, по всей вероятности, тоже отразится в том признании, которое получит каждый в порядке размещения умерших и в надписях на могильных плитах. Иногда может получить выражение родословная матери; это делается путем включения в надгробную надпись ее девичьей фамилии. Это может проявиться в любом классе, но чаще бывает в высшем классе, где родовое имя матери имеет особую значимость для социального положения семьи. Насколько нам удалось выяснить, в надгробных надписях низших классов такое случается редко.

Вакансия на кладбище Элм-Хайлендз

Символика кладбища, помечающая и выражающая конфликт и солидарность внутри семьи, хорошо видна на примере могил семьи Уортингтонов. Джонатан Уортингтон, сын одной из старых семей с Хилл-стрит, погребен теперь не на семейном могильном участке, а на собственном маленьком участке, который располагается на одном из невысоких холмиков на другой стороне кладбища, на большом расстоянии от семейного участка на высоком холме, где он был похоронен сразу после своей кончины. Его отец приобрел этот семейный участок, когда дети были еще маленькими. На участке были зарезервированы места для его жены, всех их детей и детей их детей. Фамильный надгробный памятник — скромный, но производящий впечатление обелиск — был сооружен еще до смерти м-ра Уортингтона. Могилы двух его детей, умерших еще в совсем юном возрасте, с небольшими надгробиями, снабженными соответствующими надписями, располагались на одной стороне участка. Старший брат Джонатана и его жена, ставшие жертвами несчастного случая, были похоронены на семейном участке бок о бок, неподалеку от отца и того места около него, которое должна была занять миссис Уортингтон. Она часто говорила, что ей доставляет удовольствие и успокоение знать, что когда-нибудь она будет лежать здесь, рядом со своим мужем и окруженная своими детьми. Однажды — но только однажды — она выразилась еще более буквально, к удовольствию злых и вульгарных обывателей: «Я чувствую себя лучше, когда представлю, что мое тело всегда будет лежать здесь, рядом с телом моего мужа»[177].

Джонатан всегда был непохож на других сыновей. Он испытывал неприязнь к бизнесу и мечтал стать художником. Учитывая его слабое здоровье в годы юности, родители после короткой вспышки неодобрения смягчились и уступили его желанию. После учебы в Париже он поселился в Нью-Йорке. Здесь он повстречал и взял в жены красивую польскую девушку, которая зарабатывала на жизнь в художественной школе, позируя художникам. Хотя Теодора и родилась в Америке, его матери это не понравилось, поскольку она надеялась, что он возьмет в жены дочь одной из старых семей, за которой ухаживал в школьные годы.

То, что Теодора утратила свою религиозную веру, не принадлежала более к католической церкви и не посещала католические службы, в какой-то мере успокоило мать Джонни. Когда Теодора ответила согласием на предложение миссис Уортингтон не ограничиваться одним только гражданским обрядом бракосочетания, и они с Джонни еще раз обвенчались в епископальной церкви в Нью-Йорке, это событие наполнило миссис Уортингтон большими надеждами на то, что со временем все уладится.

Когда Джонни и Теодора, переехав в Янки-Сити, отказались жить с матерью в старом фамильном доме, а вместо этого «сняли старый сарай» внизу у реки, перестроили его, чтобы у каждого была собственная художественная студия, и зажили спокойной жизнью, отвергая приглашения на званые обеды и отказываясь быть частью того социального мира, в котором жила его семья, все более нараставшая враждебность матери Джонни к его жене стала темой сплетен и пересудов на Хилл-стрит и в кругу их друзей, живших на «Северном берегу».

Спустя всего лишь несколько лет общая болезненность Джонни переросла в настоящую болезнь, требующую внимания семейного доктора. После тайного визита доктор, подосланный его матерью, настоял на том, чтобы они оставили свое жилище у реки и переселились в старый дом на Хилл-стрит, где он мог получить лучший уход. Джонни в конце концов согласился. Здесь у него и Теодоры были спальня и гостиная в небольшом флигеле на верхнем этаже, который мог быть обособлен от всего остального дома. Старшая миссис Уортингтон, несмотря на тревогу, вызванную его болезнью, вновь почувствовала себя почти счастливой оттого, что сын вернулся назад, в семейный дом. Они с Теодорой соблюдали формальную вежливость и имели возможность, почти не прилагая к тому никаких усилий, большую часть времени избегать друг друга и поддерживать видимость взаимной сердечности.

Всего лишь несколько месяцев минуло с тех пор, как Джонни с женой поселились в старом доме, как его самочувствие значительно ухудшилось. Подозревая, что с его здоровьем дело обстоит гораздо хуже, чем думали окружающие, он наконец убедил доктора дать ему откровенный отчет о его состоянии, и тот сообщил, что, по всей видимости, он скоро умрет. Мать и жена, каждая по отдельности, имели с ним несколько печальных разговоров, сопровождавшихся слезами, но ни одна не нашла в себе сил честно и откровенно поговорить с ним о своих чувствах и заговорить о том, что же будет дальше, когда он умрет.

Однажды днем, незадолго до своей кончины, он попросил, чтобы мать и жена пришли к нему вместе. Когда обе миссис Уортингтон вошли, а сиделка покинула комнату, закрыв за собой дверь, он произнес: «Я хочу сказать вам обеим, что вы вели себя очень благородно. У меня была возможность поговорить с вами обо всем. Кое-что из того, что я говорил, было по отношению к вам грубо и жестоко. Вы обе меня любите, а я люблю вас. Вам, да и мне самому трудно смириться с тем, что на мою долю выпало умереть сейчас, когда настоящая жизнь, казалось, только начинается, но так уж сложилось, и чему быть, того не миновать. Мне кажется, доживи я хоть до ста лет, я и тогда бы думал, что слишком молод для того, чтобы умереть. Что уж там говорить, всем нам отмерен свой срок.

Меня беспокоит другое. Мне в том положении, в каком я оказался, кажется немного глупым говорить об этом, но я подумал о том, что не знаю наверняка, где меня похоронят, и так или иначе мне хотелось бы знать, где это произойдет».

Старшая миссис Уортингтон немного отодвинула свое кресло-качалку и начала покачиваться в нерешительности, как если бы хотела заменить речь движением. Потом прокашлялась. Жена Джонни посмотрела вниз, на свои руки, а затем на него. Наконец, она повернулась лицом к миссис Уортингтон. Миссис Уортингтон сказала:

«Но, Джонни, на семейном участке всегда было место для всех вас, наших детей. Ты это знаешь». Джонни с тревогой посмотрел на нее и спросил: «Это значит, что там будет место и для Теодоры?» Повисла недолгая пауза, прежде чем миссис Уортингтон сказала: «Да, твой отец предусмотрел места для всех мужей и жен наших детей».

Когда Джонатан умер, Теодора была настолько погружена в свои чувства и не понимала, что происходит, что многие вещи, воспринимаемые во время похорон и погребения, не обладали для нее никаким значением до тех пор, пока не прошло несколько недель и она не начала приводить в порядок свои переживания и мыслить о них более рационально. Во время оплакивания при погребении она заметила, что Джонни похоронили в одном из углов участка и что рядом с ним был погребен его старший брат. Последующие размышления привели ее к осознанию того, что традиционный способ погребения мужа и жены бок о бок окажется невозможным, если только не будет эксгумировано тело брата. Весной, после дальнейших размышлений над этим вопросом, Теодора пошла положить цветы на могилу Джонни. Во время посещения кладбища она, поразмыслив над тем, где должны быть похоронены другие члены семьи, пришла к выводу, что для нее здесь места, по всей видимости, не предусмотрено. Она подождала подходящего момента и откровенно спросила миссис Уортингтон о том, где же ей приготовлено место для захоронения.

Миссис Уортингтон ответила, что не хотела расстраивать Джонни во время смертельной болезни, а потому «из добрых побуждений немножко солгала» насчет того, будто рядом с ним есть место и для Теодоры. Никакого места для нее предусмотрено не было, потому что «никто никогда не верил, что Джонни когда-нибудь женится». Она сообщила Теодоре, что охотно подыщет для нее участок земли, который находился бы как можно ближе к их семейному участку. Разговор становился все более возбужденным. Наконец, покинув комнату миссис Уортингтон, Теодора бросилась к себе, упаковала чемоданы и распорядилась перевезти ее личные вещи в отель в Бостоне. Здесь, сидя в своей комнате, она почувствовала себя такой одинокой и оторванной от мира, какой она еще никогда себя не чувствовала с тех пор, как в дни своей юности осознала, что ее взгляды на жизнь отличаются от взглядов ее сверстников. Она чувствовала, что потеряла не только живого Джонни, но и мертвого, и даже, более того, потеряла символ, обозначающий его погребение. В конце концов она решила обратиться к адвокату и от него узнала, что имеет право на перезахоронение тела мужа в другом месте.

Теодора купила небольшой участок на пригорке, находившийся вдали от семейного могильного участка, пришла на кладбище и сделала необходимые распоряжения о перезахоронении. На этом участке было место для двух могил; одну из них теперь занимает Джонни.

Джонни умер несколько лет назад. С тех пор Теодора вновь погрузилась в свои профессиональные занятия и снова была принята в мир искусства. Здесь она время от времени встречала мужчин, которые были для нее привлекательны. В настоящее время есть вероятность, что она выйдет замуж за одного преуспевающего нью-йоркского художника. Она сказала друзьям, что хотя все еще и любит Джонни, новый мужчина ей интересен, а жизнь кажется слишком одинокой без мужа, с которым можно было бы ее разделить.

Между тем, на семейном участке Уортингтонов образовалось вакантное место, которое некогда занимал гроб Джонни, и еще одно вакантное место образовалось на новом семейном участке — место, которое после смерти должна была занять Теодора. Значение этих обособленных мест захоронения и вакансий, появившихся на каждом из них, не ускользнуло от внимания тех, кто знает Уортингтонов. Точно так же, как семейная солидарность и статус каждого члена обычно помечаются похоронными обычаями и их перманентными символами на кладбище, так же оставляют свои собственные значащие метки глубокий конфликт и враждебность. Место, в которое помещают тело человека, когда он умирает, много говорит о значении его как индивида, но еще больше оно может рассказать нам о его социальном месте и значимости для тех, кто остается жить после него. Сплетники Янки-Сити не пользуются научными терминами для выражения того, что они думают, но то, что они говорят, даже еще более действенно выражает то, на что такие термины должны только намекнуть.

Коллективные репрезентации пола, возраста и социальных институтов Янки-Сити

Большинство институтов, или ассоциаций, накладывает свой отпечаток на символику Элм-Хайлендз и знаковую систему этого кладбища. И это не просто отпечаток, а значимые комплексы различных символов, которые члены разных групп могут по меньшей мере раз в год подновлять. Символические метки, вокруг которых выстраивается организованное действие и которым на протяжении всего года уделяется ментальное внимание членов, размещаются здесь самими членами. Живые помечают места пребывания умерших значащими знаками, указывающими на то, чем живые желают их видеть, а тем самым укрепляющими и освежающими их воспоминания об умершем прошлом и сохраняющими его в их мыслях и чувствах как живую реальность. Такие метки вносят свою лепту в поддержание жизни социального наследия.

Базисное признание высшего статуса мужчины и подчиненного статуса женщины в нашем обществе находит ясное отражение и в кладбище. Мужчинам, занимающим более высокое положение, часто отдается предпочтение в виде более крупных и заметных надгробных памятников и большего ритуального признания на похоронах. Например, когда хоронят мужчину, надгробная речь обычно бывает более пространной, а позитивные моменты его жизненной карьеры излагаются более подробно. Этого, по-видимому, и следует ожидать, так как у мужчины в семье имеется больше возможностей для того, чтобы вести общественную жизнь, и она более тщательно документируется. Однако несмотря на то, что символы кладбища — расположение могилы, тип могильного памятника, обращение с умершим при погребении и т.д. — официально окружают взрослого мужчину более высоким признанием, соразмерным его прежнему статусу главы семьи, отца, кормильца и человека, чье родовое имя носят все члены семьи, женщины получают большее признание в неформальном плане. Надписи на их надгробиях, как правило, наполнены более глубокими чувствами привязанности, нежели на надгробиях мужчин. В надписях на мужских надгробиях чаще выражается чувство уважения и долга, тогда как надписи, посвященные женщинам, говорят о любви и нежной привязанности.

В символизме всех кладбищ отчетливо проявляются возрастные градации. Те несчастные, которые умирают еще детьми, занимают на семейных участках второстепенные места. Их надгробные памятники невелики и соразмерны «продолжительности» их жизни и величине их маленьких тел. Надписи на могилах мальчиков и девочек, так и не достигших зрелости, обычно наполнены выражениями любви, аналогичными тем, которые мы находим в надписях на могилах женщин. В них подчеркиваются чистота и невинность ребенка, заключающие в себе предполагаемую свободу юного создания от высшей моральной и сверхъестественной ответственности за свои поступки.

Символы возраста, присутствующие в кладбищах, бессознательно выражают подчиненную роль ребенка и подростка и господствующую роль взрослого; социальная личность ребенка и женщины менее развита и менее важна по сравнению с социальной личностью взрослого мужчины. Подавляющее большинство жителей Янки-Сити отвергли бы эти утверждения, заявив, что души всех равны перед Богом и человеком, когда человек предстает перед Богом во время кризиса смерти. И тем не менее наши списки местоположений и размеров надгробных памятников на нескольких кладбищах, а также данные, полученные на основе анализа чувств, выраженных в надписях, неоспоримо указывают на то, что простые и подчиненные социальные позиции женщин и детей отчетливо отражаются в символике захоронений.

Разветвленная ассоциационная структура Янки-Сити также становится символической частью сообщества мертвых и оказывает влияние на кладбище как коллективную репрезентацию. Ее влияние проявляется по-разному. Иногда какая-нибудь ассоциация — например, масонская ложа — хоронит своих членов. На могилы членов ассоциации ставятся символические таблички, обладающие более или менее постоянным характером. Эти таблички ежегодно обновляются — особенно ко Дню памяти павших, — посредством чего признается связь между умершими и живыми членами организации. Постоянным элементом многих могил являются эмблемы таких организаций, как Американский легион, Объединение ветеранов войны в Испании, Корпус помощи женщинам, Ассоциация пожарных, Лоси, Пифийские рыцари, Американский Лось, а также множества других подобных организаций. Многие из этих ассоциаций играют заметную роль в обрядах Дня памяти павших. Некоторые ассоциации специально приобрели участки на кладбищах, где похоронен кто-то из их членов, либо по причине того, что покойный не располагал достаточными денежными средствами, либо потому, что его любовь к организации была настолько сильна, что он пожелал навечно с ней идентифицироваться. Существуют также ассоциации, которые проявляют заботу о пожилых мужчинах и женщинах, прежде вполне благополучных и принадлежавших к высшему классу, причем не только ухаживают за ними при жизни, но и хоронят их на могильном участке ассоциации.

Множеством способов символизируется в кладбище место, занимаемое в сообществе церковью. Церковь — организация, которая прежде всего отвечает за сохранение и укрепление христианской религии и основная задача которой состоит в том, чтобы помочь своим членам обрести бессмертие посредством веры в божественность Иисуса Христа, — играет наиболее важную институциональную роль в связывании города живых с городом мертвых. Причастники всех протестантских церквей имеют общие участки захоронения. Католики и правоверные иудеи обычно имеют отдельные кладбища, освященные их собственными ритуалами. Нынешнее включение всех протестантов в одно кладбище обеспечивает наличие общего священного места, где все секты могут пренебречь своими доктринальными различиями. Похоронные обряды, в которых они участвуют независимо от конфессиональной принадлежности, тоже символически их объединяют. Более того, христианский загробный мир, в который такие погребальные обряды провожают души почивших, един для всех. Для протестантов кладбище все более становится символом, помогающим преодолеть сектантские различия и объединиться в одну группу. Места захоронений различных сект, которые некогда примыкали к каждому церковному зданию, в настоящее время остаются по большей части памятником далекому почитаемому прошлому, хотя время от времени погребения на Божьем полуакре проводятся до сих пор.

Все надгробные памятники и большая часть погребального искусства христианских кладбищ используют христианские символы, основными среди которых являются Крест, Агнец (либо как Христос, либо как верующий христианин, член паствы Христовой), а также многие другие христианские репрезентации, обнаруживаемые на большинстве кладбищ. Некоторые надписи на надгробиях отчетливо выражают связь живых с мертвыми, а мертвых со сверхъестественным миром. В их числе: «Блаженны мертвые, умершие в Господе»; «Спи и покойся с миром»; «Усопший во Христе»; «Больше света, больше любви, больше жизни в мире ином». Иначе говоря, в них подчеркиваются желание и вера в то, что мертвые до сих пор продолжают жить.

Определенный отпечаток на кладбища Янки-Сити наложили и некоторые этнические группы. Прежде всего, присутствует двойственный культурный характер некоторых общин. Часто фигурируют надписи, сделанные на двух языках: английском и этническом. Имеются деревянные кресты характерной формы, изготовленные в соответствии с этническими традициями; одновременно на тех же могилах есть и каменные надгробия. Иногда присутствуют признаки того, что этнический деревянный крест был убран и заменен американским каменным надгробием; это ясно свидетельствует о том, что новое поколение американских детей этнического происхождения оказывает влияние на характер оформления семейных могильных участков. На некоторых могилах располагаются ритуальные объекты, имеющие этнические коннотации, которые зачастую кажутся неуместными на взгляд коренных американцев. Например, на одной такой могиле был американский флаг, а рядом с ним стояла маленькая копия дома, внутри которой можно было увидеть восковые цветы и свечу. Сверху все это было укрыто навесом. Чем позднее иммигрировала сюда этническая группа, тем выше вероятность того, что в погребальном искусстве будут фигурировать такие объекты и этнические вариации; и чем старее этническая группа, тем, вероятно, меньше будет разница между ее могилами и могилами, расположенными в той части кладбища, где похоронены коренные янки.

Возможно, одним из наиболее значимых символических отличий является более частое использование на этнических могилах американского флага. Если американская традиция предписывает использовать флаг главным образом на могилах солдат, то молодые этнические группы часто не проводят такого различия. Для многих из них флаг, по-видимому, подразумевает, что умерший был гражданином (или хотел быть, по мнению семьи). Некоторые этнические ассоциации особенно активно заботятся о том, чтобы на могилах их членов имелся американский флаг. Наличествует, по-видимому, также и некоторое ощущение того, что погребение «в американской земле» дает живущим членам этнической группы большее право претендовать на звание настоящих американцев. На некоторых похоронах прямо говорилось, что умерший перестал быть всего лишь наполовину американцем и что теперь его тело стало единым с самой Америкой. Очень немногие из этнических групп имеют свои отдельные участки земли, отграниченные от всего остального кладбища, которые распределялись бы далее между семьями или расширенными семейными группами. Некоторые группы не придерживаются формальных правил погребения, но неформальным образом хоронят своих умерших рядом друг с другом в той или иной обособленной части кладбища.

Автономия, амбивалентность и социальная мобильность

Быть может, одним из самых интересных и значимых видов деятельности, который можно обнаружить на кладбищах Янки-Сити, является перезахоронение тел с одной части кладбища на другую или их перенос с одного кладбища, на котором они были первоначально похоронены, на другое. Такие перезахоронения не редкость. Они происходят каждый год на большинстве кладбищ. Один смотритель сообщил нам, что каждый год переправляет со своего кладбища несколько тел на Элм-Хайлендз. Когда мы проанализировали данные, чтобы определить, почему происходят эти перемещения, выяснилось, что в некоторых случаях они предпринимались из-за изменений в вероисповедании. Иногда они происходили в силу того, что живущие члены семьи были социально мобильны и перемещались из низшего статуса, занимаемого семьей в момент смерти данного человека, на более высокую позицию. Движимые смущением или сильной любовью к родителям и желанием поступить с умершими так, как они могли бы сделать и раньше, представься им такая возможность, социально мобильные живущие члены семьи иногда эксгумируют своих умерших и перемещают их в «лучшие» места, соразмерные их текущему социальному положению. Ценности и представления, мотивирующие этих людей, и реакция сообщества на такое поведение лучше всего проявляются, быть может, в той составной характеристике, которую я назвал «Эти-кости-восстанут-вновь» (полностью ее описание, здесь значительно сокращенное, приводится в томе I этой серии).

Мистер Чарлз Уотсон (низший средний класс), смотритель кладбища, сидел на корточках, наблюдая за тем, как работают киркой и лопатой двое рабочих. Было жарко. Сняв синий костюм из сержа и аккуратно положив его на надгробие, он ослабил галстук и расстегнул ворот белой рубашки. С сухой земли подымалась пыль. Сэм Джонс (низший низший класс) вскапывал землю с одного конца могилы, а Том Грин (низший низший класс) выгребал уже разрыхленную землю с противоположного конца могилы.

Могильный участок, на котором происходили эти действия, располагался на ровной площадке в нижнем углу кладбища. Надгробные памятники здесь были каменными и в основном небольшими. Дальше, чуть ниже этого ровного участка, находилась территория с деревянными надгробиями. Многие из них упали и гнили, валяясь на земле. На другом конце кладбища каменные надгробия были крупнее и становились все массивнее по мере приближения к возвышенной части кладбища, где превращались в настоящие усыпальницы. В том районе могильные участки часто были обнесены белыми мраморными оградами.

Рабочий с лопатой прервал работу и закурил.

«Не могу понять я этого парня, — начал он. — Почему бы этому Филу Старру, черт бы его побрал, не оставить своих стариков покоиться с миром? Они пролежали здесь, в этой могиле, уже тридцать лет. Зачем ему, ей-богу, откапывать их и носиться с ними по всему городу? Раз уж похоронили здесь, так пусть здесь и лежат. Мертвых нужно оставить в покое; они должны покоиться с миром».

Рабочий с киркой остановился и вытер руки об одежду.

«Что меня раздражает, — продолжал первый, — так это то, что этот старый ублюдок откапывает их не потому, что, скажем, строят новую дорогу или проводят какие-то другие благоустройства в городе, а оттого, что он, видите ли, стал большой шишкой. Вот ведь и мать моя похоронена здесь же, возле того розового куста. Ей там вполне хорошо, и не было на земле лучше женщины, чем она».

Другой подхватил разговор.

«Да-да, припоминаю то время, когда он еще не наварил денег на ньювэйской обувной фабрике. Тогда у него не было и гроша за душой. Так вот, этот парень...»

«Я думаю, — вступил в разговор смотритель, — что вы, ребята, смотрите на это дело неправильно. Мистер Старр просто демонстрирует свою любовь к отцу и матери. Когда они были живы, он еще не заработал денег и не мог позаботиться о них так, как ему хотелось бы. Если бы у него были деньги, когда они были еще живы, сказал он мне, он бы переселил их из небольшой лачуги в низинах, где они жили, в свой дом на Хилл-стрит. Это естественно. Каждый достойный человек хотел бы сделать это для папы с мамой, особенно когда у него есть такая возможность. Вот только умерли они слишком рано.

Он мне намедни сказал, что хочет дать им самое лучшее место упокоения, какое только можно найти на кладбищах этого города. Я было попытался показать ему один из наших лучших участков вверху на холме, но он сказал: «Нет-нет, только на Элм-Хайлендз». Он собирается похоронить их на самом высоком холме, там, где покоятся Брекенриджи, Уэнтворты и все другие старые семьи. Там он и сам собирается когда-нибудь обрести покой. Все это ради папы и мамы. Точно так же поступил бы на его месте любой порядочный американец».

«Да ну?» — отозвался рабочий с лопатой.

«Звучит-то все ладно, — сказал рабочий с киркой, — да только заботит его не то, что это место недостаточно хорошо для его папы с мамой. И не то, что оно не очень ему подходит. Держу пари, что его сынку и дочке не нравится таскаться с ним сюда, вниз, чтобы ухаживать за могилкой дедушки и бабушки».

«Точно, — подхватил рабочий с лопатой. — Это напоминает его ребятишкам о том, что их старик совсем недавно выбрался из лачуги у реки».

«Я думаю, ребята, вы неправы, — сказал мистер Уотсон. — Я иногда вижусь с мистером Старром в обществе Лосей. Он всегда останавливается и заговаривает со мной. В последний раз, увидев меня, он спросил: «Чарли, как дела?» И я ответил ему: «Прекрасно». «А как поживает жена?» — спросил он, и я сказал: «У нее тоже все хорошо».

Двое рабочих ничего не сказали. Они возобновили работу. Мистер Уотсон же ушел к себе в контору. После того, как он удалился, Джонс сказал:

«О Христос, Чарли задницу любому поцелует за четвертной».

Они продолжали копать.

Попытки мистера Старра собрать «всю» свою семью в более предпочтительно расположенном месте с тем, чтобы дать эффективное выражение своему недавно приобретенному положению в классовой системе Янки-Сити, отражают некоторые социальные и психологические конфликты, заключенные в семейной и статусной структурах Янки-Сити. Успешный подъем человека с низкого статуса, полученного от рождения, на более высокую позицию, увенчивающийся тем, что его репродуктивная семья, включающая его жену и детей, занимает место на более высоком классовом уровне, нежели семья его родителей, в которой он родился, неизбежно вносит в отношения между членами этих двух семей мощное напряжение. Обычные способы поведения родителей, детей и других членов семьи перестают быть пригодными для всех возникающих ситуаций. Похоронные и погребальные обряды, а также другие обряды перехода, сопровождающие периоды кризиса и стресса, оказываясь включенными в опыт мобильных семей, иногда доводят это напряжение до открытого конфликта. В таких случаях люди оказываются во власти самых глубоких и самых иррациональных тревожных чувств, какие только способны овладеть человеком.

В момент смерти амбивалентные чувства враждебности и любви, обычно существующие во всех семьях между такими родственниками, как родители и дети, братья и сестры, а также между свекрами и свекровями (тестями и тещами) и супругами их детей, аккуратно и осторожно обходятся с помощью конвенций и традиционных форм символического поведения, свойственных нашим ритуалам смерти. Во многих обществах амбивалентные чувства любви и враждебности, испытываемые живыми в отношении умерших, выражаются и регулируются представлениями о том, что сакральная душа умершего враждебно относится к живым. Следовательно, траурные церемонии позволяют символически выразиться и горечи любви, и агрессии враждебности. У австралийских аборигенов и многих других народов считается, что мертвые имеют по две души: одна из них дружелюбная и хорошая, другая — недружелюбная и плохая. Похоронные и траурные обряды выражают любовь к хорошей душе и бережно направляют ее к священному тотему, одновременно отпугивая злую душу от группы враждебными угрозами.

Жителям Янки-Сити такое ощущение, будто душа враждебна живущим, не свойственно; чувство вины же, испытываемое живыми в связи с некоторой враждебностью в отношении умершего человека, часто находит выражение в сожалении по поводу неправильного обращения с этим человеком, когда он был еще жив. Если австралийские аборигены используют сакральные символы для контроля над душами умерших с тем, чтобы уничтожить их и обрести уверенность в том, что они перенеслись в место, надежно удаленное от живых, то жители Янки-Сити превращают свои кладбища в сакральные царства любви и уважения, где в отношении умерших выражаются лишь позитивные и нежные чувства [139a]. Умершие хранятся, так сказать, в интимной близости к любви живых. Их заботливо оберегают, и кладбище является известной частью города.

Часто бывает так, что на похоронах появляются родственники, которые выражают свою печаль и признаются в «неоправданных» недобрых чувствах к умершему, которого, когда он был еще жив, они сильно недолюбливали и избегали. Формальное и неформальное поведение во время похорон иногда завершается улаживанием старых ссор и реинтеграцией в семью взбунтовавшихся ее членов. Это достигается благодаря чувству враждебности секулярных живущих членов семьи к умершему человеку, которое во время кризиса смерти и его обрядов превращается в чувство вины. Между тем, некогда обычный живой человек, а ныне умерший, превращается в их мыслях и чувствах в сакральную личность. Обычные живые люди с их враждебными мыслями чувствуют себя неправыми перед умершим; внешняя агрессия часто переносится внутрь, на собственное (виноватое) «я».

Семьям, не подвергшимся разлагающему влиянию социальной мобильности некоторых своих членов, легче справиться с этим кризисом и его трансформациями, нежели семьям, в которых такая мобильность существовала. Человек, попытка которого реализовать свои амбиции, добравшись до вершины, увенчалась успехом и который, в итоге, сознательно или же не сознавая того отверг своих родителей, их ценности и образ жизни, оказывается в подобной ситуации особенно уязвимым. Когда родители умирают и на него наваливается чувство вины, он должен обладать каким-нибудь сильным внутренним оружием, чтобы уберечь собственное эго от погружения в пучину самоуничтожительных угрызений совести. Его моральное «я» оказывается предателем и обрушивается на все то, чем он является и что он для себя сделал. В силу того, что значительная часть его моральной жизни протекает в глубине его бессознательного и находится там еще со времен детства, когда он интернализировал многие моральные ценности и представления своих родителей и сделал их частью самого себя, он абсолютно уязвим и беззащитен. То, чем он стал теперь, должно быть чуждым тому, чем он когда-то был. Несмотря на то, что он, возможно, создал какие-то рассудочные внутренние рычаги, позволившие ему «покинуть дом», он и фактически, и эмоционально все еще чувствует преувеличенную вину мобильного человека.

В течение своей жизни он, участвуя в борьбе за успех, которого так жаждут многие американцы, возможно, не раз пренебрегал своим отцом, иногда унижал и позорил его; своим браком и жизнью с женщиной из высшего слоя общества он часто душераздирающе ясно давал понять своей матери, что она ему не ровня. Независимо от того, насколько успешно мобильные люди освобождаются от уз, связывающих их с матерью, лишь очень немногие из них могут защитить себя от того всепоглощающего чувства вины, которое нормальные люди переживают в менее острой форме как следствие амбивалентных чувств, испытываемых ими к близкому человеку. Извлечение тел матери и отца из их малопрестижных могил и перенос останков в траурное великолепие «погребения на холмах Элм-Хайлендз» не только позволяют виноватому сыну отреагировать[178] свое чувство вины и иногда избавиться от него, но и предоставляют возможность выставить напоказ свое богатство перед менее высокопоставленной родней, переместив своих родителей туда, где они символически должны будут войти в соответствие с требованиями его нынешнего статуса.

В чувствах мобильного человека акцентируется также еще один мучительный фактор, вступающий в действие во время кризиса смерти. Наше общество всегда выдвигало на передний план ценности индивидуализма; в число наших основополагающих демократических догм входят свобода и права независимой совести и независимого интеллекта. Мы, особенно представители среднего класса, учим наших детей быть самоуправляемыми автономными личностями, хотя в глубинах нашей моральной и религиозной жизни кроется строгое осуждение всякого, кто не подчиняется традиционным групповым правилам общежития. Если чувство греха является результатом нарушения священных правил, которые, как считается, связывают воедино человека, общество и Бога, а эти правила считаются сформулированными Богом и являющимися Его выражением, то автономный человек на протяжении ранних стадий своего развития либо должен интернализировать окружающий его социальный мир таким образом, чтобы в итоге сложилась личность, никогда не вступающая в разногласия с Богом и обществом (а это задача невыполнимая), либо должен постоянно сталкиваться с муками внутреннего и внешнего конфликта. Он никогда не найдет такого места, где была бы гармония, ибо то, что он из себя представляет как моральное и интеллектуальное «я», и то, чем он должен быть как личность, противостоящая тому давлению, которое оказывается на нее правилами секулярного и сакрального миров, никак не могут прийти в согласие друг с другом. Боль и вина, ощущаемые «грешным человеком», которого его автономия увела от традиционных моральных правил, являются неизбежным результатом тех противоречивых ценностей, которые исповедует наше общество в отношении него и ему подобных. Мы поощряем автономию и приучаем к ней молодых, но втайне, а иногда даже открыто осуждаем тех, кто действительно превращается в автономную личность. Упорный и удачливый мобильный человек развивает в себе механизмы защиты от этого, но его броня никогда не оказывается достаточной для того, чтобы уберечь его от чувства вины «за то, что он делает и делал то, что ему нужно было делать». Когда его родители или другие любимые им люди умирают, он неизбежно переживает более глубокое чувство эгоистической вины, нежели немобильный человек, который соблюдал правила, свел к минимуму внутреннее принятие решений, максимизировал свою покорность перед внешними социальными требованиями и тем самым встроился в конвенциональные места, предусмотренные для подобных ему людей социальными традициями.

Технические исполнители похоронных и других обрядов перехода: могущество и престиж профессий

Из вышеприведенных рассуждений становится ясно, что символическую значимость кладбища как материального артефакта, отражающего жизнь сообщества Янки-Сити и частные миры его членов, невозможно понять полностью, если ограничиться исследованием собственно могилы. Неотъемлемыми частями этой целостной жизненной ситуации являются символические обряды, связывающие живых с мертвыми.

Движение человека по временному отрезку ею жизни — из фиксированного плацентарного местоположения во чреве матери к смерти, конечной фиксированной точке надгробного памятника и финальному заключению его как мертвого организма в могилу — пунктуируется несколькими критическими моментами перехода, которые во всех обществах ритуализируются и публично помечаются соответствующими обрядами, призванными запечатлеть значимость индивида и группы в живущих членах сообщества. Это важные моменты рождения, достижения половой зрелости, заключения брака и смерти. Обычное протекание всех таких обрядов перехода, как продемонстрировал ван Геннеп[179], характеризуется тремя фазами: отделением, нахождением на краю и воссоединением. Первый период отделения заключается в символическом поведении, обозначающем отсоединение индивида от прежней фиксированной точки в социальной структуре; в течение промежуточного периода нахождения на краю статус индивида является неопределенным — не зафиксированным ни для него, ни для его общества, — и индивид движется в таком мире, где он уже не является тем, чем он был, и еще не стал тем, чем он должен стать; в третьей фазе — фазе воссоединения — переход завершается. Индивид снова пребывает в фиксированном статусе и реинтегрируется в свое общество. Он попадает в новый статус — новый для него, но традиционный для общества, — статус, определяемый обществом в качестве конечного результата и цели данного обряда перехода. Общество признает и освящает успешное осуществление перехода индивида |54].

Одновременно признаются и санкционируются изменение его статуса и переупорядочение его отношений с другими членами общества. Фазы перехода — отделение, нахождение на краю и воссоединение — всегда затрагивают других людей, которые в течение этого времени находятся в непосредственных отношениях с данным индивидом. Они тоже пребывают в состоянии неловкости и замешательства, находящем выражение в их чувствах и действиях. В различных обществах сложились традиционные символы, которые дают выражение изменчивым чувствам других членов общества — обычно членов семьи данного лица — и направляют их действия к достижению конечной задачи каждого перехода.

Неформальное и неофициальное поведение, которое всегда является частью любого обряда перехода, часто служит каналом выражения парадоксальных эмоций и чувств, которые, вообще говоря, не так уж и неуместны. «Слезы радости» на свадьбе, которая символически представляет собой время радости, могут выражать чувства утраты, лишения и даже враждебности, переживаемые членами двух семей; неформальные сборища друзей и родственников с едой и напитками, имеющие место после похорон у народов, у которых не санкционированы поминки, — сборища, где перемешаны друг с другом смех и слезы, — часто позволяют публично выразиться таким чувствам и установиться таким отношениям, которые не допускаются официальными похоронами. В нашем обществе неофициальное поведение отцов в период вынашивания и рождения ребенка матерью, часто являющееся источником смеха и удобной мишенью для сатирика, — это неформальное выражение тех социальных чувств, которые в «примитивных» обществах формализуются обрядом кувады[180]. Эти чувства тревоги за самих себя, возникающие в период кризиса, в нашем символическом обычае, помечающем переходный период рождения, не предусмотрены.

Символы наших rites de passage, помечающих рождение, смерть и другие события, Происходящие в промежутке между ними, всегда оперируют на четырех уровнях поведения и, следовательно, затрагивают такие чувства, эмоции и ценности, которые имеют глубочайшую значимость для всей социальной системы и оказывают мощное воздействие на участвующих в ней индивидов. Уровни поведения следующие: видовая активность, техническое действие, социальное действие и система действия, связывающая людей со сверхъестественным.

На протяжении всего жизненного отрезка и во всех обрядах социальная личность живущего — являющаяся продуктом взаимодействия индивида с другими членами общества и представляющая собой всю сумму социальных позиций, которые он на протяжении всей своей жизни занимал в социальной структуре, — оказывает прямое и косвенное влияние на все остальное общество и испытывает на себе такое же обратное влияние. Это означает, что воздействия социальной личности каждого индивида ощущаются другими членами группы и сохраняются как часть их воспоминаний. Следовательно, когда член сообщества умирает, его социальная личность не исчезает сразу. Время его физической жизни истекло, но его социальное существование продолжается. Социальная личность существует до тех пор, пока память о ней ощущается живущими членами группы.

Как показано на рис. 7, смерть не разрушает социальную личность, ибо она продолжает существовать в памяти других и исчезает лишь тогда, когда всякий ее след изглаживается из памяти живых и она больше не оказывает на них никакого влияния. Таким образом, социальная личность берет начало в сакральном мире, проходит через секулярное существование и возвращается в сакральный мир мертвых. Дни рождения и годовщины свадьбы являются символическими признаниями отмечаемых ими изначальных событий. Обычно они функционируют в сфере семьи, вносят вклад в ее солидарность, давая ее членам возможность подтвердить собственные ценности и представления по поводу самих себя, и позволяют этой группе удостоверить в символической форме социальную ценность данного лица и события. Цветы, преподносимые матери в день ее рождения или жене по случаю годовщины свадьбы, либо возлагаемые на могилу кого-то из родителей, оживляют и восстанавливают посредством ежегодного ритуала изменяющееся, но в то же время, продолжающее существовать значение жизни индивида для него и его общества.

Рис. 7. Расширение и сужение социальной личности (на протяжении перехода индивида через жизнь)

В нашем сложном западном европейском обществе на протяжении длительных периодов его возрастающей дифференциации получил развитие целый ряд профессиональных статусов, тесно связанных с некоторыми обрядами перехода, помечающими и определяющими течение социального времени от рождения до смерти. Это преимущественно старые и почитаемые профессии, обладающие исключительно привилегированным, могущественным и престижным положением. На самой ранней стадии развития нашей культуры они взяли на себя выполнение тех заключенных в обрядах и кризисах перехода функций, которые некогда входили в круг прав и обязанностей затрагиваемых ими семей. Поскольку кризисами изменения индивида озабочена прежде всего его семья, то следовало бы ожидать, что некоторые из этих обрядов будут выполняться ее членами. Хотя члены семьи проявляют в такие моменты большую активность, для руководства обрядами приглашаются все-таки профессионалы: руководящие роли в этих кризисах — либо в каком-то одном, либо в нескольких — принимают на себя врачи, юристы, священники и, в несколько меньшей степени, учителя. Они являются техническими исполнителями перехода, появляющимися рядом по мере того, как конвейерная лента времени транспортирует и трансформирует тех, кто составляет ее движение. Они манипулируют высоко ценимыми символами и играют свою роль в определении и установлении того, что происходит в жизненном времени каждого индивида и что это означает в рамках социального времени группы.

Деятельности, протекающие в промежутке между смертью и погребением, наполнены напряжением, скорбью и разлаженностью того социального мира, который непосредственно окружает усопшего. Во время смертельных заболеваний страх, смешанный в мыслях умирающего, членов его семьи и друзей, которые его окружают, с надеждой, создает сильную тревогу и напряжение в отношениях между всеми, кто непосредственно вовлечен в происходящее. Для некоторых обряд перехода обеспечивается таинством соборования, которое эффективно отделяет душу живущего от обыденного секулярного мира, выводит ее из него, транспортирует и помещает в такое положение, в котором она может быть интегрирована в духовный мир. В настоящее время лишь меньшинство протестантов прибегает к духовной помощи священника, чтобы легче пережить период кризиса смерти. Ощущения страха и вины, которыми наполнены эмоции и мысли членов семьи и друзей, часто удерживают их от приглашения священника, поскольку его необычный визит мог бы быть истолкован как знак того, что методы науки более не эффективны и что священник как представитель сакрального мира заступает на главное место, которое до того времени занимал врач. Его появление могло бы обозначать очевидность приближения смерти.

В данном сообществе существуют значительные различия между католическими и протестантскими священниками. Для немногочисленных и крайне набожных католиков священник обладает значимостью во всех обрядах перехода. Основные кризисы человеческого существования ритуализированы католической церковью до такой степени, что важнейшие среди них превозносятся до ритуальной значимости таинств. Из семи таинств пять непосредственно связаны с моментами кризиса и перехода, наличествующими в человеческой жизни. Другие два тоже используются в переходных обрядах. Крещение, соответствующее рождению; конфирмация, соответствующая переходу ребенка из ранней незрелости в начальные стадии зрелости, от исключительного господства семьи к более ответственному и широкому участию в обществе; таинство брака, соответствующее сексуальному сожительству и переходу индивида из семьи, в которой он родился, в репродуктивную семью; и, наконец, соборование, соответствующее смерти, — все эти таинства связаны с переходами и жизненными кризисами. Для человека, посвящающего себя целомудренному существованию, рукоположение по сути представляет собой замену брачного обряда; оно превращает секулярного мирянина, жившего в более широком профанном мире плоти, в члена взрослого духовного порядка, иначе говоря, члена сакрального мира Церкви. Только таинства евхаристии и покаяния не являются непосредственно символическими выражениями критических переходных периодов, в которых бы имелось заметное изменение статуса индивида в структуре сообщества.

Символическая роль и церковный авторитет священника во всех этих ритуалах очень велики. Роль, которую он выполняет, и символы, которыми он манипулирует, обладают величайшей сверхъестественной значимостью, ибо привносят в переходные кризисы и rites de passage, приуроченные к каждому из них, абсолютную власть Божественного присутствия. Через посредничество священника вечные Божественные начала становятся частью секулярного, мирского, переходного момента в жизни индивида и напрямую с ним связываются. Символическая роль и деятельность священника, наделенные авторитетом Церкви и подкрепляемые верой причастников, возносят его на уровень высочайшего профессионального ранга.

В Янки-Сити положение католического священника в ирландской общине, а также в группе франко-канадцев является очень высоким. Однако в силу того, что они принадлежат к этническим группам, занимающим низшее ранговое положение по сравнению с коренными американцами, и в силу того, что их религия рассматривается как низшая по сравнению с протестантской, в более широком сообществе они не обладают таким статусом, который был бы сопоставим с тем, каким они обладают в католических сообществах французской Канады или южной Ирландии.

Протестантские священники занимают в иерархии профессиональных статусов и классовых уровней неустойчивое положение. В социально-классовой структуре они попадают в диапазон от высшего низшего класса до высшего, причем большинство среди них принадлежит к высшему среднему классу. Несмотря на то, что статус протестантизма здесь высок (особенно некоторых форм протестантизма, изначально свойственных Новой Англии), а протестантские священники имеют по большей части старое американское происхождение и новоанглийские корни, они не могут безусловно рассчитывать на то гарантированное положение, какое занимает в своем непосредственном сообществе католический священник. По сравнению с католическими священниками, врачами и юристами их положение более шаткое. Причины этого, хотя и сложны, тем не менее вполне очевидны. Роль протестантского священника со времен Реформации все более и более секуляризовывалась. Многие из священных символов, сконцентрированных главным образом в rites de passage, отмечающих важные события в жизни людей, были разрушены, а оставшиеся зачастую слабы и не имеют большого значения. Когда силы, породившие протестантизм, разрушили и расстроили великую систему сакральных символов, а оставшиеся символы утратили свою былую абсолютную власть, авторитет, присущий одеяниям священника, в значительной степени улетучился. Наместники Бога нуждаются в Его знаках для выражения того, кто они такие и кто такой Он. Слова — важные символы, но мистерии Слова нуждаются для внешнего выражения всемогущества Божьего в других символических обычаях.

Большинство символов, зримых и доступных чувственному восприятию, были устранены враждебной по отношению к ним протестантской реформой. Красочные и чувственные церемонии, захватывающие внутренний мир индивида, колоритные образы, оживляющие и вмещающие в себя фантазии его частной жизни, были отвергнуты и осуждены. Протестантский священник, оснащенный лишь анемичным литургическим аппаратом и безжизненной духовной образностью, в значительной степени утратил свою духовную власть; подкрепляющая сила визуального драматического действа, часто необходимая ему для того, чтобы сделать свои слова значимыми для прихожан, была у него отобрана. Он часто ограничен в своих действиях использованием вербальных символов, которые ныне истощены ослабляющим воздействием двух столетий развития науки. Их способность влиять на протестантскую аудиторию, ныне крайне секуляризованную, зависит не только от сверхъестественной санкции, но и от их научной и рациональной убедительности. Протестантский священник находится в затруднительном положении, будучи вынужденным придавать смысл с помощью символов, которые он использует, не только сакральному миру, но и самой секулярной части профанного мира. В различные моменты перехода священник часто унижается до того, что вынужден конкурировать с владельцами похоронных бюро в борьбе за центральную роль в погребении умершего, с мировыми судьями — за роль в брачном обряде, и с целым ассортиментом ораторов, представляющих все части общества, — за роль в церемонии вручения дипломов в школах и колледжах.

Хотя литургическая жизнь протестантской церкви не исчезла совсем, а все еще продолжается и во многих отношениях очень важна, даже в евангелических церквях она не обладает ни той символической силой, ни той безусловностью веры, какой она обладает среди правоверных католиков. Хотя вербальные символы являются важной и необходимой частью любого крупного богослужения, сами по себе они не столь действенны, как те вербальные символы, которые подкрепляются визуальными символами или взывают к другим органам чувств.

Для большинства протестантов надгробные речи и проповеди священника на похоронах все еще считаются необходимыми и важными. Анализ некоторых из них показывает, что основной функцией надгробного слова является перевод профанной личности умершего в чувствах тех, кто его оплакивает, из секулярного мира живых в сакральный мир мертвых и Божества.

Надгробная речь призвана укрепить уверенность живых в том, что бессмертие — факт, что личность умершего не перестала существовать и что духовная жизнь не имеет конца, ибо смерть есть всего лишь переход из жизни в настоящем в вечную жизнь духовного мира. Утверждение этих духовных истин в мыслях и чувствах аудитории готовит ее к следующему важному шагу: трансформации целостной личности, которая некогда была живой комбинацией хороших и плохих, духовных и профанных элементов, в духовную личность, которая является очевидным или, как минимум, вполне вероятным кандидатом на бессмертие. Таким образом, жизненный путь умершего, связанный идеями перехода, переводится в вечное время смерти. В сущности, все это — с точки зрения того, что делается с умершим человеком, — является инициационным обрядом и теснейшим образом сопоставимо с теми инициационными обрядами, через которые проходят многие люди в течение своей жизни.

Поскольку на большинстве похорон вся группа присутствующих образуется из индивидов, хорошо знавших привычки покойного и его поступки, то каждый индивид, если бы его об этом спросили, зачастую мог бы упомянуть такие черты умершего, которые как фактические свидетельства могли бы вызвать совершенно справедливое — если не сказать суровое — решение отказать кандидату в пропуске в более счастливую жизнь. Перед священником стоит деликатная задача. Он должен слегка коснуться земных черт усопшего и затем изящно перейти к его положительным добродетелям и духовным качествам. Поскольку умерший обладает бессмертной душой, дарованной ему Богом, и поскольку даже те, кому определенно недостает духовной красоты и моральной чистоты, никогда не бывают абсолютно злы, эти маленькие и часто незначительные положительные штрихи личности легко подменяют в словах искусного оратора всю личность, и тогда происходит преображение. Символические функции надгробного слова состоят в том, чтобы трансформировать воспоминания о секулярном живом в представления о сакральном мертвом и переоформить воспоминания об этой личности настолько, чтобы дать каждому возможность поверить в то, что вход в рай или в какой-нибудь из его современных туманных суррогатов ни для кого не закрыт и не невозможен.

Символические деятельности аудитории незначительны, но вполне достаточны для того, чтобы обеспечить ее членам некоторую степень участия, пусть даже ограничивающуюся неформальными знаками согласия с тем, что говорит оратор. Сопровождение гроба в похоронной процессии и последующие короткие церемонии на кладбище позволяют живым продемонстрировать свою любовь и уважение к смерти.

Врач исполняет одну из наиболее симпатичных ролей современной науки. Он способен персонифицировать в себе ее оптимизм и уверенность в том, что неразрешимых проблем нет, ибо публика верит, что в науке есть свои чудеса, способные эффективно отвести умирающего человека от края могилы. До тех пор, пока врач продолжает функционировать во время серьезной болезни в качестве центральной фигуры, каждый, кто хоть как-то причастен к происходящему, может продолжать верить, что больной имеет шансы на жизнь.

Роль врача в ситуации смерти пациента, который был любимым членом семьи, очень сложна и часто затруднительна. Обычно он функционирует как друг и хорошо обученный профессионал, который, держа жизнь и смерть в своих руках, решает все проблемы и спасает людям жизнь; однако в случае смерти эта роль должна быть отброшена. Его собственные представления о своей роли и профессиональной клятве требуют, чтобы даже в самых безнадежных обстоятельствах, когда смерть представляется уже неизбежной, он пытался сохранить пациенту жизнь и «надеялся на лучшее». Его главенствующее положение в кризисе смерти делает для него затруднительным открытый переход от роли защитника жизни к роли человека, готовящего семью к приближающейся кончине предсказаниями ее вероятности. Тем не менее, во многих случаях именно этот переход ему и надо как-то осуществить. Огромное давление, оказываемое на него теми, кто превращает надежду на выздоровление своих любимых в твердую уверенность, что безнадежно больной человек не умрет, часто лишает его возможности подготовить семью к неизбежности печального исхода. Чтобы функционировать в составной роли ученого, друга и гражданина, врач должен быть символом жизни, а не смерти.

Несмотря на то, что врач является ученым и «человеком в белом халате», приносящим больным новые чудеса, позволяющие им снова обрести здоровье, а если он семейный врач, то еще и другом и исповедником членов семьи, обладающим интимным и привилегированным знанием о них и об отношениях между ними, роль его не целиком позитивна. Хотя формальные символы, окружающие его, позитивны и жизнеутверждающи, неформальные являются негативными. У членов семьи в отношении этой профессии часто присутствуют чувства амбивалентности, враждебности и недоверия, смешанные с верой, доверием, гордостью и подлинной привязанностью. Бытующие в Янки-Сити зловещие шутки о том, что могильщики стригут купоны с врачебных ошибок, истории о различных инструментах, остающихся в теле после операции, об огромных счетах, о чудодейственных пилюлях и бутылочках с разноцветными жидкостями, которые на самом деле представляют собой мел и подкрашенную воду, а также сексуальные шутки о том, как врач переходит от своей профессиональной роли у кровати к слишком человеческой роли мужчины, — все они свидетельствуют о чувстве амбивалентности по отношению к врачам.

Сплетни о разных врачах, всплывавшие в проводимых нами интервью, опять-таки, подтверждали наличие в отношении к ним мотивов страха и враждебности — сдерживаемых, следует об этом помнить, Добровольным подчинением их «отцовскому авторитету», подлинным доверием к их искусству и любовью и уважением к ним как к личностям. Амбивалентное отношение к врачам обычно символически разделяется на два типа представлений: первое — о «моем докторе», которым я горжусь, и второе — о «костоправе», который подозревается в различных нарушениях морального кодекса, профессиональной некомпетентности, исключительном интересе к своим гонорарам и преступной небрежности. К врачам, занимающим промежуточное положение между этими двумя типами, информатор, если он их знает, обычно относится или хорошо, или индифферентно.

Когда пациент умирает, врач должен быть уверен, что семья и другие члены сообщества не взвалят на него ответственность за эту смерть. В некотором смысле, врач находится в надежно защищенном положении, поскольку является профессиональным экспертом, который один только и может вынести окончательное суждение о причинах данного события. Профессиональная этика и взаимная защита требуют от его коллег, чтобы они отзывались о нем одобрительно, держали язык за зубами или защищали его, когда распространяются порочащие его сплетни и слухи. В наиболее уязвимом положении перед подобной неприятной критикой находится хирург, поскольку он играет центральную роль в такого рода драматической ситуации.

Врач может объявлять о причине смерти, подписывать свидетельство о смерти и обычно зависит от того, будет ли принято его заявление сообществом и должностными лица ми. Однако, учитывая наличие разных типов личности среди тех, кто скорбит и чувствует вину за свою скрытую или открытую враждебность к умершему, врач должен играть свою роль осторожно и умело, чтобы обеспечить себе уверенность в том, что его никто ни в чем не обвинит и что его репутация и карьера не будут испорчены. Его профессиональная репутация должна быть подкреплена моральным авторитетом. Стоит возникнуть сомнениям относительно его личной моральной жизни, как сразу же может встать вопрос о его профессиональной компетентности. Поскольку врачей мало или вообще не просвещают в вопросах человеческих отношений, то очевидно, что каждый из них учится справляться с этой трудной проблемой неформально, методом проб и ошибок, иногда пользуясь скупыми, сардоническими советами других врачей. Более того, само общество помогает защитить врача, ибо, в конце концов, его члены верят — и должны верить — в то, что эта профессия необходима для исцеления больного и предотвращения смерти. Каждый, кто пользуется услугами врачей, нуждается в индивидуальной вере и доверии для того, чтобы умерить свою тревогу и победить страх. И нет ничего странного в том, что большинство членов сообщества лично заинтересованы в защите своей веры в собственных врачей, помогая тем самым оберегать веру сообщества в медицинскую профессию в целом.

Врач, особенно хирург, должен внимательно относиться к своим внутренним психологическим проблемам. Он должен научиться почти все время убеждать себя в том, что он сделал все возможное, чтобы спасти пациента; в противном случае он может оказаться неспособным справиться с моральным давлением последовательного ряда неблагоприятных исходов. Уверенность в себе часто приобретается за счет того, что он позволяет той роли, которую он играет для своих пациентов, убедить себя в том, что он именно такой, каким пациенты его считают. Поскольку каждый врач всегда должен играть позитивную публичную роль перед своими клиентами и разыгрывать веру и чувства, которых у него на самом деле может не быть, но которых, как ему известно, ожидают от него его пациенты и их семьи, чьи страхи и тревоги ищут постоянного утешения в его манере держать себя, то он часто приучается позволять своему опыту общения с пациентами убеждать самого себя в том, что он и есть тот, за кого они его принимают. Со временем его представление о себе приводится в почти полное соответствие с той ролью, в которой его видит публика. Если ему не удается этого достичь, то он внутренне платит за свои попытки справиться с собственными самооценками невыносимую, а иногда и трагическую цену.

Авторитет и значимость врача для его пациентов и их семей недвусмысленно связаны с их соотносительным классовым положением. Мы провели тщательное статистическое исследование клиентуры каждого врача, практикующего в Янки-Сити. И оно продемонстрировало, что пациенты были склонны, в основном бессознательно, выбирать врачей, принадлежащих к классу, непосредственно возвышающемуся над их собственным. Таким образом, врач был достаточно высокопоставленным, чтобы иметь для пациента ценность старшего, и вместе с тем достаточно близким, чтобы пациент и его семья могли быть уверены, что он понимает их нужды. В Янки-Сити было пятнадцать врачей; четыре принадлежали к высшему высшему классу, три — к низшему высшему, и восемь — к высшему среднему. Этнический фактор, в некоторой степени действенный для низших классов, судя по всему, не имел большого значения для выбора врачей в среднем и высшем классах, в то время как социальный класс врача был очень важен.

Юрист — основной конкурент врача в борьбе за статус — играет в важных обрядах перехода значительную, но обычно не центральную и не решающую символическую роль. Его символическая деятельность в моменты рождения, заключения брака и смерти имеет второстепенное значение по сравнению с деятельностью врача, но вместе с тем его роль обладает во время этих различных кризисов огромной секулярной значимостью.

Для понимания временного жизненного отрезка от момента рождения до момента смерти принципиально важно уяснить то место, где профессиональная роль встраивается в социальную систему. Врач и юрист обычно являются частными предпринимателями. Они «добровольно и свободно» связывают себя со своими клиентами посредством таких учреждений, как больница, офисы, и других деловых предприятий. В Янки-Сити они независимы и свободны, тогда как протестантский священник, католический священник и учитель — функционеры, действующие в рамках организованных иерархий. Позиции последних зависят от престижа и могущества той структуры, к которой они принадлежат, и от того статуса, которым они в иерархии данной структуры наделены. Когда престиж церкви очень высок, а священник является могущественным и активным главой своей организации, его положение в сообществе обычно бывает высоким, но когда сакральные символы религии не пользуются безоговорочным доверием и высоким уважением и, вдобавок к тому, когда сама церковь имеет низкий ранг в сообществе, его положение должно быть соответственно низким. В Янки-Сити епископальная и унитарианская церкви были на одну-две ступени выше рангом по сравнению с другими протестантскими церквями. Хотя в них были прихожане из всех слоев общества, они считались церквями высшего класса, тогда как пресвитериане и конгрегационалисты были по рангу несколько ниже, а баптисты и методисты — еще ниже. Социальное положение протестантских священников, как правило, соответствовало престижу церкви. Отчасти это обусловлено репутацией церкви и ее социальным местом в сообществе, а отчасти тем, что ее члены сами отбирают себе священников и чаще всего выбирают людей, соответствующих их собственным критериям приемлемости.

Владелец похоронного бюро

Роль владельца похоронного бюро, как известно, очень быстро сформировалась за последние несколько поколений и, по всей вероятности, будет продолжать расширять сферу своего социального контроля. Если в прежние времена было принято, чтобы члены семьи сами с помощью друзей «укладывали умершего» и готовили тело к погребению, а также «бодрствовали» рядом с телом, чтобы выразить уважение к усопшему и показать, что памяти умершего человека отданы долг, почести и любовь, то теперь сразу после смерти вызывают владельца похоронного бюро, которому все это и препоручается. С наступлением смерти начинается вторая фаза общего периода кризиса; первой фазой является период последней болезни, а второй — временной промежуток между смертью и погребением. Гробовщик обрел свое место благодаря удовлетворению важной потребности, за которое люди, пребывающие в расстроенных чувствах, были готовы платить. По сути дела, это частный предприниматель, который берет на себя ритуально нечистую и физически неприятную работу по удалению тела, выполняемую таким образом, чтобы это удовлетворило живых, и за ту цену, которую они могут ему заплатить. Он продает свои товары и услуги ради получения прибыли. Его коммерческий агент, руководствуясь здравой логикой делового предприятия, пытается сбыть его товары — гробы и другие погребальные принадлежности — по максимально высокой цене, а все необходимое покупает по достаточно низкой цене с тем, чтобы максимизировать прибыль. Как бизнесмен, он дает рекламу, принимает участие в светской жизни и участвует в иных видах деятельности, используемых бизнесменами для развития своего бизнеса и достижения успеха в борьбе со своими конкурентами. Как предприниматель, он нанимает работников — водителей и других квалифицированных рабочих — и, постепенно повышая численность рабочей силы и эффективность организации сбыта, расширяет свой бизнес, наращивает прибыли и повышает свою значимость в сообществе [58].

Как искусный ремесленник, он использует профессиональный опыт бальзамировщика, тем самым привнося в дело некоторые медицинские познания. Кроме того, он должен быть опытен в искусстве косметолога, чтобы выполнить последний туалет тела. Последний, разумеется, включает в себя обмывание, припудривание, раскрашивание, использование парафина и другие операции, выполняемые в салонах красоты. Он должен следить за тем, чтобы труп был подобающим образом одет и соответствовал ожиданиям аудитории, особенно понесшей утрату семьи. Здесь его функция состоит в том, чтобы уберечь ответственных членов семьи и их друзей от выполнения низких и неприятных задач, необходимых для приготовления тела к погребению. Он выполняет физическую работу по вывозу ритуально нечистого, обычно испорченного болезнью трупа с его неприглядной внешностью и превращает его из безжизненного объекта в скульптурный образ живого человеческого существа, погруженного в сон. Современный образ мертвого тела — это образ человека, временно отдыхающего с закрытыми глазами, или, быть может, человека, который недавно заснул и скоро проснется.

Предполагается, что труп, хотя и является мертвым человеческим существом, должен «хорошо выглядеть». Люди, проходящие процессией мимо гроба, дабы взглянуть на усопшего, желают видеть величественный или хотя бы умиротворенный образ того живого человека, которого они знали и любили. Владелец похоронного бюро закрывает раскрытые глаза, прикрывает рот, подтягивает отвисшие мышцы и с помощью косметики, а также мягкого шелка и сатина во внутренней части гроба придает центральному персонажу трагического ритуала надлежащий внешний вид. Некоторые из излюбленных выражений, используемых людьми, проходящими мимо гроба, чтобы «отдать последний долг», таковы: «Он выглядел очень хорошо...», «На вид он точно такой же, каким был при жизни...» или «Можно подумать, будто он задремал или на минуту прикрыл глаза». Жители Янки-Сити не пользуются формальными посмертными масками для того, чтобы видеть в смерти то, что они хотят видеть. Однако искусство владельца похоронного бюро обеспечивает неформальную посмертную маску, гласящую, что умершие, которые ее носят, выглядят словно живые, что они всего лишь заснули и скоро проснутся. Искусство владельца похоронного бюро, несмотря на крайнюю его секулярность и связь с нечистыми вещами этого мира, предоставляет символический продукт, который хорошо вписывается в потребности символической жизни Янки-Сити.

Выполняя эти ритуально нечистые задачи, владелец похоронного бюро избавляет живых от того ужаса, который они испытывают, находясь в контакте с холодными и «неестественными» останками любимого человека, особенно во время неопределенной промежуточной стадии похоронных обрядов перехода, когда тревожные чувства наиболее велики. Владелец похоронного бюро помогает удалить загрязнение и разложение смерти с меньшими эмоциональными издержками для живых. Говоря на языке обрядов перехода, он позволяет живым пройти через фазы отделения и нахождения на краю с меньшими муками, нежели в том случае, если бы он отсутствовал.

Постановка и организация похоронного ритуала находятся главным образом в руках владельца похоронного бюро. Он должен установить гроб и разложить цветы таким образом, чтобы они производили наибольший драматический эффект. Он должен ненавязчиво нести ответственность за обеспечение того, чтобы в моменты сильных эмоций и скорби не возникло никаких неловких ситуаций. Он должен следить за тем, чтобы члены семьи, близкие родственники и друзья заняли подобающее место в аудитории и чтобы для несения гроба были отобраны символически правильные и физически выносливые люди. Он должен проследить, чтобы были улажены все вопросы с соответствующими чиновниками на кладбище и было все обговорено с полицейским эскортом, который будет сопровождать похоронную процессию. Кроме всего прочего, он должен быть умелым постановщиком и импресарио, который руководит ритуалом трагической драмы, начинающимся в морге, церкви или жилом доме и продолжающимся в форме сплоченной трагической процессии, проходящей по людным улицам города к открытой могиле на кладбище. В некотором смысле он продюсер, организующий все предприятие таким образом, чтобы другие исполнители — в том числе священник, оратор, произносящий надгробное слово, органист, певчий, семья и плакальщики — могли действовать надлежащим образом, снискать одобрение и похвалу за успех похорон и получить то эмоциональное удовлетворение, которое пробуждается похоронным символизмом. В то же время все должно быть выполнено так, чтобы неконтролируемое горе и случайные поступки живых у гроба усопшего не внесли разлад в форму ритуала.

Несмотря на то, что владелец похоронного бюро выполняет необходимую, полезную службу и обеспечивает нужными товарами неизбежное событие, несмотря на то, что он поставляет умения и услуги высокого разряда, и несмотря на то, что он обычно получает хорошую оплату и очень часто является удачливым предпринимателем, имеются весомые свидетельства того, что ни он, ни его клиенты не довольны его нынешними символами и статусом в профессиональной и социальной иерархии Янки-Сити. Все более открыто проявляется тенденция заимствования владельцем похоронного бюро ритуальных и сакральных символов священника и других профессионалов для маскировки того, что он собой представляет и чем он занимается.

Место его бизнеса — это не фабрика и не контора, а «морг» или «дом». Мебель и обстановка здесь часто навевают мысли об алтаре и аудитории в церкви. Нередко он облачается в ритуальные одеяния, зарезервированные для ролей, характеризующихся крайней официальностью, изысканным этикетом и престижем. Его рекламные объявления, осмотрительно и осторожно обходящие использование символов, которые бы указывали на какую-нибудь частную секту (если только бюро не обладает конфессиональной специализацией), тяготеют к заимствованиям из языка религии. Брошюры и проспекты, используемые для рекламы функций данного предприятия, искусно опираются на традиционные символы церкви.

Хотя социальные процессы продолжают превращать роль владельца похоронного бюро из роли бизнесмена в роль профессионального распорядителя погребальных ритуалов, в отношении к ней заключена значительная доля враждебности. Нельзя забывать о том, что он имеет дело с нечистыми аспектами смерти, в то время как священник контролирует чистые и духовные ее фазы. Владелец похоронного бюро извлекает деловую прибыль, тогда как священник получает профессиональное жалованье. Глубокие чувства враждебности и страха, испытываемые людьми в отношении смерти, если только их очень тщательно не контролировать и не дать им надлежащего выражения, могут превратить владельца похоронного бюро в козла отпущения, отождествив ритуальную нечистоту его задачи с его ролью и личностью. Тысячи шуток по поводу владельцев похоронных бюро, появляющиеся на радио и в других средствах массовой информации, а также в неформальных сплетнях и пересудах, которые связывают его с наиболее презираемыми и пугающими сторонами смерти, — более чем достаточное тому подтверждение. Чтобы удержать эту враждебность под контролем, ему необходимо окружить свои функции сакральными символами и свято соблюдать требования возвышенного морального кодекса. Эти попытки возвыситься часто встречают дружный отпор. Например, в Янки-Сити владелец похоронного бюро был главным спонсором общей для всех конфессий пасхальной службы на одном из исторических холмов города. Несмотря на популярность, эта служба была встречена многочисленными амбивалентными «шуточками» и комментариями относительно его мастерства в рекламе своего бизнеса и умения найти прямой путь к сердцу каждого, чтобы продвинуть свою торговлю. И это несмотря на то, что все знали его как совестливого христианина. Владельцы похоронных бюро стали современной мишенью для многих шуток, которые раньше были обращены в адрес могильщиков.

Если место церкви и ее сверхъестественных символов не возрастет в своей значимости, то представляется вероятным, что профессиональная роль владельца похоронного бюро и использование им сакральных символов будут и далее возрастать. Его нынешнее видное положение требует, чтобы его деловое предприятие получило защиту профессиональной этики, а также социальную форму сакральных символов. Возможно даже, что в более отдаленном будущем церковь инкорпорирует владельца похоронного бюро в свою систему функционеров или, быть может, возьмет на себя его функции как часть своих собственных обязанностей; в некоторых сектах обычай направлять членов к владельцу похоронного бюро, специализирующегося на погребении ее членов, который, как предполагается, придерживается созвучных им и достойных доверия религиозных воззрений, уже приближается к этому. Поскольку смерть находится в самом центре сакральной жизни любого общества, функционер, играющий важную роль в ее обрядах, обычно существенно ритуализируется, а сама его роль становится сакральной.

Ограниченный срок жизни кладбища и прекращающаяся жизнь сообщества

До тех пор, пока на кладбище продолжает прибывать свежий поток недавно умерших, оно символически остается живым и жизненно важным символом, рассказывающим живым о значении жизни и смерти. Однако когда семья, родственники и другие члены сообщества постепенно перестают хоронить здесь своих близких, кладбище как значимый символ жизни и смерти, образно говоря, умирает естественной смертью, поскольку перестает существовать в качестве живого сакрального символа, и превращается со временем в исторический памятник. Как символический объект, оно тоже подвластно значению времени. В таком случае его духовность переносится в иной контекст, ибо в стабильных сообществах оно становится уже не сакральной коллективной репрезентацией, действенно связывающей мертвых с живыми, а объектом исторической ценности.

Действующее кладбище, похороны и траурные символы ритуально обращены на сакральную жизнь будущего, помечая в то же время секулярный конец жизненного пути индивида, тогда как «мертвые» кладбища обращены назад, в прошлую жизнь. Их могильные плиты — это уже не столько символы смерти человека, сколько тот факт, что он и другие люди когда-то жили и составляли в своей совокупности образ жизни и общество. Если кладбище не дает обещания будущего нашим собственным смертям и не помечает наш переход из живых в мертвые — если мы не можем спроецировать в него жизнь нашего времени, — то его мертвые начинают принадлежать к прошлой жизни. Надгробные памятники становятся артефактами, обозначающими прошлое; кладбище превращается в символ, рассказывающий о людях прошлого людям настоящего и свидетельствующий об уважении настоящего к своему прошлому. Однако надежда человека на бессмертие, его надежда на будущее не может быть пробуждена такими историческими символами. Она должна быть спроецирована на кладбище и иные символы, репрезентирующие представления и чувства человека по поводу самого себя.

В Янки-Сити насчитывается одиннадцать кладбищ. Каждое из них за период с 1600-х гг. по настоящее время либо полностью, либо частично было наполнено умершими жителями города. И только шесть из них были украшены ко Дню памяти павших. Другие же не ремонтировались, не украшались и уже не использовались в качестве мест захоронения.

В их могилах лежали древние мертвые. Их живые потомки не одаряли их признанием по ряду причин: либо семья переехала на Запад или куда-то в другое место; либо промежуточные родственники, связывающие их с живыми, были похоронены на кладбищах, открытых позднее, которые не охватывали предыдущих поколений, но получили со стороны живых должные проявления почтения; либо никто не представлял умерших среди живых; либо живые их представители не проявляли интереса к своим предкам или не знали их. Последние две причины на самом деле образуют одну, ибо связи с умершими всегда присутствуют, но знание об этих связях или интерес к ним могут отсутствовать.

Хотя эти кладбища не получили признания семей, можно было предположить, что их украсят какие-нибудь ассоциации, однако ни одна из них этого не сделала. И тем не менее эти же самые кладбища стали объектами значительного внимания и многочисленных ритуалов, которые имели место за несколько месяцев до Дня памяти павших, с которого мы начали свои исследования. Разгадка этого парадокса уже была предложена в главе об исторических ритуалах: она — в трансформирующем символизме настоящего и прошлого. Здесь будет достаточно сказать, что очень старые кладбища утрачивают свой сакральный характер, становятся объектами исторической значимости и получают соответствующее признание.

Два наполовину действующих кладбища пребывали в этом процессе изменения. Это были старейшие из действующих кладбищ. Огромные территории были наполнены неукрашенными могилами, за которыми кладбищенские власти никак не ухаживали, за исключением разве что Дня памяти павших. Они становились менее сакральными, а большинство их участков не были достаточно «историческими», чтобы в полной мере обрести новый набор ценностей. В стабильном сообществе — таком, как Янки-Сити, — маловероятно, чтобы они столкнулись с полной утратой всякой ценности, а их земли были захвачены для какого-нибудь делового предприятия. А именно такова, по-видимому, судьба многих кладбищ в быстро изменяющихся и растущих сообществах, где социальная структура и население нестабильны, и эта нестабильность социальной системы находит отражение в неуважении людей к кладбищу как коллективной репрезентации, предназначенной для выражения их чувств по отношению к мертвым или их чувств по отношению к прошлому. В нестабильном сообществе, где изменяющаяся социальная структура отражается в неуважении к кладбищу как коллективной репрезентации и где оно не имеет более сакральной ценности, чувства, привязанные к таким группировкам, как семья или ассоциация, размываются. Сообщество утрачивает собственную ценность как целого. Без традиций и чувства социальной преемственности живые перестают ощущать социальный характер кладбища.

Когда кладбища уже не получают новых похорон, продолжающих привязывать эмоции живущих к недавно умершим, а тем самым соединять живых с древними предками цепью поколений, кладбища неизбежно утрачивают свое сакральное качество и становятся объектами исторического ритуала. Время жизни индивидов и живые значения кладбищ причудливым образом взаимозависимы, ибо и то, и другое зависит от придания им сакрального значения теми, кто живет. Символы смерти говорят, что такое жизнь, а символы жизни определяют, чем должна быть смерть. Значения человеческой судьбы всегда остаются такими, какими их сделает человек.

Часть IV

Сакральные символические системы

Введение

«Мифы», ритуалы, таинства, верования и церемонии нескольких христианских церквей Янки-Сити — протестантских и католических — изучаются здесь как коллективные репрезентации и эвокативные стимуляторы моральной и органической (видовой) жизни человека. Исследуется традиционное ядро христианского символизма. Особое внимание уделяется символизму католической и литургических протестантских церквей, несколько меньшее — символизму евангелического и кальвинистского протестантизма, до сих пор остающегося в Янки-Сити основным и господствующим вероисповеданием. Это делается отчасти для представления и интерпретации основных символов христианской традиции, а также символов могущественной массовой веры, отчасти же для того, чтобы нам было легче справиться с трудной задачей анализа различных вероисповеданий многочисленных протестантских сект.

Хотя нами были собраны объемные интервью по самым разным индивидуальным верованиям и практикам, здесь круг используемых данных и анализ верований и практик ограничиваются официально санкционированными документами и теми ритуалами, проводившимися в нескольких церквях, которые мы наблюдали. Благодаря этому выделяются некоторые основные тенденции и решается проблема ограниченного объема книги. По ходу дела можно добавить, что материалы о кинофильмах, радиопередачах, книгах и т. д. нам, ввиду ограниченного объема книги, также пришлось отсечь; начало этого исследования см. в первом томе этой серии, «Социальная жизнь современного сообщества» [139с, р. 378-421]. Анализ сакральных символов, представленный здесь, применим не только к Янки-Сити, где были собраны эмпирические данные, но и к христианской вере и практике вообще.

В нескольких главах интерпретируется структурная значимость пуританского бунта против традиционного сакрального порядка [141]. В них анализируются значения священных Матери, Отца и Сына; особо освещается жизненно важная и решающая роль семьи в детерминации христианства как системы символов. Исследуются святая жертва Послушного Сына, а также ее значимость для трагической ситуации человека и надежды человека на то, что ее можно преодолеть. Значения времени (см. часть II) подвергаются повторному исследованию в свете значений символической структуры сакрального года. Хотя эти и предыдущие главы посвящены теоретическим изысканиям, они, как правило, ограничиваются непосредственным предметом анализа; главы, составляющие часть V, будут полностью посвящены теории и ее более общим и абстрактным аспектам.

Эмпирические данные для части IV были получены из интервью и наблюдений. Все священнослужители были многократно опрошены; были собраны тексты проповедей; велись наблюдения за конгрегациями; у их членов были взяты интервью. Были собраны истории церквей (некоторые весьма добротные) и другие религиозные документы. В обществе, где отсутствует письменность — например, в обществе австралийских аборигенов, — высшими авторитетами в вопросах религии для полевого исследователя являются старейшие члены племени. Для обоснования и санкционирования собственных сакральных верований и действий они ссылаются на обычаи и слова своих предков. В письменном сообществе люди, знающие и заинтересованные, имеют свои особые религиозные верования и практики, которые можно слышать и наблюдать, но в священных или полусвященных книгах, писаниях теологов и святых тоже обнаруживаются ссылки на высший авторитет и более глубокие истины, в особенности на духовенство. Разумеется, лучшим тому примером являются различные католические и протестантские версии Библии, однако важными данными для полевого исследователя американской религии являются также Католический служебник, труды авторитетных протестантских и католических теологов, литургические и прочие «руководства» для церковных сезонов и воскресных проповедей. Сведения из всех вышеупомянутых источников были собраны и использованы в этом анализе.

Термин миф в том смысле, в каком он используется здесь, обозначает вербальную символическую систему, которая является внешним выражением внутренней системы сакральных представлений и ценностей. Обычно в большинстве культур мифы связаны с ритуалами; последние представляют собой символические практики, дающие внешнее выражение чувствам и представлениям, содержащимся в мифах. С точки зрения антрополога, термин миф применим к сакральным представлениям всех культур, в том числе и нашей собственной. В том смысле, в каком данное слово используется здесь, оно никоим образом не предполагает, что его значения истинны или ложны. В настоящее время такие суждения выходят за рамки науки. Я считаю, что социальные и психологические науки уделили недостаточное внимание проблеме использования широких и всепроникающих могущественных представлений и ценностей религии. Необходимо перебросить мост через ненужный, на мой взгляд, разрыв между ними. Теологи уделили гораздо больше внимания значениям науки для религии, нежели ученые — значимости религиозных ценностей и представлений для понимания человека. Надеюсь, что часть IV положит достойное начало движению в этом направлении.

Глава 10. Протестантский бунт и протестантский символизм

Они собрались у реки, каждый сам по себе

Весенним днем 1635 г. они добрались до устья реки и высадились на берег. Пробравшись сквозь заросли травы на возвышенное место, они соорудили там примитивные хижины для своих семей, а затем построили дом собраний во славу Бога и своего коллектива. Эти пуритане, основатели Янки-Сити, были людьми набожными и практичными. Они знали, чего хотели. Тем не менее, при всей их опоре на здравый смысл, логику и собственную способность «все просчитать», ими двигали также и нерациональные силы, переполнявшие их и других, подобных им, в Европе и Америке, — силы, выходившие за пределы их контроля и понимания. Автономная совесть отделила каждого из них от английского коллектива, а то, что один из пророков их веры позднее назвал уверенностью в своих силах, оторвало их от родных домов и перекинуло через Атлантику на неизведанные дикие земли. Теперь они были «свободны» упорядочивать неупорядоченный мир, окружавший их, по своему собственному образу и подобию. К этому они и приступили [102a].

Сообща и каждый по отдельности, в конфликте и мире друг с другом эти набожные люди основали протестантский город, а вместе с другими поселениями — протестантскую Новую Англию [96]. Здесь выросли и созрели ценности, сакральные верования и моральные идеи протестантского бунта против господства установленной власти и сакральных символов, санкционируемых этой властью.

Современные протестантские церкви сообщества — из которых некоторые являются прямыми наследницами «первого прихода», а другие возникли относительно недавно или были привнесены сюда извне — отражают большинство разнородных тенденций американского протестантизма. Несмотря на Реформацию, некоторые литургические протестантские секты, как, например, епископалиане и лютеране, изо всех сил держатся за ритуальный стиль и основные доктрины традиционной церкви. Некоторые отошли от этого древнего ядра в разных теологических направлениях; другие вплотную приблизились к границам секулярности, мало чем отличаясь теперь от многих светских организаций. И в самом деле, ложи и тайные общества, такие, например, как масонская ложа Янки-Сити, с точки зрения доктрины и ритуала более религиозны, нежели некоторые современные церкви. Однако те церкви, которым мы уделим здесь наше внимание — в числе которых конгрегационалистская, пресвитерианская, баптистская, методистская и отчасти унитарианская, — безусловно признаны в Янки-Сити и обладают прочно укорененными теологиями и публичными церемониями, такими, как причастие и крещение. Ритуальные обычаи унитариан Янки-Сити в значительной степени зависят от священника и от состава прихожан. В некоторых случаях обряд приобщения святых тайн является постоянным компонентом богослужений, выражающим древнюю доктрину жертвы, которой придерживаются их участники; в других случаях проповеди являются интеллектуальным аналогом лекций современного психолога или социального ученого.

Несмотря на огромное многообразие, царящее в верованиях и ритуалах протестантов, можно задать, с надеждой получить ответ, следующие вопросы: какова природа протестантской символики? Чем она отличается от католических знаков и их значений? Почему многие протестантские верования и практики, несмотря на значительное сходство, отличаются от представлений и практик литургических вероисповеданий?[181]

Когда была построена первая новая церковь и был основан Янки-Сити, все свои власти прихожане разместили в новом доме Божием. Они не только привезли с собой абсолютный авторитет Слова Господня, но и наняли двух пасторов, старшего и младшего, дабы те оказывали им помощь в его истолковании. Прихожане контролировали свое местное духовенство и находились, в свою очередь, под его контролем. С самого начала эти двое священников и их паства боролись против бостонских «церковных старост», возглавлявших кальвинистскую теократию колонии, отказывая им в «послушании и подчинении» по «долгу братства».

В скором времени некоторые семьи переехали на несколько миль в глубь суши, оставаясь тем не менее на земле, пожалованной первым поселенцам. Созданное ими новое поселение «потребовало дать ему право создать собственный приход» и быть независимым. Полвека продолжались препирательства, прежде чем им это было позволено. Тем временем береговая торговля и строительство небольших судов привели к возникновению третьего поселения, которое превратилось в Новый город, или Порт. Оно стало городским центром Янки-Сити. В Новом городе «начинали прорастать семена торговой и судостроительной аристократии». Его жители тоже потребовали для себя отдельного прихода. Первый приход попытался этого не допустить, однако ему это не удалось; уже в 1722 г. их право на отдельную церковь получило всеобщее одобрение [47a].

Таким образом, бунт против власти и потребность в локальной и индивидуальной автономии продолжали будоражить кровь тем, кто начал борьбу за это еще в Англии [102b]. Вместе с ними в Америку были привезены их внутренний конфликт и этика бунта. С самого начала местные поселения боролись против центральной власти, установленной теми самыми людьми, которые некогда стояли во главе бунта, приведшего к основанию колонии. Тем не менее, столкнувшись с тем же сепаратистским духом в собственных рядах, прихожане старшего поселения Янки-Сити упрямо боролись против требований отпочковавшихся поселений предоставить им свободу отправления религиозного культа и самоуправление.

С самого основания города «загнивающее и чахнущее состояние религии внушало глубокую озабоченность» набожным обитателям Нового города. Была создана ассоциация, перед членами которой ставилась цель «очистить самих себя и свои семьи от любой неправильности, а затем убедить своих соседей сделать то же самое». Согласно одному из документов, для укрепления положения религии в Янки-Сити члены ассоциации взывали к молодым причастникам церкви "и старались советовать и увещевать их продолжать «добросовестно исполнять обязанности, возложенные на них их публичным исповеданием Христа». Была назначена комиссия, чтобы «провести беседу с женой» одного из прихожан «касательно помех, чинимых ею мужу, когда он собирается исполнить семейные молитвы». Другая комиссия посетила «таверны на берегу», напомнила землевладельцам о «порядке, который надлежит поддерживать в их домах», и отдала распоряжение констеблю прогуливаться «по улицам в воскресный день после завершения вечерних ритуалов, дабы не допустить осквернения священного дня отдохновения”.

В одной из местных церковных историй сообщается, что «в Янки-Сити религиозная истерия того времени была более неистовой», чем где бы то ни было еще в этой части Массачусетса. Преподобный Калеб Кушинг, прямой предок одной из выдающихся семей Янки-Сити и нации в целом, писал в то время: «Многочисленные Новые Обращения, новые доктрины и растленные заблуждения угрожают наводнить всю нашу страну. В самом деле, многочисленные трансы, видения, грезы и дикие экстазы, восторженные чудачества и безумия, расцветшие пышным цветом в некоторых местах, нагнали великое уныние на труды наши и охладили пыл наших ревнителей, и мы возлагаем надежды наши на Бога, на то, что Он милостью Своею не допустит роста этих ошибок, которые, похоже, расползаются по округе... и убережет свой народ, и упасет его от позора, и т.д.»

Примерно в это же время Янки-Сити посетил видный английский евангелист, преподобный Джордж Уайтфилд[182]. Как апостол «великого пробуждения», он часто был вынужден проповедовать в сараях, поскольку консервативные церкви для него были закрыты. Под влиянием его евангелизма шестьдесят с лишним семей покинули первый и третий приходы и, в рамках здешнего так называемого пресвитерианского раскола, основали четвертую церковь. В 1746 г. они построили Старую южную церковь, одно из прекраснейших строений в Новой Англии. (Останки Уайтфилда покоятся в склепе под кафедрой.) Летописец того времени, член первой церкви, семья которого сохранила ей верность, называет Уайтфилда «удивительным фанатиком, (который) в своей проповеди, озаглавленной «Семя женщины и семя змея», причислил людей (этого) прихода к одной категории со злыми духами и весьма любезно сообщил нам, что принять решение о сотворении прекрасного создания по имени Ева было призвано совещание Троицы... В его привычках было клеймить (женщин) как слабые сосуды, через которые в мир проникает грех...»

Происходили еще и дальнейшие разделения, а в XIX веке в это пуританское святилище проникли другие церкви, в том числе католическая и греческая православная[183]. Ирландцы и франко-канадцы возвели для себя, каждые по отдельности, римско-католические церкви, евреи — синагогу, а греки — православную церковь. Католики составляют в настоящее время почти половину населения Янки-Сити, однако преобладающий дух города остается протестантским, и по большей части протестанты остаются в сообществе господствующей группой населения.

Главная католическая церковь, хотя и черпает прихожан из всех классовых слоев, в основном состоит из членов, имеющих этнические корни. При реальном подсчете оказывается, что среди них мало членов, принадлежащих к двум высшим и двум средним классам, однако велика доля представителей двух низших слоев. Три конгрегационалистские церкви обладают заметно высокой долей членов из низшего и высшего средних классов. В епископальной церкви св. Павла велика пропорция тех, кто принадлежит к двум высшим слоям, и слабо представлены два низших слоя. Унитарианская церковь также имеет немного прихожан из двух низших классов, но больше, чем следовало бы ожидать по теории вероятности, прихожан из низшего высшего и высшего среднего классов.

Устный протестантизм и визуальный католицизм

Церковные здания, расположенные по всему Янки-Сити, освященные и ритуально учрежденные обособленно друг от друга, содержат священные места, где верующие собираются, дабы вступить в общение со своим богом и выказать ему публичное уважение. Значительно возвышающиеся над другими домами, белые шпили многих из них светятся в лучах солнца на фоне темных берегов реки. Простые, неприхотливые очертания и бросающаяся в глаза практичность многих из этих домов собраний придают им отчужденный и чистый внешний вид — то эстетическое изящество, с помощью которого их строители стремились удовлетворить духовные потребности прихожан. Они все прекрасны, а некоторые просто архитектурные сокровища. Верующие нежно их любят и с гордостью за ними ухаживают. В их стенах живет и принимает коллективную форму священный мир сообщества. Ищущие находят здесь могущественного Отца, кроткого Сына, а иногда и его любимую Мать.

Неподалеку от Хилл-стрит стоит священное здание, отличающееся с точки зрения архитектуры и красоты от других церквей Янки-Сити. Его стиль нетрадиционен для Новой Англии; его прихожане обосновались в Янки-Сити относительно недавно. Тем не менее это внушительное церковное сооружение производит такое впечатление, будто оно древнее простых традиционных церквей Новой Англии. Это главная католическая церковь города.

Входя в нее, видишь над алтарем огромное изображение Христа — Христа во плоти, прибитого гвоздями и привязанного к массивному, почти угрожающему деревянному кресту. Человеческая плоть его лица и тела несет на себе жестокие отметины человеческого садизма. Распятый и умирающий, главенствует он над всем затененным интерьером здания. Ниже, по одну сторону от алтаря находится другое изображение Христа меньшего размера: его тело снято с креста, и над ним склонилась его скорбящая Мать, Дева Мария. Это здание именуется церковью Непорочного Зачатия. Таким образом, даже своим названием оно обособляется от всех других.

Протестантские кафедры оформлены скудно и почти лишены каких бы то ни было украшений. Во время воскресных богослужений их иногда украшают цветами. Несмотря на художественные достоинства внутреннего убранства этих церквей, стены их отличаются непритязательностью. Их огороженные, строго отграниченные друг от друга скамьи выражают холодную сдержанность и отчужденность. Люди приходят в эти освященные католические и протестантские сооружения, обособленные от профанного мира секулярной жизни, дабы найти здесь своего бога и пообщаться с ним. Кого они здесь находят? Каков тот сакральный мир, в который они вступают? Кто те священные существа, которых они почитают? И какое значение имеет то, что они делают, думают и чувствуют, для социального ученого?

Войдем же в этот мир с тем почтением и уважением, которого он от нас требует и которого он заслуживает. Но вместе с тем будем изучать его отстраненно, дабы гарантировать, что фактам религиозной жизни будет оказано такое же научное уважение, какое мы оказываем фактам, относящимся к другим областям коллективной человеческой жизни. Возможно, таким образом нам удастся лучше понять, почему символический мир церкви несет в себе такие истины, которые должен выявить современный ученый, если он хочет понять человека и помочь ему познать самого себя.

Обряд католической церкви придает наибольший вес визуально взаимосвязанным символам, чей призыв к людям является в основе своей нелогическим. Верующий участвует в драме человека и его судьбы, которая разыгрывается перед ним, когда он наблюдает символические действия значимых сакральных персонажей. Он слышит священные слова как часть этой визуальной системы действия. Эти слова сами по себе важны, но их коммуникативные функции колоссально усиливаются контекстом видимых символов. Коллективный обряд инкорпорирует в себя всех верующих. Для тех, кто совершает ежедневную мессу, являющуюся основным католическим обрядом, все органы чувств тела оказываются непосредственно в нее вовлеченными. Косвенно, а иногда и непосредственно участвуют в ней всеми своими физическими чувствами и прихожане. Они тоже не только слышат, но и видят, ощущают на вкус, обоняют и осязают, когда переживают в опыте сакральную связь с Богом. Они тоже косвенно и иногда непосредственно, всем своим телом, разыгрывают то, что им символически назначено думать и чувствовать, всечеловеческое тело, все органы чувств могут быть вовлечены в публичное (групповое) богослужение, совершаемое сообща с другими членами сообщества и вида. Таким образом, акт коммуникации верующего с Богом может быть тотальным; он может быть вовлечен в него всем своим существом.

Протестантское богослужение свело к минимуму использование чувственных видимых символов и максимально расширило применение устно-слуховых символов. Центральными элементами протестантского ритуала для духовенства и прихожан являются проповедь, молитва и гимн. Мускульные движения сведены к минимуму; используются главным образом ненаблюдаемые движения языка, подкрепляемые телесными жестами, которые обычно являются знаками, эквивалентными знакам кинетической речи. Чаще всего это сугубо индивидуальные жесты священника, а не предписанные и официально санкционированные символы.

Но конечным символом власти для протестантов служит письменное слово. Устное слово сводится к письменной форме. Метки письменного слова часто являются символическими заменителями устных слов, те же, в свою очередь, служат символическими заменителями сакральной драмы, которая сама по себе тоже является символической формой. Активность глаза и поле его зрения удерживаются в границах слов на книжной странице. Форма, очертания, цвет, текстура, движение, ритм и все разновидности визуальной образности, оказывающие стимулирующее воздействие на всего человека в целом, трансформируются в зависящее от человеческой воли механическое расположение букв алфавита. Удовлетворение от символов, выражающих непосредственное визуальное восприятие, значительно урезается. Чувственный, зримый мир, окружавший человека, исчез. Глаз впервые должен принять эмоциональную и умственную дисциплину письменных слов. То, что словами обозначается, может пробуждать глубокие эмоции, однако основное внутреннее достоинство письменных словесных знаков, составленных из букв алфавита, состоит в том, что сами по себе они не содержат в себе ничего такого, что пробуждало бы эмоции или воображение. Письменное или устно сообщаемое слово может быть нерациональным символом, однако чаще тяготеет к обозначению рациональных понятий, а не символов драматического, визуального действия, демонстрируемых для общения с другими.

Проповеди, молитвы и гимны — являющиеся, как мы сказали, основными формами протестантского публичного культа — базируются на письменном слове Библии. Во всех них преобладает устная, а не визуальная коммуникация. Чувственные удовлетворения от жизни в них строго ограничены. Пробуждение эмоций прихожанина этими ритуальными формами зависит от эвокативных качеств слов (и их значений), от (животных) голосовых качеств тех, кто их произносит, и от той эмоциональной значимости, которую придают им те, кто их слушает. Стихи и музыка протестантского гимна предоставляют наибольшие возможности для возбуждения и выражения чувств. «Хорошим возбуждающим гимном» можно достичь полного вовлечения нерациональных систем чувствования человека. Некоторые священники умеют искусно разжигать страсти в прихожанах проповедями и молитвами.

Опора на «слово» в ценностях протестантизма является не только выражением возросшей «рациональности», но и, что более важно, уточнением способа, позволяющего уменьшить использование некоторых органов чувств с тем, чтобы взять под контроль те телесные потребности и обуздать те влечения, которые некогда прямо или косвенно удовлетворялись драматическими символами. Когда визуальные знаки преимущественно изгнаны, а на их место поставлено ученое слово, весь человек — человек как видовое существо — подпадает под более строгий контроль. Когда в некоторых церквях выдвигается на передний план рациональная умственная жизнь, нерациональный мир вида в значительной степени элиминируется.

Визуальные схемы мышления, часто характеризующие символический порядок сакрального ритуала, будучи интуитивными и чаще всего исходящими изнутри организма[184], нелегко поддаются сведению к референциальному языку. В повседневном взаимодействии ими чаще всего пользуются дети.

Они легко сообщают другим существам, подобным им, о чувствах, связанных с их телесными переживаниями внутреннего и внешнего мира, так что те, с чувством откликаясь на эти сообщения, могут полностью понять их и отреагировать на их воздействие. Тем же, кто пытается извлечь из таких слов референциальный смысл, обычно так и не удается узнать, что же собственно ребенок имеет в виду. Дети понимают детей; взрослым же, которые, как предполагается, лучше подготовлены к пониманию, часто не удается этого сделать, когда им посылаются те же самые сообщения.

Символы нерациональной коммуникации помогают привести в порядок пестрое многообразие чувственных переживаний организмов, и хотя такие символы в принципе могут передавать сообщение о внешней реальности, основная их задача состоит в том, чтобы сообщать о чувственных ощущениях всего тела и аккумулированных переживаниях вида. Они не расчленяют мир на дискретные единицы, не преобразовывают его и не переносят в жесткую и абстрактную ментальную структуру рациональной жизни. Например, значение любви человека к собственной матери пронизывает все уровни его бытия. Сакральный мир и его символы вбирают в себя всего человека в целом; они имеют дело с целостностями. Таинства жизни, в том числе любовь человека к Богу, всегда заключают в себе целостное значение человека. Они включают в себя человека и как животное, и как моральное и духовное существо. Такие символы, в том числе искусство и религия, выражают связи людей друг с другом и их место в огромном физическом мире и окружающем его еще более необъятном сверхъестественном универсуме. Эти таинства не поддаются рациональному исследованию, да и вообще ему не подлежат. Они нуждаются и в ответ вызывают нерациональное понимание, в котором весь человек в целом вступает в коммуникацию и может стать ее объектом. Нерациональные символы, дающие выражение этим таинствам, при помощи рационального исследования могут быть поняты лишь частично. Реальности, выражаемые ими, при переводе в логический и научный дискурс теряют огромную часть своей значимости. Уже сам процесс, пытающийся сделать их логически значимыми, может до неузнаваемости исказить то, что реально они выражают. В деле упорядочения этих значений в сообщаемые формы чаще всего достигает успеха экспрессивный «язык» искусства и религии.

Протестантские церкви, особенно «респектабельные» церкви среднего класса, часто попадают в тупик, сталкиваясь с проблемами, возникающими вследствие строгого ограничения богослужения устными обрядами и символами. Некоторые церкви — более эмоциональные, как, например, трясуны[185], крикливые баптисты и пятидесятники — развили системы, обеспечивающие видовое самовыражение. Прихожане во главе со своими пасторами отбрасывают рациональность и логические значения слов, заменяя их неистовыми жестами, телодвижениями и криками, дающими верующим возможность выразить то, что они чувствуют, и позволяющими им поверить в то, что они пробудили Святого Духа. Людей респектабельных эти «эксцессы» смущают, а поскольку такие церкви к тому же чаще всего состоят из представителей низшего класса, то христиане, принадлежащие к среднему классу, нередко относятся к ним с презрением. Представляется вероятным, что бедность символической экспрессии, характерная для упорядоченного культа протестантских церквей, обслуживающих низшие классы, не дает стремлениям, страстям, желаниям, влечениям и фрустрациям верующих возможности получить выражение в санкционированных формах. Те прежние символы, характерные для традиционных литургий, которые пробуждают и выражают видовую и импульсивную жизнь человека, для них потеряны. Экстатические эмоциональные вспышки, когда эмоции всей конгрегации вырываются наружу, когда говорят на странных языках, а мужчины и женщины корчатся на полу в духовном экстазе, скорее всего, являются для менее заторможенных и более эмоциональных низших классов компенсаторными заменителями тех удовлетворений, которые они когда-то черпали в церковных ритуалах.

Безупречно респектабельные церкви высшего среднего класса, придающие наибольшую значимость внешнему декору и использованию рационального слова, иногда сталкиваются с тем, что многих прихожан мало увлекают используемые ими сакральные символы. Многим не удается найти ни в самих себе, ни в формах культа духовные ресурсы, необходимые для того, чтобы почувствовать уверенность в реальном общении с сакральным миром. Холодная, отчужденная рациональность науки легче всего проникает в их святилища. Семинарии, выпускаемые ими священники и миряне, находящиеся под их влиянием, часто оказываются уязвимыми перед всепроникающей силой научного материализма, ибо духовный мир их сакральной жизни прочно базируется на вере в рациональность и логическую коммуникацию. Такие условия часто лишают дара верить, вследствие чего священные и духовные символы уходят из душевной жизни многих, кто когда-то был верующим.

Символы мужественности, женственности и деторождения в протестантизме

Кальвинистов, основавших Новую Англию, и их потомков большинство ученых рассматривает как верующих, которые поклоняются мужественному Богу; пуританская вера обычно характеризуется как «мужественная». Лекки утверждает, что пуританство являет собой «самую мужественную из всех форм, которые до сих пор принимало христианство». В своей книге «История европейских нравов» он пишет, что «в великих религиозных конвульсиях шестнадцатого столетия католицизм следовал женственному типу, протестантизм же в большей степени тяготел к типу мужественному. Водном только католицизме сохранился культ Девы Марии, который одновременно и отражал первый из типов, и поддерживал его». Также он добавляет: «Женщине свойственно склоняться, мужчине же свойственно стоять»[186].

Как мы с вами уже видели ранее, во время торжеств, приуроченных к трехсотлетию основания Янки-Сити, проповедь, призванная напомнить о духовной значимости этого события, была прочитана ведущим протестантским священником. Помимо всего прочего, он сказал: «Христианство... привезенное в Массачусетс... готовило своих последователей ко всевозможного рода человеческим дерзаниям, которые требовали предприимчивости, уверенности в своих силах, твердости и идеализма... Мужественность, сила и суровость пуританства, сформировавшие нас, являются абсолютно необходимыми ингредиентами любой достойной религии... Пуританство ставит людей не на колени, а на ноги».

Хотя такие суждения о мужественности пуританства в основном справедливы, они не схватывают реальной значимости протестантского бунта. Если взять внешнюю сторону дела, то он устранил «культ» Девы Марии. Матерь Божия была удалена из храма; многочисленные праздники и службы, ей посвященные, были упразднены. На внешнем уровне и в самом деле был превознесен мужчина с его добродетелями, и эти ценности были реифицированы в божественные атрибуты. Тем не менее, какими бы значимыми они сами по себе ни были, эти ценности служат выражением и зависят от более важного бунта против существующих ценностей и их символов.

Протестантский бунт против реифицированных символов традиционной социальной структуры, в особенности против той части богослужения, которая выражала видовую жизнь и наделяла ее моральным одобрением, существенно изменил систему ритуалов и верований христианства, касающихся сексуальной жизни. Последняя не получила отражения и свободного выражения в протестантских сакральных символах. Литургическая жизнь была сведена к нескольких кризисным событиям, которые произошли, согласно вере, в жизни мужчины Христа. Страсти, чувства и глубокие физико-психологические привязанности, бывшие составной частью средневекового и позднеримского христианства и тех великих религий, которые им предшествовали, стали внушать подозрение, были яростно атакованы и отменены. Моральный бунт против женских видовых символов со временем все более возрастал, пока, наконец, мать и женщина почти окончательно не исчезли из культа и в нем не остались только мужчина Христос и другие мужские фигуры Троицы.

В основе своей, это движение было направлено против той огромной ценности, которую традиционная церковь придавала видовой жизни. Значение вечной жизни, протекающей сквозь видовое существование и находящей свое наиболее значимое выражение в репродуктивном акте, было и остается в символической жизни традиционной церкви таинством самого возвышенного порядка. Женщины и мужчины, выполняющие свои символические функции в репродуктивных актах, были необходимыми и центральными элементами самого сакрального уровня ее системы верований — не просто мужчины и женщины как моральные существа, а мужчины и женщины во всей их полноте, во всей их репродуктивной значимости дарения и поддержания жизни.

Хотя женщина была выведена из протестантского пантеона, бунт против нее был не столько нападением на нее саму по себе как личность, сколько нападением на нее как на репродуктивного партнера и существо, символизирующее и пробуждающее в мужчинах эротические влечения. Этот бунт был направлен не против нее как матери, а против нее как центрального символа видовой жизни. Католический священник, давший обет безбрачия, может возглашать: «О Мария, исполненная благодати, Господь с тобой», — зная, что в этот торжественный момент он говорит о сотворении Бога во чреве земной женщины и что сам он является мужчиной и «еще одним Христом», участвующим в символическом акте, выражающем оплодотворение женщины. Между тем, протестантский священнослужитель, будучи по статусу мужчиной и существом сексуально активным, не может быть настолько духовно свободен, чтобы совершить такой ритуал, ибо его внешне проявленная сексуальность оскорбила бы моральные ценности его паствы. Для католического священника Мария с ее «очарованием девственности» является королевой непорочности, «вечной идеей подлинного рыцарства». Для протестантского священника, сексуально свободного от обетов целомудрия, гармонична такая ситуация, при которой она была бы для него далекой и недосягаемой женщиной, которую приходится принять, поскольку она признается в Слове Господнем.

Сложный и развитый культ Девы, который будет рассмотрен нами позднее, символически и нелогически выражает центральную, или фокусную точку видовой жизни: репродуктивную, плодородную женщину, которая сексуально зачинает, носит и оберегает своего ребенка. Ее сакральные символы поддерживают видовое существование и дают ему внешнее и значимое проявление в сакральной форме. Но что еще более важно, они колоссально укрепляют мужские символы видового существования. Ее культ помогает большинству мужчин и женщин «понять» и прочувствовать на подсознательном уровне значимость Божественных мистерий. Ее присутствие в качестве Божественной женщины способствует более полному вовлечению мужчин как существ мужского пола в сакральный мир; мужские аспекты функционирования Бога как родителя и рожденного устанавливаются более четко, и тем самым обеспечивается более унифицированный эмоциональный опыт для морально дрессируемого организма. Символы семьи в целом, мужского и женского, отца и матери репрезентируются и становятся для верующих каналами экспрессивной значимости.

С почти полным устранением женского начала в протестантизме остается мало места и для выражения в религиозных символах мужской сексуальности. Господь Бог Иегова здесь, он присутствует, однако имеет тенденцию быть далеким Отцом. Святой Дух утратил свою значимость как символического духовного бытия мужской порождающей силы. Христос остается мужчиной, но «асексуальным». Эти символы видовой жизни, сфокусированные на репродуктивной функции, которая объединяет мужчин и женщин и поддерживает физическую связь человеческих поколений, существенно ослабли. Именно благодаря тому, что католицизм находится под сильным влиянием женских ценностей и символов, в драме и мифе христианской жизни мужская роль не ослабевает, а усиливается.

На ранних этапах существования христианства, последовавших за теологической системой иудаизма, женщины не обладали позитивной значимостью на сакральном уровне. Им было отведено подчиненное сакральное положение. Распространение христианства по Средиземноморью, где оно восприняло теплое, чувственное влияние греческой, итальянской и других культур, постепенно возвышало положение женщин, пока роль Девы, наконец, не приобрела огромную значимость, заняв в конце концов одну из центральных позиций в христианском пантеоне. В средние века светские идеалы рыцарства и рыцарской любви расцвели пышным цветом в аристократических ценностях и представлениях, выражаемых символом недостижимой совершенной женщины. Но что еще более важно с точки зрения стоящих перед нами задач, так это то, что именно тогда долгое развитие сакрального символа Девы — аскетического и чувственного сакрального идеала женственности — принесло ему в конце концов широчайшее признание среди верующих. Если секулярные трубадуры воспевали верную и вечную любовь рыцаря к недостижимой женщине, пользуясь символами эротической любви, то духовенство и миряне возносили молитвы к сакральной женщине, культ которой как Девы и Владычицы Небесной расцвел в обрядах церкви.

Над страстью рыцаря к своей недостижимой госпоже возобладала «любовь любви» Тристана. Сублимированное желание, трансформированное в высочайший мирской уровень моральной чистоты, преобразовало страсть в образы морального совершенства. Хёйзинга в книге «Осень средневековья»[187] пишет: «Рыцарь и его дама сердца, герой ради любви — вот первичный и неизменный романтический мотив, который возникает и будет возникать всегда и всюду. Это самый непосредственный переход чувственного влечения в нравственную или почти нравственную самоотверженность, естественно вытекающую из необходимости перед лицом своей дамы выказывать мужество, подвергаться опасности, демонстрировать силу, терпеть страдания и истекать кровью... На первых порах дело ограничивается основным персонажем, героем, который жаждет претерпеть страдание ради своей дамы; но вскоре уже это сочетается с желанием вызволить из беды жертву страдания»[188].

Некоторые авторы считают, что использование символа сакральной женщины намеренно внедрялось церковными властями; более вероятным представляется то, что он был неотъемлемым и «естественным» выражением нелогических, эмоциональных потребностей Церкви и ее духовенства, принявшего обет безбрачия.

«Начиная с середины двенадцатого столетия [пишет де Ружмон] предпринималась серия попыток внедрить культ Девы Марии. «Владычицу дум» еретиков пытались подменить «Владычицей нашей». В 1140 г. в Лионе каноники установили праздник Непорочного Зачатия Владычицы нашей... Это дало удобный повод св. Бернару Клервоскому выступить в известном письме с протестом против «этого нового праздника, неведомого обычаям Церкви, порицаемого разумом и не имеющего санкции в традиции... праздника, который вводит новшество — сестру суеверия и дочь непостоянства»; и то же самое, столетие спустя, подвигло св. Фому самым недвусмысленным образом заявить, что «если бы Мария была зачата без греха, то уже не потребовалось бы искупление людских грехов Иисусом Христом». Культ Девы Марии восполнял то, что церковь перед лицом грозящей ей опасности ощущала как жизненную необходимость»[189].

Доблестный учтивый рыцарь и недостижимая совершенная женщина, на которую расходовалось его неисполняющееся желание, священник, принявший обет безбрачия, и чистая и целомудренная Дева Мария, в которой нашло идеальный символ для собственной рыцарской любви духовенство, — все это секулярные и сакральные символы и статусы, в которых выражаются нравственные идеалы христиан.

Секулярная структура общества изменилась, рыцарский образ жизни с его рыцарями и дамами сердца давно канул в прошлое, утратила свое незыблемое благородное положение аристократия. Но великая иерархическая структура католической церкви сохранилась, и ее целомудренное духовенство до сих пор поклоняется со смешанными сыновними и рыцарскими чувствами сакральному и недостижимому символу Девы. Как Владычица Небесная и Богоматерь, коей сексуально не обладал ни один мужчина, она, любимая и прекрасная, до сих пор является идеальным символом для целомудренного выражения сублимации и неисполненного желания, постоянно остающегося неудовлетворенным. «Романтическая любовь, появившаяся в средние века, — пишет Бертран Рассел, — поначалу не была направлена на женщин, с которыми любовник мог иметь законные или незаконные сексуальные связи; она была направлена на великосветских женщин, которые были отгорожены от своих романтических воздыхателей непреодолимыми барьерами морали и условностей» [120b].

Идеалы рыцарской любви сохраняются в трансформированном и ослабленном виде в произведениях искусства и неудовлетворенных желаниях большинства современных женщин. Рыцарь, состязающийся в физическом поединке на турнире за благосклонное одобрение своей недостижимой госпожи, канул в прошлое еще задолго до того, как был основан Янки-Сити, однако он все еще живет здесь в секулярном мире кино, телевидения и других средств массовой информации. Здесь, в костюмированных представлениях, он все еще появляется, сочетая в себе трепет любви и нервную дрожь смерти, дабы угодить желаниям тех, кто все еще тоскует по совершенной любви, и удовлетворить потребность мужчин в переживании косвенных мук самопожертвования. Здесь, кроме того, еще и ковбой на своей великолепной лошади благородно спешит вступить в бой, где ему суждено кого-то убить или самому быть убитым, ради того, чтобы спасти от злодейства невинную женственность. Честь и самопожертвование владеют его мыслями и управляют его действиями. Насилие рыцарского турнира трансформируется в вооруженные перестрелки «где-то там на старом Западе», где герой и сопровождающие его всадники — эти современные Тристаны и рыцари Круглого стола, все еще остающиеся борцами за чистоту и нравственность — сражаются и одерживают победы над силами зла и злодейства. Вчера был сэр Галаад, сегодня — Одинокий рейнджер; когда-то — Ланселот, теперь — Гари Купер и Грегори Пек из фильмов «Точно в полдень» и «Стрелок»[190].

Вне протестантизма бунт против сакральной жизни традиционной церкви и нелогического, эмоционального видового порядка достиг своего наивысшего выражения в марксистской философии, ставшей в настоящее время в нескольких странах государственной религией. Марксистская символическая система сводит все их сакральные символы к тупой логике техники и технологической дисциплине.

Символы семьи и символы вида, выражающие себя в формах сексуальных, сыновних и родительских отношений, подверглись в марксистской литературе безжалостным нападкам [46]. Этика, мораль и доктрины семейной жизни были подчинены доктринам добычи и распределения пищи. Те враждебно настроенные критики, которые говорят, будто марксизм низводит человека до уровня животного или, возможно, даже пищеварительного тракта, неправы. В этом материалистическом учении выдвигается на передний план не животная природа человека, а развитие новых технических рычагов контроля над средой в процессе социальной эволюции новых форм технологии, изменяющее символы и ценности группы без участия тех противовесов, которые удерживают технологию под контролем вида и общества. Технология в этой новой теологии первична и доминантна. Этика и базисные социальные ценности группы официально ниспровергаются в зависимое положение неустойчивых следствий этой фундаментальной Первопричины, которая является Святым Духом марксистского мистицизма.

Фрейдистское движение отчасти представляет собой мирской бунт против тех крайностей «протестантизма», которые ощущаются современными людьми независимо от того, иудеи ли они, протестанты или католики. Хотя фрейдовские понятия опираются на индивида, а не на группу или вид, они подводят современного человека к признанию ценности видовой жизни. Фрейдовское мышление все еще технологично, что, быть может, неизбежно в век науки. Рациональное объяснение психологической беседы сводит чувствование к механике либидо, а чувства и аффективную жизнь бессознательного — к механическому контролю личностных конструктов. Личность становится «топологическим» механизмом; тем не менее, сексуальность здесь признается, принимается, одобряется и получает право на выражение.

Некоторые протестантские церкви Янки-Сити осуществили контрбунт. Произошло возрождение сакральной символической жизни. Через культы таких разных групп, как епископалиане, унитариане, методисты, конгрегационалисты, пресвитериане и баптисты, прокатился литургический ренессанс. Использование невербальных символов для обозначения мира, остающегося недосягаемым для референциальных символов — того мира, значимость которому придают глубокие чувства, переживаемые людьми как членами вида и как участниками упорядоченных повседневных событий своего общества, — в настоящее время, по всей видимости, возрастает.

Имеется много признаков, указывающих на то, что мы достигли крайних рубежей протестантского бунта и что теперь набирает силу контрреволюция, поддерживающая и использующая эвокативные символы. Нынешнее состояние — это, быть может, крайний предел, к которому могут подвести нас технологические символы марксизма и подобных ему систем. Возможно, это самая верхняя точка того, что некогда было названо протестантским бунтом. Ни одна социальная система, как бы сильно она ни нуждалась в рациональном поведении, не может довести рациональность, основанную на технологическом эмпиризме, до такой точки, где потребности и требования физической и социальной жизни вида уже не признавались бы и не санкционировались в символах и ценностях, выражающих духовную жизнь группы.

День матери: возвращение женщины и ее семьи в протестантский пантеон

Возможно, одним из самых значительных изменений в современной протестантской церкви стало недавнее введение в ее сакральный календарь нескольких специальных семейных дней; все они были внесены в него под влиянием мирян. В настоящее время в церковных календарях в Янки-Сити закреплено официальное место за фигурой матери. Имеется официальный День семьи, или День матери, приходящийся на второе воскресенье мая; в традиционном литургическом календаре этот месяц специально посвящен Деве Марии Богоматери. День матери возник как секулярный праздник, дающий сыновьям и дочерям возможность церемониально выразить свои чувства к своим матерям. Его празднование очень быстро распространилось по всем Соединенным Штатам. Он стал одним и самых популярных праздников. Протестантские священники инкорпорировали его в свои воскресные службы и стали читать в этот день проповеди, посвященные матери. Многие из этих проповедей дают выражение большинству чувств и ценностей, пробуждаемых в католических ритуалах Богоматерью. Некоторые священники связывают друг с другом символы матерей земных и матери божественной.

Конгрегационалистская литургия, предлагаемая на День матери и используемая в Янки-Сити, включает стихотворение, написанное свободным стихом, «Для всех матерей — литания»[191], в котором не только схватывается то, «что божественно» в материнской любви, и создается образ всех женщин в форме матери каждого, но также взывается к памяти матери Христа, в образе которой видятся все женщины.

День матери

Чтение Писания: Руф. 1. Для всем матерей — литания

От медлительности сердца в понимании того, что божественно в глубине и постоянстве материнской любви,

Господи, спаси и помилуй.

От неподлинности поверхностного чувства, от коммерческой эксплуатации, и от всякого лицемерия в отношении материнства, когда мы пренебрегаем более весомыми материями — справедливостью, милосердием и любовью,

Господи, спаси и помилуй.

Во имя памяти нашей о матери нашего Господа, стоящей у креста Сына своего возлюбленного,

Господи, спаси и помилуй.

И коли будет тебе угодно, открой наши уши, дабы могли мы слышать слова Спасителя, сказанные на кресте: «Вот, Матерь Твоя»,

Молим тебя, услышь нас, Господи.

И коли будет тебе угодно, даруй нам с этого часа благодать с поспешной покорностью любимых учеников окружить нашей заботой каждую женщину, овдовевшую, понесшую утрату, испытавшую в жизни тяготы,

Молим тебя, услышь нас, Господи.

И коли будет на то твоя воля, прикоснись к сердцам нашим, дабы могли мы увидеть мать свою в каждой женщине...

Дева Мария как Матерь Божия, имевшая свои собственные день и месяц в календарях литургических церквей, была возвращена назад, снова будучи скорбной матерью, стоящей «у креста Сына своего возлюбленного». И в самом деле, было бы странно и труднопостижимо, если бы в стране с секулярным культом, быстро превращающимся в сакральный, она не была со временем признана, а ее культ не был бы восстановлен. Кроме того, представляется вероятным, что в ритуалах литургических церквей образ изначальной Матери может приобрести некоторые новые значения. В качестве близко лежащего примера можно привести статуи Мадонны, выставляемые по случаю Дня матери в некоторых сообществах (не в Янки-Сити) евангелическими церквями. День матери пока остается праздником, торжественно возвещающим о моральной ценности человеческой матери, однако теперь она стала идеализированной фигурой, получившей надежное место в упорядоченном культе большинства протестантских церквей, и важным элементом литургических возрождений. Вполне возможно, что этот материнский символ будет все более сближаться с Девой Марией Богоматерью и снова будет с ней идентифицирован. Но что бы ни происходило с символом матери, семье благодаря ее включению вновь оказываются церемониальные почести в протестантском публичном культе.

Параллельно признанию матери путем посвящения ей в календаре отдельного дня наблюдалось движение, хотя и не столь широкое, в направлении признания отца. Некоторые церкви учредили детский день. Таким образом, вся семья — мать, отец и дети — вновь встраивается в символическую систему протестантизма. Всего лишь несколько лет назад пуритане в Янки-Сити ограничивались признанием Рождества и Пасхи; сегодня их потомки дарят ритуальное признание коллективным символам, выражающим всю семейную структуру, в особенности символу матери. Видовая жизнь и семейная структура поистине вновь утверждают себя; мать и ее семья, явленные в новых образах, возвратились на свое почетное место в протестантском церемониальном календаре.

Несмотря на утрату в современной жизни многих своих функций, семья до сих пор организует значительную часть эмоциональной и видовой жизни индивида. Таким образом, она является основным творцом и референтом систем привычных и непривычных эвокативных символов, будь то сакральных или секулярных. По мере того, как мировые религии или политические идеологии распространяются по земле, становясь более универсальными и менее племенными, их эвокативные значения и эмоциональная убедительность должны все больше зависеть от символов, за которыми стоят универсальные чувства. Семья является единственным социальным институтом, который обеспечивает людей всех культур такими могущественными и принудительными переживаниями. Представляется вероятным, что по мере того, как семейная жизнь будет все более приватной и менее публичной и все более будет становиться источником аффективной привязанности и эмоционального развития индивида, а другие институты будут во все большей степени принимать на себя практические функции семьи, ее символизм будет все более и более доминировать в сакральной жизни этой и других групп.

Протестантский бунт: пол, статус и символы власти

Ввиду того, что на моральном и секулярном уровне протестантский бунт был направлен против власти, а система власти была мужской, основанной на передаче престижа, могущества и положения по наследству от отца к сыну, можно было предположить, что этот бунт будет направлен против власти и морального господства отца. Кроме того, учитывая, что это движение увенчалось успехом, можно было заключить, что статус отца должен был быть понижен и ограничен. Однако этого не произошло; пуританский отец, как и его потомки в Новой Англии, был всемогущим тираном. Пастор, отец своей паствы, тоже славился авторитарностью и автократичностью. Теократическое правление, преобладавшее в первые годы существования Янки-Сити и еще долгое время после этого осуществлявшее могущественный неформальный контроль, демонстрирует, что отец и представленные в его образе мужчины-правители были людьми, в руках которых была сосредоточена огромная власть. Одновременно они получали поддержку и санкцию в авторитете сакральных мужских символов; фактическое искоренение культа Девы Марии оставило всю значимость Богу-отцу. Почему положение отца не было подорвано? Почему мужские статусы, созданные по его образу и подобию, были этим «реформаторским» движением укреплены и наделены могуществом? Против чего была направлена моральная сторона этого бунта?[192]

Бунт был направлен не против мужского авторитета как такового, а против формы, в которую был облечен этот авторитет; мишенью нападения была система фиксированного статуса, закрепленного за мужчинами. В феодальном обществе семья выполняла функцию перманентной фиксации занимаемого индивидом места. От рождения он сразу же занимал некоторую закрытую позицию и так в ней и оставался. Текучие общества эпохи Возрождения, общества протестантские, индустриальные (всё это термины, обозначающие различные аспекты одного и того же базисного изменения) вывели на передний план движение свободных индивидов и открытость статуса. Пуритане, прибывшие в Янки-Сити с целью улучшить свой экономический и религиозный статус, приезжали сюда также и затем, чтобы улучшить свое социальное положение. Все это были составные части систематического изменения, ведущего от старой системы к новой. Рождение в семье, обладавшей некоторым данным статусом, не удерживало более всю дальнейшую карьеру индивида и все его деятельности в границах одного статуса. Он был более свободным делать то, что было в его силах, для того, чтобы стать хозяином своей судьбы. Он мог перемещаться.

Положение женщины оставалось преимущественно фиксированным. Она действовала не по собственной воле, а в соответствии со своим семейным статусом. Правда, теперь, в условиях новообретенной свободы мужчин жениться за пределами своего статуса, она тоже могла выйти замуж за человека с более высоким или более низким, чем у нее, статусом. В американской культуре женщины всегда свободно меняли в браке семейный статус, однако до самого недавнего времени, когда волна протестантского бунта уже давно достигла своих пределов и пошла на убыль, они занимали подчиненное положение и находились в тех семейных ролях, которые фиксировали их статус в сообществе в целом, под мужским господством. Главенство мужчин ограничивало право женщин принимать индивидуальные решения, идущие вразрез с жестко определенными ролями матери, жены, дочери и сестры. Следует заметить, что, за одним-единственным исключением, каждая из этих ролей различным образом отрицает сексуальность женщины. Дочь и сестра асексуальны и табуированы. Моральные установки по отношению к матери в повседневной жизни исключают секс; она тоже табу. Только роль жены открыто определяется как сексуальная. Сексуальность, импульсивную жизнь и расслабленную вседозволенность физической жизни организма протестанты подчинили суровым требованиям повседневных задач, а чувственное удовольствие — добродетелям работы. Таким образом, выдвижение на передний план работы как самоцели, порицание удовольствия и праздности, страх перед чувственной импульсивностью и весельем и осуждение их как грехов являются компонентами более широкой установки на ограничение и контроль видовой жизни — установки, которая отказывает ей в полном выражении на моральном и сакральном уровнях.

На ранних этапах существования Янки-Сити для жесткого контроля над женщинами были еще и дополнительные причины. Его социальная система базировалась на семье; поддержание же в ней порядка, фактически, зависело от семьи даже еще больше, чем в старой системе. Непрочная социальная организация протестантизма, в основном свободная от иерархии социальных, политических и церковных рангов, нуждалась в семье для обеспечения собственной стабильности и безопасности в большей степени, нежели прежняя социальная организация, в которой людей объединяли и сплачивали контролирующие механизмы крупных систем ранжирования. Каждое локальное общество в старой Новой Англии — с точки зрения порядка — в огромной степени зависело от автономной семьи. Свободное движение мужчины, его возросшая свобода выбирать, переходить от одной роли к другой, с одного места на другое, изменять свои функции и статус — все способствовало расшатыванию такой текучей системы. Ограничение положения женщины и усиление контроля над ней и над отношениями между полами выполняло в данных условиях роль противовеса; отсюда и жесткие правила, контролирующие женщину и ее поведение в закрепленных за нею семейных ролях, в особенности же в ее отношениях с мужчинами. Строгое регулирование статуса женщины и связей мужчин с этим статусом закладывало фундамент под мужскую природу морального и символического миров. Освободи женщину, и может воцариться хаос; подчини ее, и текучие экономические и социальные миры, населенные главным образом мужчинами, смогут все более и более развиваться и впитывать в себя физические и психические энергии мужчин. Внутри семьи, которая обычно представляет собой социально одобренную обитель интимных сторон и привилегий видовой жизни, строгий отец воспитывает своих сыновей и дочерей в духе послушания и долга, а господствующий муж и покорная жена выполняют свою репродуктивную обязанность плодиться и размножаться. Мы должны помнить о том, что различие между культурой Кальвина[193] и латинской культурой католического Рима — всего лишь различие в степени, ибо последняя тоже обладает собственным аскетизмом. И все-таки, как бы далеко мы ни заходили в приписывании сходства этим двум субкультурам, необходимо признать в качестве важной и значимой характеристики огромное различие между ними в том, как они морально упорядочивают и символически выражают нерациональный мир вида.

Мы уже говорили ранее об аскетических правилах, контролирующих католического священника, принявшего обет безбрачия, и о том избавлении, которое он находит в возвышенных символах Девы-Матери и ее божественного семейства. Нам нужно проанализировать такого рода механизмы контроля над сексуальностью в связи с местом священника в структуре церкви и делегированными ему полномочиями контролировать сакральные символы абсолютной власти. Затем нам необходимо будет сравнить статус католического священника со статусом протестантского духовенства, дабы полнее понять значения протестантских символических систем.

Статус духовенства, связанного обетом безбрачия, представляющий собой строго контролируемую сексуальную позицию, медленно вызревал в недрах церковной структуры как выражение и неотъемлемый элемент аскетических, негативных христианских идеалов, контролирующих связи между сакральным и профанным. Правила, определяющие эту позицию, «вывели брак священнослужителей» из их биологических семей и переместили его в тело Церкви, где вся личность целиком заключена в едином статусе. Чтобы понять сегодняшнее положение такого духовенства, необходимо бросить взгляд в прошлое. Первоначально, как известно, обет безбрачия не требовался, и священники были женатыми, хотя на протяжении всей эпохи раннего христианства интенсивно ощущалась нечистота секса [89]; впоследствии же священники, как чистейшие из людей по роду своей профессии, стали восприниматься в качестве более всего подпадающих под аскетические идеалы. По мере того как структура Церкви приобретала все большее могущество, аскетические идеалы навязали обет безбрачия всему духовенству. Поначалу целибат «был актом добродетели», позднее превратился в «акт долга», а к IV веку брак священника уже считался преступным. Тем не менее, «бракосочетания» духовенства продолжали открыто отмечаться. Лекки пишет по этому поводу: «Итальянский епископ десятого века афористически описал нравы своего времени, заявив, что если бы он применил канонические законы ко всем распущенным людям, отправляющим церковные обряды, то в Церкви не осталось бы никого кроме мальчиков, а если бы применил канонические законы еще и против незаконнорожденных, то не осталось бы и этих. Зло приобрело такие масштабы, что крупное феодальное духовенство, передававшее церковные приходы от отца сыну, неоднократно оказывалось готовым восстать»[194]. Лишь на исходе средневековья могущество папы и чувства верующих оказались достаточно сильны, чтобы навязать духовенству обет безбрачия. Сегодня этот священнический статус полностью выведен из семейной системы и из-под контроля сообщества.

Иерархическая организация статусов, к которой принадлежит приходской священник как член низшего церковного сословия, — это жестко организованная система господства, в которой власть располагается, предположительно, на самой вершине и проистекает из абсолютной власти самого Бога. Благодаря рукоположению духовная власть входит в статус и личность священника как часть церковной структуры, поднимая его над мирянами, не занимающими официального положения в этой иерархии. Символические задачи, которые он выполняет, символы его аксессуаров и его образ жизни дают внешнее выражение структурным реалиям католической социальной системы и отношениям между духовенством и мирянами.

Католическая доктрина непогрешимости, благодаря которой папа иногда выступает в качестве гласа Божьего и в качестве высшего и окончательного авторитета, входит составной частью в структуру духовных абсолютов, составляющих символическую жизнь Церкви. Доктрина непогрешимости папы и доктрина «реального присутствия» позволяют папе и священнику в строго обозначенных границах выступать перед верующими с духовной авторитетностью самого Бога. Символически обе эти доктрины подкрепляют одна другую. Высшая истина всегда и во все времена пребывает в локальном использовании по всему миру символов мессы. В этой церемонии Церковь, духовенство, иерархия местных епископов, папа и бесчисленные прихожане выражают свое единство в чудесном магическом символе, который делает их единым целым.

Священник, совершая церемонию мессы, делает это благодаря абсолютной сакральной власти, переданной ему его епископом, и благодаря таинству рукоположения. Последнее является в католической церкви основным обрядом перехода, обособляющим человека, который становится священником, таким образом, что тот превращается в «еще одного Христа». Эта обособленность преображает его не только духовно, но и социально и биологически. Когда он принимает обет безбрачия, освобождая себя от моральных и биологических требований продолжения рода, он признает авторитет и дисциплину сакральной иерархии посвященных должностных лиц, которая, в конечном счете, связывает его ритуальным союзом с папой, а через него — с абсолютной властью Бога. Исторически, вот уже около двух тысяч лет и на протяжении жизни многих поколений рукоположенных, считается, что он «един со св. Петром» и связан с самим Христом.

Когда верующие в Янки-Сити и во всем мире твердо верят в то, что духовная власть символов, находящихся под контролем священника, столь велика, что может вызвать к алтарю самого Бога и вселить его в физические тела людей, это имеет ряд следствий. Важнейшие из них заключаются в том, что сам священник в границах, установленных его статусом в иерархии, пользуется абсолютной духовной властью и авторитетом, однако иерархия, образуемая восходящими уровнями, каждый из которых непосредственно подчинен более высокому статусу, часто изымает принятие решений из локального сообщества Янки-Сити и переносит его в далекую от Америки чужую культуру. Через священника верующие духовно ориентируются на местное и мировое общество. Священник, отделенный от этого мира, высвобождается из-под непосредственного контроля структуры семьи и сообщества; это достигается посредством обучения и символического отделения. Благодаря личной подготовленности и статусу, который он занимает, католический священник, в плане выполнения стоящих перед ним трудных задач, находится по сравнению с протестантским священником в лучшем положении. Следует признать, что он всего лишь человек, и иногда у него случаются неудачи, но тем не менее он чаще достигает успеха.

Протестантское же духовенство связано локальными узами с семейной жизнью сообщества. Через жену и детей жизнь протестантского священника неразрывно сплетается с биологическими и социальными репродуктивными циклами. Протестантское духовенство подчинено локальному контролю. Протестантские иерархии, если таковые имеются, тяготеют скорее к национальной, нежели международной концентрации. Власть имеет тенденцию к локализации. Прихожане могут «нанимать и увольнять» священников. Протестантские священнослужители менее обособлены от мира, чем католические. Символы, которыми они манипулируют, не содержат в самих себе абсолютной власти; протестантские клерикальные власти, если такие существуют, не пользуются символами, обладающими неотъемлемым внутренним авторитетом. Если священники хотят держать паству под контролем, они должны опираться в этом на свою моральную автономию. В условиях, когда структура, связывающая воедино отдельные локальные сообщества, является непрочной и нередко слабой, пользующийся личным влиянием местный пастор, как показывает история церквей Янки-Сити, может возвыситься и обрести огромную власть, вплоть до образования собственной секты. Однако сакральные символы, которые он контролирует, по природе своей слабы. Бог не заключен в них так, как он заключен (как считается) в католической мессе. Протестантский священник никогда не может пользоваться такой властью, какой ежедневно пользуется католический священник.

Благодаря вере прихожан во власть и могущество символов святых таинств католическая иерархия аккумулирует и удерживает под контролем огромную власть. Благодаря зависимости человека от ее символов эта церковь сама по себе становится резервуаром не только великой духовной силы, но и мирской власти. Поскольку почти все таинства связаны с духовной санкцией человеческих жизненных кризисов (включая рождение, брак и смерть) и соответствующими обрядами перехода или с поддержанием приличествующих отношений с сакральной властью, а также поскольку эти таинства, контролируемые и осуществляемые духовенством, привносят в непосредственную ситуацию самого Бога, то зависимость и подчиненность широкой массы мирян очень сильны. Подобное положение дел может существовать лишь до тех пор, пока миряне сохраняют преданность вере и верят. Когда вера пропадает, исчезает и власть. Отказываясь признать власть веры и верований, экономические детерминисты и те, кто интерпретирует власть как имеющую под собой лишь экономические основания, оказываются не в состоянии понять многие феномены современной и прошлой Америки и Европы. Вполне можно доказать, что экономическую систему поддерживает именно сила веры в нее, что именно недостаток веры в экономическую систему приводит к ее упразднению. Разумеется, не все изменения можно объяснить с помощью этой интерпретации, да у нас и нет такого намерения. И тем не менее научное исследование и интерпретация сохранения или изменения многих экономических и социальных систем должны базироваться не только на экономических данных, но также на моральных, духовных и символических.

Со времен Реформации и протестантского бунта продолжался целый ряд сопутствующих изменений: изменилась система сакральных символов, фиксированный статусный порядок уступил место открытому, в технологии произошел переход от прежнего ручного труда к машинному; простое разделение труда уступило место сложному. И все эти процессы происходили одновременно и синхронизировались в единый социально-техническо-религиозный порядок, изменяющиеся части которого более или менее — пусть даже иногда и негармонично-конгруэнтны друг другу. Говорить, будто что-то одно здесь непременно было причиной другого, — научный нонсенс. Суждения о том, будто технологический переворот и экономическое изменение вызвали социальные и символические сдвиги или будто религиозная этика изменила экономику, на мой взгляд, являются ложными.

То, что радикальные изменения в технологии оказывают воздействие на социальный и символический порядки, совершенно очевидно, поскольку необходима некоторая степень конгруэнтности, равновесия и согласованности между ними. Между тем, то, что новая символическая система и могущественный социальный порядок могут изменить технологию культуры, никем не было продемонстрировано лучше, чем теми, кто, вслед за Марксом, верит в прямо противоположное, а именно — коммунистами в России.

Протестантское неприятие тесной привязанности к родительской и социально-ориентационной семье и ее фиксированному статусу в группе, сочетающееся с чувством отвращения к слишком открытому символическому выражению и удовлетворению эмоций, исключило женщину из святого пантеона. Мужчина, который фактически или в своих мысленных установках покидает свой фиксированный статус, скорее всего, будет человеком, который эмоционально «покидает» дом [61с]. Глубочайшей эмоциональной, если уж не социальной и правовой, связью с родительской семьей является мать. Если индивид желает освободиться от родительской семьи и если он желает ослабить фиксацию своего статуса и повысить свободу движения, то интенсивная привязанность к матери должна быть ослаблена. Должно быть изменено ее значение для своих детей. Они должны быть способны освободиться и уйти от нее. Вероятно, что и бунт против закрытой и фиксированной позиции (мужчин) в феодальном обществе, и изъятие Девы Марии из протестантского культа были компонентами более крупных изменений, приведших к формированию более гибкой западноевропейской культуры. Все это были составные части изменения в трактовке вида, произошедшего в моральной и символической жизни Янки-Сити.

Глава 11. Сакральная сексуальность: мать, отец и семья в христианском символизме

Семья и христианский символизм

Хотя сакральный порядок и должен рационально защищаться рационально мыслящими верующими людьми, его конечная достоверность всегда базируется на нерациональных основаниях, когда люди знают, что истинно и реально, поскольку чувствуют, что знают, что есть истина. В культурах, высоко ценящих рациональность, у каждой религии должен быть свой Фома Аквинский[195], свои «шотландские теологи»[196] или какие-то их эквиваленты, которые с некоторым запозданием упрощают и приспосабливают древние верования и примитивные практики верующих людей к рациональным нормам людей цивилизованных. Таким образом рационально мыслящие люди делают нечто по сути своей нерациональное «рационально» приемлемым для себя. Зачастую они не столько апологеты, сколько переводчики, хотя для св. Фомы, как и для всех верующих, основные факты его верований были мистическими и нерациональными.

Если религиозные символы суть коллективные репрезентации, отражающие на сверхъестественном уровне коллективные реалии группы, то большинство символов, присутствующих в том сакральном мире, с которым ритуально связывают себя христиане, сформированы семейной структурой и именно ее выражают и укрепляют. То, что представляет собою церковь, будь то протестантская или католическая, ее собственное представление о себе, тот образ, в котором ее члены себя воспринимают, а также сакральный образ жизни, упорядочивающий их отношения с Церковью и Богом, — короче говоря, сверхъестественный порядок христианства, — целиком или частично формируется и вскармливается семьей как социальной и биологической системой. Ни церкви, ни ее обрядов, верований и практик просто не существовало бы, если бы не было семьи. Церковь, существование которой попало в вечную зависимость от семьи, заботится о семье больше, чем о любом другом человеческом институте, и именно на нее оказывает наибольшее моральное влияние. Санкции, применяемые против внебрачной половой жизни, разрушения семейных уз, контроля над рождаемостью и затаившихся в глубинах души инцестуозных влечений, — нечто большее, нежели просто сакральные запреты, накладываемые на порицаемое поведение. Это еще и выражение тревоги церкви по поводу собственной сакральной символической жизни. Стоит исчезнуть ныне существующей форме семьи, как христианскую церковь неминуемо ждут революционные потрясения. Враждебное отношение современных революционных движений одновременно к семье и к религии — не просто случайность [46]. Ценности и представления этих двух институтов наполняют энергией и укрепляют друг друга. Религия и семья находятся в самом центре вечной, непрекращающейся групповой жизни человека. Они консервируют и сохраняют глубокое единство и человеческую идентичность тысяч поколений людей и всего многообразия институтов самых разных народов. Одна из задач этой главы будет состоять в том, чтобы показать, почему это так.

Озабоченность Церкви контролем и регулированием сексуальности и семьи обусловлена не только тем, что ее символы отражают и укрепляют нравственность группы. Ментальная жизнь церкви также глубоко зависит от чувств и действий супружеской пары, родителей и детей, братьев и сестер как образцов и факторов тех процессов реификации, которые преобразуют представления, ценности и чувства, коими обладают эти лица в отношении себя и своей земной жизни, в сакральные символы христианской веры. Негативные и позитивные представления и ценности, окружающие подовой акт с приносимыми им удовольствиями и удовлетворениями, в том числе отождествление такого поведения с грехом и амбивалентное принятие его под брачный контроль семьи, получают выражение в некоторых важнейших христианских символах и насквозь пронизывают их. Мария, являющаяся одновременно Матерью и Девой, не имевшей никакого сексуального опыта; Иосиф, ее земной муж, который, как многие верят, не имел со своей женой сексуального контакта; Иисус, их сын, неженатый и не имеющий сексуального опыта, человеческий плод сакрального зачатия, в котором не было греха и физического контакта с мужчиной, — все они парадоксальным образом составляют часть семейной символической системы. Мать, зачатие которой, как многие считают, не было осквернено первородным грехом, является частью этой сакральной системы. Смертному было бы не дано понять это бессмертное общество и ощутить его значимость, не будь он сам ментальным и физическим порождением своей семьи. Рационально мыслящим людям может быть трудно постичь значение матери, которая является девственницей, однако оно легко ощущается и нерационально понимается ими как сыновьями матерей, которые являются женами вполне земных мужей. Борьба за контроль над животными эмоциями в сфере морального порядка находит отражение в символизме церкви и в основах ее теологии.

Христианская доктрина признает множество как секулярных, так и сакральных форм семьи. Все они взаимосвязаны и взаимозависимы, переходя с физического уровня на социальный и далее на сакральный. Даже таинства абстрактной и труднопостижимой Святой Троицы заключаются посредством трех ее Лиц в рамки семейного порядка и воспринимаются католиками и другими верующими как наиболее ясные и понятные для одного человеческого существа, связанного со всеми тремя теснейшими семейными узами, а именно, Девы Марии. «Невыразимое таинство Святой Троицы, — пишет кардинал Миндшенти[197], — открылось ей [Деве Марии] более, чем кому бы то ни было из людей. Первая связь соединяет ее с Богом-Отцом, чей вечный Сын стал ее сыном... Вторая божественная связь соединяет ее с Сыном, который воистину ее сын... Третья божественная связь соединяет ее со Святым Духом, коему приходится она суженой и непорочной невестой. Посему, сотворена она была как чистейшая и непорочнейшая дева»[198].

Самым значительным фактом взаимоотношения между сакральным и профанным мирами является для христиан рождение, жизнь и смерть Сына. Слово обрело плоть; духовный Бог воплотился в символической форме своего земного рождения как сын человеческой семьи. Его Отец настолько любил всех людей, что отдал им своего единородного Сына, дабы те из них, кто был способен верить, обрели вечную жизнь. Его единственный Сын был рожден женщиной-девой, которая забеременела им через могущество Святого Духа. Сын (в человеческой форме) жил, страдал и умер, убитый теми, кого он пришел спасти от страданий и смерти, теми, кто, как потенциальные сыновья Бога, приходились ему духовными родственниками, хотя и были далеко не родственны ему в духовном развитии. Нельзя было более очевидно представить глубины человеческой порочности. Тем не менее все люди могут быть спасены от смерти, поскольку через их злые деяния и свои духовные деяния Христос «искупил» их грехи и указал им путь в царство небесное и вечную жизнь.

Высшее, совершеннейшее поведение, какое человек только может себе представить — поведение, находящееся в разительном контрасте с его собственной греховностью, — имеет место тогда, когда его брат-бог, которого он убил, избавляет его от вырождения и вызволяет из-под власти смерти. Кроме того, его добрый «старший» брат вступается за него перед своим суровым отцом и устанавливает своим искуплением новый порядок, гарантирующий всем людям отныне и во веки веков шанс на искупление, спасение и вечную жизнь. Примечательно здесь то, что в верованиях людей величайшее злодеяние человека, который распял своего брата-бога на кресте, было также и величайшим актом Божественной доброты. Сакральное зло и сакральное добро проистекают из одного и того же ужасающего деяния; высшие принципы человеческого понимания основаны, таким образом, на семейных чувствах.

Иногда теологи проводят различия между двумя христианскими понятиями любви. Любовь, которой они наделяют Бога, часто показывает неограниченную любовь родителя, который способен любить своих детей, невзирая на все их недостатки, и в то же время оставаться «сувереном», облеченным (родительским) авторитетом. Любовь его детей является «зависимой» и наполненной «желанием доброты к себе». Д-р Андерс Нюгрен[199] в своей книге «Агапе и эрос: исследование христианской идеи любви», в которой проводится различие между любовью как Агапе и любовью как Эросом, пишет, что «Агапе есть путь Бога к человеку, Эрос же — путь человека к Богу»[200]. Агапе не признает ценность, а создает ее. С другой стороны, «Эрос определяется качеством своего объекта и зависит от него; Эрос распознает ценность в своем объекте и поэтому его любит». Любящий Бог, подобно любящим родителям, может любить и наделять ценностью заблудших детей[201] [103].

Христианам присуще двойственное понимание жизни: сакральный и профанный миры у них отделены и отграничены друг от друга, а их силы противоположны и антитетичны, хотя и составляют одно. Проще говоря, более традиционно мыслящие христиане верят, что где-то далеко над профанным, смертным человеком находится священный, бессмертный, сверхъестественный мир. Такие менее духовные существа, как святые, ангелы и души рожденных и неродившихся, принадлежат более высокому порядку существования и пребывают в подчинении и под властью трех великих мужских ипостасей христианского Божества: сурового Отца, кроткого Сына и их вездесущего и вечно активного Святого Духа. Они суть Трое, но в то же время Одно. Внизу, под ними, в обыденном секулярном мире человеческих существ, идет, как считается, вечная борьба между добром и злом за господство над плотью и материей, которая развертывается в моральном мире каждого человека. И в Янки-Сити, и вообще в человеческом обществе в этом конфликте никогда нет победителей, хотя в то же время нет и побежденных.

Несмотря на враждебное противостояние духа и профанной плоти, они в христианском мышлении являются и должны быть взаимозависимыми и взаимосвязанными половинами более широкого физико-культурного единства. Значительная часть значения «плоти» в христианской вере имеет отношение к телесным действиям и человеческим эмоциям мужчин и женщин, моральным представлениям и ценностям, связанным с двумя полами и их действиями и эмоциями, а также к последствиям сексуальности для духовного порядка. Сначала мы рассмотрим христианскую идею о связи церкви с моральным порядком семьи и с семьей как видовым порядком, состоящим из репродуктивной пары и их потомства.

Вера многих христианских церквей Янки-Сити открыто или подспудно утверждает, что мужчины и женщины должны получить санкцию от Бога на «вхождение в сексуальную сферу». Хотя некоторые протестанты считают брак не более чем гражданским и правовым актом, который может быть отмечен венчанием в церкви, большинство среди них — так же, как и все католики, — все же полагают, что Бог либо входит в качестве третьей стороны в обряд бракосочетания, либо через обряды церкви санкционирует сами супружеские клятвы. Брачный обряд может и не быть таинством, но для большинства протестантов это священная церемония, в которой Бог так или иначе принимает участие. Правила морального порядка и система видовой жизни подкрепляются, таким образом, сверхъестественными санкциями.

Биологическое выживание в подобной системе попадает таким образом в зависимость от одобрения Бога как отца-и-сына — единого символа, сочетающего в себе порождающий и продолжающийся жизненный процесс, — а также от действий его земных заместителей. В прошлом, как, впрочем, и сейчас, он и они осуждали огромное множество сексуальных союзов либо по причине биологической и духовной близости супружеской пары, либо в силу различных социальных и духовных препятствий.

Чтобы продолжалось человеческое существование, два пола должны сходиться, соединяться, производить потомство и оберегать его. Социальные институты, которые непосредственно контролируют эту жизненно важную связь видовой жизни — связь совокупляющейся пары и связь этой же самой репродуктивной пары с зависимым от нее потомством, — держат под контролем источник человеческой жизни. Они наделяют социальной формой и впитывают в себя те жизненные энергии, которые приводят в движение человеческое существование и управляют базисными формами взаимодействия, в которых человеческие особи становятся людьми и превращаются в моральных и мыслящих участников социального порядка [16].

Обычаи и условности Янки-Сити, выраженные в регулирующих брак формальных и неформальных правилах, окружают «сексуальную сферу» стеной негативных ценностей, символов и санкций, строжайшим образом запрещающих всякую иную форму сексуального опыта, за исключением той, которая открывается вратами бракосочетания и тем царством, в которое они ведут. Эти правила часто нарушаются, однако их дух остается в жизни каждого могучей принудительной силой. Наиболее могущественным репрессивным правилом, регулирующим половой контакт, является, вероятно, семейное табу инцеста, которое запрещает сексуальные связи между такими парами родственников, как матери и сыновья, отцы и дочери, а также братья и сестры. Запреты инцеста являются важнейшими социальными запрещениями, установленными в отношении физического поведения человека; ими устанавливаются всесильные механизмы контроля над сексуальной и репродуктивной жизнью вида, которые значительно модифицируют естественную видовую организацию и предъявляют жесткие и строгие требования к ранним переживаниям, испытываемым каждым индивидом в период обучения [85b]. То, что до Фрейда многие талантливые ученые считали чувства, находящие выражение в табу инцеста, инстинктивными, а не усвоенными в обучении и имеющими социальное происхождение, показывает, сколь быстро и эффективно семейная система человека приучает автоматически соблюдать табу инцеста своих молодых членов. Источники власти и эффективности этих табу заложены в глубинах человеческого подсознания и вносят свою лепту в ослабление конкуренции и открытого конфликта внутри семьи. Они перенаправляют внутреннюю агрессию на более широкое общество, оберегая тем самым социальные основания человеческого морального существования. Эти чувства и установки, являющиеся постоянными и неотъемлемыми компонентами семейной структуры, неизбежно получают выражение в сакральных символах христианской веры.

Сексуальность, деторождение и брак в христианском символизме

Связь между несколькими секулярными и сакральными формами семейной жизни ясно видна в католической доктрине. Мы рассмотрим эти представления, дабы установить символическую форму допускаемых этой верой отношений. Это прояснит значение и функцию социальной и биологической семьи в христианском символизме. Биологическая семья, занимающая прочное, устойчивое и центральное место во всей жизни в целом, представляет собой матрицу, из которой возникают основные верования христианства. Именно на ней основаны вечные символы истин христианской веры.

Согласно церковной доктрине, половое сношение, не санкционированное браком, идет от плоти и материи и, как таковое, оно является (во мнении верующих) злым и греховным, относящимся к области профанного. Законный брак, санкционированный церковью и обществом, контролирует и дисциплинирует человеческие видовые связи и помещает их в рамки моральных форм социальной группы. Здесь базисный моральный порядок, санкционированный и, согласно христианской вере, установленный Богом, узаконивает и санкционирует половой акт. Взаимный обмен правами и обязанностями, обязательствами и привилегиями между мужем и женой инициируется брачными обрядами посредством взаимного пленения их «я», разделения каждым из них «я» другого и довершения каждого пола другим, так что оба они становятся единым целым в брачном взаимоотношении, которое контролирует половой акт.

Брак в католической (и, в меньшей степени, протестантской) мысли выполняет три задачи: продолжения рода, взаимодополнения двух лиц и признания Бога. «Церковь, — говорит фон Гильдебранд[202], — ставит перед браком три цели, которые св. Августин суммирует словами proles, fides и sacramentum[203]»[204]. Брачный акт, половое сношение — это не просто действие, совершаемое ради рождения детей; он значим для человека как живого существа еще и в силу того, что является выражением и осуществлением супружеской любви и совместной жизни и, следовательно, принадлежит к области морального порядка. Кроме того, он сопричастен сакральному, так как утилитарная функция производства нового поколения людей in quantum animal[205] была соединена с функцией полового акта как выражения супружеской любви (in quantum homo[206]), «ибо эти два начала были органически объединены Богом». Постоянный фокус внимания брачного акта, поскольку его физической функцией является рождение детей, направлен на связь старшего и младшего поколений во взаимоотношении между родителем и ребенком. Ради выполнения этой задачи совокупляющаяся пара подчиняется «во взаимном самодарении» моральному контролю и социальным обычаям человеческого брака. Тем самым семья и семейные системы интегрируются в моральный порядок сообщества в целом и подпадают под его контроль. Видовые отношения между полами тоже упорядочиваются, дисциплинируются и ограничиваются правилами и санкциями культуры, трансформируются и наделяются моральными ценностями общества.

Эти христианские представления и ценности предполагают возможность появления вследствие полового акта новых человеческих существ, нового поколения людей, которое обеспечит сохранение культуры и преемственность группы. Тела младенцев, появляющиеся как следствие полового сношения, являются продуктами семени и яйцеклетки, но души их являются творением самого Бога. Половой акт в католической вере и для многих протестантов представляет собой, следовательно, духовное таинство, поскольку означает таинственное сотворение тела и души — «тела, которое получает от души свою форму и трансформируется из простой материи в человеческое существо... Родители рождают человеческое тело, коему предначертано войти в самый близкий союз с бессмертной душой, от которой оно поистине получает свою форму». (Anima forma corporis; душа есть форма тела.)

Некоторые протестанты считают половой акт мирским действием, подлежащим лишь моральному контролю, если только он не приводит к зачатию. В том же случае, когда происходит зачатие, проблема души, а также нового тела и души как чада Божьего, становится для этих верующих такой же сакральной проблемой, как и для других христиан. Самые крайние рационалисты из числа протестантов отвергают ее значимость, принимая «научное» объяснение личности (и души), однако большинство либо открыто подходит к зачатию как к сакральному событию, к которому причастен Бог, либо молчаливо это признает.

Вторая цель христианского брака — взаимопомощь, означающая взаимный обмен правами и привилегиями между членами репродуктивной пары и взаимное принятие ими на себя определенных обязанностей и обязательств. Эти узы основаны на любви, и супружеская любовь отделяется от других форм физической любви постольку, поскольку связь между мужем и женой лежит в границах морального порядка, установленного или же признанного Богом. «Церковь, — утверждает Франц Вальтер в книге «Тело и его права в христианстве» (цитируется по фон Гильдебранду), — видит в супружеской любви взаимное притяжение двух полов, вложенное создателем в человеческую природу, основу и необходимое условие самой тесной и нерасторжимой жизненной общности между людьми разных полов и как таковой дает ей свое благословение».

Между социальными узами и телесным союзом имеется «глубокое органическое единство», поскольку в индивидах, вовлеченных в этот акт, пол уникален и централен. «Сексуальный дар, приносимый одной личностью другой, обозначает ни с чем не сравнимый тесный союз с другим и отдачу ему (или ей) самого себя... Сексуальный союз есть конкретное выражение супружеское любви, нацеленное на взаимное принесение себя в дар другому».

Пол (во мнении верующих) принадлежит внутреннему существу каждого человека и всецело приватен. Когда два индивида открываются друг перед другом в сексуальных отношениях, они отдают друг другу свои «я» и посвящают друг друга в свою тайну. Из этого морального факта рождаются узы брака, и внутри этих уз создается человеческое качество пола. Когда сексуальный акт приобретает человеческое качество, он принимает форму, а «форма есть душа и духовное качество». Такова связь пола с душой, а плоти — с духом и Богом; это самая суть таинства, третья цель брака и его христианский элемент.

Кроме того, важно, что неотъемлемой частью брака для церкви и секулярного порядка должно быть половое сношение и истечение семени во чрево. Это означает, что брак, заключая в себе «волю к единению» и щедрые чувства между любящими, предназначен также для рождения детей. Невеста еще не жена, а жених еще не муж до тех пор, пока они не совершили половой акт.

Три уровня полового акта — физический, моральный и символический, — а также соотнесение каждого из них с разными уровнями адаптации, которые будут рассмотрены позднее, представлены на рис. 8. Стрелки, направленные вверх, показывают, что половой акт оказывает влияние на узы супружеской любви и моральный порядок; стрелки, направленные вниз, показывают, что животный акт находится под контролем морального порядка и получает от него свою форму. Стрелка, направленная вниз от кружка С к кружку В, указывает на то, что «качество супружеской любви» находится под контролем «предустановленной гармонии христианских обрядов».

Рис. 8. Три уровня полового акта (согласно католической догме и ее научным эквивалентам)

Соединенные стрелками кружки в правой части рисунка представляют уровни человеческой адаптации, к которым приравниваются различные составляющие сексуальной жизни. Горизонтальная двойная линия слева отделяет христианский мир от морального и животного, а справа — сакральные и сверхъестественные символы от символов секулярного и профанного мира. Кроме того, стрелки, соединяющие кружки Е и F, показывают, что система сакральных символов находится непосредственно под влиянием морального порядка, который помогает контролировать секулярную жизнь семьи.

Церемония бракосочетания, которая санкционирует и освящает отношения между сексуальными партнерами и символически помечает начало этой связи в качестве единичного ритуального акта, еще недостаточна для поддержания духовного качества данной связи на протяжении всего ее существования, ибо сексуальная активность в супружеской постели простирается от простой чувственности до поведения, которое выходит за пределы плоти и приближается к духовности своего божественного образца. Такая изменчивость пребывает в диапазоне от нечистого до чистого, от плоти и материи до духовной деятельности существа, способного к участию в божественной жизни. Невинные мужчина или женщина не лишены сексуального желания. Напротив, официально считается, что мужчина или женщина, нечувствительные к сексу, — не самые лучшие кандидаты на непорочность. Мужчины и женщины, не испытывающие сексуального влечения, всего лишь сексуально слабы. Непорочные мужчины и женщины удерживают требования плоти под контролем и превозмогают их; они признают духовные и человеческие качества сексуального желания и сексуально соединяются друг с другом как личности, пребывающие в духовных и добросердечных узах брака. Чувственный же человек всячески потворствует своим животным влечениям и переживает животное удовольствие от использования другого человека. Слабым мужчине и женщине недостает существенного элемента чистоты: воли к единению. Нечистота заключается в злоупотреблении сексом. Это одновременно и осквернение, и деградация: осквернение, отчасти обусловленное злоупотреблением святостью одного из чад Божьих, и деградация личности, оскверняющей другую личность. В таком взаимоотношении, особенно в несанкционированном союзе, душа оказывается порабощена плотью и, соответственно, потеряна для Бога. При таких условиях она буквально тонет в плоти.

Хотя пол и предполагает более высокую природу человека, он таит в себе внутренние опасности, угрожающие человеческому духовному существованию. Оргазм с присущими ему яростью и неистовством имеет тенденцию пересиливать и губить дух, ибо, если исключить смерть, оргазм представляет собой глубочайшее физическое самовыражение, на какое только способен человек.

Непорочный человек понимает, что пол особым образом сопричастен Богу и что человек может вступать в половые отношения только в том случае, когда они эксплицитно Им санкционированы. В обряде бракосочетания человеку дается «божественное разрешение приподнять завесу тайны», и он уже не может непосредственно и безоглядно потерять себя в сексуальных удовольствиях. В каждом браке на протяжении всего его сексуального периода, в каждом его брачном акте мужчины и женщины всегда должны сознавать, что они моральные существа, находящиеся в супружеском союзе друг с другом. Такие сексуальные отношения чисты, высвобождены из-под контроля плоти и сформированы на сверхъестественных основаниях. Взаимная забота супругов о благополучии друг друга, их знание того, что они участвуют в таинстве возможного сотворения нового человеческого существа, и щедрая любовь между мужем и женой облагораживают секс[207].

Считается, что семейство душ, создаваемое обрядом человеческого бракосочетаний, базируется на Мистическом Теле[208], является его выражением и представляет собой, так сказать, «мистическое тело в миниатюре». Для католической церкви «христианский брак есть знак или символ Мистического Тела Христа. По происхождению оба они исходят от Бога, по структуре оба едины и неразделимы...» «Браком в каждой семье устанавливается, так сказать, мистическое тело в миниатюре»[209]. Для святого апостола Павла брак — это не столько факт, сколько символ союза Христа с Церковью.

«Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее,

Чтобы освятить ее, очистив банею водною, посредством слова;

Чтобы представить ее Себе славною Церковью, не имеющею пятна, или порока, или чего-либо подобного, но дабы она была свята и непорочна»[210].

Мистическое Тело, которое есть Невеста Христова, сформировалось, как утверждают некоторые теологи, во время распятия, «когда Она вышла из раны, нанесенной копьем, когда он был распят на кресте». Подобно первой женщине, Еве, которая была создана из ребра своего мужа, Адама, церковь вышла из ребра Нового Адама, Христа.

Рис. 9. Связь брака с сакральным и профанным

Подведем итоги и проанализируем сказанное с помощью рисунка (см. рис. 9). Моральный мир человека простирается от низшей сферы плоти и материи до высшего мира Бога и сверхъестественного. В половом акте существуют различные степени чистоты и нечистоты, добра и зла, и возвышающаяся чистота приближается к сверхъестественному (стрелки а и b, направленные вверх и вниз). Божественная любовь, являющаяся основой чистоты, простирается в моральный мир (стрелка с) и может и должна стать частью супружеской жизни человека; в противном случае человек может опуститься до такой степени нечистоты, что его моральный мир погружается в плоть и материю (стрелка d). Таким образом, мы видим, что моральная жизнь человека как существа сексуального есть постоянная борьба между духом и плотью, между моральными правилами, санкционированными сакральной верой, и приятным удовлетворением неконтролируемого сексуального аппетита — короче говоря, между силами добра и силами зла.

Семья как моральная система представляет собой арену, на которой сталкиваются в нескончаемой битве силы Бога и Сатаны. В своих сексуальных отношениях мужчины и женщины ведут моральную борьбу за победу над нечистотой и преображение себя в чистых существ, участвующих в божественной любви. Из трактовки сексуальной связи вырисовывается моральный универсум; он дуалистически понимается в категориях чистоты и нечистоты, из которых первая объединяется с силами добра и, в конечном счете, с христианским Богом, а вторая — с силами зла и, по мнению некоторых, с Сатаной. Половое сношение, являющееся основополагающей связью видовой жизни и творцом звеньев ее цепи, занимает, в глазах христиан, исключительно важное и центральное место в моральной и духовной жизни человека. Оно допускается только в браке как в одном из социальных отношений, которые составляют семейную структуру. Семья, состоящая из супружеской пары, занимает прочное место в более широком моральном контексте семейной системы родителей и детей, и это более широкое семейное единство ставится под моральный контроль общества и Бога.

Мы представили традиционную христианскую (особенно католическую) идеологию, трактующую отношения между полами, человеческий брак и его место в человеческой семье. Есть и некоторые другие формы брака, которые выходят за границы обыденной жизни, существуя в символах сверхъестественного мира, и имеют принципиально важное значение для понимания сакральной жизни христианства и связи христианина со своим Богом. Две важнейшие официально признанные формы — это брак души (как невесты) с Христом (как священным женихом) и брак Церкви (как невесты) с Христом, своим священным супругом. Мы увидим, что эти две символические формы тесно связаны с сакрально санкционированным человеческим браком и что эти сверхъестественные формы невозможно постичь без знания человеческого брака и сексуальности и без некоторого опыта в этой области.

Невеста и Христос: символы символа

Душа каждого человека, будь то мужчины или женщины, имеет в церковной доктрине двойственную непосредственную связь с Христом: как автономная душа и как составная часть мистического тела Церкви. Души, принадлежащие людям — мужчинам и женщинам, — будучи похожими и по форме своей женственными, восприимчивы по отношению к Богу, дающему, почти так же, как открыты и восприимчивы женщины по отношению к мужчинам. Души мужчин и женщин являются, следовательно, женственными, открытыми и готовыми принять в себя мужское творческое сакральное начало. «В естественном порядке женщина, в противоположность мужчине, представляет собой принимающее начало... — говорит Гильдебранд. — В отношениях с Богом, однако, это свойство преобладающей восприимчивости не ограничивается женским полом. Здесь... где встречаются Бог и человек, мужчина как индивидуальная душа столь же целомудренно восприимчив, как и женщина. Здесь один только Бог [родитель-мужчина] дающий, один лишь Он является творческим и оплодотворяющим началом... И прежде всего это истинно в отношении сверхъестественных свойств души как невесты Христа, Богочеловека»[211].

Душа как священное христианское существо, интимно связанное с Христом, как мы уже сказали, женственна. Ее связь с Христом определяется далее как связь жены со своим Божественным мужем или, говоря более конкретно, как томление страждущей молодой невесты по любви своего жениха. Воспевание любви новой невесты к своему мужу и жениха к своей возлюбленной в Песни Песней, которая некогда была поэтической народной драмой, символизирует эмоции, существующие в сверхъестественном браке. Большинство протестантских и все католические Библии, а также их сектантские интерпретаторы идентифицируют невесту с Церковью или душой, а их жениха — с Христом.

Как душа женственна и находится в брачной связи с Христом, точно так же женственна и приходится Христу невестой Церковь. «Подобно самой церкви, — утверждает фон Гильдебранд, — каждый член мистического тела Христова приходится Иисусу невестой. Иисус есть жених каждой души, которая является членом его мистического тела». Это означает, что он жених каждой души, которая была через крещение обращена в Церковь. Между тем, Церковь, будучи супругой Христа, является в то же время и девственницей. Исследование этого фактически противоречивого, но символически согласованного представления, в котором «девственность и брачный союз едины во Христе», приведет к еще более глубокому пониманию значения и значимости христианских символов.

Женственная церковь находится под контролем мужчин, священников, которые сотворены в мужском образе, в сущности как подобия Христа, являющиеся мужьями церкви и в то же время главами семьи, в которой верующие — ее дети. И наконец, в католической церкви папа римский, высший глава иерархии, — это «папа» для всей всемирной церкви. Вместе с тем, вечная Церковь на небесах приходится жениху Христу супругой, и взаимоотношение между ними представляет собою связь между невестой и женихом, в которой ее чувства к своему мужу наиболее выразительно официально определяются в Песни Песней. На земле Церковь принимает в себя маскулинный Святой Дух и находит в нем утешение.

Отношение между Церковью и Христом, базирующееся на человеческом браке и отношении «муж—жена», ясно устанавливается св. Павлом:

«Потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви, и Он же Спаситель тела...

Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее...

Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя.

Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь;

Потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его.

Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть.

Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви»[212].

Теперь мы должны дать возможность церковным философам и богословам задать следующие важные вопросы: почему Церковь девственница, и что обозначает ее девственный характер? Католические богословы утверждают, что «тайная слава, наполняющая мистическую любовь и ее совершенство как вершину человеческих взаимоотношений, нигде не была так красочно описана, как в Песни Песней». Вспомним, что в католической и во многих протестантских Библиях невестой, пребывающей в страстном томлении по своему возлюбленному, является Церковь, а женихом — Христос, ее Господь. (Как всем известно, имеется несколько толкований смысла Песни Песней Соломона. Он варьирует от романтической песни о любви до символа связи между Христом и душой, или же между Христом и Церковью. Пояснения перед каждой главой в версии короля Якова[213], которая на протяжении двухсот пятидесяти лет оказывала влияние на христианскую мысль, дают ей последнее толкование. Более поздние интерпретации часто толкуют ее иначе. В католической мысли всегда подчеркивается именно это толкование. Мы продолжим рассмотрение этой брачной интерпретации.)

Священный союз каждой души с Христом — это и сестринское, и брачное взаимоотношение. Книга Песни Песней, или Гимна Гимнов[214], широко почитаемая в качестве авторитетной и боговдохновенной книги, дает прочную основу для символической формы и значительной части эмоционального содержания той связи, которая соединяет душу и Церковь как невест с Христом как их женихом. Многие другие книги Библии дают свидетельства, используемые католиками и не редко протестантами для обоснования этой брачной интерпретации идеальной связи между человеком и Богом. Например, в семейной Библии одного пресвитерианского дома в Янки-Сити предисловие к Песни Песней Соломона устанавливает толкование, общее для нескольких протестантских церквей. Пояснения в начале каждой главы этой книги аналогичны тем, которые обнаруживаются в Библиях многих церквей, действующих в Янки-Сити. Песнь Соломона, как говорится в этом предисловии, представляет собой «диалог, в котором участвуют Иисус Христос, благословенный жених душ, и церковь, которая есть его тело и невеста... Весь он, от начала и до конца, призван представить взаимное уважение друг к другу Христа и его народа, их желание друг друга и их наслаждение друг другом... Невеста означает либо церковь в целом, либо отдельного верующего...» [11b].

В главе I Гимна Гимнов, согласно толковательным вводным замечаниям версии короля Якова, страстно провозглашается «любовь Церкви ко Христу» [11d].

«Да лобзает он меня лобзанием уст своих! Ибо ласки твои лучше вина.

От благовония мастей твоих имя твое, как разлитое миро; поэтому девицы любят тебя»[215].

В главе II обнаруживаются «взаимная любовь Христа и его Церкви», крики любящих и любимых супругов:

«Он ввел меня в дом пира, и знамя его надо мною — любовь...

Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня»[216].

В этой же главе устанавливается также «обет Церкви» своему жениху и «ее вера и надежда»:

«Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему; он пасет между лилиями.

Доколе день дышит прохладою, и убегают тени, возвратись, будь подобен серне или молодому оленю на расселинах гор»[217].

В главе IV, согласно этой интерпретации, Христос «проявил свою любовь к ней»:

«Пленила ты сердце мое, сестра моя, невеста; пленила ты сердце мое...

О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста; о, как много ласки твои лучше вина...

Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник...»[218]

Церковь в этой внешне противоречивой роли одновременно и сестра, и невеста Христа; это женский символ сестры, окруженной моральными правилами и негативными санкциями, запрещающими всякое сексуальнее самовыражение [«запертый сад»], и, с другой стороны, невесты, которая всем сердцем желает слиться в одно со своим возлюбленным. Каким может быть значение этого сакрального символического утверждения, которое, казалось бы, противоречит некоторым основополагающим человеческим ценностям, лежащим в самом фундаменте человеческой моральной жизни?[219] Чтобы найти ответ на этот вопрос, мы должны изучить еще одну форму сверхъестественных брачных отношений: брак посвященной девственницы с Иисусом Христом. Здесь мы находим эту сакральную тему и ее ценности в их самой крайней и детализированной форме, а потому здесь нам легче их изучить. Более того, поскольку сакральный символ посвященной девственницы существует в материальной человеческой форме, то правила и предписания, упорядочивающие ее жизнь, ритуалы, посвящающие ее в этот статус, и ритуалы, продолжающие связывать ее с Христом, поддаются наблюдению и регистрации. И следовательно, перед нами открывается возможность получить более отчетливое знание о природе этого брачного отношения, связывающего сакральную часть человеческого существа с Христом, и почерпнуть более ясное понимание значения брачного отношения между братом и сестрой.

Брак посвященной девственницы

«Среди ритуальных благословений, связанных с официальным почитанием Бога, — говорит Михель в книге “Литургия Церкви”, — наиболее впечатляющи освящение церкви и посвящение избранной супруги Христа». Бракосочетание девы с Христом проходит под руководством епископа, который является «высшим литургическим сановником» Церкви. Эта церемония проводится во время мессы, «дабы обязательство души девы могло быть непосредственно объединено с обязательством чистого Агнца на алтаре»[220].

Претендентки, сопровождаемые девами, уже посвятившими себя служению, входят в церковь; священник, помогающий епископу, поет: «О, благоразумные девы, приготовьте свои светильники. Смотрите, жених приближается, идите навстречу ему».

Он представляет претенденток епископу. Последний как представитель Христа обращается к ним: «Бог и Спаситель наш Иисус Христос, помогающий нам, мы выбираем этих дев, дабы представить и посвятить их, и сочетать их браком с Господом нашим Иисусом Христом, Сыном Бога всевышнего». Далее «невест» спрашивают: «Желаете ли вы получить благословение и быть посвященными и обрученными с Господом нашим Иисусом Христом, Сыном Бога всевышнего?»

Они отвечают: «Желаем». В ритуале, который следует далее, каждая дева обручается с Христом. «Приди, моя избранница, — взывает к ним песнь епископа, — твой Царь ждет тебя. Слушай и смотри, обрати свой слух».

«Я служанка Христова, — отвечают девы, — а посему привыкла повиноваться».

Епископ вопрошает: «Готовы ли вы стойко блюсти святую непорочность, в коей поклялись?»

«Готовы», — клянутся они.

Каждая дева становится отныне законной супругой Христа, находящейся с ним в вечном союзе. Совершенный брак на земле предвосхищает то, что продолжится далее, после смерти, как совершенный брак на небесах.

Целомудренные мужчины и женщины на супружеском ложе должны контролировать себя, не давать воли похоти и отказывать себе в плотских удовольствиях. Необходимы сдержанность и дисциплина, чтобы их желание соединиться оставалось в рамках предустановленной духовной гармонии и получило санкцию Бога. Однако ни один мужчина и ни одна женщина, сексуально соединенные с другим созданием, никогда не могут полностью избегнуть чувственной похоти и мирских сует и соблазнов. Поэтому каждой душе, жаждущей достичь более совершенного состояния, необходимо большее и дальнейшее очищение. Только аскетические практики могут привести к достижению этой цели и позволить такому индивиду войти в совершенный союз с Богом. Обеты нестяжания, послушания и безбрачия обеспечивают такой образ жизни, который очищает индивида посредством его самоотречения. Символическая плоть редуцируется, какая-то часть ее «удаляется», и расширяется сфера духа, создавая тем самым более широкий просвет и символическое лоно, куда может войти и быть принятой Божественная любовь. Ритуальная аскетическая жизнь закладывает фундамент для более тесной связи с Богом, но «мотивом является уже не очищение, а нераздельность в самом строгом смысле этого слова... Внутренняя пустота — необходимая, если мы хотим быть наполнены Богом, — есть полная внутренняя свобода». И наконец, необходимо, чтобы Бог признал самоотречение и сделал его приемлемым для Себя, когда «Он и любовь к Нему заполняют пустоту [курсив мой], которая до того оставалась... Он, кто зовет душу в состояние совершенства, наполнит ее Собою, если она следует его зову». Таким образом духовно признается, эмоционально переживается и осуществляется брак посвященной девственницы, невесты Христовой[221].

В этом священном браке «есть наслаждение и жертва во имя возлюбленного, и дева оставляет свою мирскую жизнь, точь-в-точь как невеста обычно оставляет свой дом с тем, чтобы последовать за мужчиной, коего избрала ее любовь... Точно так же душа, опьяненная любовью Иисуса, жаждет пожертвовать всем во имя его любви, предстать перед ним обнаженной, в уединении слушать его голос, ловить его взгляд своим сердцем, и ждать с препоясанными чреслами и зажженными светильниками своего жениха... Душа избирает страдание... дабы могла она... отпраздновать с ним свадебный пир муки...»[222] Этот союз — один из высочайших и духовнейших союзов, на который только способны люди. Это живая связь, окружающая плотным кольцом и наполняющая тела тех, кто в нее вовлечен, так что такие люди полностью заключаются в границы сакрального символа — сакрального символа другого сакрального символа, источником которого, в свою очередь, служат моральный человек и его видовая жизнь.

Брак девы с Христом открывает нам, что обозначают таинство брака и союз Христа и Церкви. Для Церкви таинство брака в человеческом браке есть выражение экстатического брачного союза Церкви со своим Господом. Брак посвященной девственницы нагляднее и конкретнее показывает эмоциональную глубину и моральную форму этого взаимоотношения. Кроме того, этот священный символический союз устанавливает данные факты в их предельной и высшей форме. Такая личность полностью исключает себя из мира, «умирает для него» и целиком посвящает себя жизни освященного целомудрия в любящих руках своего Божественного супруга. Этот воплощенный в человеческой форме символ символа, обособляемый в качестве посвященной девственницы, супруги Христа, самой своей отдачей Христу в качестве символа невесты подчеркивает крайнюю форму духовной чистоты и выражает эмоциональную значимость и моральные ценности человеческого брака. Душа посвященной невесты обручается с Воплощенной Любовью как член Церкви, как человеческая душа и как целостная личность. Она, становящаяся открытой и пустой посредством аскезы и способной тем самым принять в себя больше воплощенной любви и вступить в более тесный союз с Богом, может дарить Богу-Человеку и получать от него больше любви. Вместе с тем, чтобы до конца достичь этого состояния благодати и земного блаженства, она должна быть в полной мере оснащена сексуальными качествами человеческого существа. «Чем полнее душа обладает качествами земной невесты, — говорит фон Гильдебранд, — тем более она подходит для того, чтобы стать невестой Христовой»[223].

Эмоциональный опыт индивида, включенного в такой мистический союз, отчасти выражен св. Хуаном де ла Крусом[224] в стихотворении «En Une Noche Oscura»[225]. В нем глубоко прочувствованы и открыто выражены отношения любящего человека с его Божественным Возлюбленным.

Однажды в темноте ночной

Желания мои неистовствовали, зажженные лучом любви

(О, нежданная услада!)

Мне удалось незамеченно ускользнуть,

Пока мой дом покоился в глубоком сне.

Там, в тьме спасительной,

Таясь от глаз нескромных,

Там, в непроглядной тьме,

Не было иного факела или проводника,

Кроме огня в моем сердце, ибо он не унимался.

О мрак ночной, мой проводник!

Ты нежнее всего, что освещается солнцем!

О ночь, где очертания любящих

Колеблются

И льнут друг к другу.

В моей ликующей груди —

Обнесенном стеной саду наслаждений, открытом для Него, одного —

Возлюбленный нашел отдохновенье,

Все, чем владею, отдаю Ему

Там, где воздух напоен ароматом кедра.

Забыв про все,

К Нему склоняюсь.

Исчезло все и мира нет вокруг,

И кончились тревоги,

Рассеялись средь опадавших лилий[226] [57].

Проблема становится еще более парадоксальной, когда мы спрашиваем (на сакральном уровне), каким образом вообще возможно превратить формы социальной жизни в сакральные символы, выражающие ценности и представления человеческого общества, когда эти символы чистоты помещают мужа и жену в инцестуозные образы брата и сестры. Всякая попытка воспользоваться для объяснения этой ситуации рациональностью или логикой фактов рассудочных суждений обречена на провал. Невозможно вынести суждение о значении этих эвокативных и мифических символов и в том случае, если мы попытаемся насильно подвести их под строгие требования логики и науки. Эти мифические символы являются частью социальной логики, которая может как следить, так и не следить за соблюдением требований доказательности и рациональности. Они выражают реальные значения и внутреннее постоянство, сообщающие могущественные и убедительные истины тем, кто может их принять и прочувствовать. Образуемые ими системы ментальной жизни и морального порядка лежат за пределами рациональной части душевной жизни и обычно выходят за пределы предписаний и правил официальной и формальной морали. Как религиозные коллективные репрезентации, они отражают и выражают — как это продемонстрировал Дюркгейм — моральную и интеллектуальную жизнь группы. Иногда имеет место своего рода зеркальное отражение ее логики и даже ее наиболее репрессивной морали, однако чаще такие ментальные и моральные символы являются частью более широкого нелогического и внеморального контекста. Здесь имеется нечто большее, нежели просто социальная группа, ритуально связывающая себя с сакральными репрезентациями собственного образа; здесь жизнь требует и получает полное право выражать то, что представляется необходимым людям как членам той непрерывной животной группы, которую мы называем человеческим видом.

Некоторые связи между сакральной символической жизнью христиан и семейной структурой изображены на рис. 10.

Этот рисунок и пояснения к нему базируются на более общей схеме (рис. 8) и на тех теоретических основаниях, рассмотренных ранее, которые она представляет. Направленные вверх стрелки в левой части рисунка связывают видовой уровень человеческого самца и его сексуальной жизни со статусом мужской сексуальности в моральном порядке семьи и, еще выше, с Христом и символом Жениха, сакральным и сверхъестественным символом мужской сексуальности в моральном порядке. Знаки равенства (обозначающие брак) показывают, что мужская часть этой базисной дихотомии связана с женской (эта схема должна также показать, что мужской ряд символов, статусов и организмов наделяется в христианских ценностях превосходством над подчиненным женским рядом). На рисунке показано, что между женскими частями видового, морального и сакрального порядков существуют такие же связи, как и между мужскими. Между тем, на сакральных символических уровнях в женском ряду происходит несколько важных преобразований. Символ мужской сексуальности, Христос-жених, в двух кружках в верхней части рисунка остается в своих браках неизменным, тогда как женский символ изменяется: это невеста, индивидуальная посвященная девственница, ритуальный символ Церкви как невесты, душа мужчины или женщины, и в то же время это Церковь, пребывающая в священных брачных узах со своим Господом. В «логике» эвокативных, нерациональных символов этот символ символа обеспечивает, так сказать, укрепление и символическое подтверждение более смутных и не столь легко ощущаемых и понимаемых символов Церкви как мистического тела и души.

Появление этих двух сакральных символов есть выражение связи индивида с Церковью и сообществом, а также социального принципа, лежащего в основе взаимоотношения между секулярным и сакральным порядками в христианстве. Мистическое тело Церкви образуется из всех душ, посвященных в нее посредством «повторного рождения» в крещении; последнее представляет собой также и «принятие» христиан в семью Бога. Христос является Главой мистического Тела в точности так же, как муж — главой жены. Святой апостол Павел говорит: «Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви...»[227] Тайна сия велика. Муж признается на моральном уровне как обладающий духовным и моральным превосходством над женой, на сакральном же уровне символ невесты подчинен превосходящему ее супругу-мужчине, т. е. Христу. Этот сакральный символ в ценностях христианской веры держит под господством и контролем расположенные ниже моральный и животный миры.

Рис. 10. Сексуальная жизнь человека и структура семьи в христианской символической системе

Символ главы в этом контексте имеет две важные референции, логически невозможные, но метафорически и эвокативно убедительные и значимые. Глава семьи — это статус мужа и одновременно «физическая» голова, направляющая и авторитетная часть мистического тела. Во взаимоотношениях с наместником Христа, церковным пастором, конгрегация, равно как и каждый из ее членов, находится в подчиненной роли, подвластная его руководству. Статус пастора по отношению к пастве в христианском мышлении является мужским. Он одновременно и отец, и муж: сознательно он всегда отец своей пастве, подсознательно же (иногда с вытекающими из этого затруднениями) — муж. У алтаря и во время мессы он как священник иногда репрезентирует женскую конгрегацию — мистическое тело, — идентифицируется с ней и отчасти играет женскую роль. Как индивидуальная душа, он всегда женствен. Однако в других случаях он идентифицируется с Христом и являет собой «еще одного Христа», одного из тех, кто составляет его духовное сословие.

Таким образом, паства женственна, а духовенство — символически мужественно; будучи представленными таким образом, они становятся эмоционально значимыми для всех времен, всех мест и во всех культурах. Значимость их мужских и женских связей может быть пережита и понята повсюду. Христос, входящий в духовную жизнь сообщества в целом и в частный мир каждого из его членов по отдельности в качестве небесного супруга, может быть пережит и принят всеми. Подчиненная, но вместе с тем блаженная связь, которая соединяет с Ним человека, легко принимается, ибо душа может жить в вечном блаженстве и близости со своим божественным супругом. В размышлениях живущих чистая душа, отделяющаяся от общества в момент смерти, будет не одинока, а тревоги и безрассудные страхи человека, утратившего свою группу, будут ей неведомы, ибо, как невеста Христова, такое существо пребывает в особых и всецело интимных отношениях с самим Богом. Более того, душа всегда является частью женского тела Матери-Церкви, в которое она впервые принимается при помощи инициационных обрядов крещения и с которым она окончательно соединяется после смерти посредством ритуалов, отделяющих умершего от живых.

Ритуально мужской священник является, как еще один Христос, руководителем и авторитетным отцом своих детей, которые, будучи членами его паствы, приходятся друг другу в христианской всемирной семье братьями и сестрами, а Богу — детьми. Высшее духовенство, епископы, кардиналы и папа все до одного являются отцами; каждый обладает все более многочисленной и широкой семьей, пока, наконец, всемирное общество христианского коллектива не соединяется с единым отцом как главой мистического тела единого человеческого сообщества. Он отец всех отцов.

Образы того, что представляют собой люди как сакральные сущности, изменяются от одного семейного статуса к другому, однако все они предстают в форме членов семьи. Эти духовные идентичности с логической и научной точки зрения невозможны, однако с точки зрения мифической здесь имеется полное соответствие, поскольку «логика» тут структурная и нерациональная. Их разнообразные формы, образующие слаженную символическую систему, базируются на чувствах и представлениях человека, источником которых являются его переживания в семейной структуре; они суть выражения возникновения его как личности внутри всемогущей семейной матрицы. Как известно, в человеческой семье индивид одновременно может быть (и обычно является) ребенком своего отца, супругом своей жены или супругой своего мужа, а также отцом или матерью своих сыновей и дочерей. В семье мужчины и женщины разделяют друг с другом бесконечное множество общих формирующих их переживаний, которые не только дифференцируют их морально как сексуальных существ, но и часто побуждают превратиться — и сплавляют — в единый совокупный образ, в котором сексуальность не признается; и это происходит постольку, поскольку они, как дети одних и тех же родителей, принадлежат к одной и то же семье. Как сиблинги они эквивалентны[228], а это означает, что с точки зрения более широкого общества они весьма подобны друг другу по своему статусу и своей личности. В ценностях сакральной символической системы, выполняющих, помимо всего прочего, функцию интеграции и сплочения коллектива в рамках его реифицированной системы, выражающей общие ценности и представления, подчеркиваются общие родственные качества, различия же часто игнорируются. Господство мужчин над женщинами может быть выражено в такого рода символическом мире как господство сакрального супруга над сакральной женой или брата над сестрой; либо авторитет мужчины может обрести форму отца как образ внедрения моральных правил в жизнь его детей.

Теперь нам необходимо проанализировать еще один важный фактор формирования этих сакральных символов брака, связывающих таких членов семьи, как братья и сестры, в духовной сексуальности. Наиболее важны для нас сведения, полученные в ходе психоаналитического изучения личности в семейной жизни. Церковь для христиан — это, помимо всего прочего, еще и Мать-Церковь, хотя одновременно она приходится им сестрой и так же целомудренна, как и ее супруг; она приходится матерью своим детям, индивидуальным членам паствы, и супругой и сестрой своему мужу, Христу. Свидетельства психоанализа и другие данные показывают, что мощные негативные правила, запрещающие сексуальные связи между всеми членами семьи, которые не являются мужем и женой, не «инстинктивны» и представляют собой не просто благовоспитанное выражение «врожденной» человеческой доброты, но что эти моральные предписания постоянно выполняют функцию запрещения и недопущения удовлетворения людьми своих могущественных видовых влечений внутри семьи. На респектабельном уровне предписаний и принципов эмоциональную привязанность сыновей к матери, дочерей к отцу и братьев и сестер друг к другу можно распознать лишь в социально приемлемых чувствах. Однако на более глубоких уровнях, в мире фантазий и в жизни сновидений, где эвокативные и эмоциональные значения надежно укрыты от инспекции со стороны морального порядка, внеморальные и нелогические ценности вида продолжают существовать и требуют выражения. Сила их существования способна переводить и преобразовывать ментальную и моральную систему в отдельные фрагменты, являющиеся не более чем частями нелогических и внеморальных порядков. Здесь господствуют хотение, желание, страсть, эмоционально отложившееся в памяти страдание и тревога. В этой сфере моральные и ментальные порядки могут преобразовываться в символы, значения которых на первый взгляд кажутся логичными и моральными, но реальная значимость которых относится к эвокативному миру видовой жизни.

Мифические, эвокативные символы, связанные с надеждами и страхами человека, с его желаниями и тревогами относительно хрупкости жизни и неизбежности смерти, с его жаждой беспрепятственного осуществления всех своих устремлений и немедленного удовлетворения всех своих видовых потребностей, позволяют человеку под высочайшим и наиболее почитаемым покровительством и с высочайшей санкции дать выражение своей видовой жизни, одновременно при помощи тех же самых символов как моральных репрезентаций спроецировав свою обыденную моральную жизнь на этот сакральный мифический уровень и там ее разыграв.

Таким образом, строгие моральные правила, управляющие сексуальной жизнью и браком, и правила, касающиеся инцеста, строго запрещающие связи между братьями и сестрами, могут быть на мифическом и сакральном символическом уровне гармонично соединены друг с другом и в полной мере получить почет и уважение; но вместе с тем и инцестуозные влечения, приведенные в состояние совершенной нерациональной гармонии, также могут быть выражены и использованы для укрепления моральной жизни человека. В символах сакрального уровня спроецированы и выражены весь человек в целом и вся система видовой и моральной жизни. Логическая и моральная противоречивость не имеет здесь никакого значения: девственница является матерью; инцест не является инцестом; бестелесный дух порождает человеческую плоть; вчера — это сегодня, а сегодня — вчера или завтра; один — это много, а многие — одно. Такова реальность мифической жизни.

Значения этих логических противоречий имеют жизненно важные следствия для душевной экономики человеческого существования. Эвокативные символы на сакральных и мифических уровнях «говорят» человеку обо всем, что он есть, обо всем его существе; они вещают из глубочайших глубин его видовой жизни и лишь во вторую очередь с поверхностного уровня логики и мышления. В мифическом символе видовая жизнь человека в обществе и ценности и представления общества в человеке трансформируются и преображаются. В сакральных символах христианского общества они становятся единым целым. Когда несколько уровней символической жизни верующего сплавляются и соединяются с сакральными символами христианского общества, он обретает внутреннее единство. Для человека верующего это единство проявляется в ощущении интеграции его органической и моральной жизни, однако в каждом индивиде оно, кроме того, является еще и выражением видовой и моральной жизни человеческого коллектива.

Мария — Дева-Мать — символ идеальной женщины

Сакральный символ Марии, матери Христа, является в Янки-Сити и в целом в нашем обществе коллективной репрезентацией, которая выражает в идеальной форме противоречивые и антитетичные представления и ценности нашей культуры, касающиеся женщин. Для тех, кто разделяет христианскую веру, он воплощает основополагающие нелогические представления, которые располагаются на двух крайних полюсах наших ценностей относительно женщин, устанавливающих и определяющих, чем женщины являются, чем они не являются, чем они должны быть и чем не должны быть для самих себя, для мужчин и для Бога. Этот символ несет в себе ряд подспудных негативных и позитивных санкций, ряд угроз наказания и обещаний вознаграждения за одобряемое или осуждаемое сексуальное и моральное поведение. Также он выражает и удовлетворяет глубокие желания, обнаруживающиеся в каждом индивиде, которые являются частью видовой жизни человеческой группы. Упомянутые угрозы и обещания адресованы как женщинам, так и мужчинам. Чтобы значимо и эвокативно представить сексуальное и социальное определение того, что являет собою женщина и чем она должна быть, необходимо определить ее в максимально понятных терминах не только для нее самой и всех других женщин, но также и для мужчин, которые в этом и других обществах находятся в изменчивой связи с несколькими базисными женскими статусами.

Фигура Марии, Божьей Матери, во всем христианском символизме является во многих отношениях самой противоречивой. Католическая церковь официально ее чтит, и многие из ее причастников ей поклоняются. Большинство протестантских церквей признают за ней положение земной матери Христа, которая зачала Иисуса в день Благовещения и родила его в день Рождества. Между тем, для большинства протестантов и католиков степень внимания к Деве Марии, матери Христа, и степень придаваемой ей значимости являются решающим критерием того, что значит быть католиком или протестантом. Если рассматривать на символическом уровне отношение «отец—сын», то общее суждение о протестантах и католиках высказать нетрудно. Роль Девы Марии иная. Как мать Христа, она официально принимается большинством верующих-протестантов. Она получает от них признание в день Рождества, однако это преимущественно секулярное по характеру признание, поскольку она утратила свое высокое официальное положение, а ее обряды не включаются более в большинство протестантских церковных календарей. В то же время в католической церкви она не просто сохранила свою значимость, но, более того, значимость ее места возросла. Ее обряды получили развитие, и Церковь благодаря новым догмам укрепила сакральное качество ее символа и ее положение в католическом пантеоне; самыми недавними из этих догм были ее непорочное зачатие вне скверны первородного греха и ее вознесение на Небеса без необходимости «смерти». Эти две догмы соотносимы друг с другом, поскольку их сочетание превращает ее в символ, подобный символу Христа, ибо она — концептуально говоря — безначальна (рождена без присущих человеку последствий первородного греха) и бесконечна (бессмертна). Ее символ тоже разрешает противоречия между вечностью и изменчивым временем, между бессмертием и смертностью. Теперь она ближе к «бытию» своего Сына. Зачатие же ее отцом-человеком привязывает ее к земной роли, ограниченной пределами пространства и удерживаемой в границах временных изменений.

Символ Марии — это символ женщины, которой не чужды все обычные эмоции женщины, которая тянется к своему мужу и страдает от унижений, выпавших на долю ее сына, его мук и его смерти. Однако непорочное зачатие устраняет из этого символа связанные с сексуальностью чувства вины и стыда. Поскольку грех секса изъят из ее сотворения, в акте сотворения Христа Бог не входит в соприкосновение с нечистой вещью. Мария становится чистым объектом. Непорочное зачатие преображает ее почти так же, как ритуал мессы преображает купель, в которой возрождается и повторно рождается Христос. Говоря языком ритуала, силы нечистоты и силы профанного выталкиваются из собственного поколения в предыдущее. Ритуальная сила веры в непорочное зачатие эффективно отгораживает их от мира непорочной чистоты.

Мария была рождена без греха, дабы стать идеальным сосудом для семени Божьего (его сущности, выступающей в качестве Святого Духа) и той женщиной, которая понесет в себе зародыш Иисуса и подарит жизнь сверхъестественному существу, являющемуся членом Троицы и Сыном своего божественного Отца. Эта безукоризненная коллективная репрезентация укрепляет силы ритуальной чистоты и сверхъестественного. Кроме того, Бог выносится из сферы нечистого и естественного и ритуально ограждается от нечистоты и осквернения. Благовещение очистило сексуальный акт, породивший Сына Божьего, и вывело из него мужскую — но не женскую — сексуальность.

Когда в сексуальном акте отца и матери Марии происходило таинство непорочного зачатия, никакой Бог-мужчина в него не вмешивался и не внедрял в Анну свои оплодотворяющие энергии. Ее супругу было позволено быть отцом своего ребенка, однако ритуально нечистые силы, присутствующие, согласно иудаизму и христианству, в предопределенной последовательности сексуально связанных поколений и символически базирующиеся на прототипических Еве и Адаме, посредством вмешательства Божественных сил были устранены. Святой Дух не входил в ее чрево, как он вошел в чрево Марии; скорее, из репродуктивного акта просто были изъяты факторы осквернения.

Великая сила таких ритуальных символов осквернения и очищения состоит в том, что они мобилизуют чувства, ценности и представления, которыми мы обладаем в отношении сексуальности, полового сношения и института брака и семейной жизни, и связывают их с нашими надеждами и страхами касательно нашего сегодняшнего состояния и наших будущих перспектив. Чувства вины и моральной неадекватности каждого преображаются и преобразуются в чистые символы, связанные с Божественными истоками. Таким образом, каждый чувствует себя очищенным и успокоенным, его тревоги ослабевают, а надежда на конечное удовлетворение и будущее вознаграждение максимизируется. Сегодня он спасен, и благодаря счастливым последствиям действенности сакральных символов ему гарантируется победа над его величайшим страхом — страхом перед смертью и собственным исчезновением.

Проблемы, связанные с невозможностью устранения огромной пропасти между сакральным и профанным, находят свое разрешение, и вместе с тем причастник сохраняет силу чувств, неудержимо проистекающих из видового поведения, черпая в то же время жизнеутверждающее мужество из возрастающей — благодаря вмешательству всемогущих сил Божественного и сверхъестественного — надежды на бессмертие.

В древних языческих религиях Средиземноморья мать Осириса, Исида, была также и его горячо любимой женой. Такое же инцестуозное взаимоотношение существует во многих великих религиях, где члены сакральной семьи, которые в мирских условиях соблюдали бы запреты инцеста, воспринимаются как идеальные сексуальные партнеры. Христианство модифицировало эту ситуацию. Хотя Христос — Сын Марии и Бога, он не воспринимается как супруг Марии. Идея Христа как второго лица в Троице и Сына Бога-Отца, чей Святой Дух оплодотворил Марию, разделяет Бога на три отдельные роли и тем самым спасает христианство от поклонения инцестуозному божеству. Бог — это не Сын, находящийся в сексуальных отношениях с Матерью, и не Отец, находящийся в непосредственных интимных отношениях с Марией, Матерью. Ее сексуальным партнером и мужским началом, ответственным за сакральное зачатие Христа, становится его другое духовное «я», а именно Святой Дух, являющийся символом его репродуктивной силы и его опосредованной связи с человеком.

Несмотря на это разделение Божества, прослеживается очень тесная параллель между понятием Девы Марии как матери Христа и понятием Церкви как невесты Христовой. Многочисленные одинаковые фрагменты Библии, посвященные той и другой, указывают на этот кровосмесительный конфликт. «Христос именуется женихом Церкви, — пишет в книге «Лик Небесной Матери» Миндшенти. — Именно поэтому она наша мать. Сердце ее полнится Святым духом. Она вынашивает нас в чреве своем. Радостно рождает она нас с братьями нашими в новую жизнь. Мы — дети величественной матери. Рождаясь заново в крещении, мы можем принять путь к новой жизни»[229].

Для христиан вообще и для католиков в особенности Дева-Мать является символом высшей и недостижимой, но в то же время всегда доступной женщины. Как Дева она является запретным, но в высшей степени желанным образом сексуальной чистоты, однако как символ Матери всегда находится по ту сторону всякой мысли о сексуальном контакте. Между тем, в самом центре инцестуозных чувств и представлений она являет собою женщину, которая обязательно обладает если уж не сексуальным, то во всяком случае репродуктивным опытом.

«Невыразимые красоты, — пишет Миндшенти, — соединились в Марии: очарование девственности и достоинство материнства. Мария, следовательно, царица природы, дивный цветок нового божественного порядка. Очарование девственности не исчезает, не тает ослепительный нетронутый снег далеких девственных вершин, но она становится матерью. Бог рождается в мир, дева остается пребывать в блаженстве, и ни один человек не причастен к этому. Она становится матерью и остается запертым садом. Она приносит в мир дитя не через желание плоти, но через кротость души... Она стоит одиноко в несказанном достоинстве. Очаровательная девственность и возвышенное материнское плодородие!»[230]

Мария представляет две высшие моральные добродетели, которыми может обладать женщина, и эти добродетели символизируют основные противоречия, подспудно заложенные в ценностях и символах женственности нашей культуры. Для мужчин и юношей она царица чистоты, вечная идея подлинного рыцарства. Ибо при профанном прикосновении к ней в тех, кто нечаянно оказался к этому причастен, возникает глубокое чувство вины, или, лучше сказать, еще более сильное чувство вины возникает в тех, кто ощущает вину в своих основных чувствах по отношению к членам своей семьи. Святая мать совершенна для своих земных сыновей. Она зачинает и рождает дитя без сексуального опыта со своим половым партнером. Ее муж не является для ее сыновей внушающим страх сексуальным соперником.

«Всецело от Бога, — говорит Миндшенти, — осуществление этого благословенного чуда: матери и девы в одном лице. Девы до, во время и после рождения ребенка! Девы телом, девы душой, девы на все времена... Согласно Ипполиту Римскому: «Непорочная непорочным образом открыла лоно девственное». После материнства осталась она нетронутой душой и телом, словно никогда не была матерью»[231].

Мария, кроме того, всегда уступчива, мягка и исполнена любви. Она всегда признает и принимает превосходящую ее мужскую духовность и власть. Она беспрекословно подчиняется мужчине-Богу.

Хотя в качестве Царицы Небесной, супруги Бога и матери Христа она принимает поклонение тех, кто ее любит и кто в нее верит, она не получает того почитания, какое даруется Сыну, который тоже был во плоти. Возможно, не лишено здесь значимости то, что он был мужчиной во плоти.

Как добропорядочная женщина, Мария покорна и уступчива перед мужским превосходством и в качестве жены Иосифа, и в качестве супруги Бога, и в качестве матери Сына Божьего, и в качестве зависимой и осиротевшей матери мертвого Иисуса, оставшейся на попечении Иоанна Богослова, любимого ученика. Но как скорбящая мать, стоящая перед крестом и испытывающая высочайшие муки, видя, как страдает и умирает во искупление грехов человеческих ее сын, она становится высшим притягательным образом матери всех людей. Как ее сыновья, они могут выражать свою любовь и вину, которые они чувствуют в присутствии всех матерей, беззаветно отдающих им свою любовь[232].

Стояла Мать, стояла, вздыхая,

Роняя слезы, под крестом, где, умирая,

Висел Сын ее единственный и Господь.

Девственной матери дан муж, Иосиф, являющийся ее защитником и моральным представителем в более широком мире; Бог-Отец, действуя через своего агента, Святого Духа, оплодотворяет ее. Возникает вопрос относительно того, что именно, символически заключенное здесь, обусловило необходимость разделения мужчины — главы семьи — на два лица: Иосифа и Бога. Объяснение, немедленно приходящее на ум, является важным, но не достаточным. Иосиф, человек, выступающий прежде всего в роли мужа, и Бог, выступающий в роли отца и родителя — одно лицо, разделенное на два, — удобным образом выражают это разделение в их личностях. Но почему необходимо это разделение? Не потому, что Бог был слишком сакрален и духовен, чтобы ему было позволительно принять символическую человеческую форму; ибо Христос, единый с ним в христианской Троице, стал человеком и на себе испытал ту глубину падения, которую все люди боятся, но никогда не понимают. Необходимо добавить, что могущественные боги других религий принимали человеческие репродуктивные роли и сохраняли при этом свой сакральный авторитет. Можно было бы сказать, что требуемый символ отца обычно более замкнут, отграничен от его детей и ощущается как более неприступный для человека и, следовательно, менее способный к принятию человеческой символической формы. Не может быть почти никаких сомнений в том, что эти ценности, связанные с фигурой отца, функционируют и оберегают его от слишком близкого контакта с боязливым и всегда недоверчивым человеком, однако были и другие общества, обладающие такими семейными системами, в которых перед отцом испытывали страх, но в то же время существовал культ отцовских божеств, бывших олицетворенными в человеческой форме родителями.

Принципиально здесь то, что можно было бы назвать символической конгруэнтностью. Если сакральные символы выражают идеализированные представления и практики социальной структуры и пропитаны теми идеализированными чувствами и ценностями, которыми обладают люди в отношении статусов и связей, составляющих различные части этой структуры, то следует ожидать, что некоторые части системы сакральных представлений будут устранять конфликт между частями и гармонизировать их либо давать им удовлетворительные объяснения. Таким образом уменьшается вероятность того, что конфликт на уровне человеческой организации будет становиться частью идеальной организации, находящей выражение в сакральных символах.

Если бы Иосиф был и земным мужем, и порождающим Богом, то это сделало бы его слишком вещественным. Его человеческая сексуальность породила бы те самые конфликты, которые, являясь неотъемлемой частью ценностей и представлений человеческой семьи, наиболее трудны для разрешения и наиболее мучительны в своих последствиях. Поэтому существующая символическая аранжировка достигает нескольких жизненно важных результатов. Она устраняет мужа, Иосифа, как отца и сексуальное существо и тем самым устраняет чувства страдания, связанные с сексуальной связью между матерью и отцом. Она оттесняет на самый задний план внушающую страх фигуру человеческого отца. Она существенно облегчает принятие матери Христа как девственницы, чье непорочное зачатие делает ее совершенным выражением моральной чистоты, свободным от мучительной подоплеки человеческого сексуального акта. Она поднимает роль отца как авторитетной фигуры на такую духовную высоту, на которой он, хотя и не без сильного страха, может быть полностью принят.

Эта разделение Божественной и человеческой ипостасей создает двух в высшей степени доступных посредников, Иисуса и Марию, которые гораздо более приспособлены и находятся в гораздо лучшем положении для того, чтобы заслужить духовную благосклонность со стороны отца, к которому всегда трудно найти подход и который по самой своей природе пробуждает те самые страхи и тревоги, которые нуждаются в успокоении. Теперь сама его далекость вносит вклад в его близость. Ибо мать и ее земной сын могут вступать в контакт с этой далекой фигурой, которой теперь нет нужды быть угрозой для базисного человеческого чувства угрызений совести. Таким образом, структура эмоций семейной жизни, особенно тех из них, которые запрещают и предписывают выражение сексуальности, идеализируется, и благодаря этой символической фразировке из сакрального мира устраняются те конфликты, которые наличествуют в обыденном мире.

Роли непорочной девы и святой матери, соединенные в фигуре одной женщины, создают идеально простой символ для пробуждения и возбуждения глубокой эдиповой любви во всех мужчинах, особенно в тех, кто реально сохраняет неослабевающую привязанность к своей матери. Любовь к собственной матери сдерживается и ограничивается культом девственности. Ни одна другая женщина не угрожает безмятежности этой первоначальной любви. Символ девы укрепляется и поддерживается глубокой привязанностью к матери. Вполне возможно, что почитание ее такими мужчинами может освобождать их от ощущения вины, страхов перед слишком глубокой привязанностью и тех страданий, связанных с любовью к матери, которые не позволяют им обрести полностью удовлетворяющую их привязанность к кому-нибудь другому.

Фрейдовское понимание эдиповых страданий и сложных эмоций, лежащих в их основе, будучи по существу психологическим и индивидуально-ориентированным, упускает из виду и не вполне схватывает их деструктивную силу по отношению к членам группы, в которой функционирует такой индивид. Не может быть никаких сомнений, что психоаналитики поняли печаль и горе тех, кто непосредственно связан с таким человеком, особенно жены и детей; но если страдать кровосмесительными желаниями — трагедия для Эдипа, то это также трагедия и для Иокасты, его матери и жены, и для Лая, его убиенного отца, и для Фив, его сообщества. Все вынуждены страдать, поскольку являются частью общества, в котором такие не вполне социализированные мужчины никак не могут удовлетворительно приспособиться к тем, кто способен жить нормальной жизнью. Возможно, что одна из основных функций сакральных символов женственности как раз и состоит в том, чтобы помочь сублимировать многие из этих асоциальных и антисоциальных желаний и страхов и перенести их в сферы одобряемые и не опасные.

Вероятно, многие священнослужители, связанные обетом безбрачия, могут чувствовать особую привязанность к этому полностью удовлетворяющему их сакральному женскому символу. Они официально обязаны почитать Деву Марию как первую среди святых и как вторую только после Божественных лиц Троицы. «Никакое другое тварное существо не может достичь столь тесного союза с Богом, как она. Святые живут в сане благодати, Мария же светится в сане воплощения Иисуса». Они мужчины, способные переживать те же самые чувства, что и другие мужчины, но находящиеся под властью строгой аскетической дисциплины безбрачия. Тем не менее в настоящее время вокруг членов духовенства редко возникают скандалы. Любовь к человеческой матери может продолжать существовать, оставаясь неизменной, а значительная часть ее — перетекать в неизменном виде в любовь к Божьей матери. Кардинал Миндшенти пишет: «Священнику — человеку, коему предписывается быть в одиночестве, — Господь даровал Марию как мать, когда отдал ее Своему любимому ученику: «Вот, Матерь твоя!» Священник находит теплоту, в коей нуждается каждое сердце, в Марии. И посему священник обязан ее любить всеми силами любящего сердца»[233]. Напомним, что идеально целомудренным мужчиной официально считается не тот, кто лишен сексуального влечения, а тот, кто научился его контролировать и возвысился над ним. Разумеется, эти суждения касаются также привязанности к символу женственной Церкви и, как мы с вами видели ранее, тех отношений, в которые вступают с Христом некоторые мистики.

Девственный компонент символа Марии уменьшает и в значительной степени снимает враждебность по отношению к ней. В таком качестве она выходит из того амбивалентного положения, в котором находятся человеческие матери. В ней нет непосредственного или первородного греха. Она неповинна в сексуальном желании и, соответственно, становится совершенной матерью совершенного ребенка. Она мягкая, добрая, исполненная любви, милосердная и ласковая. Она жертвующая собой уступчивая мать, нуждающаяся в любви своих детей. Бог-Отец, к счастью, далекий, — это суровый, непреклонный, бесчеловечный и в значительной степени безжалостный моральный судья, который наказывает безо всякого милосердия согласно суровым законам мужского мира. Их сын, хотя и мужчина по полу, рождается по образу и подобию своей матери, хотя в то же время похож и на своего отца. Христианская доктрина признала его в обеих этих ролях. Как кроткий Агнец Божий, он — мягкое, невинное существо, унаследовавшее личность своей матери. Как страшный судья, который осудит грешников на вечные муки, упоминаемые в Евангелиях и литургиях, и будет вершить правосудие в День Страшного Суда во время своего второго пришествия, он создан по образу и подобию своего сурового и вселяющего ужас отца. Поскольку он является и тем, и другим, разные эпохи и разные народы подчеркивали то одну, то другую сторону его личности. Ныне модно думать о нем лишь как о любящем и сострадающем Боге, как об источнике любви и добра в человеческом поведении.

Бог, строгий отец, вселяет ужас в сердца людей. Стоит им не подчиниться его суровым требованиям, и он может осудить их на вечные муки или полное личное исчезновение. Мать же постоянно взывает к милосердию своего сына, прося его убедить отца смилостивиться к ее слабым человеческим детям, которые, как члены нашего вида, вечно совершают моральные проступки и вечно сожалеют о своих прегрешениях. Она может делать это благодаря тому, что в те девять месяцев, что она носила в собственном чреве своего Божественного сына — с момента оплодотворения Богом в День Благовещения и до его рождения в День Рождества, — его питали кровь и жизненные силы ее человеческого тела, потом ее грудь согревала его, а молоко, идущее из ее тела, вскармливало его и стало частью младенца, того самого Иисуса, который вырос в зрелого мужчину Христа, пытающегося спасти и искупить грешного человека.

Жесткие — если не сказать жестокие и мстительные — качества отцовского образа преобразились в кроткого, любящего и миролюбивого сына женщины. Сражающийся, агрессивный, мужественный Иегова стал кротким, миролюбивым мужчиной Христом, способным любить как женщин, так и мужчин, но не эротически, а в рамках и границах моральных правил братской любви. В Христе как брате мужчины и женщины защищены от сексуальных тревог и страхов, поскольку они разделяют с ним общие инцестуозные узы. Он повинуется моральным правилам, что, как они надеются, будут делать и они в любой ситуации.

Глава 12. Символическая структура сакрального года

Проблема: символы времени и сакральный год

Поскольку в рациональном и нерациональном мышлении жителей Янки-Сити представления о времени имеют основополагающее значение и пронизывают всю душевную жизнь, а вера в христианские символы, базирующиеся на семье и виде, распространена среди большей части коллектива, то, как нам кажется, исследование возможных взаимосвязей между этими двумя системами знаков и теми мирами значения, которые они представляют, должно дать нам большее понимание рассматриваемых проблем, а также, быть может, вознаградит нас видением некоторой части того генерального плана, который удерживает несколько систем представлений и ценностей в рамках единого ментального универсума. Почитание христианской Троицы извлекает на поверхность самые глубокие и устойчивые примитивные эмоции животного мира вида и связывает их с эмоциями морального и духовного порядков, которые являются высочайшими и наиболее поздними достижениями коллективной жизни человека. Представления о социальном времени, основывающиеся преимущественно на культурных адаптациях людей друг к другу, и конструкты объективного времени [56], являющиеся главным образом продуктами технического приспособления к внешнему миру и космосу, в христианском символизме, как и во всех прочих системах религиозной мысли, соединяются воедино [21]. Даже малый ребенок в Янки-Сити знает, что «Рождество бывает только раз в году», а Пасхальное воскресенье отличается от всех других воскресений года [7]. Другие люди, принадлежащие ко многим нынешним протестантским общинам города, знают о «литургическом возрождении», институте сакральных сезонов, святых днях, порядке публичных богослужений в своих церквях и всячески способствуют этому возрождению. Тем временем католическая церковь продолжает сохранять годичный литургический цикл сезонов, в котором Рождественский пост ведет к Рождеству, Великий пост — к Пасхе, а другие святые сезоны имеют свои собственные важные дни. В них символы времени и символы христианского сверхъестественного соединяются и сливаются воедино, превращаясь тем самым в нечто большее по сравнению с тем, чем они были бы по отдельности [94].

Чтобы изучить эту проблему, задать направление нашему исследованию, а также определить нашу теорию, выбрать метод и отобрать релевантные данные, мы начнем с постановки ряда вопросов. Каким образом различные понятия и символы времени связаны с христианской символической структурой и тем нелогическим душевным миром, который она выражает? Какова научная и социальная значимость этой взаимосвязи? И что мы сможем, получив ответы на эти вопросы, узнать такого, что помогло бы нам объяснить душевную жизнь общества? Мы получим кое-какие ответы, исследовав несколько уровней мышления и поведения, и эти ответы будут соотноситься с ними. Приступая к нашему исследованию, мы должны дать краткий обзор релевантных фактов, касающихся знаков, сезонов, праздников, постов и того, как они связаны друг с другом в сакральном календаре. Основное место среди наших данных будет занимать визуально доступный сакральный календарь, представляющий собой знаковую систему, соотносящуюся с христианскими знаками публичного культа. Мы рассмотрим различия между евангелическими, нелитургическими и литургическими церквями, в том числе епископалианами и католиками, и отметим черты различия и сходства между ними [40, 128].

Мы будем искать значения этих знаков как репрезентаций ритмов коллективной жизни, а также соотношение их значений со значениями социального и объективного хронологического времени. Поскольку религиозные праздники и сакральные сезоны следуют друг за другом не как холодные арифметические числа, как в светском календаре, а в драматическом ритме колебаний эмоциональной интенсивности и разных моделей проявления эмоций, то нам необходимо выяснить, каковы эти эмоциональные ритмы, и изучить значимость регулярно повторяющихся периодов аффективной интенсивности и расслабленности, иногда даже апатии. Каковы периоды священной радости, печали, любви и других человеческих эмоций? И каковы значения их ритмических воздействий для функционирования коллектива?

Начнем с рассмотрения нынешнего состояния годичного публичного культа в нескольких церковных календарях Янки-Сити. Имеющиеся данные охватывают спектр от величественной литургической структуры католицизма, твердо соблюдающего священные праздники и сезоны прошлого, обогатив и укрепив их, — до таких литургических протестантских церквей, как, например, епископалианская с ее молитвенной книгой и внешними знаками сакрального культа, — и, наконец, до местных и общенациональных разновидностей евангелических церквей и унитариан. Кроме того, различия и сходства между ними охватывают исторический промежуток, начинающийся с того времени, когда конгрегационалисты и другие церкви пуританской волны полностью разрушили литургический культ, и продолжающийся до настоящего времени и того, что мы называем здесь протестантской Контрреформацией и литургическим возрождением в Янки-Сити и Америке в целом.

Стэффорд, размышляя в книге «Христианские символы евангелических церквей» об «ограничении форм и символов» христианской традиции, пишет:

«Различные католические, епископальные и лютеранские церкви являются откровенно литургическими и широко используют традиционные формы и символику, унаследованные от раннего христианства или развившиеся в предшествовавший Реформации период пышного расцвета средневекового религиозного искусства. На ранних стадиях кальвинистской Реформации значительная часть этого наследия была отброшена гневными реформаторами, которые посеяли опустошение в бесценных сокровищницах религиозного искусства в Шотландии, Англии и других частях Европы. Из трехсот шестидесяти кельтских крестов, существовавших, как говорят, в Шотландии до Реформации, до наших дней сохранились лишь два. Жан Кальвин допускал услаждение слуха поэзией и музыкой, но отвергал услаждение взора. Стих 1, 31 Книги Бытия прошел мимо его внимания. Пытаясь искоренить «суеверные» и «идолопоклоннические» обычаи, кальвинисты не раз доходили до разрушительных эксцессов и ради полного противопоставления себя римско-католическому обычаю содержали свои церкви почти полностью лишенными всего того, что могло бы взывать к воображению и эстетическому чувству прихожан. Каждый чистосердечный историк признает, что в них была изрядная доля провокации. Тем не менее, очищение, как оказалось, было чересчур суровым».

Нынешний литургический ренессанс, набравший силу по прошествии времени, по его мнению, «вызвал неизбежное обратное движение маятника, уводящее от крайней кальвинистской позиции в отношении форм и символов, и сегодня мы находим немалое число пресвитерианских, конгрегационалистских, баптистских и методистских церквей, вводящих эстетически обогащенные формы культа, алтари, кресты, свечи, облачения и иные церковные атрибуты, которые еще в начале этого столетия вызывали насупленный вид. Вполне очевидно, что всему этому сопутствовало углубление почтительного отношения к святыне как таковой...»[234]

Литургический ренессанс в евангелических церквях, как, например, в конгрегационалистской и других церквях Янки-Сити, бывших когда-то, в пуританские времена, иконоборческими, несколько затрудняет проведение четких различий между церквями с точки зрения использования литургии в публичном культе. Нынешнее «Наставление членам конгрегационалистских и христианских церквей», используемое в Янки-Сити и цитируемое в нашем исследовании для описания того, что делают конгрегационалисты, гласит: «Соблюдение христианского года восходит к первым дням существования Церкви... когда установилась христианская религия... [и] празднование памятных дней, знаменательных для христианской религии, возрастало в своей значимости... Уже в первые столетия христиане ревностно соблюдали два великих сезона — Великий пост, предшествующий Пасхе, и Рождественский пост, предшествующий Рождеству». Пуританские реформаторы, пытаясь освободиться от власти традиции, «сохранили лишь Библию, некоторые из гимнов и соблюдение воскресного дня... Они отвергли, — говорится далее в «Наставлении», — прекрасные и символичные идеи, помогавшие превращению прежних церквей в места благоговейного поклонения... В Новой Англии эта установка дошла до крайности, выразившись в законодательном запрещении празднования Рождества».

Католики[235]

Епископалиане[236]

Конгрегационалисты[237]

Пресвитериане[238]

Методисты[239]

Рождественский пост

Рождественский пост

Рождественский сезон

Рождественский сезон ожидания

Рождественский сезон ожидания

Святки

Святки

Святки

Святочный сезон Рождества

Святочный сезон Рождества

Время после Богоявления

Время после Богоявления

[Воскресенья] после Богоявления, три воскресенья перед Великим постом

Богоявление, сезон Благовещения

Богоявление, сезон Благовещения

Септуагесима[240], ранние приготовления

Великий пост Страстная неделя)

Великий пост (Страстная неделя)

Великий пост (Страстная неделя)

Великий пост, сезон обновления

Великий пост, сезон покаяния и обновления

Пасхальное время, Пасхальная неделя

Пасхальное время, время после Пасхи

Воскресенья от дня Пасхи до Троицына дня

Пасхальный сезон Воскресения

Пасхальный сезон Воскресения

Время после Пятидесятницы

Время после Пятидесятницы

Праздник Троицы и Духова дня, неделя после Троицына дня

Неделя после Троицы, сезон Святого Духа, расширение Церкви

Неделя после Троицы, сезон расширения Церкви

Вторая половина христианского года — от Троицына дня до сезона Рождественского поста

Период Царствия, сезон Царства Божьего на Земле

Период Царствия, сезон Царства Божьего на Земле

Рис. 11. Сезоны сакрального года

Протестантское литургическое возрождение достигло такой точки, что конгрегационалистское «Наставление», используемое в Янки-Сити, содержит в себе полный календарь христианского года с более чем шестидесятистраничной литургией, предназначенной для соблюдения священного сезона (см. рис. 11). «Конгрегационалистские и другие нелитургические общины, — написано в нем, — предприняли изучение ценностей исторической христианской культуры... [Теперь] используется христианская символика, во многих церквях появляется крест. Возрождение интереса к соблюдению великих дней христианского года имеет особую значимость для культовой программы Церкви».

Несмотря на всплеск нового интереса к литургическим манифестациям в «нелитургических» церквях и нынешнюю разработку полноценных литургических сезонов, в том числе многочисленных больших праздников (например, Благовещения Девы Марии, которое приходится на 25 марта), евангелическим церквям еще только предстоит разработать сложные ритуалы и сопроводительные мифы с подробными ссылками на Библию и традицию, обычные для католической и литургических протестантских церквей. Силы рационализма и бунта все еще могущественны. Однако эта новая Контрреформация в протестантской церкви, выдвигающая на первый план зримые знаки сакрального мышления, передающие нерациональные тайны духовного мира более эффективно, чем слова, продолжает набирать мощь.

Протестанты, некогда опасавшиеся искажений и «земных примесей», которые, как они считали, идут к ним от тех поколений церковных мужчин и женщин, которые спустя тысячу с небольшим лет после написания «книг» Библии добавили в богослужение свои собственные знаки, теперь наполняют старые литургические сезоны своими собственными праздничными днями и литургиями, наполненными словами, чувствами и интерпретациями сакральной жизни, которые ныне считаются подобающими тому или иному сезону. Вместе с тем, они вновь инкорпорируют в свои календари старые литургические символы и сезоны (см. выше обсуждение Дня матери). В них включаются дни, значимые для Церкви, и дни, берущиеся из числа праздников более широкого коллектива. Например, в христианский год конгрегационалистов включены: «Воскресенье расовых отношений», отмечаемое в воскресенье, ближайшее к 12 февраля, дню рождения Линкольна; День независимости, «воскресенье, непосредственно предшествующее 4 июля»; День труда, День благодарения, а также День предков[241] «в честь отцов-пилигримов и в память о них».

Пресвитериане 26 октября или в какой-то из ближайших к нему дней отмечают Воскресенье Реформации.

Сведения, полученные он нескольких местных священников, проливают свет на протестантскую ситуацию в Янки-Сити и дают нам данные о литургическом движении, а также о сохраняющемся чувстве локальной независимости и интересе к зримым сакральным знакам. «Здесь, в Янки-Сити, в протестантских церквях происходит мощное литургическое возрождение. Мы хотим вобрать больше красоты, — говорил нам священник крупнейшей конгрегационалистской церкви (1952). — Существует общее ощущение того, что неплохо было бы вернуть в церковь старые символы. В последние десять лет мы соблюдали конгрегационалистский календарь [см. рис. 11]. И мы, и Первая церковь полностью его соблюдаем. Возьмите церковный календарь, и он в точности расскажет вам, что мы делаем. Кроме того, мы придаем большее значение обрядам. Мы соблюдаем два [позднее он использовал слово «таинства»] — крещение и причастие. Бракосочетание может быть либо обрядом, либо таинством, в зависимости от того, как решит священник».

Священник литургической епископальной церкви (1952) говорил нам с немалой долей удовлетворения, что «все церкви в Янки-Сити вновь начинают проявлять интерес к литургии. В таких церквях, как конгрегационалистская, вновь получили признание несколько литургических сезонов, особенно Рождественский пост и Великий пост. Здешняя епископальная церковь всегда следовала сезонным циклам молитвенной книги и соблюдала все те обряды и таинства, которые всегда соблюдались епископальной церковью».

Пресвитерианский священник сказал, что «в праздновании сезонов мы ориентируемся на местные суждения о том, что надо и чего не надо делать. Хотя мы сами придаем литургическим сезонам не очень-то большое значение, я лично соблюдаю «Пресвитерианское расписание служб» (см. рис. 11), принятое на Всеобщей ассамблее пресвитерианской церкви. Мы уделяем внимание таким дням, как Рождество, Пасха, Благодарение, а иногда и Пятидесятнице [Троицыну дню]».

По общему тону ответов на наши вопросы было ясно, что он гордится местной независимостью и свободой от того, что, по его мнению, было бы давлением, исходящим из внешних источников. Однако не менее очевидно было и то, что, выбирая темы, соответствующие различным сезонам литургического года, он руководствовался информацией, рассылаемой центральными властями.

Католические власти свидетельствуют, что литургический год — «единое целое»; даже самое поверхностное исследование показывает, что он прослеживает «различные этапы жизни Господа нашего от Рождественского поста до Пятидесятницы», а далее развитие Церкви и ее связи со Святым Духом.

В различных церквях обычно признаются следующие сезоны: Рождественский пост, Святки, Время после Богоявления, Септуагесима (период раннего приготовления), Великий пост, Пасхальный период и Время после Пятидесятницы, или неделя после Троицы (относительно каждой церкви см. рис. 11). Эти несколько периодов (как гласит католический служебник) «регулируются тремя главными праздниками года — Рождеством, Пасхой и Пятидесятницей»: первый приходится на фиксированную дату, 25 декабря; второй, переходящий, — на первое воскресенье после первого полнолуния весеннего равноденствия; третий отмечается спустя пятьдесят дней после Пасхи, также имея подвижную датировку, зависящую от Пасхи. Рождественский пост с четырьмя воскресеньями — это период, продолжающийся от трех до четырех недель, от воскресенья Пришествия до кануна Рождества. Продолжительность Святок зависит от даты воскресенья Септуагесима, которая может выпасть на любой день в промежутке от 16 января до 22 февраля. Они включают в себя все воскресенья после Рождества «числом до шести»[242]. (См. рис. 12.)

Септуагесима длится всего три недели; «продолжительность этого сезона неизменна», однако его начало зависит от временного положения Пасхи. Великий пост всегда является 40-дневным периодом, начинающимся в Пепельную среду и продолжающимся до Пасхального воскресенья (между 22 марта и 25 апреля). Пасхальный период продолжается 50 дней, с Пасхального воскресенья до праздника Пятидесятницы, или Троицына дня. В настоящее время в некоторых церквях вошло в обычай продлять его «до субботы накануне Троицына воскресенья». Время после Пятидесятницы, являющееся самым продолжительным литургическим периодом — длящимся приблизительно шесть месяцев, — варьирует по продолжительности в зависимости от даты воскресенья Пришествия и окончания Пасхального времени (некоторые церкви разделяют его на два сезона). Этот сезон, второстепенный по значению, расширяется или сжимается в зависимости от требований более важных сезонов, непосредственно связанных с великими праздничными днями, отмечающими два кризисных момента в жизни Христа: его рождение и смерть.

Рис. 12. Сакральный цикл времени

Совершенно очевидно, что начиная с Рождественского поста литургия весьма точно придерживается последовательности необратимых событий, напрямую связанных с жизненным циклом Иисуса. Открываясь подготовкой к его рождению, продолжаясь далее вместе с его детством, появлением в Храме, последующим голоданием и подобными событиями, и заканчиваясь последними неделями его жизни, литургическая драма точно соответствует библейским описаниям. Последние периоды изображают страсти Господни, распятие на кресте, события, сопутствовавшие его Воскресению, его вознесение на Небеса и, наконец, в Пятидесятницу, сошествие Святого Духа с Небес к апостолам и рождение христианской Церкви. Весь этот период, от начала Рождественского поста до Пятидесятницы, можно рассматривать как один сакральный цикл. Праздничные дни и другие литургические события после Пятидесятницы хронологически не упорядочиваются. Они могут как соответствовать, так и не соответствовать объективному временному порядку.

Как символы, центральные и менее важные персонажи христианского календаря нагружены высшими ценностями и представлениями морального порядка и эмоциональными потребностями вида. Каждый год они разыгрывают историю, которая излагает и выражает в материальной форме символическую значимость человеческого существования и значения того социального и природного мира, который пронизывает и окружает видовую жизнь человека. Наделение их человеческим значением — не просто индивидуальная проекция, а использование группой произведенных ею общих символов. В — них находят удовлетворение психические потребности людей.

Сакральные персонажи и их действия, Отец, Сын, Святой Дух и Мать Сына, будучи знаками долгого опыта существования человека как социального вида — вида, чьи физические акты никогда не бывают свободными от социальных и духовных влияний, а духовная жизнь наполнена его физической и видовой природой, — представляют собой коллективные экспрессии, детерминированные множеством факторов. Проведем параллель с другой культурой. Значениями Бапа Инди, великого бога-питона австралийских аборигенов, являются одновременно божество, змея, погода, одно из времен года, мужская половина структуры возрастных статусов, несколько кланов, а также одна из моральных и духовных сил всего общества в целом [139а]. Иисус Христос, Сын Божий и второе Лицо в Троице, — это не только мужчина с человеческим телом, рожденный женщиной, друг и наставник людей, но также абстрактное Слово и обобщенный образ духовности современного человека и его представлений о сверхъестественном. Святой Дух, Дух Божий, наименее телесное из трех Лиц Троицы, — это моральное существо, являющееся Утешителем, Заступником и заместителем Христа в нынешней жизни человека; тем не менее, даже в таком качестве он пронизан физиологической и видовой значимостью, ибо в самом важном своем акте он выступает как символическая энергия и духовная сила, оплодотворяющая Деву Марию. Сколь бы велики ни были различия между Святым Духом, Христом-Богочеловеком и Богом-Отцом, это различия в степени, а не по типу. В литургии все три Лица Троицы в той или иной степени обозначают и пробуждают чувства и представления, выражающие все уровни человеческого существования.

Попытки логиков и некоторых теологов объяснить значимость Бога с помощью того или иного набора суждений сколь тщетны, столь и опасны, окажись они вдруг эффективными. Ежегодная история жизни Христа выражает и пробуждает некоторые из тех глубочайших и самых важных эмоций, которые люди испытывают в отношении самих себя и того мира, в котором они живут. Эта великая драма неизбежно освобождает их от таких затруднений и дилемм, на которые не могут дать ответа рациональные и моральные ценности. Социальные и технические источники, в конечном счете, не дают адекватных решений для воли человека жить и его потребности умереть. К тому же, в силу того, что мир человека есть в основе своей видовой мир, базисные символы, организующие его частный мир, чтобы оставаться значимыми, должны быть образами, значения которых остаются близки к значениям его индивидуального членства в видовой жизни группы. Это суждение обретает драматическую истинность в такие критические моменты, как рождение, бракосочетание и смерть, когда видовое поведение взаимно связывает — или никак не может связать — его и других (обособленных) индивидов как существ, включенных в непрерывный поток видового поведения. В эти моменты причастных к этому людей охватывает величайшая обеспокоенность, тревога и страх. Символы ритуалов смерти, например, выражают скорбь и вину людей, потерявших кого-то, кого они любили, а также тревогу оставшихся перед лицом собственной предчувствуемой смерти и ощущаемые ими беспокойство и внутренний разлад. С рациональной точки зрения, вполне достаточно моральных норм и технических знаний, однако грубые предельные факты смерти, ощущаемые и переживаемые на животном уровне видовой жизни, могут быть выражены лишь физическими и устными актами сакрального ритуала. Мертвый Христос, жестоко убиенный, и его человеческое тело, прибитое гвоздями к кресту, один раз фактически и бессчетное множество раз в литургическом обряде может рассказать все, что должно быть сказано; отождествление его мук со страданиями человека перед лицом смерти позволяет каждой человеческой особи ощутить и узнать, что значит умереть. Но поскольку в христианской драме мимолетность индивидуального существования сливается в мифе о коллективном Христе с вечным мифом о бессмертном человеческом виде, муки смерти смягчаются целительными уверениями этой символической трансформации.

Литургический календарь как всеобъемлющая система знаков связывает несколько нерациональных временных по рядков друг с другом и с рациональной хронологией объективного солнечного времени (см. рис. 12). Сакральный календарь — это знаковая система, которая упорядочивает события сакрального мифа в форму цикла, начинающегося и заканчивающегося в одном и том же месте. Эти сакральные знаки являются значимыми директивами по упорядочению публичного коллективного культа. В условиях «привязки» линейных временных измерений к форме круга, изображенного на рис. 12, эти сакральные символы трансформируются в пространство круга, которому нерационально даются начало и конец. Начало и конец оказываются в одной и той же литургической точке. Литургический год покрывает тот же промежуток времени, что и светский; он, как и светский год, тоже имеет свои сезоны; но если в природном году четыре сезона, которые имеют фактически или получают по предписанию более или менее равную продолжительность — что соответствует движению солнца и изменениям во внешней природе, которые ощущаются и понимаются как значимые для приспособления человека, — то сезонов сакрального календаря гораздо больше, они очень отличаются друг от друга по продолжительности, могут быть как тесно связанными, так и не связанными с солнечным циклом и изменяются в зависимости от обычаев конкретной церковной деноминации. Все они, однако, связаны с жизненными кризисами Христа.

Сакральный календарь как годичная структура сакральных символических событий представлен на рис. 12 в виде круга. В нем объективное время, с его началом и концом, с его длящейся линейной вереницей нескончаемых дней, трансформируется в сакральный круг, где ход событий заключается в предустановленные вечные формы сакрального времени и вынужден из раза в раз себя повторять. В нижней части рисунка — первое воскресенье Рождественского поста, с которого литургический календарь начинается и которым он заканчивается. Разрывами во внешнем круге (||) отмечены основные религиозные праздники, которыми начинаются и заканчиваются сезоны. Внутри круга, по ходу часовой стрелки, располагается череда сезонов и приблизительные промежутки времени, им соответствующие. Во внешнем круге указаны некоторые дни отдыха, обусловленные важнейшими праздниками некоторых церквей.

Литургический год концептуально и эмоционально трансформирует чувство видового, а также технологического и социального времени в могущественные символы жизненного пути богочеловека. Социальное и технологическое время тем самым прочно привязывается к значимым эмоциональным кризисам индивидуального человеческого опыта и заключается в их рамки. Холодное и бесстрастное технологическое время бесконечно повторяющихся ночей и дней, равноденствий и солнцестояний, разрастающееся в математическом порядке из ничтожно малых долей секунды в вечную длительность, отступает под натиском тех фантазий и желаний, надежд и страхов, которые составляют неотъемлемую часть кризисов рождения, жизни и смерти. Ритмы нашего социального порядка, выраженные в неделях и месяцах нашего социального календаря и других секулярных понятиях, трансформируются в символические дни рождения, дни смерти и другие важные дни Христа и тех, кто его окружал. Таким образом, через посредство индивидуального времени воплощенного Бога социальное время было преображено и «поднято» на сакральный уровень; соответственно, оно стало эмоционально значимым для каждого верующего, ибо каждый может спроецировать свои частные и публичные ценности и представления из личного опыта переживания Собственных жизненных кризисов на действие этой сакральной драмы. То, что в данном случае проецируется, — это не идиосинкразические различия индивидов и не тот социальный мир, который они и другие люди переживали в опыте на протяжении своей жизни в группе, а жизненный цикл Христа, Бога, ставшего человеком, который родился, жил, страдал и умер как человек. Это символ всех людей, который хотя и понимается индивидуально, символически тем не менее структурирован в такую последовательность индивидуальных событий, которая зеркально отражает самые основы жизни коллектива.

Следовательно, сакральные сезоны, непосредственно связанные с символической структурой христианства, а через нее — с человеческой социальной системой и видовым порядком, пробуждают и выражают нерациональные значения жизни и делают это посредством рационального упорядочения объективного времени при помощи своих сакральных символов. С духовной точки зрения, литургия (согласно П. Паршу [157]) выполняет «двойную функцию: привести человека к такому почитанию Бога, какое угодно Ему, и передать людям Его благодать».

Для тех, кто верит, унылые и дисгармоничные реалии обыденного существования преображаются благодаря символической силе литургии. Для них пугающие, разрозненные начала и окончания человеческих жизней возносятся из мрачной неопределенности в круг вневременного спокойствия. На этом сакральном уровне жестокие факты секулярной смертности утрачивают свою суровую значимость. Они сплавляются с миром и покоем священных символов бессмертия и теряют в них свои прежние значения. Последовательная вереница прошлых событий и ее проекция в изменчивое будущее растворяются в литургической неподвижности вечного настоящего. Замкнутая сакральная концептуальная система, выраженная во внешних формах литургии, символически трансформирует вчера и завтра в вечное сегодня. Ежегодно повторяющиеся праздники и фестивали, навечно заключенные в замкнутую круговую непрерывность, не имеющую ни начала, ни конца, выражают и обозначают вечность группы и человеческого вида. Литургический круг религиозных и светских праздников, отмечающих человеческий жизненный путь и божественное существование Иисуса Христа, позволяет верующим укрыться в этом символическом священном убежище от некоторых жизненных страданий и ощущения неуклонно надвигающегося конца. Здесь судьба каждого смертного преображается через отождествление с бессмертной судьбой его Бога. Можно сказать, позаимствовав выражение из театральной жизни, что благодаря символам литургии «смерть берет выходной», причем не на какой-то малый промежуток времени, а навечно и на все времена.

Система сакральных верований и ритуалов — это не только организованное выражение социальной и видовой жизни человеческого индивида и его группы, но и выражение эффективного контроля над животной жизнью человека. Благодаря ее использованию непрерывно существующий вид, с его взаимосвязанными членами, поддерживает и контролирует часть жизни группы. Некоторые типы ритуальных обычаев прямо или косвенно ограничивают и контролируют физиологические процессы в отдельных человеческих организмах и внешние действия, взаимно связывающие их во времени и пространстве как членов одного вида. Биологически обусловленные кризисы, в том числе кризисы рождения, полового созревания, продолжения рода и смерти, чувства, которые индивид к ним испытывает, ощущения голода, жажды, полового влечения и удовлетворения, переживаемые во время еды, питья и совокупления, а также ощущения холода и жары и другие чувственные реакции на природную среду, — все это получает признание в литургии. В число используемых ритуальных обычаев входят несколько rites de passage, обычаи поста и пиршеств, совместные трапезы, а также другие формы ритуального питания, сексуальные запреты, разрешения и ритуальные обычаи сексуального контакта.

Сакральные и секулярные обряды перехода; овеществленные знаки возраста и ритуального статуса

Поскольку литургия в целом представляет собой драму — или несколько взаимосвязанных драм, — то ее можно исследовать с помощью методологии, аналогичной той, которую мы использовали применительно к историческим драмам. Как исследуемый материал они совершенно одинаковы. В них содержатся следующие элементы: (1) основные сакральные персонажи, Христос, другие персонажи Троицы, Мать, человеческие и божественные, положительные и отрицательные действующие лица; (2) их действия и вмешательства героя, события его рождения, жизни и смерти; (3) действия как сюжет (фабула истории) его и наших трагедии и триумфа; (4) некоторые сцены, например, Вифлеем и Голгофа; и (5) эмоциональные вовлечения, идентификации и эвокации, которые официально приписываются аудитории и актерам, представляющим драму. В литургических и некоторых евангелических церквях существует ряд наставлений по моральному поведению и контролю над физической деятельностью. Чтобы побольше узнать о значимости этого недостаточно понятого и совершенно недооцененного аспекта человеческого понимания, мы будем опираться в наших размышлениях на более ясное вычленение нерациональных группировок сакральных значений.

Праздники, посвященные Иисусу, являются метками его обрядов перехода, которые в целом подпадают под классическое вангеннеповское понимание того, что они собой представляют во всех обществах [54]. Они включают рождение, наречение именем, обрезание, чудесные события, знаменующие достижение зрелости, Распятие, Воскресение, Вознесение, а также — в другие его Лицах — его зачатие на Благовещение и сошествие Святого Духа в Пятидесятницу. В католическом мифе обряды перехода Девы Марии, начиная с ее непорочного зачатия и появления на свет, далее рождения сына, и заканчивая ее смертью и принятием на небеса, были аналогичны обрядам перехода ее Сына. Они дают женщинам духовную возрастную структуру, аналогичную той, которую дают мужчинам обряды перехода Христа. Поклонение (гипердулия) — если не сказать культ — Богоматери аналогично тем почестям, которые верующие воздают Богу. Благодаря поклонению этим двум фигурам в католическом культе и поклонению одной в протестантском (воспринимаемые) значения видовых событий, протекающих через семейную структуру, и присутствующие в них критические моменты значимым образом помечаются и становятся символически значимыми. Сакральные церемонии крещения, конфирмации, бракосочетания и ритуалы смерти символизируют значимость этих событий в жизни набожных людей.

Сакральные символы семьи — Отец, Сын, духовное семя и Мать — существуют вне измерений времени. Они пребывают в вечной одновременности. Как таковые, они символически выражают вездесущую конечность семейной системы. Их значения движутся по кругу, будучи частями более широкого единства. Лишь когда события жизни одного из них (Христа) видятся в качестве последовательного ряда или когда сакральная семья связывается с исчислениями человеческого коллективного времени, появляется линейное время прошлого, настоящего и будущего. Нам представляется, что логическое и очень абстрактное понятие одновременности, являющееся сравнительно недавним приобретением логической мысли, почти не выходит за рамки того, что некогда лишь переживалось индивидом как единство ощущений, поступающих от отдельных частей его тела, и — коллективно — как примитивное нерациональное восприятие тех, кто где-то сейчас существует, в качестве (пространственно) присутствующих. Проходящие чередой события изменяют все это, и возраст становится для индивида доминирующим фактором в ментальной организации опыта.

Некоторые таинства и религиозные обряды, число которых разнится в зависимости от деноминации, реорганизуют сакральные символы семьи в линейный порядок изменяющихся событий индивидуального возраста и перенаправляют выражаемые ими понятия и чувства, касающиеся жизненного цикла — для тех, кто верует и увлечен ими, — в иное русло [83]. Значимость значений индивидуального жизненного пути и человеческих обрядов перехода проецируется на жизненный путь и обряды перехода Христа как символа всего коллектива, и тем самым неизменный годичный цикл духовной вечности наделяется человеческим смыслом. Семейные структуры — структуры родительско-ориентационной семьи и репродуктивной семьи — репрезентируются в новых символических формах. Фактические события, устанавливающие отношения «родитель-ребенок», сначала трансформируются в символы индивидуального времени и линейной временной протяженности. Затем символы человеческого жизненного цикла реифицируются в символы жизненного цикла Христа, и тем самым они значимым образом взаимопроникают друг в друга. В христианском мышлении, как мы уже раньше установили, на место тотальной коллективности становятся, наряду с Церковью, семья и ее расширенные структуры родства. Возрастные кризисы индивида, приобретающие сакральную значимость в нескольких таинствах, и Христовы символы коллектива как возрастного агрегата смешиваются в литургии и сплавляются воедино.

Символические события жизни Девы Марии, как, например, ношение во чреве в течение девяти месяцев (с 25 марта до 25 декабря, в литургии — от Благовещения до Рождества) еще не рожденного ребенка, разрешение от бремени и период восстановления здоровья после рождения Иисуса, бегство с ним в Египет, — везде акцентируются возрастные и видовые связи Иисуса и его матери. Одно время он физически соединен с ней, его человеческая жизнь зависит от ее человеческой жизни, он — зародышевый член вида и участник непрерывающегося преемственного потока поведения, который связывает его с физическими и социальными поколениями людей. Факты его внутриутробной жизни и жизни его матери на протяжении этого времени соответствуют естественному возрастному порядку вида и всех людей и их матерей. Как сакральная драма, это серия взаимосвязанных актов, в которую вовлечены люди и их боги, естественное и сверхъестественное. И центр всей этой драмы находится в переходных обрядах семьи и жизненном цикле каждого человека.

Поток видовых событий, соответствующие структурные изменения в моральном порядке семьи и их литургическое признание изображены на рис. 13. На нем показано, как упорядочиваются во временном порядке возрастов изменяющиеся чувства и ощущения растущего индивида и моральные и символические структуры. Слева взаимосвязанные семьи переводятся во временной порядок, идущий от поколения родителей «эго» через его рождение и брак к рождению нового поколения. Правее показаны кризисные события (видовые и моральные), а еще правее — символические возрастные обряды, размечающие протекание индивидуального времени. Из этой близкой и абсолютно понятной для тех, кто в нее вовлечен, системы черпает форму и обретает нерациональную достоверность символическая структура, распространенная во всем мире и существовавшая еще задолго до появления христианства. Видовые события, получившие чудесное определение, но по-человечески ощущаемые в коллективных символах, заключающих в себе жизнь Христа — рождение в дни Рождества и Пасхи, смерть в событиях Великой пятницы и Великой субботы, — придают им человеческие значения в коллективном литургическом культе.

Рис. 13. Символическое признание потока видовых и моральных событий в системе возрастных статусов

Символическая система литургии, реагируя на важные культурные и видовые значения фактов человеческой жизни, помечает объекты и связи между ними ритуальными экспрессиями, сакральные значения которых суть таинства. В тех точках, где возрастные и семейные факты обыденного мира естественной реальности связываются с истинами религии, церковь и религиозная традиция ставят символическую метку, указывающую на критические возрастные изменения и интерпретирующую их значения с помощью значений сверхъестественных. Литургия обеспечивает взаимосвязанную систему возрастных символов, которые соотносятся с фактами и придают им сверхъестественные значения. Когда логика рассудка может быть применена, она используется; когда она не согласуется с порядком природных фактов и не обеспечивает «разумной» и «убедительной» связи между сакральным и природным порядками, используется сакральный символизм, и причиной («предустановленной» формой), объясняющей естественное, становится сверхъестественное. Те, кто способен верить, с готовностью отходят от исходной точки и переходят от подтвержденного факта к символической реифицированной истине.

На рис. 14, «Эмоциональные ритмы сакральных сезонов», изображено возрастание и угасание интенсивности чувств, официально определяемое литургией и человеческой и семейной природой символизируемых событий; символические сезоны (идущие слева направо) перечислены и помечены цифрами. Степень эмоциональной интенсивности изображается с помощью высоты подъема или глубины падения сезонной кривой. Под списком литургических сезонов указываются основные сакральные персонажи и важнейшие действия, происходящие в течение этих великих отрезков года. Как можно увидеть, приводятся также основные религиозные праздники и события, ими отмечаемые.

В целом, с Рождественского поста до Рождества и рождения Христа эмоции нарастают, а затем постепенно идут на убыль; кривая, соответствующая периоду ранних приготовлений (Септуагесима), ведущему в Пепельной среде, резко идет вверх и достигает наивысшей точки в момент смерти и воскресения Христа на Пасху, а затем идет на спад к Пятидесятнице и падает в период наименьшего интереса, т.е. во Время после Пятидесятницы.

Рис. 14. Эмоциональные ритмы сакральных сезонов

Его Преосвященство Каброль[243], один из крупных и авторитетных специалистов по сакральному году, в своем комментарии к литургии Страстной недели объясняет эмоциональный ритм и возрастающую интенсивность литургии с периода ранних приготовлений до Пасхи. Он говорит: «Время от воскресенья Септуагесима до Вербного воскресенья мы могли бы сравнить с долгой дорогой, которая, постепенно, но неуклонно подымаясь, привела нас на ту вершину, на которой мы теперь стоим. Три воскресенья до Великого поста и пять последующих — все они, на самом-то деле, подготовка к Страстной неделе»[244].

Значимость семейной структуры, а также видовые и нелогические значимости, придаваемые Пасхальному периоду, наиболее отчетливо проявляясь в обрядах Великой субботы, вторично подчеркиваются в «Фомине воскресенье» после Пасхи и воскресения Христа. Помня о том, что символы этого периода обладали непосредственной значимостью для новообращенных, которых крестили в лоне купели, оплодотворенной прежде Святым Духом (см. следующий параграф), мы видим радостную тему торжеств, следующих за Великим постом, находящую выражение и интерпретацию в радостных мелодиях григорианских хоралов[245] этого воскресенья. «Новоокрещенные, — говорит Каброль, — подобны новорожденным младенцам, которые уже инстинктивно тянутся к материнскому молоку, символу первоэлемента в христианской доктрине».

Пасхальное время, следующее за Пасхой, — время радости. Это святые пятьдесят дней, «долгий неугасающий пир», некогда бывший пиршеством фактически, теперь же на уровне знаков и эмоций. Этот период считается древнейшим из литургических сезонов. В День Вознесения, который строго помещается текстом Евангелия в сороковой день после Пасхи, Христос возносится на небеса. Католическая месса, приуроченная к этому дню, делает ясной его символическую функцию: «Христос, Господь наш, после Своего воскресения явился всем Своим собравшимся ученикам и, в то время как взоры их были устремлены на Него, вознесся на небо, дабы сделать нас участниками Его святости... Именно в этот самый святой день Господь наш, единородный Сын Отца, возложил сущность нашей хрупкой природы, единую с Его собственной, одесную славы Бога-Отца». Ссылка на Писание в конгрегационалистском «Наставлении» — «Вознесение» (Марк, 16) — также указывает на библейскую значимость этого дня.

Троицын день, приходящийся на пятидесятый день после Пасхи — дату, точно установленную Писанием, — «отмечает День Пятидесятницы, собирание первой церкви, когда ученики собрались в горнице в Иерусалиме, и им явился дух Иисуса, заставив их еще раз убедиться, что он жив. Это послание Духа, — продолжает конгрегационалистское «Наставление», — ознаменовало для учеников великий новый день продолжающегося руководства Иисуса над людьми».

«С праздником Пятидесятницы, — поясняет Каброль, — Святой Дух овладел Церковью»[246]. Ритуал здесь тот же самый, что и для Великой субботы в ночь накануне Пасхи.

На протяжении Времени после Пятидесятницы католическая литургия вновь использует Послание Святого Апостола Павла к Ефесянам о свадебной мессе, которое связывает представление о сочетании женственной природы Церкви и мужественности Христа в брачном союзе с любовью между мужчинами и женщинами в человеческом браке.

Михель, говоря о литургии Троицы, представляет блок нелогических значений и их теологическую значимость. «Именно он [Святой Дух] послан вниз завершить до конца миссию Христа, послан вниз Отцом и Сыном после возвращения Сына к Отцу». Он цитирует Его Преосвященство Греа, дабы связать друг с другом метафоры Писания, касающиеся связи третьего Лица с Христом как Главой женственного тела Церкви: «Святой Дух не мог отсутствовать, и, будучи в таинстве Церкви единым с ее Главой, он дан Церкви; он живет в Церкви, дышит и говорит в ней. И его присутствие в ней есть тайная необходимость иерархии, основанная на вечных необходимостях божественной жизни и общества, пребывающего в Боге. И как объединяет он Сына с Отцом, так он объединяет и Церковь с ее Главой...»[247]

Святой Дух играет важную роль в нескольких актах драмы, особенно в оплодотворении Марии во время Благовещения, где он представляет Бога и — в рамках этого конкретного события — символически является священным семенем, а также в день Пятидесятницы, когда он как одно из лиц Троицы возвращается в Церковь и фактически еще раз играет аналогичную символическую роль. На этот раз, как и в случае с Марией на Благовещение, он входит в Церковь и наполняет ее своей духовной силой. Важнейшая роль Святого Духа, по сути дела, состоит в том, что он замещает две другие основные фигуры Троицы. В Троице репрезентированы единство и различие людей в обществе; три отдельные автономные персоны становятся едиными в коллективном образе, выражающем единство группы — Отца, Сына и их связующего начала, Святого Духа, которые, несмотря на свою отдельность, сливаются воедино и образуют коллектив, сотворенный по образу и подобию семьи. Святой Дух дает абстрактный и бесформенный духовный образ более материальным формам двух других лиц, когда присутствие любого из них в указанных сакральных актах могло бы привнести неловкость и смятение в чувства христиан. Верующим было бы неловко и трудно принять слишком прямолинейную и реалистичную репрезентацию оплодотворения Марии Богом на Благовещение. Появление Святого Духа на земле после ухода Христа дает воскресшему Христу возможность продолжать присутствовать в чувствах в качестве вездесущей реальности, позволяя верующим избавиться от чувства утраты и лишения, вызванного его исходом в сакральный мир. Возвращение Святого Духа в день Пятидесятницы и его вхождение в женское тело новой церкви и в духовную жизнь каждого христианина в качестве Святого Духа обеспечивают интимную и долговечную связь сакрального с обыденным миром людей.

Если католический обряд воспроизводит в праздновании Троицына дня коитальную символику древнего посвящения катехуменов как новообращенных христиан (см. следующий параграф), то пресвитериане проводят неделю после Троицы как «сезон Святого Духа и рождения и расширения христианской Церкви», тем самым ясно признавая не только библейское описание «огненных языков» Святого Духа, снисходящего в собрание апостолов, но и рождение Церкви из этого мифического союза. В согласии с этой символикой мужского-женского, они также помещают Благовещение и оплодотворение Девы Марии Святым Духом, приведшее к рождению другого святого символа, Христа, в день 25 марта, на 9 месяцев раньше его рождения.

Литургическая драма разыгрывает христианский миф так, как он изложен в Библии; кроме того, ясно, что в ней получают выражение более глубокие эмоции вида, и особенно те из них, которые связаны с семьей и системой возрастных градаций.

Священное соитие и сакральная репродукция

Нынешние католический и многие протестантские обряды крещения, изначально санкционированные самим Христом и явлением Святого Духа, когда он был крещен Иоанном Крестителем, в огромной степени зависимы от раннехристианских обрядов посвящения, которые использовались применительно к взрослым язычникам, проходившим через длинный период подготовки, увенчивающийся и завершающийся пасхальными обрядами второго рождения. Во время обрядов катехуменов, совершаемых в ночь Великой субботы, посвящаемые умирали вместе с Христом и вместе с ним возрождались из мертвых. Католическая пасхальная литургия сохраняет и делает символически эксплицитным то, что выражено в сжатой форме в сокращенных и не столь прямых протестантских и католических обрядах крещения.

Основными церемониями, совершаемыми в ночь накануне Пасхи, являются благословение нового огня, обряды пасхальной свечи, чтение двенадцати пророчеств и благословение крестильной купели[248]. Все эти внешние ритуалы и устные обряды — причем некоторые до крайности буквально — символизируют (помимо всего прочего) могущество и значимость сексуальной жизни человека как члена своего вида. Рассмотрим и проанализируем символы этой важнейшей церемонии.

Свеча, основной символ в этих обрядах Великой субботы, с ее светом и огнем, официально является «символом Христа», призванным «просветить души верных», когда «их сердца воспламеняет благодать». Когда все огни в церкви погашены и когда в этот в высшей степени торжественный момент уныния и кромешного мрака, символизирующий смерть и конец всех вещей, возжигается огонь от кремня, священник благословляет новый огонь (как символ начала и возобновления) и взывает о помощи к Богу как «творцу всего света». Затем зажигается и благословляется тройная свеча, и дьякон поет: «Свет Христов». Каждый год заново начинается новый мир, старый заканчивается, и новая жизнь торжествует победу над смертями всех людей.

«Мрак греха» преодолевается светом и духовным величием Христа. Пугающий символ смерти и чувства ритуального осквернения и мрака оказываются повержены светом, символом жизни и духовной чистоты. Это символическая «ночь, разорвавшая цепи смерти», когда человек, вместе с Христом, «вознесся победителем из ада». Это «время и час, когда Христос вновь восстал из ада, и человек и мир были освящены». Католический служебник гласит: «Это время, когда Иисус Христос заплатил за нас долг Адама своему вечному Отцу и своею священной кровью искупил вину, порожденную первородным грехом. Освящение этой ночи стирает все преступления, смывает грехи, возвращает невинность грешникам и радость скорбящим. Оно изгоняет вражду и созидает согласие...»[249] По прочтении двенадцати пророчеств Ветхого Завета — в том числе гласящих о ритуальном осквернении, когда греховность и порочность земная смывается потопом и происходит очищение земли, а также о гибели злых египтян в водах Красного моря — священник начинает торжественный обряд освящения купели. Вода, освященная и превращенная в сакральный символ, смывает скверну и очищает греховную землю.

Некоторые из наиболее важных фрагментов этого эстетически прекрасного и символически значимого обряда очищения нуждаются в дальнейшем анализе. (Используемый материал взят из католического служебника.) После двенадцатого пророчества в этом обряде цитируется псалом 41: «Как лань желает к потокам воды, так душа моя желает к Тебе, Боже! Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому...»[250] Затем следует молитва: «Боже всемогущий и вечный, взгляни взором милосердным на преданность людей, жаждущих Нового Рождения, которые как лань желают к потокам вод Твоих; даруй им милостью Своею утолить жажду их веры таинством крещения, дабы освятились их души и тела через Господа нашего». В той же молитве священник взывает: «Боже всемогущий и вечный, явись в этих мистериях, явись в этих таинствах великой благости Твоей, и ниспошли дух приятия, дабы возродил он к жизни новых людей, выходящих из купели крещения...»[251]

Далее священник продолжает: «О Боже, чей дух носился над водами начала мира, что даже воды смогли принять добродетели искупления грехов». Также он говорит: «Бог смыл водою преступления с виновного мира и из потопа возник образ возрождения».

Символические «потоки воды», которые освежают душу, первоначальные воды, над которыми носился в начале мира Дух Божий, и очищающие воды потопа, возродившие греховного человека, — все они символически призываются и через Бога связываются с водами принимающей купели, где должны родиться и быть «приняты» в духовную семью Бога «новые люди». Святая купель преобразуется в образ других духовных символов воды и готовится к превращению в действенный символ второго рождения посвященных. Женский символ — вода — оказывается объектом воздействия со стороны мужского представителя мужского бога.

Священник наливает воду в купель в форме креста и обращается к Богу, «который тайной смесью своего божественного плода может сделать эту воду плодотворной для возрождения человека с той целью, чтобы те, кто был бы освящен в непорочном лоне этой божественной купели, рождаясь заново новыми созданиями, могли стать божественным потомством, и чтобы все, кто различается полом и телом либо возрастом и временем, могли быть рождены во едином младенчестве Благодатью, их духовной Матерью».

Затем священник, совершающий службу, касается воды рукой. Он говорит: «Да освободится это святое и невинное создание от всех нападений врага» и «очистится... действием Святого Духа, Благодатью очищения совершенством». Затем священник три раза осеняет купель крестным знамением и произносит: «А посему благословляю тебя, о, сотворение воды, живым Богом — Святым Богом — Богом, который в начале своим словом отделил тебя от суши и чей дух носился над тобою».

Во время этого ритуала вода в купели и сама купель принимают духовно женственную значимость, в то время как священник действует в качестве мужского представителя мужского Бога. Между тем, преображение воды продолжается. Священник возвещает: «Благословляю тебя также Господом нашим, Иисусом Христом, его единственным Сыном, который в Кане Галилейской превратил тебя в вино дивным чудом своего могущества, ходил по тебе яко посуху, был крещен в тебе Иоанном в Иордане, и заставил тебя течь из своих ребер, и повелел свои ученикам крестить и быть крещеными». Священник добавляет, что «природные способности [воды] очищать тело пригодны также и для очищения души».

В этот момент вода и купель не только духовно преобразились в женские сакральные символы, но и превратились в действенные ритуальные инструменты очищения души, когда она возрождается и становится христианской. В первый раз священник погружает в воду пасхальную свечу. Делая это, он нараспев произносит: «Да снизойдет сила Святого Духа во всю воду этой купели и сделает всю ее сущность плодотворящей и способной к возрождению». Воды Иордана, в которые сошел Святой Дух, когда крестился Христос, уподобляются символическому лону, вода становится плодоносной, а купель — способной возрождать грешников.

Когда священник наливает воду, он говорит: «Да оплодотворит он (т.е. Святой Дух) эту воду, приготовленную для возрождения человека, тайной смесью своего света, дабы благодаря святому зачатию божественное потомство могло возродиться к жизни из незапятнанного лона священной купели новым созданием, и да родятся все, кто отличен полом и возрастом, родительским благоволением во едином младенчестве».

Тем самым драматически разыгрывается половой акт. Пасхальная свеча, погружаемая в купель, открыто говорит об этом. Устный обряд, призывающий к вмешательству Святого Духа, возвещает о святом зачатии «в незапятнанном лоне священной купели». Обряд крещения сформирован и обоснован приравненными друг к другу женскими символами Благовещения и вод реки Иордан.

Священник вынимает пасхальную свечу из воды. Он нараспев произносит: «Да будут смыты здесь пятна всех грехов. Да очистится здесь человеческое естество, сотворенное по твоему образу и подобию и обновленное во славу твоего престола, от всей скверны Старого Человека, дабы все, кто принимает это таинство возрождения, родились снова новыми детьми истинной невинности».

Священник обливает людей и выливает в воду купели в форме креста елей катехуменов. Он говорит: «Да будет освящена эта купель и оплодотворена елеем спасения, ибо таковы возрожденные в ней в жизнь вечную». Он выливает в купель миро (освященный елей с пряностями). «Да будет содеяно во имя Троицы вливание мира Господа нашего, Иисуса Христа, через Святого Духа, Утешителя». Затем священник перемешивает елей и воду и крестит кандидатов обычным способом.

Свеча как символ святого мужского Бога, Христа, погружается в плодоносные воды «непорочного лона». Чистый восковой символ Христа (продукт социального труда сообщества пчел), духовно действенное миро и елей вливаются в воды, и ритуальное духовное лоно становится таким образом плодоносным и способным к возрождению всех людей, которые из него выходят. Они входят в нее взрослыми грешниками, а выходят невинными младенцами. Символически, однако, они так из него и не выходят, ибо — по вкладываемому сюда намерению и с точки зрения идеала — навечно остаются в укромном вместилище духовного тела Матери. Нет нужды даже говорить о том, что этот обряд и представления, которые он выражает, являются нелогическим аналогом христианской веры в духовное зачатие Христа, Нового Адама. Мария, непорочно зачатая, оплодотворяется Святым Духом, третьим лицом Единого Бога, и в этот самый момент она слышит слова: «Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою, благословенна Ты между женами... и благословен плод чрева Твоего [Господь Иисус]»[252].

Кандидаты, духовное потомство символического сексуального акта крещения, — это «новорожденные младенцы, молящие о молоке спасения». Обряд крещения, будучи инициациационным ритуалом второго рождения, представляет собой символическую формулировку супружеского акта, происходящего вследствие него зачатия и рождения нового поколения. В более абстрактном плане, он символизирует видовые отношения, необходимые для поддержания биологической преемственности и непрерывности существования социальной группы. В этом обряде драматически разыгрываются духовный союз Христа, Жениха Церкви, с его священной супругой и духовное рождение и возрождение кандидатов. В крещении Христос и Церковь рождают нового христианина, признают и помечают это новое существо как члена своей вечной семьи, «окрещая» его новым именем. Своим именем, существом и формой новорожденный создан по образу и подобию Отца.

Вернемся, однако, к ритуалу. Тем временем, в Великую субботу, Христос лежит мертвый в своей могиле, ожидая возвращения к жизни. Неофиты тоже духовно мертвы и пребывают в ожидании возрождения к вечной жизни. В пасхальное утро они вместе с Христом должны пробудиться от смерти к жизни. Непорочное лоно крестильной купели «принимает» тело, «умершее во грехе», и посвящаемого омывают спасительные воды. Могила тоже принимает в себя разложение тела, которое умерло и теперь должно возродиться, а в представлении многих верующих также и восстановиться в качестве того же самого организма и той же самой личности в Судный день. Таким образом, в одном переходном обряде соединяются рождение и смерть. Более того, они связываются одновременно с супружеским соединением Христа, возрожденного Бога, со своей супругой Церковью.

Михель в «Литургии Церкви» делает это ясным и очевидным: «Мистический союз Церкви с Христом в его возрожденном величии вызывает в ней порыв радости, трепет которой продолжается на протяжении литургии всей Пасхальной недели, вплоть до освящения этого союза в воскресный день Пятидесятницы. Новоокрещенные, которые будут в течение этой недели носить на себе белое одеяние своего нового блаженства, ликуют от своего возрождения вместе с Христом к новой славе»[253].

Имеется ряд символических последствий символического преображения смерти в рождение. Открытая могила Христа и каждая земная человеческая могила, из которой выходят на свет воскресшие и возрожденные индивиды, — это явно женские символы. Христианские символы, тем самым, оказываются параллельны идее женственной и плодородной земли и отождествляются с ней. В обрядах освящения одного их основных кладбищ Янки-Сити, трансформировавших секулярный грунт в сакральную землю, о нем, как и о могиле Христа, прямо говорилось как о Матери и о могиле. Мертвое тело, подобно оскверненному мирскими переживаниями грешному неофиту, должно благодаря финальным ритуалам и таинствам, следуя прототипическому опыту Христа, вновь восстать, заново родиться из чрева земли. Символически, смерть всего лишь начало; это «зачатие», которое становится в конце концов рождением в небесной семье Бога.

Нелогическая структура времени — коллективный продукт видового опыта

В точных временных формах календаря социальные и индивидуальные жизненные ритмы Янки-Сити то угасают, то бьют струей, то расширяются, то сжимаются; новые или старые переживания вновь и вновь повторяют себя по мере того, как деятельность сообщества протекает нескончаемым потоком сквозь свои пронумерованные дни, циклы недель, месяцев и лет. Глядя на символы календаря, жители Янки-Сити сталкиваются со знаками реальности; сквозь их упорядоченные разграничения протекает вечность, а конечное земное существование фиксируется и приобретает значимость. Их слова и числа — видимые знаки некой системы понятий и ценностей, некоего морального и ментального порядка социального контроля, который организует и наделяет значением большую часть жизни Янки-Сити и современного общества. Его значения выходят за пределы разума и точных логических референций, тянутся сквозь неуловимые и неловкие догадки науки и теологии и, в конечном итоге, достигают рубежей бесформенной бессмысленной пустоты, которая есть ничто. «Науке неизбежно приходится иметь дело со временем, но в выборе способа формулирования временных отношений она, в конечном счете, тяготеет скорее не к логическим, а к эстетическим или образным основаниям» [68].

Без календаря современная жизнь Янки-Сити, какова она есть сейчас, была бы невозможна. Ведь именно благодаря ему наделяются формой и значимостью события сегодняшнего и вчерашнего дня. Страхи людей, связанные с днем завтрашним, становятся не столь нестерпимыми, а их желания и надежды на будущее — более достойными веры, ибо их эмоции относительно того, что могло бы случиться, подчиняются контролю и значению представленной в календаре точной и неизменной последовательности хорошо знакомых и надежно связанных слов и чисел.

Объективное время навязывается каждому индивиду его культурой, однако его значениям никогда не дается ничего большего, нежели право оставаться на пороге внутренней жизни каждого человека. Объективное время должно признавать нерациональные уровни личности и коллективного мышления и подстраиваться под них, т.е. приспосабливаться ко времени «я» и к субъективному социальному времени. В глубине каждого из нас, под тем, что принято называть «реальностями» логики и культуры, лежит та «темная, недоступная часть нашей личности», которую Фрейд назвал «оно», где «нет ничего, что соответствовало бы представлению о времени, никакого признания течения во времени и... нет никакого изменения психического процесса с течением времени»[254].

Календарь (как и часы) делит временную длительность на управляемую серию взаимосвязанных репрезентативных отсеков и тем самым трансформирует его смутную бессмысленную протяженность в такое время, которое люди могут постичь и понять. «Календарь, — говорит Дюркгейм, — выражает ритм коллективной деятельности, и в то же время его функция состоит в том, чтобы обеспечить ее упорядоченный характер... Попытайтесь, например, представить себе, — восклицает он, — чем было бы понятие времени без тех способов, которыми мы делим, измеряем, выражаем с помощью объективных знаков, времени, которое бы не было чередой лет, месяцев, недель, дней, часов!» Далее он говорит: «Время — это абстрактная и безличная рамка, которая охватывает не только наше индивидуальное существование, но существование человечества. Это как бы бесконечная доска, на которой перед умственным взором выставлено все время...»[255]. Время, таким образом, воспринимается как годовой цикл, который аккуратно начинает, заключает в себя и завершает некоторую единицу длительности. Каждый годовой цикл связан двумя своими концами с примыкающими к нему годовыми циклами, так что вместе они образуют цепь, которая воспринимается как линейно простирающаяся из настоящего назад в прошлое и вперед в будущее. Та точка, в которой заканчивается одно звено и начинается новое, часто помечается праздником, и тем самым ритуализируется отделение прошлого от будущего.

Представление о годовом движении Земли вокруг Солнца, используемое западным человеком (равно как и другими) для придания точной формы и человеческой значимости унылой, непреложной и лишенной смысла временной протяженности, обеспечивает людей фиксированными точками, дающими точные и надежные места, где можно было бы расположить метки, говорящие о том, что какой-то кусок бессмысленной протяженности завершился и наступил другой. Эти разметки повторяющихся движений дают Янки-Сити и западному человеку ощущение надежности, твердой почвы под ногами, благодаря чему они знают, чувствуют и могут быть уверенными относительно того, что, скорее всего, произойдет. Заключенные в рамки этой системы, коллективные воспоминания о вчерашнем становятся надежной и достойной доверия картой для знания того, что случится завтра, снимая тем самым тревогу по поводу неопределенности будущего. Если факты реальности упрямы и никак не поддаются техническим усилиям, направленным на осуществление всех человеческих желаний, то с ними необходимо обойтись как-то иначе, дабы человек мог сохраниться как вид и была обеспечена возможность выражения его нормальным аффективным и физическим чувствам. Если уж человек не может взять под контроль свою судьбу, переделать суровую реальность так, чтобы она была приспособлена к его тварным потребностям, и сокрушить те непреложности, которыми питаются его страхи, то у него остается, по крайней мере, возможность подвести внешние реалии под строго рациональные конвенциональные символические формы, которые он сам создает и контролирует. Многие могут пойти дальше и подчинить рациональные свойства объективного времени эвокативным требованиям сакрального года.

Нерациональный ритуальный год, систематическим образом связанный с математически рациональным, объективным временем солнечного и лунного годов, инкорпорирует все уровни человеческого опыта и душевной жизни в единое символическое целое. Как знаковая система, внешне приспособленная к временному циклу, основанному на движении Земли и планетной системы, он дает «зримую форму» тому, что считается реальностью. Он воплощает в себе все формы упорядочения человеком времени и связывает их со всеми уровнями его душевной жизни. Сакральное время связывает в одну систему рациональные и верифицируемые референции объективного времени — содержащиеся в календаре, часах и умозрительной конструкции — с чувствами, настроениями и значимостями эмоциональных и нерациональных упорядочений социального времени, а также его упорядочений на видовом уровне. Посредством реификации оно реконструирует их и переводит в божественный и сакральный порядок. Символы жизни Христа становятся синкретически взаимосвязанными с физическими изменениями Земли, с космосом и видом, а также с нерациональным миром коллектива. Факты видовой жизни, Земля и космос преобразуются в знаки, обладающие значимым сакральным смыслом. Их значения соотносятся со сверхъестественным; оно впитывает в себя их многочисленные значения и разбивает их на блоки, в ядре которых содержатся те или иные общие элементы. Этими общими элементами являются образцы чувствования, удовольствия и радости, страдания и скорби, любви и ненависти, безопасности и тревоги, добра и зла. Ядра значимости и выстраивающиеся вокруг них системы чувствования распространяются на несколько миров реальности: нерациональный мир людей и рациональный мир референциальных объектов.

Литургическое время — всего лишь еще одно выражение свойственного людям чувства времени. В нашей культуре, как мы ранее уже говорили, есть объективные референции, которые можно удостоверить. Это референции к физическим, социальным и личностным феноменам. Нерациональные экспрессивные и эвокативные знаки и значения времени также имеют свои физические, социальные и личностные объекты референции. Существует время, ощущаемое и вызывающее реакцию на видовом уровне, которое синкретически связывается с объектами физической, социальной и личностной сред. Видовой уровень, будучи ограничен природой вида как такового, определяет, что может быть пережито в опыте и что из этого может или не может быть принято. Реакции на холод и жару, на противоположный пол, на то, что считается пищей, на то, что считается светом и тьмой, на голод и жажду детерминированы именно таким образом, а их ритмы накладывают свой отпечаток на представления о времени и тем самым вносят свою лепту в их нерациональное упорядочение в человеческом «я» и ментальных продуктах коллективной жизни.

Природу этих нерациональных блоков, присутствующих в знаковой системе литургии, необходимо проанализировать глубже и перевести в объективные и рациональные термины. Однако, делая это, мы должны постоянно помнить о том, что смысл и истина такого рода ментальных систем при переводе их в чуждый им универсум рациональной жизни претерпевают искажение. Система нерационального мышления собирает весь мир человека в единое несомненное целое, в котором вид может жить полнокровной жизнью, рациональные же миры как конструктов, так и объектов могут быть поставлены на службу сакральной системе мышления. Тем, кто способен верить и осуществляет на практике свои представления и ритуалы, литургический год превосходно помогает в выполнении этой функции. Наш анализ некоторых его компонентов мы начнем с рассмотрения авторитетных суждений, высказанных теологами.

«Существуют ритмические отливы и приливы, пронизывающие весь литургический год, как и вообще все в этом мире [пишет Михель в книге «Литургия Церкви»]. Небесный мир имеет свои чередующиеся циклы и периоды; солнечная система дает нам наши четыре времени года, а земля — регулярное чередование ночей и дней, ритмам которого подражают различные формы жизни, существующие на этой земле. В самой жизни как таковой существовали огромные циклы видов, которые возникали в геологическом времени и вновь исчезали; у индивида есть периоды молодости, зрелости и старости; во многих формах жизни существуют сезонные изменения; есть ежедневные периоды бодрствования и сна...»[256]

Образ Христа отождествляется с солнцем. «Литургический год, — говорит Каброль, — это вращение года вокруг Христа». Его преосвященство Михель делает эту объективную референцию мифа еще более ясной:

«Самая ослепительная, самая прекрасная вещь в природе — это свет, и для нас это естественный свет солнца, который является также и источником жизненных сил для роста всего живого. Поэтому в литургии солнце есть символ Христа и его светоносной миссии, тогда как темнота представляет силы зла и греха. Христос явился на землю как человек посреди ночного мрака, как в прямом, так и в метафорическом смысле, и вокруг него как вокруг солнца вращается истинная жизнь».

Тройная свеча, зажигаемая от нового благословленного огня в Великую субботу, приветствуется как «Свет Христов» [17].

Цвета, связанные со светом и мраком, с солнечным годом и со сменой дня и ночи, имеют свою собственную сакральную значимость. Белый, цвет непреломленного света, «есть символ Бога, отца Света, и Христа, Света Мира». Соответственно, белый — это знак непорочной чистоты, ангелов, дев и радости; он используется в свадебной мессе. Черный же является цветом скорби и используется в Великую пятницу и в богослужениях в честь умерших.

Наконец, наступает конец солнечного года, время сбора урожая и смерти сезонной жизни, входящее в литургию в конце Времени после Пятидесятницы. Михель говорит:

«После семнадцатого воскресенья [после Пятидесятницы] наступают дни поста и молитв сентябрьского времени сбора урожая. Если весенние дни поста и молитв были посвящены испрашиванию благословения Божьего на богатый урожай, то сентябрьские дни — это дни сбора плодов, и они указывают на окончательное завершение всех вещей. Урожай в урочный час направляет христианский ум к вечному... Именно в эти последние воскресенья проходят праздники Всех святых и Всех душ, которые ясно являют собою праздники последующей жизни... [и смерти]»[257].

В радостном ожидании рождества Христова Рождественский пост — сезон, которым открывается христианский год, — вновь начинает новый цикл: смерть и ее печальные грезы теперь забыты. Поскольку действительная дата рождения Христа неизвестна, то для этого можно было выбрать любой день [45]. По-видимому, этот праздник возник в Александрии. Сначала было выбрано 6 января, однако к III веку этот день отмечался уже 25 декабря [31]. Последняя дата была связана с народным праздником культа солнца. По имперскому распорядку, возвращение солнца после прохождения точки зимнего солнцестояния было поводом для крупного языческого празднества. Рождество заняло его место [7, 140].

Необходимо, быть может, лишь упомянуть «Золотую ветвь» сэра Джеймса Фрэзера, чтобы напомнить о многочисленных пантеонах природных и растительных богов и увидеть нашу проблему в ее более широкой исторической и сравнительной перспективе. В главе «Миф об Адонисе» Фрэзер резюмирует:

«Народы Египта и Западной Азии представляли ежегодное увядание и возрождение жизни, особенно растительной жизни, которую они отождествляли с каким-то богом — Осирисом, Таммузом, Адонисом и Аттисом, — ежегодно умирающим и вновь возрождающимся. Названия и детали этих ритуалов в разных местах менялись, но сущность их оставалась той же. Теперь нам предстоит рассмотреть обычаи предания смерти и воскресения этого многоименного, но неизменного по своей природе восточного божества... В вавилонской религиозной литературе Таммуз фигурирует в качестве юного супруга или любовника Иштар, Великой Богини-Матери, олицетворяющей воспроизводящие силы природы»[258].

В некоторые рассуждениях теологов о сакральном времени литургии солнечное и объективное время переплетается с сезонами вегетации, ночь и день — с зимой и летом. Тепло и свет чередуются с холодом и мраком, и им придаются коннотации добра и зла. Рост и развитие в природе и человеке чередуются с увяданием, бесплодием и смертью, а всем им на смену, в свою очередь, приходит Христос, «Свет Мира» и Спаситель, чьи жизнь и смерть искупили человеческие грехи и обеспечили всем людям место в раю.

Эти синкретические соединения — в которые включаются все переживания человека как видового существа со всеми его нелогическими связями и интерпретациями — можно выразить лишь визуальными репрезентациями, дополненными текстовыми описаниями и объяснениями. Мы представим их в виде двух рисунков. На рис. 15 представлены сгустки видового опыта, которые аккумулировались с течением времени и приобрели символическую значимость. Частично представлен блок примитивных, если не сказать видовых, чувств и понятий, связанных с рассветом, полуднем, закатом и полночью. Это понятия, чувства и ощущения, переживаемые в простейших обществах и возможные в сообществах большинства приматов. Синкретические блоки, которые лишь частично или вообще не дифференцируются друг от друга, включают наступление света или яркости во времена потепления, восхода солнца, начала дня и конца темноты. В видоцентрическом мышлении и чувствовании они заключают в себе начало физической и социальной активности, более эффективное использование органов чувств, в особенности видение вещей и видение того, что делает сам человек как активное существо. Здесь заключено также возрастающее социальное участие, а вместе с тем и максимальная активизация человеческого «я» в окружающем его физическом и социальном мире. В группе возрастает общий объем и разнообразие взаимодействий; усиливается взаимная стимуляция и обмен коллективными символами. Тихая приватность сна уступает место публичной жизни.

Солнце движется и достигает наибольшей высоты в полдень. Примитивные недифференцированные чувства и понятия, связанные с возрастанием тепла и света, апексом и конечной точкой восхождения солнца, сгруппировываются в глубине животной и нелогической жизни группы и индивида в единый блок. С нелогической точки зрения, это такой ощущаемый момент, когда все является в наименьшей степени приватным и секретным и в наибольшей степени публичным.

Солнце опускается вниз, к закату, покидает мир и исчезает. В нелогическом мышлении здесь группируются следующие понятия: конец дня и света; период угасания и наступление темноты; возможно, потеря тепла; как правило, отход индивида от публичной активности и переход к сугубо приватной и семейной жизни. Это начало уменьшения активности органов чувств и публичного использования символов.

Рис. 15. Синхронизированные значения солнечных циклов

Полночь и ночь — когда свет, как правило, уходит вместе с зашедшим солнцем, и наступает наибольшая темнота, — это условия наиболее приватные и наименее публичные, а во время сна имеет место наименьшая степень активности чувств и интеллекта. Используемая здесь символика, стало быть, при ватна, бессознательна и нерациональна. Происходит регрессия к более инфантильным стадиям, на которых слова не используются, а образы являются не пропозициональными и рациональными, а драматическими и мифическими. В целом, характерно отсутствие формы, порядка и ясного определения вещей.

Представления о годовом цикле (рис. 15) могут начинаться с весеннего равноденствия, когда ночь и день, темнота и свет, тень и солнечный свет равны друг другу по продолжительности. Солнце начинает приближаться и становиться все более ощутимым, а темные ночи становятся короче и менее холодными. Начинается весна, и зиме приходит конец. Присутствуют обещание и ожидание более приятных телесных ощущений (и меньшего количества неприятных), более теплых и приятных дней. Засеваются семена, прорастают и расцветают растения, покрываются листвой деревья, рождаются новые существа. Возрастает количество пищи, рождается предчувствие изобилия, ослабевает страх перед нуждой и, в целом, возрастают индивидуальные и коллективные чувства надежды и благополучия. В середине лета (в день летнего солнцестояния) солнце самое теплое, дни длинные, повсюду все растет, растения и животные готовы стать пищей для человека. В день осеннего равноденствия солнце снижается и убывает, становится холоднее, рост растительности прекращается, урожай уже собран, растения увядают и умирают. В день зимнего солнцестояния солнце находится в наибольшем удалении, дни коротки, ночи длинны, погода холодная. Ежегодная вегетация давно закончилась, и люди менее свободны и активны. Чувства и понятия, связанные с годовым и суточным циклом, взаимопроникают друг в друга и образуют синкретические блоки значений. Соответственно, эти символы определяются множеством факторов. Пространство, время, чувство, ощущение плотно сплетаются в единое целое. Значения, придаваемые видом каждому из перечисленных явлений, тесно связаны со всеми другими.

На рис. 16 в заголовках вертикальных колонок перечисляются эти внешние и внутренние влияния, ощущаемые видом, воспринимаемые и оцениваемые людьми и синкретически проецируемые в символы и деятельности социального мира, а также на человеческое «я». С левой стороны перечислены горизонтальные рубрики. Они включают циклы дня и ночи, времена года, свет и тепло, ритмы растительной жизни, годовые жизненные циклы и жизненные циклы человеческого вида. Чтение по горизонтали рубрики «День и ночь», например, показывает рассвет, полдень, закат и полночь. Прочтение человеческого жизненного цикла: зачатие, сексуальное сношение, рождение, младенчество и брак, вслед за которыми идут более поздние периоды, завершающиеся старостью, дряхлостью, смертью и похоронами.

Начало

Переход

Переход

Конец

День и ночь

Рассвет

Полдень

Закат

Полночь (—> к рассвету)

Утро

Середина дня

Вечер

Ночь

Времена года

Весеннее равноденствие.

Летнее солнцестояние.

Осеннее равноденствие.

Зимнее солнцестояние.

Весна

Лето

Осень: после лета и перед зимой

Зима —> к весне

Свет и тепло

Начало возрастания света, тепла и солнечной активности

Максимум света, тепла и солнечной активности

Уменьшение света, тепла и жизненности

Минимум или полное отсутствие света, минимум тепла и природной жизненности —> к возвращению света и т.п.

Растительные виды

Первые весенние признаки активности, начало роста

Плодоношение, созревание плодов и злаков, полный рост растений

Изменения в листьях, растениях, высыхание трав. Начало увядания

Увядание и смерть, покой, исчезновение весенней жизни —> к началу

Технология

Высаживание растений и сев, спаривание животных

Защита и уход, культивация и т.д.

Сбор урожая, забой скота

Растительный урожай. Забой животных для употребления в пищу.

Активность животных, связанная с жизненным циклом

Спаривание, сбор животных в стада и рождение молодых особей

Полная зрелость, сила и могущество, наибольшая сексуальная и производительная сила

Упадок сил и угасание сексуальности

Старость, дряхлость и смерть

Видовой жизненный цикл

Брак, сексуальное сношение, рождение, младенчество и детство, зачатие, дети в ориентационной семье

Полное половое созревание. Высшая сексуальная и производительная сила. Родители в репродуктивной семье

Упадок сил и энергии, уменьшение сексуальной и продуктивной силы. Поколение. дедушек и бабушек.

Старость, дряхлость и смерть. Кладбище.

Рис. 16. Переходы и синкретизмы: вид, времена года и солнечное время

(Некоторые из влияний, оказываемых на вид внешней средой, какими их воспринимает и ощущает человек, оцениваются, трансформируются и проецируются, в соответствии с обратными влияниями его социального и биологического мира на внешнюю среду.)

Взгляд сверху вниз обнаруживает в левой колонке рассвет, весну, солнечную активность, начало роста растений, спаривание животных и рождение молодых особей, приравниваемые к человеческому совокуплению, зачатию и младенчеству. Если же посмотреть справа, то мы увидим зиму, ночь, низкую солнечную энергию, увядание и смерть растений, сбор урожая и забой скота, старость и смерть в других видах, приравниваемые к дряхлости и смерти человека [140].

Ни одно из этих приравниваний не бывает таким отчетливым, как это обозначено здесь, однако блоки значений, синкретически выраженные в нерациональном мышлении и символических экспрессиях людей, являются жизненно важными побудительными элементами коллективной жизни и ощущения человеком того, кто он такой. Это — рудиментарные понятия, переживаемые эмоции и ощущения, которые значимым образом мотивируют поступки людей и благодаря использованию таких нерациональных символов, как, например, символы сакрального года, находят упорядоченное выражение.

Церковные авторы, писавшие о литургии, преследуя разные цели и по-разному ее интерпретируя, тем не менее ясно признают эти модели мышления. Профессора и доктора католической церкви занимались их упорядочением и рационализацией на протяжении двух тысячелетий. В частности, Эллард говорит:

«...у человека сложное строение тела настолько тесно связано с его духовными силами, что когда он думает, его воображение, его телесные эмоции и его нервная система — всё в какой-то мере приходит в движение. Чем более интенсивны его интеллектуальные операции, тем больше он нуждается в том, чтобы дать им каким-либо образом физическое выражение... Человек не колеблясь пользуется любым словом или интонацией, жестом или позой, огнем или водой, светом или темнотой, елеем или ладаном, либо каким-то другим подручным предметом как вспомогательным средством для выражения своего религиозного чувства... Символика литургии глубоко естественна... ибо есть выражение связи Творца с самой природой»[259].

Глава 13. Жертва, самоубийство и трагедия

Жертвенный Бог католиков и протестантов

Для всех христиан смерть Христа на кресте и его воскресение из мертвых после жестокого убийства является кульминационной точкой и чудесной развязкой сакральной драмы Евангелия [45]. Публичная драма литургий, проводимых на Пасху и в Страстную неделю, месса и Тайная вечеря — вот некоторые из нынешних ритуальных выражений чудовищного завершения его земной жизни и вовлечения каждого христианина в это ужасное деяние. Кроме того, они рассказывают о триумфальном возвращении Христа в его духовный дом и о том, что человеку обеспечена жизнь после смерти.

В таких ритуалах, как месса (в силу того, что хлеб и вино — не символы, а сам Воплощенный Христос), предполагается, что всякий раз, когда заново разыгрывается жертвоприношение, Богочеловек возвращается к жизни на алтаре и вновь убивается. Таким образом, его заставляют страдать от человеческой жестокости и испытывать боль от человеческой греховности не один раз, а ежедневно на протяжении всей человеческой истории. Почему одного раза было недостаточно? Зачем вообще католикам и протестантам нужно вспоминать этот леденящий кровь ужас? И, кроме того, необходимо задать еще вопрос теоретического характера: что именно в человеческих чувствах, находящих выражение в христианской вере, требует, чтобы этот кроткий Бог продолжал оставаться ритуальной жертвой их садистской жестокости? Почему социально и психологически необходимо, чтобы люди повторно разыгрывали сейчас это кровавое и ужасное событие двухтысячелетней давности, когда невинный человек был схвачен, унижен, пригвожден к кресту и убит из-за того, что его человеческие современники коллективно его ненавидели?

Почему наши современники, причем наиболее благочестивые, чувствуют потребность постоянно вспоминать и повторно разыгрывать великую трагедию, в которой их Бога заставили страдать, когда он был здесь, на этой земле? Частичным ответом на этот вопрос, разумеется, будет то, что он вознесся из глубины своих страданий победителем и тем самым, как считается, еще раз внушил людям уверенность в том, что у них может быть вечная жизнь. Однако сколь бы ни было важным само по себе это уверение, оно может быть, в лучшем случае, всего лишь одним из важных элементов более широкого объяснения. Теперь мы должны развить дальше нашу гипотезу и предположить, что те из верующих, кто получает от этой нагоняющей ужас драмы эмоциональное удовлетворение через бессознательную и сознательную идентификацию себя со страдающим Богом, не только получают косвенное удовольствие от его трагедии, но и могут — поскольку бессознательно они идентифицируются также и с убийцами — выразить свою глубокую ненависть к собратьям и другим членам христианского и человеческого коллективов и свое желание их убить. Более того, их ненависть направляется на них самих и на то, что они являют собою как моральные существа.

Мы можем также выдвинуть гипотезу, что, лицемерно любя своего Бога и убивая его, они могут ненавидеть других и самих себя и посредством ритуального обычая идентифицироваться сначала с ненавистными человеческими персонажами, а затем с любимым и ценимым Богом, чтобы простить самих себя за свою ненависть и действенно освободиться от чувств вины и самоосуждения. Последующий анализ покажет нам, что такие ритуалы, как месса, символически осуществляют эту трансформацию. Символы мифа об Отце и его Сыне предоставляют знаки, погребенные в глубинах моральной и видовой жизни человека, которые пробуждают человеческие чувства, выполняющие, если грамотно ими воспользоваться, эту задачу. До тех пор, пока эта трансформация может производиться косвенно и бессознательно, как сакральный акт, благотворные эффекты такой мистической связи между Богом и человеком неисчислимы и, быть может, выходят за границы нынешнего человеческого понимания, ибо познать, что за этим скрывается, значит выйти далеко за рамки того, что мы знаем в настоящее время о природе жизни, а также о любви и ненависти.

Любовь Бога к человеку и та действенная форма, которую она принимает, выражены в следующих строках Священного Писания: «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»[260]. Однако в жертвенных обрядах Церкви выражается еще один, не столь бросающийся в глаза и несанкционированный, набор пробуждаемых чувств, антитетичный первому. В этой драме человек ставится в такое положение, в котором он убивает своего Бога, т. е. своего ритуального старшего брата, и преподносит этого убиенного родственника своему и его отцу. Бог, убитый на собственном алтаре своими человеческими братьями, земными сыновьями отца Христа, приносится в жертву самому Богу и им самим одобрительно принимается. Вся связь человечества с Христом, а также все его надежды и страхи и все его упования сфокусированы и заключены в этом взаимоотношении, в котором приемные человеческие братья, как члены христианской семьи, являются вместе с Христом сыновьями Бога. Бог не только принимает своего Сына как убиенного Агнца, но и становится в отличающихся друг от друга ритуалах различных церквей участником пиршественного стола, за которым все присутствующие угощаются кровью и плотью его убиенного Сына. На человеческих его участников, освеженных, укрепленных и очищенных этой божественной трапезой, нисходит благодать, и благодаря действенности этих самых сакральных ритуалов они освобождаются от чувства вины и цепей греха. Как такое может быть? Как возможно, что подобные сакральные верования и практики освобождают людей от их чувства вины и делают их «цельными вновь»? Если бы эти представления были только что изобретены и впервые предъявлены людям, а не были бы уже санкционированы сакральной традицией и церквями, то современные люди, вероятно, отпрянули бы от ужаса и отвращения. Следует спросить: каков глубокий посыл этого «мифа»? Почему такие представления должны были стать самым средоточием культа и высшим символом христианской веры? Почему, приобщаясь к ней и проходя через ее ритуалы, люди чувствуют себя очищенными и пребывающими в ладу с самими собой и другими членами своей группы?

Короче говоря, каково значение этого мифа, нескольких ритуалов Распятия и прочих ритуалов, связанных со смертью Христа? Как они функционируют в представлениях и ценностях коллектива и каждого индивида? Почему действенны эти представления и ритуалы? И, в целом, в чем заключается их достоверность в нелогической душевной жизни общества?

Приступая к нашему анализу, рассмотрим вкратце некоторые вариации в представлении о ритуалах смерти и воскресения Христа. Когда вино и хлеб нашего Господа благодаря ритуальному акту пресуществления становятся Кровью и Плотью, они обладают для католиков и некоторых епископалиан своей особой значимостью. Как и таинство Тайной вечери для многих евангелических церквей, они «передают в драматической форме Евангелие» и «изображают прощение и жизнь, даруемые Христом в ответ на личную веру. В причащении содержится урок. Когда мы принимаем это Таинство, мы вспоминаем Его смерть. Оно напоминает нам об искупительной смерти Христа; это выражение Единения с Богом, поскольку через Иисуса Христа, единственного посредника между Богом и человеком, мы имеем доступ к Отцу; это выражение братства между учениками Христа, подчеркивающее их единство в Нем. Словом «евхаристия» мы выражаем благодарность Богу за искупление грехов, посвящаем свою жизнь [Ему], и, наконец, «это Таинство внушает нам уверенность в окончательном завершении нашего искупления, когда Христос придет вновь»».

Прибегая к авторитету Священного Писания, часто цитируют такие слова, как, например, из «Первого послания Петра» (2, 24): «Он грехи наши Сам вознес Телом Своим на древо, дабы мы, избавившись от грехов, жили для правды...» Еще большей известностью пользуются слова из «Евангелия от Иоанна» (6, 54-56):

«Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день;

Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие;

Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем...»

Сколь бы ни были велики разногласия между протестантами относительно значения и церемониальной формы святых таинств, большинство церквей протестантского вероисповедания официально признают из них только два: Тайную вечерю[261] и крещение. Сохранение их протестантами в ходе Реформации и после пуританского разрушения литургических знаков демонстрирует их глубокую значимость для всех христиан. Мы уже ранее рассмотрели некоторые из значений крещения, выраженные в ежегодной литургии Великой субботы накануне Пасхального воскресенья. Здесь мы проанализируем значения Тайной вечери и мессы. Хотя таинство Тайной вечери и месса различаются по форме и символическому замыслу, они символически связаны с двумя важными формами человеческого опыта: разделением пищи близкими людьми за совместной трапезой, а также фактом человеческой смерти и страхом перед ней. Символическая система Голгофы и символическая система последней трапезы Иисуса со своими учениками в горнице трактуются в христианском ритуале как отдельные и вместе с тем единые. «Еда и питье» Тайной вечери, хлеб и вино, становятся едины с живым Христом, который умер и ожил вновь.

Чтобы углубить наше понимание мифа о добровольной жертве Сына своему Отцу и принятии Отцом этой добровольной смерти, через которую весь род человеческий был «искуплен» и получил в дар бессмертие, мы должны проанализировать символическую коммуникацию, заключенную в ритуалах жертвоприношения. Какие сверхъестественные значения передаются знаками жертвоприношения в символическом диалоге между Богом и человеком? Какие функции они выполняют? (Питающие склонность к теоретическому мышлению могут, прежде чем читать дальше, прочесть главы 14, 15 и 16.)

Месса: анализ составных частей ритуального акта наделения значением

Чтобы достичь лучшего понимания значения и функций мифов и ритуалов Тайной вечери и мессы, мы должны прежде всего спросить самих себя: на каких допущениях и методах строится акт ритуальной коммуникации? Каким образом различные элементы коммуникации — знаки, коммуникаторы и объекты — приводятся в движение, обозначаются и связываются друг с другом? Как функционируют ее знаки? Почему обряд как система коммуникации эффективен?

Чтобы достичь наших целей, мы проанализируем взаимодействие основных частей мессы в целом и, пользуясь методами, описанными в главе 14, сравним составные части этого ритуала с обыденными формами употребления знаков и актов наделения значением.

Как знают все католики, да и многие другие, месса разделяется на две основные части: первую половину, или мессу катехуменов (посвящаемых ранней стадии, которые еще не были крещены), и мессу верных (тех, кто прежде уже был крещен) [45]. Каждая из них, в свою очередь, разделяется далее еще на две части. В первой части мессы катехуменов верующие (через посредничество священника) возносят молитвы Господу, а во второй части он, в свою очередь, дает им наставления. Нынешний ритуал сохраняет символы древнего обряда посвящения взрослых в мистерии христианства.

Первая половина мессы верных — это дароприношение и посвящение Господу. Вторая же часть, Причастие, есть «подлинное разыгрывание литургической мистерии жертвоприношения Христа». Во второй части ответным даром Бога является «жертвенное пиршество». (В официальной вере этот обряд черпает свою действенность в «нашем интимном союзе с Христом, который есть одновременно Бог и человек».) В прежние времена — и в качестве прототипа — «люди поднимались к алтарю Христа, возлагали самих себя в качестве даров на жертвенный алтарь, как живые жертвы, и в посвящении в самом подлинном смысле растворялись в страстях и смерти Христа, полностью вовлекаясь в искупительное действие Христа, становящегося в литургической мистерии реально присутствующим».

Таким образом, в двух мессах имеет место обмен дарами, обмен знаками и значениями; принятие Богом человеческих даров обязывает каждого в силу «интимной природы» связи человека и Бога с Божественной жертвой обмениваться дарами [88]. Так, например, Михель пишет:

«Месса — это взаимный обмен дарами; мы даем Богу, а Бог дает нам. Этот двойной мотив составляет основу всей структуры мессы. Он определяет разделение на две части как мессы катехуменов, так и мессы верных. В мессе катехуменов сначала мы приносим Богу дар в молитвенной части, а затем Бог приносит дар нам в части наставлений. Точно так же и в мессе верных жертвоприношение есть наш дар Богу, тогда как жертвенный пир есть Божий дар нам. В обоих случаях взаимный обмен осуществляется через наш интимный союз с Христом, который есть одновременно и Бог, и человек, согласно вечно повторяющемуся выражению: per Christum Dominum nostrum, через Христа наш Господь»[262].

Обязанности дарения и обмена дарами в двух частях мессы проиллюстрированы на рис. 17. Это символическое взаимодействие представляет собой основополагающую форму, в которой ритуальные знаки мессы наделяются значением и эффективностью для тех, кто верит, а также и для научного анализа, как мы видим в служебнике:

«Священник преподносит хлеб с молитвой: «Прими, о святой Отец, Боже всемогущий и вечный, эту гостию как всесвятую жертву, которую я, твой недостойный слуга, преподношу тебе, моему живому и истинному Богу, во искупление неисчислимых прегрешений моей греховной жизни и невежества; от лица всех здесь присутствующих, а также ради всех верующих христиан, живущих и умерших, дабы это могло принести пользу мне и им как средство спасения в жизнь вечную. Аминь»».

Обмен происходит у алтаря, который замещает Бога-Отца и крест Голгофы. Именно здесь, в святая святых, может происходить и обычно происходит посвящение. Короче говоря, именно здесь в то время, пока идет месса, (1) знаки хлеба и вина становятся самим Христом, (2) священник становится (а) Христом, приносимой жертвой, и (б) Христом, который приносит себя как Сына в жертву своему Отцу, и (3) через действенность обрядов и изначальный совершенный акт любви Сына к своему Отцу и человечеству аудитория верующих превращается в единое целое со священником и Сыном, и эта целостность в символе Сына принимается Отцом. И наконец, на жертвенном пиру Бог приносит человеку ответные дары бессмертия и родства с Богом. «На жертвенном пиру мы получаем назад от Бога тот дар, который мы принесли ему в жертвоприношении, но тем временем он уже был освящен в живого Христа. Наше принятие его происходит в форме хлеба жизни. Так мы самым наиближайшим образом сливаемся с Богом, соединяясь в одно с принесенной жертвой»[263].

Рис. 17. Обязательства священного обмена дарами

Эта церемония, хотя и сконцентрирована на буквальной смерти и воскресении Бога, «является также и празднованием всех жизненных трудов Христа», в том числе тайн человеческого зачатия Иисуса, его рождения девственницей, его страдания, распятия на кресте, воскресения и вознесения. Аудитория косвенным образом проживает все это и посвящается в Божью семью; коллектив родственников, становящийся единым целым в святом рождении и смерти, присоединяется к пиру за семейным столом.

Не только священник, и не только непосредственно индивиды, составляющие аудиторию, вовлечены в эту символическую трансформацию, но и весь коллектив в целом как корпоративное тело растворяется в знаках хлеба и вина, которые, как Христос, убиваются и преподносятся в дар Богу. Св. Августин в сочинении «О граде Божием» высказывает официальную интерпретацию: «...весь этот искупленный Град, т.е. собор и общество святых, приносится во всеобщую Богу жертву тем великим Священником, который принес и самого Себя за нас в страдании, чтобы мы для такой главы были телом, по образу раба... Мнози едино тело о Христе; вот жертва христианская! Это-то Церковь и выражает известным для верующих таинством алтаря, которым доказывается ей, что в том, что приносит, приносится она сама [курсив мой]»[264].

Хлеб, продукт из множества перемолотых пшеничных зерен, и вино, приготовленное из бесчисленных раздавленных гроздей винограда, символизируют единство всего в знаках Тела и Крови Христа. Св. Августин в Пасхальной проповеди использует эти символы для выражения сверхъестественной значимости этих земных единств и пробуждения чувств духовного единения в верующих.

«Когда вы были зачислены в катехумены [говорит святой], вы хранились в христианских амбарах. Позднее, когда вы вручили свои имена как кандидаты на Крещение, вы начали перетираться мельничными жерновами поста и экзорцизмов [в обрядах поста катехуменов]. Затем вы подошли к купели, и были увлажнены, и сделались одним тестом; а потом, когда пламень Святого Духа снизошел на вас [в конфирмации], вы были испечены и стали Хлебом Господним. Глядите же, что вы получили. Глядите же, как это единение было вызвано, и будьте же друг с другом в согласии, лелея друг друга, держась одной веры, одной надежды, одной любви... Так тоже и вино было когда-то во многих виноградных гроздях, но теперь одно... Теперь вы питаетесь за Господним Столом, и теперь вы пьете сообща из Чаши Его. Мы теперь с вами; вместе мы едим, вместе мы пьем, ибо мы живем вместе [курсив мой]»[265].

Символический дарообмен священными знаками между человеком и Богом, изображенный на рис. 17, — это не просто обмен знаками, отсылающими к отдельным объектам, каким он является на секулярном уровне коммуникации. Пользуясь языком символического анализа, можно сказать, что знаки (хлеб и вино) становятся объектом (Христом), коммуникаторы (священник и конгрегация) благодаря действенности изменяющихся знаков тоже становятся объектом (Христом), и все они получаются и принимаются другим коммуникатором (Богом, первым лицом Троицы; Сыном, который, будучи в ней вторым, един с Ним). Сакральное символическое действие может быть также подвергнуто анализу, предлагаемому в теоретических главах (см. главы 14, 15 и 16).

Говоря в целом, сверхъестественная коммуникация заключает в себе два действия и результата: (1) Знаки и те, кто ими пользуется, сливаются воедино с объектом и таким образом принимаются (символическим) получателем, Богом. (2) Их значения, знаки и сообщения транспортируют и поднимают их с естественного и профанного уровня на высший сверхъестественный уровень, где они обладают качествами, которые сродни качествам Троицы и Божественности.

«Когда человек пребывает «во Христе», он и Христос тотчас же жизненно объединяются, и Христос приносит в жертву Себя Самого и Своего Христианина в Себе, а человек приносит в жертву Христа и самого себя, пребывающих в жизненном единении, и Бог, смотря на мессу, видит одновременно и Своего Сына, и тех, кто «един» с Ним. А потому вы просто не можете не ощутить невероятную убедительность мессы. Это дар, который Бог не может отвергнуть: священник, а с ним и мирянин, поскольку между ними существует солидарность, держат в своих руках всемогущество. Месса — это деяние; не декламирование молитвы, и не созерцание церемонии, но высшее деяние истории, которому нет в мире равных»[266].

Эти продукты сверхъестественной коммуникации — превращение знака в объект, коммуникатора в сообщение и всего этого в единого Бога — являются сверхъестественным аспектом технических фактов коммуникации. Они изображены ниже на рис. 18. Стоит заметить, что всё, что вовлечено в доступный глазу человеческий процесс коммуникации, — в том числе священник, причастники и знаки хлеба и вина — движется из-под пунктирной линии, из сферы профанного, и транспортируется благодаря сакральной действенности ритуала в сверхъестественную сферу. Это совершается посредством «магической» идентификации знака с объектом (стрелка а на данном рисунке), а отправителя (священника) и человеческой паствы — с трансформированными знаками (см. стрелки b и с). Пунктирные линии d, е и f показывают становящиеся возможными при этом ритуальные идентификации: паствы со священником и тех и других — с Христом, находящимся в прямой связи с Богом-Отцом. В ритуалах «пресуществления» (Лютер) и символах Тайной вечери, представляющих историю жизни и смерти Христа и человеческого искупления и бессмертия, объект не становится знаком, а знак не становится объектом. В теологии пресуществления, однако, Христос как объект проходит сквозь действия по манипулированию знаком и присутствует, никогда не становясь вещественно единым с хлебом и вином.

Рис. 18. Знак, объект и отправитель становятся единым целым с получателем

Благодаря актам означения в сакральном диалоге мессы слова и жесты становятся не только вербальными знаками, но и действиями, результаты которых, фиксированные в значениях принимающего их Бога, вызывают изменение в человеческом состоянии. Ритуальная скверна стряхивается с грешного человека, и человек, пребывая в состоянии благодати и в символе Христа, перемещается из естественного в сверхъестественное, «возносится» из смертности в бессмертие. Очищение осуществляется в образах заклания сына как Агнца Божьего и совместного съедения его семьей Бога.

В чем кроется огромная действенность этих символических тем? Если повторить вопрос, уже заданный ранее в этой главе, то что именно, присутствующее в нас и выражающееся в христианской вере, требует, чтобы Бог-человек стал жертвой нападения? Почему люди должны снова и снова разыгрывать эти ужасающие подробности распятия человека на кресте? И, добавляя к ужасу еще и отвращение, съедать невинную жертву?

Отец и Его Сын

Повторим сначала то, что традиционно уже известно. Обряд жертвоприношения — очень древняя и широко распространенная церемония, отчасти унаследованная христианами от иудейского пасхального обряда [67b]. Теперь мы можем задать вопрос, почему пища и убиенная жертва используются в настоящее время как центральные мифы, дающие нерациональные ментальные формы, в которые коллектив заключил свое понимание значимости этого обряда и его публичного знакового выражения. Пытаясь прийти к предлагаемым здесь интерпретациям, мы опирались на работы Фрэзера, Дюркгейма [42a], Юбера и Мосса[267], Фрейда, Робертсона Смита и т.д. Начнем со Смита.

В своей классической работе «Лекции о религии семитов» У.Р. Смит выделяет два типа жертвенных ритуалов. «Жертвы, убиенные ради религиозного пиршества, и приношения растительных даров, возлагаемых на алтарь, составляют всю сумму обычных религиозных практик древних евреев». «Жертвенное животное возлагалось на алтарь... но большая часть мяса возвращалась верующему, дабы быть съеденной им по особым правилам».

«Повсюду... — продолжает он, — жертвоприношение обычно включает в себя пиршество, а пиршество невозможно без жертвоприношения»[268]. Развивая свой анализ, Смит предлагает интерпретацию сотрапезничества, согласно которой «те, кто едят и пьют вместе, самим этим актом связываются друг с другом узами дружбы и взаимных обязательств». Жертвенная трапеза, в которой сообщество людей делит свою жертву с ее хозяином, их Богом, есть «торжественное выражение того факта, что все, принимающие в ней участие, братья... и обязанности братства получают имплицитное признание... Допуская человека к своему столу, Бог допускает его к своей дружбе... Сам акт совместной еды и питья был символом и подтверждением товарищества и взаимных социальных обязательств». Круг тех, на кого таким образом возлагались обязательства, был «кругом родственников», в котором «вся родня ответственна за жизнь каждого из своих членов». И наконец, ритуальное действие этой церемонии очищало тех, кто в ней участвовал, от их грехов, вовлекая их в действительный союз с богом. С точки зрения Смита, когда малая родственная группа разрасталась до размеров национального агрегата, потребность в примирении с Богом возрастала. Тогда развились мистические религии, и человек спасался от божественной враждебности «путем вступления в новое религиозное сообщество»[269]. В таких религиях человек искупает свои грехи при помощи святой жертвы, чистой, священной и неприкосновенной; церемония напоминает о божественной трагедии, по случаю которой, как и в честь Таммуза или Адониса, ежегодно устраивался траур.

Эти древние ритуалы искупления внесли свою лепту в мифы и образы христианства. Несмотря на их историческую значимость, для нас здесь наиболее полезно то, что Смит подчеркивает родственные обязательства членов сообщества. Божественный отец и его мистическая семья, будь то на небесах или на земле, признают взаимные обязательства, дарят друг другу взаимную помощь, братскую заботу и любовь. И корень эффективности всего этого кроется в знаках разделяемой трапезы, когда каждый поглощает пищу святой жертвы внутрь себя, а тем самым конституируется, что и часть его всегда инкорпорирована в других, вся совокупность которых образует духовную группу родственников. Символ семейной трапезы, становящийся сакральным ритуальным образом и знаком взаимной помощи и обязательств Бога и его человеческих родственников друг перед другом, является частью основополагающего мифа, построенного всецело на семейной структуре и разделении пищи за семейной трапезой. Эмоциональная действенность таких символов для понимания значения ритуальных отношений с Богом и вкладываемых в них чувств очевидна. Их нерациональная достоверность для чувств людей также объясняется этим анализом. Но что не ясно, так это то, каким образом на глубоком эмоциональном уровне человеческого мышления эти образы родственных отношений связываются с ужасающим закланием святой жертвы так, что приносят удовлетворение участникам торжеств и усиливают ощущение достоверности, пробуждаемое такими ритуалами в сознании верующих. Для начала мы изучим эту проблему, возвратившись к общему вопросу о сакральной семье, однако на этот раз проанализируем отношения между богом-отцом и его сыном, а также другой основной образ «отца и сына», связанный со сверхъестественным: образ Адама, первого сына Бога и отца всех живущих.

Отношение «отец—сын» со всеми присущими ему многочисленными сложностями и противоречиями, со всей важностью и глубиной его значимости для общества, находится в самом ядре христианской жизни. Оно насквозь пронизывает собою все верования, а его тайны заключают в себе некоторые из важнейших рациональных проблем, ставящих в тупик метафизиков и ученых, хотя само оно успешно справляется с практическими проблемами, постоянно встающими перед человеком. «Верую в Бога-Отца Вседержителя, — повторяет верующий, — Творца Неба и Земли, и в Иисуса Христа, Его единственного Сына, Господа нашего, зачатого от Святого Духа [и] рожденного Девой Марией, который страдал при Понтии Пилате, был распят на кресте, умер и похоронен...»

В христианском мышлении в Христе как человеческом Сыне Бога находят свое разрешение надежды, страхи и дилеммы творения и всего существования. Через него Вечный становится Отцом тому, кто противоположен вечности, человеческому Сыну, который как лицо Бога, явленное в ином образе, трансформируется в эфемерного человека, чтобы жить, умереть и стать частью изменчивого времени и конечного пространства. Неограниченная и неизменная Вечность значимым образом артикулируется в свою противоположность, где существуют человеческие «здесь-и-сейчас», начала и окончания, и через эту противоположность выражается. Смертность и бессмертие более не антитетичны и не противоположны, но сливаются в одно, хотя в то же время остаются противоположными и отличными друг от друга.

Эти глубочайшие логические противоречия существования легко решаются благодаря Вечному, который становится Отцом другого своего лица, Сына, посредством действия третьего, Святого Духа, во чреве человеческой матери, Девы-Матери. Проблемы, базирующиеся на рациональности, которые таким образом неразрешимы и содержат противоречия в исходных посылках, легко могут быть решены и решаются при переводе их в нерациональные символы семейного круга отношений. Великие тайны жизни, часто являющиеся не более чем противоречиями, базирующимися на разочаровывающей и пугающей человека внешней логике, легко понимаются и принимаются при переводе их в нерациональные категории (социальную логику), поскольку базируются теперь на знакомых переживаниях семейной жизни. В таких условиях логическое противоречие и правила рациональности теряют свой контроль над человеком, и человеческим убеждениям позволено покоиться на эмпирической достоверности и пользоваться теми глубокими чувствами, которые вкладываются в представления, основанные на знании членов семьи. Такие символы вписывают человеческую веру в форму человеческой семьи, которая «ощутимо» понятна всем людям.

Отец и Сын становятся таким образом значимыми и символически приемлемыми для людей во всех своих самых специфических, хотя и запутанных проявлениях. Любящий отец, который посылает своего сына во внешний мир, дабы он там был ужасающим образом распят на кресте, и сын, который уходит от отца в садистский мир и приносит себя в жертву, дабы быть убиенным и покорно возвратиться к своему отцу, хотя и чудовищны на секулярном уровне, легко принимаются верующими на уровне сакральном. Моральный, животный и сакральный порядки смешиваются воедино, и каждый из них приобретает внутри этого неразделимого целого иное, более полное значение. Человеческие чувства любви и ненависти, проблемы дисциплины и авторитета, социального порядка и индивидуальной автономии, зависимость людей от общества, а сыновей от своих отцов и семей находят выражение в этой величественной драме Отца и его Сына. Здесь отображается потребность земного сына быть рядом со своим отцом и в то же время бежать от него, а также право подойти к нему и получить от него помощь. Единство этих двоих в семейной «крови» и в общем опыте, а также их единение и единство в духовном семени Святого Духа в полной мере находят здесь отражение, хотя в то же время проясняется и их различие. Зависимость Сына от Отца, его потребность в его помощи, свобода от Отца в вопросах личного выбора, вплоть до свободы поддаться искушению величайшего врага Отца, — все это разыгрывается в сакральной драме Отца и Сына. Между тем, дисциплина и власть Отца укрепляются; Сын, заплатив страшную цену, с готовностью возвращается к своему Отцу. Таким образом, Бог, который «так возлюбил... мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную»[270], вновь обретает своего Сына. И вместе с ним, забирая его назад, принимает и взбунтовавшееся против него человечество. В Сыне, который несет в себе совершенную любовь, одержимое враждой человечество, ненавидящее своих отцов и братьев, может мгновенно обрести мир и веру, которая выходит за пределы большей части его повседневного опыта и возносится над глубоко захороненными враждебными чувствами тех, кто любит.

Адам, как первый сын Бога и отец всех человеческих сыновей, в сакральном символизме является образом, выражающим все то в человеке, чего нет в Христе. Независимо от того, верим ли мы в его истинность в буквальном или метафорическом смысле, символы сына и отца выражают некоторые из глубоко лежащих значений, сгруппированных вокруг человеческого отца. Адам — не только отец всего человечества и муж Евы, но и первый сын Бога, точно так же как и Христос был его единственным «единородным Сыном». Через супружеские отношения Адама со своей женой, Евой, первородный грех, ставший проклятием человечества, передался всем последующим поколениям его детей; таким образом, проклятие бога-отца, наложенное на (его собственных и) Адамовых детей, становится частью вечного наследия человека.

Адам, сын, автономный и свободный, способный по собственной воле познать добро и зло и сделать свой выбор между ними, выбрал Еву и зло и тем самым отверг отца. Именно тогда он и был изгнан и отрезан от своего отца. Христос, другой сын, отказался отвергнуть своего отца и, когда был подвергнут искушению, оказал сопротивление искусителю, возвратившись к садистскому человечеству на страдания и заклание, дабы суметь спасти своих жестоких человеческих «братьев» и возвратиться к своему отцу. Враждебность отца к сыну и сына к отцу волнующе изображена в образе Адама; однако он тоже сын, потерянный в сотворенном его отцом мире, за который он, однако, чувствует себя ответственным. Он — виноватый человек, утративший совершенство и для себя самого, и для своих детей, поскольку (как он чувствует) его отец не может его простить. Когда он прилепился к своей жене (а следовательно, и к своей собственной семье) теснее, чем к родительской семье своего отца, он выбрал тем самым земное зло вместо небесного добра. Но на самом деле Адам еще и отец, который в установках его «сыновей» обвиняется в осквернении всего своего потомства из-за связи со своей женой, их матерью. Когда он изгоняется из райского сада, он выбрасывается из семьи Бога. Он — сын, не прощенный отцом, с которым человек не в ладу. Хотя «все человечество» и возлагает на Адама как на отца ответственность за свои человеческие недуги и свою судьбу, он более важен как отвергнутый сын, потерявший свое право первородства и отрезанный от отца. В нем верующие могут наказать самих себя и выразить противостояние всем отцам.

Этот образ Адама можно рассматривать как идеальный образ того, чем должен или желает быть духовно отвергнутый человек, а именно, как образец упущенного физического, морального и духовного совершенства. До своего грехопадения Адам был совершенным человеком; в нынешней интерпретации он репрезентирует для тех, кто верит, спроецированную мечту о человеческом совершенстве. Вначале он был ритуально чист и не нуждался в молитвах, жертвоприношениях и каких бы то ни было других христианских обрядах, которые в настоящее время символически связывают людей с Богом, — обрядах, которые являются всего лишь неадекватными заместителями тех полностью удовлетворяющих непосредственных отношений «лицом-к-лицу», которые, как считается, когда-то связывали Адама с Богом. Отведав запретный плод, Адам — символ невинного человеческого «я» — стал ритуально нечист и, следовательно, выпал из связи с сакральным миром и своим Богом. Осквернение всего человечества и привнесение первородного греха произошли, когда Адам посредством орального и пищеварительного акта проглотил священный, ритуально запретный плод. Становясь ритуально нечистым, Адам, человеческий отец всего, оскверняет всех рождающихся от него людей. Когда Адам, образ всех людей, совершил грехопадение, грехопадение совершил и человек (референт). Таким образом, человеческое видение своего чистого «я» всегда символически сопровождается чувством вины и моральным обвинением в неполноценности, поскольку идеал морального и духовного совершенства остается для него недостижимым. Для тех, кто верит в эти символы, биологические поколения, перечисленные в Священном Писании и предположительно восходящие к Адаму, являются подтверждением их ощущений по поводу мистической заразы и передачи духовного осквернения. «После Адамова грехопадения потомство Адама словно стая бескрылых птиц, которым все еще суждено жить только в духовном небе Божием, но которые тем не менее способны лишь ползать по земле».

Жертва, самоубийство и трагедия

Христос-символ, «Новый Адам», — это образ человеческого морального «я» и моральной жизни коллектива, установленный в форме семейной жизни и в значительной степени ее выражающий. В этом Новом Адаме люди могут проявить совершенную моральную любовь к своим отцам, а через их родство с ним и отцом — и ко всем другим людям как своим братьям. Враждебные чувства подавляются. Образы восставшего Адама и его привлекательной жены (матери всех людей), выполняющие функцию выражения человеческих ошибок и пробуждения глубоко запрятанных на нерациональных уровнях запретных фантазий, отодвигаются в сторону и вытесняются в описываемой драме. Каждый человек и весь коллектив в целом «спасаются» от самих себя и от своего чувства вины. Сыновья убивают самих себя и в образе Христа косвенным образом добровольно приносят себя в жертву своему отцу в «совершенном акте любви». В этом совершенном акте не может быть никакой ненависти. В нем отцы и сыновья превращаются в одно, и братья объединяются в божественной благодати.

«Более того, как в первом Адаме [пишет Михель] весь род человеческий представал перед Богом по существу в качестве persona ingrata et maledicta (лица нежелательного и проклятого), так во втором Адаме, Христе, все человечество предстало перед Богом поистине как persona grata et benedicta (лицо приятное и благословенное). Христос, исполненный освящающей благодати и милосердия не просто как некий индивид, но скорее как глава Церкви, как человек всемирный, в котором, так сказать, сконденсирован весь род человеческий, осуществил акт совершенной любви к своему Отцу. В результате этого акта он навеки стал человеком всемирным, в котором сконцентрировано все человечество, объектом бесконечного наслаждения для своего Отца»[271].

«Семейная» трапеза дает идеальный набор образов для пробуждения тех глубоких чувств, о которых идет речь. Пища и питье как факты располагаются в самом средоточии человеческих чувств [34]. В семейной трапезе и разделении пищи с братьями, сестрами и родителями пища приобретает моральную значимость. Вокруг нее могут получить выражение значения семейной жизни и становится значимым моральный авторитет общества. Кроме того, здесь могут быть выражены глубокие позитивные чувства любви, которые люди испытывают друг к другу, и могут обрести символичность те эмоции, относящиеся к глубоким видовым уровням, которые Кропоткин определил как «взаимопомощь» [75].

И благодаря им и вместе с ними в символах жестокостей убиения на кресте может также протекать и очищаться их противоположность — враждебность и ненависть. Люди убивают старшего брата и преподносят отцу, который, как они подспудно верят, ориентируясь на сфантазированный образ своих семей, вполне должен одобрять такие садистские коллективные действия и требовать их. Миф мессы и распятия очищает людей от осквернения их собственного «я» и от коллективного осуждения. Их виноватые «я» могут быть освобождены от страданий каждой отдельной жизни и от коллективного запаса страданий, накопленного поколениями. Состязательные чувства враждебности, заключенные в организованной жизни, могут быть загнаны вглубь или преобразованы в духовную идентификацию с принесенным в жертву сыном. Очищение от ненависти и вины в его убиении и исполнение благодати за «пиршественным столом», за которым собрались родственники — идеальные сыновья, предстающие перед милостивым отцом, — символически отображены в актах дарения и приема даров, совершаемых в двух частях мессы верных. Это диалог, обмен знаками между Богом и человеком. Сакральный образ семьи дает могущественные символы для пробуждения всей палитры человеческих чувств и мобилизации людей на моральное действие.

Дюркгеймовское понятие альтруистической формы самоубийства, часто обнаруживающейся в действиях людей [42b], теория взаимопомощи между особями разных видов, в том числе между людьми, Кропоткина [75] и теория тотемизма Фрейда [51e] помогают нам понять позитивные факторы, вносящие лепту в эффективность жертвоприношения и его эмоциональную убедительность для верующих людей. Альтруист может расстаться с жизнью во имя моральной жизни коллектива или ради сохранения некоторого морального принципа. Многие виды, в том числе другие приматы, «жертвуют» своим эгоистическим удовлетворением ради того, чтобы помочь другим членам группы или принести им какую-то пользу. Все это не конкуренция и не индивидуальная борьба за существование. Эта форма «любви», забота о благе и пользе других, выражена в своей крайней форме в священном понятии Агапе. Нюгрен пишет: «Агапе представляет собой спонтанный и немотивированный... свободный дар, [который] индифферентен к личным качествам [злых или добрых людей. Он] свободно расходует самого себя»[272].

Идеальная неэгоистическая любовь — олицетворение самопожертвования и взаимной помощи, доходящих до того, что само «я» может быть разрушено ради коллективного морального порядка. В мессе каждый сын умирает ради своего отца и, делая это, подчиняет себя авторитету морального порядка. Поскольку обряды, которыми окружено жертвоприношение, являются в известной степени ритуалами смерти, выражающими желание бессмертия и страх перед смертью и разрушением «я», то они также позволяют людям, благодаря предвосхищению своей кончины и добровольному и косвенному переживанию Его страданий и смерти, закалить самих себя и тем самым подготовиться к смерти. Это долгое приготовление к смерти в постоянном повторном разыгрывании смерти Христа помогает им избавиться от тревог и взять под контроль свой панический страх. Миф о победе человека над трагедией человеческой смерти в акте дарения всего себя Богу через образ принесенного в жертву Христа позволяет каждому добровольно пожертвовать самим собой и, сделав это, себя спасти.

Основная тема христианского мифа, если взглянуть на нее как на драму, видится как страшная борьба между жизнью и смертью за судьбу каждого человека, находящая кульминацию в окончательной победе жизни. Жизнь Божественного существа — его рождение, страдание, смерть и воскресение из мертвых — дает ей основную сюжетную линию. Действенность этой сакральной пьесы кроется в преобладающей идентификации аудитории со священным героем и во вторичной идентификации с его врагами. Именно благодаря тому, что члены человеческой аудитории идентифицируют себя с человеческим героем, одерживающим триумфальную победу, верующий и аудитория Христа также одерживают победу над смертью.

Между тем, эта сакральная драма репрезентирует десятитысячелетнюю коллективную историю властных отцов и покорных и восстающих сыновей, в которой представлено множество культов и культур. В ее символах содержатся нерациональные значения вида и коллективной жизни людей в обществах. Истины, которые она содержит, значимые нерациональные представления, чувства и действия, которые она выражает и пробуждает, охватывают всю целостность того, чем человек является и чем он желает быть. Этот род понимания выходит за рамки простой логики рационально мыслящего человека; в нашу научную эпоху люди, гордясь своим дисциплинированным интеллектом и рациональным наследием, слишком часто отбрасывали его как оснащение, лишенное всякой ценности для тех, кто пытается познать природу реальности.

Рациональное познание, разумеется, должно продолжаться; его ценность самоочевидна. Однако необходимо изобрести способы, с помощью которых люди могли бы вступать в нерациональное царство человеческого понимания и находить там тайны и силы индивидуальной и коллективной жизни. На протяжении многих веков наш вид жил в суровых реалиях мира и коллективно накапливал запас понимания, на основе которого можно было успешно действовать. Это продукт его органической эволюции; это его нерациональный мир значений, покрытый тонкой оболочкой рациональности. Все это знание является частью адаптации человека как весьма успешного животного вида. За последние несколько столетий мы достигли частичного успеха в развитии научного понимания самих себя и окружающего нас мира. За дальнейшей помощью необходимо обратиться к нашим нерациональным коллективным и индивидуальным мышлениям, ибо теперь одних только инструментов рациональности уже недостаточно. С такой же изобретательностью и таким же мастерством мы должны научиться развивать эти глубокие уровни взаимопонимания между людьми. И когда мы этому научимся, мы, возможно, достигнем еще более поразительных результатов в нашем понимании этого возвышенного мира представлений и чувств, по сравнению с теми, которых мы достигли с помощью рациональности и логики. Миф и нерациональная вера могут нуждаться в своих особых правилах исследования. В них мы, возможно, придем к новым открытиям относительно старых значений человека и разработаем новые, более совершенные способы решения его проблем и определения его судьбы.

Часть V

Теория и метод изучения символической жизни

Введение

Ментальная жизнь американцев и человека вообще исследуется здесь в абстрактных категориях. Символы и символические системы рассматриваются теоретически как объекты изучения и как важнейшая форма коллективного поведения. Хотя автор, вслед за Дюркгеймом и Радклифф-Брауном[273], подчеркивает влияние, оказываемое на создание и сохранение символических систем моральным порядком, здесь также особо подчеркивается влияние, оказываемое на них человеческим видом как (органической) животной организацией. Отстаивается точка зрения, что лишь таким образом могут быть поняты, надлежащим образом оценены и объяснены те многочисленные формы нашего адаптивного ментального поведения, которые не совсем логичны и не вполне рациональны. Утверждается также, что попытки заложить основы органической теории символического поведения, ограничивающейся масштабом индивида, какие предпринимались, например, Фрейдом, искажают подлинную значимость нелогической жизни человека, и что лишь когда такого рода теории и исследования будут пересмотрены и включат в круг своего рассмотрения в качестве основной единицы изучения организмы, находящиеся в коллективном взаимодействии, лишь тогда они смогут внести полноценный вклад в науку о символах. Религия, если рассматривать ее под таким углом зрения, не есть «иллюзия», как утверждает Фрейд; это реальность, причем имеющая гораздо большую значимость, нежели позволяет нам вообразить наша сегодняшняя научная компетенция.

Глава 14. Символы и их системы; теория и метод

Теоретические представления о природе символов

В предыдущих главах мы изучили значения и функции символов и их более широких систем в ментальной жизни Янки-Сити и — учитывая древнюю и всепроникающую природу изученных систем — Соединенных Штатов в целом. В большинстве случаев мы ограничивали наше внимание более традиционными символами нашей сакральной и секулярной жизни. До сих пор наши интерпретации не выходили за рамки конкретных систем: верований и практик христианства и семейной структуры, символов времени и календаря, ритмов коллективной жизни, символов политической борьбы, социального класса и этнической принадлежности.

В трех следующих главах представлены результаты использования, модификации и переработки нескольких существующих теорий символов, призванные извлечь смысл из собранных нами данных. В этих главах делается попытка сформулировать общую теорию и метод исследования, которые превратили бы разрозненную совокупность теоретических точек зрения в единую интегрированную теорию, объясняющую природу символов, их знаков и значений, а также многочисленные разновидности логического и нелогического мышления, существующие в коллективной ментальной жизни.

В очерке о символизме, ныне уже ставшем классическим, Эдвард Сепир[274] утверждает, что этот термин относится к таким сложным системам референций, как «речь, письмо и математические обозначения». Психологи применяют его также в отношении любого «эмоционально нагруженного образца поведения, выполняющего функцию бессознательного исполнения желания». Следовательно, говорит Сепир, представляется полезным «разграничить два основных типа символизма. [Многообразные разновидности] референциальной символики... принято использовать в качестве экономных средств обозначения», в то время как «второй тип... столь же экономичный... может быть назван конденсационным символизмом, ибо это — чрезвычайно сгущенная форма замещающего поведения... позволяющая легко снимать эмоциональное напряжение в сознательной или бессознательной форме». Он отмечает, что в обыденной жизни оба типа «обычно смешиваются», и «фактически вся культура, равно как и поведение индивида, тяжело нагружены символизмом» [122b][275].

Семантики, такие как Кожибский[276] [74b], Огден и Ричардс[277] [104], а также логики, такие как Фрай и Леви [53], несмотря на то, что ставят перед собой иные цели, проводят аналогичное различие, когда говорят, что «эвокативные символы» скорее «пробуждают» эмоции, включенные в ту первоначальную ситуацию, в которой впервые были встречены и усвоены эти символы, а не саму эту ситуацию как таковую, тогда как референциальные символы, по-видимому, возвращают к характерным особенностям первоначальной ситуации или ее генерализациям. Здесь их теоретические позиции не только параллельны теории Сепира и подобным ей; предполагаемая ими теория научения отчасти перекликается с теорией Йельской школы, возглавляемой Доллардом[278] и Миллером [41].

Фрейд в «Толковании сновидений» говорит, что «символ подпадает под категорию косвенных способов представления»; сновидения являются символическими системами, которые «дают замаскированное выражение их скрытым мыслям», а смысл сновидений следует искать в сознательной и бессознательной душевной жизни. Фрейдовская формулировка символизма представляет собой по существу теорию личности. В психическом мире бессознательного, граничащем с эмоционально-органической сферой «оно», категорий логики, времени, пространства и числа не существует. Значение же есть эмоциональный осадок, организуемый переживаниями организма. Здесь внешняя реальность, будь то человеческая или внечеловеческая, оформляется в символическую композицию, которая выражает желания и тревоги, агрессию и подчинение, а также амбивалентные чувства любви и ненависти[279].

Французская социологическая школа, возглавляемая Дюркгеймом [42а], такие социальные психологи, как Жан Пиаже [111a], а также такие социальные антропологи, как Радклифф-Браун [114b] и Малиновский [85а] в Англии, Мосс [88] на континенте и Клакхон[280] [72а] в Соединенных Штатах, также внесли важный вклад в теорию символизма, разработав понятие коллективного символа, или коллективного представления. Коллективное представление, как известно, есть социальный символ, создаваемый коллективными действиями группы и репрезентирующий определенные реалии групповой жизни. Категории логического понимания, считал Дюркгейм, религиозны по своему происхождению. Он писал: «Религиозные представления — это коллективные представления, выражающие коллективные реальности; обряды — это способы действия, возникающие только в собравшихся вместе группах...» Что касается, например, категории времени, то «это не мое время организовано подобным образом; это время вообще»; последнее принадлежит к категории «объективных знаков», создаваемых психическими действиями коллектива, тогда как первое — «мое время» — чаще всего зависит от индивидуальных чувств и впечатлений. Индивид узнает, что такое время, лишь тогда, когда усваивает в своем опыте время группы[281].

Теории Джорджа Мида являются по содержанию и социальными, и психологическими. Знак становится значимым для индивида только тогда, когда «благодаря принятию общей для всех роли он обнаруживает себя говорящим с самим собой и другими от лица группы... Следовательно, значащий символ — это жест, знак, слово, которые адресуются самому себе в то время, когда они адресуются другому индивиду». И наоборот, когда они осмысленно адресуются человеком самому себе, они облекаются в такую форму, в которой могут быть в равной мере адресованы и другим. «Значащий символ» в индивиде является продуктом общественного опыта и достижением социализации [90b].

Теории Фрейда, Мида, Дюркгейма и других ученых будут нами существенно модифицированы, но не потому, что они неадекватны или бесполезны, а именно потому, что они адекватны и полезны, а содержащиеся в них системы идей необходимо связать в единое целое как необходимые компоненты понимания природы ментальной жизни коллектива.

Объекты и знаки как метки значения

Как уже было сказано, хотя знаки и представляют собой наблюдаемые данности, при исследовании природы символической жизни в качестве исходной точки следует брать компонент значения, ибо значение есть центральный факт человеческой жизни [104]. Этот драгоценный продукт продолжительного коллективного опыта человека как животного и как социального существа всегда проявляет свою действенность — а вместе с тем и жизненность — лишь в постоянно наличном здесь и сейчас, в действиях конкретного человека и конкретного общества. Упорядоченный запас осмысленных реакций, которые все индивиды приучаются выполнять, ориентируя свое внимание на себя, окружающих людей и естественные среды, сохраняется в череде сменяющих друг друга поколений; вместе с тем, переходя в будущее, все системы значения постоянно трансформируются в непосредственной деятельности текущего момента [90a]. Наделение знаков при их отправлении и получении общими, сообща признаваемыми значениями является необходимым элементом любого социального действия [90b]. «Знание» того, что представляют собой люди и окружающий мир, выполняет адаптивную функцию и имеет решающее значение для выживания общества и выживании в нем индивида [90с]. Когда члены общества наделяют самих себя, вещи и собственные действия какими-либо значениями, они действуют сообща, даже если при этом не наблюдается никакой внешней активности. Общество, понимаемое таким образом, есть система разделяемых всеми значащих актов. Значение же может быть понято лишь как жизненно необходимая человеческая деятельность. Подобно Гераклитовой реке времени, значение в обществе всегда одно и то же и вместе с тем постоянно меняется. Несколько расширяя эту метафору, скажем, что «вода» в контексте этой реки — не то же самое, что «вода» в тихих границах природного водоема или «вода» в спасительной благодати крестильной купели. Парадоксально, но большинство значений, несмотря на свое непостоянство и изменчивость во времени и контексте, остаются постоянными и неизменными. Значения «воды» в случае спасения души через крещение, Гераклитовой реки и реки Олдмен[282], а равно с ними и той воды, которая по утрам набирается в ванну или струится по оросительному каналу на сельскохозяйственные угодья, различны, однако имеют общее смысловое ядро.

Знаки помечают значения вещей. Люди обмениваются этими знаками внутри себя и между собой. Знаки могут публично передаваться и приниматься лишь до тех пор, пока среди членов общества сохраняется согласие относительно того, что именно они обозначают. Символические системы общества — например, Янки-Сити — определяют и ограничивают мир людей. Они репрезентируют мышление и чувствование, находящиеся в соответствии с установленными границами человеческого знания. Символы народа устанавливают пределы расширению его знания о самом себе и об окружающем его природном мире. Так называемая реальность, которую индивид познает, даруется ему теми символами культуры, которые он усваивает в различных ситуационных контекстах [95].

Основная задача аналитика, исследующего символы и их системы, состоит в том, чтобы понять, каковы их значения, и узнать, как они функционируют в жизни индивидов и обществ. Он должен выяснить их общие и различные значения и связать их с действиями людей. А чтобы связать их с жизнью людей, он должен знать, что они значат для тех, кто ими пользуется, и выяснить, какую они выполняют роль и что они обозначают в контекстах групповой жизни. Строго говоря, знаки являются символами лишь тогда, когда они используются, ибо только тогда они действительно имеют значение. Поскольку ими пользуются общественные животные, то их никоим образом нельзя изучать в отрыве от внутренней и внешней деятельности этих человеческих особей, являющихся социальными существами.

Значение всегда удерживается в границах, установленных культурой и биологическим видом. Мы всегда должны принимать во внимание общественные и видовые контексты, в которых используются те или иные знаки. Осмысленное существование в границах органического вида и культурной традиции контролируется и детерминируется обеими этими закрытыми системами. Каждая из них должна быть адаптирована ко всему остальному природному миру, и эти адаптации оказывают на нас исключительно важное влияние; однако переживания, получаемые от внешнего мира, находящегося за пределами человека и его культуры, достигаемые в этом мире результаты, а также его значения всегда опосредуются и трансформируются теми ограничениями и потребностями, которые навязываются человеческим организмом и культурным контекстом. Непосредственное переживание природы необходимо и неизбежно, однако значение этого переживания, а также то, что лежит за пределами тех, кто переживает в своем опыте внешнюю для человека «реальность», всегда преобразуется в нечто значимое для животной и социальной жизни группы. Изменяющаяся американская культура, простирающая свое технологическое наступление вширь и вглубь природного мира вещей, постоянно наращивает свой запас значений, связанных с природной реальностью; тем не менее ощущаемый, регистрируемый и известный опыт передается пусть через изменчивые, но все-таки традиционные ядра значений этой культуры и остается ограничен органическими пределами вида. Ученым не следует забывать о том, что и миф, и «научная реальность» наделяют человеческую жизнь и природу значением лишь постольку, поскольку человек переживает их в своем опыте, а переживает он их в границах, установленных его видовой принадлежностью.

Люди, вовлеченные в какое бы то ни было общество — включая Янки-Сити, — являются неотъемлемыми элементами жизни человеческого вида и поступательного жизненного потока взаимосвязанных видовых событий [3]. Будучи таковыми, они по самой своей природе вынуждены жить и живут в границах, навязанных их виду социальной структурой. Внешние акты и жесты, связывающие физически обособленных индивидов, представляют собой комбинацию видовых актов, которые соединяют индивидов и тем самым поддерживают сохранение и биологическое выживание группы. Эти внешние акты сопровождаются внутренними чувствами и эмоциями, которые индивид выражает и интерпретирует, отчасти выступая как отдельное существо, а отчасти достигая этого посредством обмена жестами, взаимно связывающего его с другими членами видовой группы. Такие акты (или последовательности актов), как совокупление, беременность, деторождение, уход за детьми, добывание пищи, питание, пищеварение и дефекация, сопровождающиеся определенными чувствами, — лишь некоторые из наиболее очевидных элементов видового поведения. Изменения, происходящие в поведении индивидов в периоды зрелости, старости, болезни и смерти, — это тоже видовые события, которые в разной степени влияют на видовую жизнь и являются ее частью. Все они необходимы для выживания группы, а также производства и сохранения новых индивидов. Они должны происходить и происходят независимо от того, обладает вид культурой или нет. Человек, другие приматы и высшие животные разными способами разделяют друг с другом общие видовые характеристики как составную часть условий своего существования. Культуры, как бы ни отличались они друг от друга и какими бы причудливыми они ни были, могут не более чем модифицировать это центральное видовое ядро человеческой жизни, расширяя и сужая возможности, уже заложенные в его немногочисленных компонентах.

В результате подавления и редукции одних аспектов и акцентирования и усиления других, а также вследствие различных способов совмещения этих частей складывается исключительное многообразие обществ. С точки зрения культуры, простые общества охотников и собирателей, пользующихся каменными орудиями и поклоняющихся своим тотемическим богам, разительно отличаются от Америки с ее промышленностью, наукой и многомерным контролем над естественной средой, сложными социальными учреждениями и индивидуальным поклонением «монотеистическому» божеству. Подробное исследование этих двух типов культуры углубляет понимание их громадных различий. Тем не менее у сообщества живущих охотой и собирательством австралийских тотемистов и промышленно-научного сообщества Америки больше сходств, чем различий. Культура каждого из этих сообществ может быть не более чем символическим выражением, моральным контролем и технологическим инструментальным оснащением, модифицирующими видовое поведение соответствующей группы. Рациональная и нерациональная жизнь группы и образующих ее индивидов является продуктом накопленного опыта, а составляющие ее значения, ощущаемые чувствами и сознаваемые разумом, есть необходимые компоненты системы действия как каждой группы, так и всего человеческого вида в целом.

Каждое общество обладает своей особой системой значений. Несмотря на то, что каждый индивид имеет свой собственный мир значения, значительная часть которого остается его частным достоянием и даже не достигает порога его сознания, символические значения не могли бы существовать ни в нем, ни в других людях, не будь он и они членами общества. У каждого общества есть свои собственные зримые и узнаваемые вещи — метки, цвета, формы, действия и движения, — наделенные общепризнанными сознательными и бессознательными значениями, сохраняющимися с течением времени. У каждой культуры есть собственные звуки, шумы и молчания, которые привлекают внимание ее членов и имеют общепринятую значимость [122а]. Существуют сложные системы отправления и получения звуков и молчаний, каковыми являются также и те сложные оральные и слуховые мышечные движения, которые мы называем языком. Другие человеческие чувства тоже обладают своими «метками» значения: «хорошие» и «дурные» запахи, дружелюбные рукопожатия и примитивные пощечины представляют собой обонятельные и тактильные знаки, имеющие общепринятые коннотации.

Такие «метки» — будь то шумы, какие-то действия, бездействие, запахи или что-то другое, — воспринимаясь описанным образом несколькими органами чувств, становятся значащими знаками, зависящими, в свою очередь, от того, как они интерпретируются и используются. Их пользователи, намереваясь известить других людей о своих значениях, сразу же попадают в зависимость от этих меток значения [27].

Комбинацию знака и его значения мы называем символом. Значение, передаваемое знаком, может быть значением какого-то другого объекта или какой-то другой идеи, а может и не быть. Оно может всего лишь выражать чувства тех, кто им обменивается [24b]. Независимо от того, выражает ли оно чувство или обозначает какую-то объективную вещь, мы называем комбинацию знака и значения символом, выделяя таким образом важнейшие составные части символа и признавая в то же время его целостный характер.

Когда природные объекты не интерпретируются, они, разумеется, лишены какого бы то ни было значения; они ничего не обозначают; они обретают значение и становятся знаками лишь тогда, когда их кто-то интерпретирует. Существование всех знаков зависит, по определению, от сообщества интерпретаторов, заключающего их — и знаки, и самих интерпретаторов — в систему значений, сообща разделяемых теми, кто в нее вовлечен. Значение знака, сколь бы обособленно от всего прочего он ни воспринимался, всегда заключает в себе и предполагает значения других знаков. Значение любого знака может быть понято лишь при условии его соотнесения со значениями других знаков; знак всегда является частью одной или нескольких знаковых систем.

Интерпретация объекта может ограничиваться лишь общепризнанными «фактами», касающимися того, чем он является для людей, его интерпретирующих, когда они с ним сталкиваются [22]. Его значением в данном случае является всего лишь то, что он есть сам по себе; он не означает ничего, кроме себя самого. Когда объект опознается как всего лишь то, что он есть, его характеристики истолковываются опознающими его людьми (его интерпретаторами) как самодостаточный знак, или система значащих знаков. Придаваемые ему значения, запирающие его в границы того, чем он сам по себе является, неизбежно зависят от более широкой системы значений, которой обладают члены сообщества и которую все они разделяют друг с другом. Объект может быть дискретным и обособленным от других, но его значения обязательно являются неотъемлемыми элементами более широкой сети значений, которая поддерживается каждой группой.

Мертвый ягненок, одиноко лежащий на склоне холма, лишен всякого значения, если никем не интерпретируется. Члены сообщества человеческих интерпретаторов или кто-то один из них, пользующийся значениями своей культуры, могут видеть в нем не более чем мертвого ягненка. Его значение в данном случае не выходит за рамки того, чем данный объект сам по себе является. Те, кто опознаёт его в качестве такового, делают это благодаря значениям, отделяющим его от всего остального окружающего мира, тем самым классифицируя его и помещая в рамки совокупного накопленного значимого опыта группы. Они опознают его по некоторой совокупности общепризнанных характеристик. Последние становятся внешними знаками, которые, сочетаясь друг с другом, становятся заместителями того общего значения, которым люди наделяют данный объект. Они знают, что это такое, поскольку знают, что означают эти характерные признаки. Они верят в то, что и в самом деле знают, что такое мертвый ягненок, поскольку принимают общепризнанные, привычные значения знаков, говорящие им о том, что объект, лежащий на склоне холма, — это мертвый ягненок.

Сообщество (интерпретаторов) хранит согласие не только относительно тех отдельных знаков, которые оно переводит в значение «мертвый ягненок», но также — причем обычно не прилагая к тому никаких сознательных усилий — и относительно набора тех ограничительных условий, которые указывают на содержание интерпретации. Степень согласия и конформности группы относительно значения того или иного объекта может как широко варьировать, так и вовсе не варьировать, в зависимости от того, какие знаки используются и каковы контексты интерпретации. Обычно решающую роль в определении содержания знака и степени согласия по поводу него играет непосредственная ситуация действия, в которой интерпретаторы оперативно участвуют.

Значением знака может быть нечто большее, нежели сам объект, или даже нечто совершенно от него отличное; иногда для тех, кто его интерпретирует, значение сочетает в себе одновременно и первое, и второе. Когда объект обозначает для своих интерпретаторов нечто стоящее за ним и не ограничивается тем, чем он сам по себе является, его полезность для интерпретаторов кроется именно в том факте, что он есть не то, что он есть, и они, действуя сообща, могут использовать его для обозначения чего-то другого. Как мы уже отмечали в главах, посвященных истории, запас знаков сообщества переходит, из прошлого в будущее и из будущего в прошлое, входит внутрь социальной системы сообщества и выходит из нее вовне, постоянно при этом обновляясь, изменяясь и укрепляясь. Старые символы трансформируются в новые или исчезают, а новые устаревают по мере того, как люди, отправляющие и принимающие с их помощью те или иные значения, повторяют акты наделения значением и углубляют их коннотацию. Значение создается из человеческого опыта и является его продуктом; без взаимного обмена наделяемыми значениями человек и его мир были бы обречены на гибель. И вместе с тем сам этот обмен, от которого в огромной степени зависит человеческое существование, зиждется на знаках, пригодных для индивидуального и коллективного употребления. Как только возникает «согласие» относительно того, что некий объект наполнен значением, он обретает способность нести эту свою нагрузку и передавать ее всем тем, кого воспитание обязало к этому «согласию».

Типографские значки (английские буквы), образующие в сумме слова «мертвый ягненок», отсылают к чему-то лежащему за пределами того, чем эти значки сами по себе являются. Общепризнанные, конвенциональные значения, принятые в нашем сообществе интерпретаторов, позволяют этой горстке значков (букв алфавита) посылаться и приниматься в некотором контексте, устанавливающем, что сами по себе они могут быть чуть ли не бессмысленными, тогда как то, на что они указывают, наделено для нас значимостью. Это становится возможным благодаря тому, что их употребляют в сообществе, между членами которого достигнуто согласие относительно того, как этими знаками следует пользоваться.

Также поддерживается согласие относительно того, как встроены эти знаки в более широкие системы взаимозависимых значений и действий. Тот же мертвый ягненок, одиноко лежащий на склоне холма, может иметь значения, не ограничивающиеся тем объектом, который предстает взору интерпретатора. Он может быть символом убиенного Агнца, Сына Божьего, однажды и на вечные времена принесшего себя в жертву на кресте в знак признания человеческой вины, ее искупления и раскаяния, — т.е. знаком, несущим в себе значение человека, его Бога и их взаимосвязи в христианском сообществе. Сакральное значение мертвого ягненка отчасти зависит от тех значений, которыми непосредственно наделяется сам объект, а отчасти от той группы значений, связанных с этим объектом, которая включает в себя, помимо всего прочего, значимость смертности всего живого, в том числе смерти, ожидающей всех тех, кто придает значение этому знаку. В спектре значений агнца могут также присутствовать чувства вины и множество других подобных эмоций, связанных с добром и злом.

Процесс, посредством которого природный объект превращается в мирской знак, а последний, в свою очередь, становится сверхъестественным знаком и в этом качестве сохраняется, уже был рассмотрен нами ранее. Здесь же для нас важно, что непосредственные знаки, идентифицирующие то, что должен означать мертвый ягненок для людей, которые в разное время и в разных местах его интерпретируют, всегда в какой-то мере зависят от более широкого контекста знаков и значений, в который он помещен. Следует ли интерпретировать его в рамках системы природных знаков или же он отсылает к чему-то большему, нежели он сам, — а это может быть ни много ни мало как упование человека на преодоление смерти через распятие, — зависит от контекстуальных конвенций.

Поскольку все, что, по нашему мнению, мы знаем, представляет собою значащие знаки, то нам, чтобы сделать термин «знак» для себя полезным, необходимо как-то сузить смысл этого всеобъемлющего понятия. Начать можно с того, что все значащие вещи могут быть поделены на знаки и объекты. Объекты означают то, чем эти вещи собственно, по нашему мнению, являются. Знаки же замещают, или выражают что-то такое, что в самом знаке как таковом не присутствует. Объекты полностью «содержат в себе» все значение, вкладываемое в них интерпретаторами; ни один из них не выходит «за рамки самого себя». Они есть то, что они есть, и означают только то, что они есть. Знаки же означают не то, чем они являются сами по себе; атрибутируемое им значение в них самих никогда не содержится, но присоединяется к ним откуда-то извне. Значение слова (знака) «кошка» находится не на печатной странице и не в голосе, а атрибутируется где-то в другом месте, в то время как живая кошка, предстающая перед нами как объект у камина, может означать то, что она сама собой представляет.

Знаки и объекты двух упомянутых крайних типов разветвляются далее на разновидности. В целях символического анализа полезно было бы выделить по крайней мере по две разновидности знака и объекта, составляющие в совокупности четыре типа вещей, наделяемых значением, иначе говоря, четыре типа наделения значением. Значение чистого знака (тип I) служит заместителем и выражением чего-то такого, чем этот знак сам по себе не является. Значение опосредующего знака (тип II) по большей части направлено за пределы знака; оно замещает и выражает нечто, в знаке как таковом отсутствующее, но, кроме того, какая-то часть его обозначает, или выражает, сам знак.

Значением опосредующего объекта (тип III) в спектре атрибутируемых значений является объект; в данном случае большая часть значения, атрибутируемого объекту, остается в нем самом, однако вокруг него группируются дополнительные значения, которые самим этим объектом не ограничиваются. Здесь объект есть то, что он есть, но вместе с тем обладает также и вторичными значениями, выходящими за его пределы. Значение чистого объекта (тип IV) исчерпывается тем, чем данный объект является, и означает только то, чем он является. Спектр четырех типов наделения значением представлен на рис 19.

Теории, объясняющие природу символического поведения, обычно берут в качестве исходной точки внешние знаки и постепенно продвигаются к их внутреннему значению. Хотя такой подход и понятен (ибо знаки поддаются восприятию, а настоящее унаследовало от прошлого предрасположенность трактовать эту проблему так, как это делается в словарях, помещающих за словом его значения), обычно данная процедура приводила к ошибочным результатам и порождала неуклюжие и ненадежные методологии. Мы же подчеркиваем, что значение первично, а знаки и объекты — вторичны. На рис. 19 — «Четыре типа значения» — отображено активное наделение значением при помощи знаков и объектов. Слева, от обозначенного цифрой (1) мира значений, которыми наделяются знаки (2) и объекты (3), отходят стрелки, ведущие ко всему спектру значений от чистого знака до чистого объекта.

Для набожного христианина две скрещенные дощечки могут быть не просто двумя перекрещенными палками, а крестом, реферирующим к Христу и его жертве (тип I). Слова «моя собака» обозначают животное, но самим этим животным не являются (тип I). Химическая формула Н_2О обозначает воду, но это не сама вода (тип I).

Физически реальный дом с садом может быть для меня значим как мой родной дом. В этом смысле его первичная значимость превосходит то значение, которое имеют для меня материальное заводское сооружение или просто жилище; его значение подключено к комплексу представлений, ценностей и чувств, непреодолимо перевешивающих ценность физического объекта, хотя остаточная часть дома (для его интерпретатора) остается значением здания как объекта (тип II).

Допустим, какой-то конкретный дом осматривается его потенциальным покупателем. Для этого интерпретатора основным значением здания может быть то, что это дом, однако в его целостном непосредственном впечатлении могут присутствовать и дополнительные значения «привлекательности», «ухоженности», «престижного соседства» и т.п. Когда основное и преобладающее впечатление, производимое домом как значимым объектом, ограничивается тем, что это физический объект определенного типа, а другие значения производны и совершенно вторичны, он подпадает под тип III значимых объектов.

Когда химик видит в лаборатории химическое вещество, значением этого объекта для него может быть то, чем тот сам по себе является (IV). Для некоторых интерпретаторов оно может означать нечто большее, но для химика, проводящего опыт, оно может означать только то, что оно есть как объект, и ничего более. Для большинства интерпретаторов такое точное применение значения затруднительно, если вообще возможно. Тут, вероятно, требуется особая подготовка, а, возможно, и особый тип личности.

Рис. 19. Четыре типа значения

Тип I (чистый знак) (Чистый) знак не значим как объект, его значение находится за пределами объекта, отсылая к другим значимым объектам или выражая чувства и верования. Знаки суть метки значения, обозначающие и возбуждающие чувства и верования, относящиеся к другим вещам (например, слова, крест, флаг, салют, набат, химическая формула и т.д.).

Тип II (опосредующий знак) Знак обозначает нечто иное, нежели то, что он есть, хотя часть его целостного значения локализована в нем самом; имеет место тогда, когда общие конвенциональные объекты сами по себе используются в качестве символов (например, кладбище, дом, любимая кошка и все объекты, которые могут быть заместителями иного значения, нежели то, чем они являются).

Тип III (опосредующий объект) Основное и центральное значение объекта — то, чем он является как объект; однако комплекс примыкающих дополнительных значений делает его чем-то большим, нежели просто значащий объект (например, дом).

Тип IV (чистый объект) Объект означает лишь то, чем он сам по себе является; он служит обозначением самого себя, и ничего более.

К каждому из двух типов значимого объекта или знака интерпретатор может добавлять другие знаки, вследствие чего для обозначения объектов, подпадающих под эти четыре типа, может использоваться знак знака. Например, слово может обозначать другие слова, отсылающие, в свою очередь, к объекту. В первое мгновение данная вещь для интерпретирующего ее индивида является просто объектом, но в следующее же мгновение становится знаком; или наоборот, знак может претерпеть смещение и стать объектом. Значения, атрибутируемые мертвому ягненку на склоне холма, в считанные мгновения могут пробежать по всей шкале четырех типов — от одной крайности до другой. Казалось бы, интерпретатор, погруженный в сферу своей культуры, волен сам определять, что данный объект означает. Однако более пристальное изучение того, что он делает, когда наделяет знак или объект значением, показывает, что выбор его, как правило, крайне ограничен и — при условии, что мы располагаем необходимыми для этого данными, — в значительной степени предсказуем. Индивидуальные вариации, степень свободы выбора, господство культуры и вида над наделением значением — все эти вопросы должны быть включены в любую методологию изучения значения и систем символов.

Семантическое правило, согласно которому слово не есть объект, верно, но не всегда: в тех случаях, когда значение слова (знака) смещается и значимыми становятся сами метки, слово может становиться объектом. Отдельные значки алфавита — С, О, Б, А, К и А — могут стать объектами изучения для лингвиста, но тогда в них не вкладывается то значение слова «собака», которое относится к четвероногому любимцу семьи.

Человеческое поведение в повседневной жизни и ночью, во время сна, в основном ограничивается знаковыми ситуациями первых трех типов означения. Значения чистых знаков, которые указывают на строго определенные объекты — и, разумеется, чистых объектов, — часто сосредоточиваются в сфере профессиональной деятельности, особенно в работе ученого и логика. В ночных сновидениях и дневных грезах обычно используются знаки второго типа. В повседневном взаимодействии значения слов и знаков курсируют по всему спектру типов.

Глава 15. Знаки, символы и ментальное действие

Анатомия актов означения

Все значимые вещи, не являющиеся «объектами», являются символами. Все знаки и их значения, понятийно или экспрессивно отсылающие к чему-то, находящемуся за пределами знака как такового, суть символы. Символы это заместители всех известных реальных и воображаемых действий, вещей и отношений между ними. Они обозначают и выражают чувства и представления о людях и о том, что они делают, о мире и о том, что в нем происходит. То, что ими обозначается, может существовать или не существовать, может быть истинным или не быть истинным, ибо тем, что они выражают, может быть всего лишь чувство, иллюзия, миф или ложно истолкованное смутное ощущение. С другой стороны, то, обозначением чего они служат, может быть столь же реальным и объективно достоверным, как и существование Гибралтарской скалы.

Основными компонентами символа являются знак и его значение. Знак обычно представляет собой некую внешнюю, воспринимаемую форму, культурно идентифицируемую и узнаваемую, значение же есть интерпретация знака одним человеком или несколькими людьми, обычно состоящая из понятийных представлений о том, что интерпретируется, сочетающихся с позитивными или негативными ценностями и чувствами, «группирующимися» вокруг данной интерпретации [104]. Значение знака может либо обозначать другие объекты, либо выражать и возбуждать чувства. Ценности и чувства могут либо относиться к внутреннему миру человека, либо проецироваться вовне, на находящиеся за его пределами социальный и природный миры. Чувства и ценности, выражающиеся в знаковом поведении индивида, всегда связаны с его прошлыми и нынешними переживаниями. Поскольку его переживания организуются внутри его личности, а большинство таких переживаний находит социальное выражение, то идеи, ценности и чувства, атрибутируемые знаку и находящие в нем разрядку, неизбежно указывают на значения, вся полнота которых определяется приватным образом в публичном универсуме.

Другими компонентами акта наделения знака значением являются: объекты — реальные или воображаемые, материальные или нематериальные, — относительно которых знак обладает значимостью для тех, кто его интерпретирует; уровни осознания, сознательный или бессознательный [72b], в том числе различные степени осознания, располагающиеся между этими двумя крайностями; типы чувств и их интенсивность, а также ситуационные контексты, в которых данные символы используются и прежде использовались [51с]. Этим нескольким компонентам Дается полное объяснение в этом и следующем параграфах.

Каждый из указанных компонентов имеет свою собственную разветвленную и внутренне связанную среду: знаки связаны со знаками, объекты — с объектами, чувства — с чувствами, а контексты располагаются в рамках все более расширяющихся совокупностей контекстов, и т.д. Человек в своей видовой тотальности, как социальное существо и животное, есть конечная тотальная среда символа.

При некоторых целях аналитику, чтобы достичь полного понимания знака, достаточно узнать культурно атрибутируемые значения. Однако для того, чтобы полностью постичь, что собственно происходит в акте наделения значением, необходимо узнать и понять, как все эти части связаны друг с другом. В особенности это необходимо при изучении символического поведения в сообществе, в котором — к счастью для науки — нелегко поддерживать привычную фикцию, будто значимость символа можно найти путем изучения изолированного индивида.

Чтобы ясно и кратко объяснить, что собой представляют символы и как они функционируют, мы для начала ограничимся гипотетическими сообществом и социальной ситуацией, которые включают только двух индивидов, общающихся посредством отправления и получения знаков. Дабы не упустить из виду все составные элементы и сложные связи между ними, воспользуемся рис. 20 в качестве наглядной модели. На нем показано, как протекает символическое взаимодействие между индивидами А и С. На рисунке видно, что, когда индивид А разговаривает с С или С разговаривает с А, данное действие является двусторонним, а обмен знаками — взаимным. Стрелка, идущая вниз от А к прямоугольнику, обозначенному как В, показывает, что он действует посредством наделения слова, жеста или иного знака (устным) значением. Индивид С интерпретирует посланный ему знак посредством наделения его значением (слушание и понимание). Линия b, указывающая на «значение» слушателя или зрителя, отображает этот факт. Линии с и d, направленные вниз к D— обозначаемой вещи, — показывают, что значение слова, произнесенного говорящим, или жеста, выполненного действующим, было успешно отправлено и получено слушателем или аудиторией, ибо обозначаемый объект — один и тот же для каждой из вовлеченных сторон.

Рис. 20. Наделение значением

Линия а не только указывает на знак В, показывая, что человек пользуется им как действующий или говорящий, но также указывает и на А, показывая, что тот, находясь в коммуникации с С, интерпретирует значение для самого себя. Линия b тоже снабжена двумя стрелками, показывая, что он действует внешне, наделяя знак значением, и внутренне, связывая его с самим собой. Для коммуникации необходимо, чтобы знак был выражен публично и был доступным для обоих.

В целях графического упрощения, Е представляет на рисунке несколько частей символического процесса. Двухконечные стрелки е и f обозначают «контекст непрерывных видовых актов» и «контекст культурно определенного (знакового) взаимодействия». Они представляют непрекращающийся вечный поток видовых событий, взаимосвязанный с культурой, в которой происходят наделение значением и интерпретация знака В и всех прочих знаков. Е обозначает также непосредственный контекст действия, в котором совершается обмен значениями и интерпретациями знаков. Если бы объект D был частью непосредственного контекста действия, то его можно было бы поместить в контекст Е. Если уж быть педантичными, то и знак В тоже можно было бы представить как часть Е.

Социальный акт наделения значением заключается в публичном отправлении и получении знаков. Когда этот акт совершается приватно, как, например, в случае внутреннего разговора с самим собой или сновидения, имеет место индивидуальная интерпретация, в которой знаки посылаются и интерпретируются. Такая приватно-индивидуальная интерпретация знака в огромной мере зависит от предшествующего употребления данного знака в публичном обмене. Индивид, хотя и может трактовать его на свой особый манер, узнает, что этот знак собой представляет, из публичных источников. Знак публично поддерживается лишь благодаря тому, что люди обмениваются им посредством его применения и получения. Ради большей наглядности мы и далее будем ограничивать сеть общественных отношений отношением между двумя индивидами, полагая, что они и связывающее их отношение представляют собой единое целое. «Анатомия» акта означения описывается ниже (с. 514), начиная с контекста, существующего между индивидами А и С. В их символическом взаимообмене выделяются и перечисляются (под цифрами 1-5) несколько ступеней акта означения, от отправления знака индивидом А (1) до его конечного получения индивидом С. Схема диадического взаимодействия показывает внутреннее и внешнее получение и отправление значений.

Диадическое взаимодействие: социальный акт в отношении между А и С:

(з = знак)

1. А издает какие-либо оральные звуки (внешняя, объективная вещь; внутренне имеет место нейромускульное поведение):

2. А слышит издаваемые им самим звуки и наделяет их значениями: для него они являются, например, словом, обозначающим собаку. Это слово имеет для него значение при его произнесении, слышании и как целостный акт его собственной речи. Данные звуки преобразуются им в нечто большее, нежели то, чем они были в момент отправления:

3. С тоже слышит этот звук (он получает слуховой стимул — внутренне имеет место нейромускульное поведение):

4. Он получает и инкорпорирует эти звуки путем наделения звуков-объектов значением. (Он преобразует оральное действие А в значение слова собака.) Придание значения проявляется как модификация его поведения:

5. Модификация поведения С (он получает или не получает знак; оральные шумы, исходящие от А, либо осмысленным образом трансформируются, либо нет) отправляет ответные значимые знаки индивиду А:

6. Нижеприведенная схема показывает целостный процесс наделения знаков значением в социальном взаимодействии. Цифры 1-5 обозначают вышеуказанные части этого процесса, образующие символическое взаимодействие в социальном контексте:

Если индивид А не произнес, а только подумал: «собака», то имеет место лишь нейромускульное поведение и приватная, внутренняя коммуникация между А и А. Значением может также наделяться объект, не присутствующий в среде или даже отсутствующий в любой другой среде, или же наделение значением может происходить непосредственно в отношении какого-либо объекта или объектов.

Если бы индивид С не присутствовал, оральное действие индивида А образовало бы его никем не услышанный разговор с самим собой (1 и 2).

Взаимодействие между людьми, включая его биологический и социальный уровни, в основном состоит из символического взаимообмена — отправления и получения символов. Наделение вещей значением преобразует то, чем они непосредственно являются, в знаки, пригодные или потенциально пригодные для обмена в социальном контексте. Наделение значением в социальном взаимодействии состоит из представления знака, придания ему значения предъявителем (отправителем) и осмысленного получения и инкорпорации его получателем в свой собственный знаковый контекст. Акты получения и отправления знака, происходящие между двумя или более людьми, заключают в себе как внутреннее, так и внешнее поведение каждого из организмов. Каждый индивид в процессе обмена оказывает влияние на другого и на самого себя. Отправитель внутренне присваивает значение знаку; таким образом, внутри него самого происходит определенное изменение в то время, как он передает знак другому, который может его получить или не получить. Тот может не воспринять его или не распознать. Если же он его распознает, то имеет место действие, в процессе которого знак переносится в него и инкорпорируется в его систему значений. Получение им знака оказывает обратное влияние на исходного отправителя. Внешнее поведение отправителя и получателя может конституировать собственно знак, объект, наделяемый значением, непосредственный контекст, окружающий включенный во взаимодействие знак, либо это может быть совокупность знака и контекста. Обмен знаками, заключающий в себе акты наделения значением двух или более индивидов, имеет циркулярный характер; фактически он состоит из нескольких взаимозависимых кругов значения и поведения. Проанализируем некоторые его элементы, а затем рассмотрим, каким образом каждый из них связан с целостным процессом.

Наделение значением объекта, производимое индивидом, зависит от предшествующего опыта восприятия индивидом самого этого объекта или его знаков. Если он сталкивается со знаками объекта, то обычно он учится у других людей — а они его обучают — вкладывать их значение в данный знак, а следовательно и в сам этот объект. Если же он сталкивается с самим объектом непосредственно, то значения, придаваемые ему другими людьми, будут подкрепляться или видоизменяться его собственными переживаниями и значениями тех знаков, которые они в отношении этого объекта используют. Базисное ядро значения большинства знаков и объектов приобретается индивидом в младенчестве, детстве и подростковом возрасте. Однако в процессе существования индивида и общества значения знаков и объектов претерпевают постепенное смещение. Значение Креста в 33 г. отличается от его значения в 1954 г., а его значение для ребенка во время конфирмации несколько отличается от того, которое он имеет для человека, находящегося при смерти.

Ситуация, которую мы до сих пор описывали, иллюстрирует успешный обмен знаками. Она предполагает, что в значениях говорящего и слушателя отсутствуют сколь-нибудь важные различия. Однако слушатель (аудитория) и говорящий, или актер, могут подразумевать совершенно разные значения, и коммуникация между ними может кончиться неудачей. Если это так, то линии а и b не будут связывать А и С (рис. 20). Двойные стрелки, проведенные на рисунке, все еще будут выражать для каждого внешнее наделение значением знака В и внутреннюю его интерпретацию. Объект (слово или жест), используемый в качестве знака, был бы в таком случае одним и тем же в качестве доступного для восприятия объекта, но уже не был бы одним и тем же значимым знаком для обоих. Кроме того, для этих двух индивидов линии с и d указывали бы уже не на один и тот же объект, D, а по меньшей мере на две совершенно разные вещи.

Возможно и множество других вариаций такого рода. Назовем лишь несколько. Актер в театральном представлении, радиопрограмме или телевизионном шоу (или же священник, предстающий перед своей паствой) отправляет слова, адресуя их широкой аудитории. Индивиды, принадлежащие к аудитории, могут иметь совершенно другие значения отправляемых символов; некоторые из них согласуются с теми значениями, которые вкладывают в них актер и постановщик, а некоторые — нет. Более того, драматург, написавший сценарий, может вкладывать другие значения в своих персонажей, их действия и развязку пьесы. Вполне возможно, что актер будет использовать вторичные значения предложенных символов, а не те, которые первоначально вкладывались в них автором. Пьесу, как говорится, можно проинтерпретировать или исказить по-разному. Или же дело может обстоять таким образом, что объекты и значения, которыми наделяется предъявленный знак, различны, однако все это разнообразие связано с общим ядром значений. Так бывает довольно часто, поскольку большинство людей, выросших в одной культуре, обладают опытом, обеспечивающим их общим ядром понимания, на базе которого ими создаются различные вариации.

Здесь нужно упомянуть и другие возможности, заключенные в символической ситуации и в отношении между значением и знаком. Коммуникация между А и С может быть не прямой, а опосредованной. Картина на стене публичной библиотеки может быть «отправлена» неким анонимным исполнителем по указанию давно умершего попечителя и может быть увидена случайно проходившим мимо прохожим. Художник также может быть неизвестен, он может быть членом другой культуры; тем не менее происходят коммуникация и знаковый обмен, пусть даже носящие опосредованный и, возможно, непреднамеренный характер. К тому же, это еще и отложенный знаковый обмен. В такого же рода знаковый обмен вовлечены и те, кто учится читать иероглифы, высеченные на камне членами какой-нибудь мертвой культуры. Такие знаки — как и все вещи, существующие во времени, — могут двигаться лишь в одном направлении. Чтобы показать это, стрелки и линии на нашем рисунке необходимо изменить.

Кроме того, используемый знак может содержаться в фантазиях или во «внутреннем разговоре» индивида с самим собой. От всех других он скрыт. Индивид A на нашем рисунке остается в контексте Е объект D может присутствовать и обозначаться знаком В однако В недоступен для С, или же В может быть публично представлен и доступен для обоих, но каждый приватно наделяет его своим собственным значением.

Знак В может быть «явным содержанием» сновидения, не известным никому, кроме сновидящего [51с]. Он выражает эмоции, связанные с бессознательным и «неведомым» миром значений, недоступным для сознательных уровней значения сновидящего. Значение, которым наделяется знак сновидения, и его ситуационный контекст отличаются от тех значений и контекстов, которые имеют место, когда этот знак используется в публичном обмене. Однако даже тогда, когда он используется публично и на сознательном уровне, его бессознательные значения и контексты связаны с ним. Негативные и позитивные чувства и ценности, вкладываемые в него, всегда представляют собой аккумулированный сплав индивидуального опыта и культурного определения. Во время сна наличный контроль общества над использованием знака значительно ослабевает, однако прошлые влияния со стороны общества остаются неотъемлемыми компонентами значения и контекстов всех сновидений. Во время сна импульсивная видовая жизнь — со всеми ее желаниями, надеждами и страхами — имеет гораздо больше возможностей выразить саму себя через использование символов, обычно для таких целей недоступных. Однако мир грез и сновидений сообщества является социальной реальностью не меньше, чем рациональный и нерациональный мир повседневной жизни. Сон просто опускает арену значения на этаж ниже.

В целях анализа мы разделили знаки на две доступные для восприятия разновидности: публичные, конвенционально определенные формы, существующие в чувственной реальности, и скрытые знаки, распознаваемые индивидом во внутреннем, а не во внешнем плане, явные для того, кто их воспринимает, но ни для кого более не доступные до тех пор, пока он их как-то не эксплицирует [72b]. Еще одна, промежуточная, разновидность, иногда необходимая для наших аналитических целей, — это знаки, обладающие менее эксплицитной публичной формой, которые определяются конвенцией более расплывчато и произвольно. Примерами первого основного типа знаков являются устные и письменные слова, доступные каждому члену той или иной культуры; в предшествующем опыте обучения каждый человек усваивает, как интерпретировать их в социальном взаимодействии. Элементы литургии или религиозной службы — скажем, элементы обряда причастия — это видимые знаки, внешне воспринимаемые и доступные для группы верующих. Примерами скрытого типа служат такие знаковые феномены, как явное содержание сновидения, о котором мы только что говорили, визуальные и иные знаки мечтаний, фантазий, грез, фантомы сверхъестественного опыта, видения. Употребление слов во внутреннем разговоре с собой во время размышлений, сопровождающееся отсутствием каких-либо видимых и доступных восприятию знаков, — это тоже скрытые знаки. Между тем, во всех приведенных примерах второго типа эти нематериальные, невоспринимаемые формы трактуются пользователем таким образом, как если бы они были облечены в зрительную, слуховую или иную чувственную форму. И в самом деле, значение, которым наделяется знак — например, явное содержание сновидения, — проецирует его в такую форму, которая обретает в воображении эксплицитное существование. Обычно значения знаков, придаваемые в такого рода переживаниях объектам сновидения или фантазии, в той или иной форме существуют в реальности.

Мыслям и чувствам относительно невидимого знака может придаваться в обществе объективная форма видимых символов. Сформированный культурой (или естественно сформировавшийся) образ ритуального объекта — например, креста или животного тотема, — может стать конвенциональной проекцией внутреннего состояния чувств и представлений. Как только устанавливается такая взаимосвязь, этот мысленный образ и его объект могут становиться средствами стимулирования, приободрения и воспроизведения данных чувств и представлений в тех людях, в которых уже установилось данное смысловое сочленение, ибо люди нуждаются в знаках как внешних формах, необходимых для организации и придания ощущения реальности тем чувствам и представлениям, которые наводняют их душевную жизнь. Конкретные знаки, обладающие непосредственно очевидной и постоянно подтверждаемой достоверностью для чувств интерпретатора, принадлежат к миру чувственно воспринимаемой «реальности». Они являются не только знаками, но и объектами. Сознательное «признание» некой «объективной» реальности, находящейся за пределами «субъективного» «я», — базисной категориальной дихотомии нашей культуры, в которой значение интерпретируемого воспринимается как нечто привходящее в интерпретатора извне, — опасным образом скрывает другой фундаментальный факт, состоящий в том, что человек, будучи продуктом своей культуры и особью своего вида, сам наделяет их значением. Имеет место инвестирование человеческого «я» в знак. «Я», выражающее врожденные импульсивные потребности организма, переживаемые в границах культуры, видоизменило их и подчинило своим ограничениям и расширениям. Конкретная чувственно воспринимаемая реальность знака-объекта укрепляет веру человека в нематериальные образы, снижая у него тем самым тревогу и повышая чувство безопасности.

Знаки отличаются друг от друга ясностью определения, строгостью фиксации, а также силой и долговечностью структурной формы, варьируя от знаков, обладающих крайней ригидностью, жесткостью и устойчивостью во времени, до таких знаков, чья структура настолько неуловима и лишена определенности (как с точки зрения единообразия, так и с точки зрения временной устойчивости), что они представляются едва ли не выходящими за пределы какого бы то ни было наблюдения и научного исследования. Тем не менее последние формы знаков, подобные мимолетным теням, возникая хоть на мгновение в стремительном потоке человеческого сознания или в изменчивых эмоциях толпы, являются реальными, значимыми и фундаментальными компонентами человеческого символизма. Образы, мелькающие в быстролетных грезах, смутные фантазии, спутанные остатки последнего ночного сновидения символически столь же реальны, в качестве индикаторов значений столь же точны и в качестве передатчиков чувств и представлений столь же значимы, как и тот символический механизм с его взаимозаменяемыми и заполняемыми вместилищами, который мы именуем календарем.

Интенсивность негативного или позитивного аффекта, разряжаемого в знаке, варьирует в зависимости от разных индивидов, социальных контекстов и уровней осознания. Для измерения степени его интенсивности могут быть использованы различные методы исследования, в том числе интервьюирование, проективные методики и шкалы установок.

Когда знаки наделяются значениями в контексте внутреннего мира индивида, вся символическая деятельность является приватной и скрытой. Когда значения вкладываются в знаки в контексте того внешнего мира, в котором индивид существует, «все» это протекает публично. Такие значения могут не принимать в расчет время, пространство и логические категории, поскольку они нелогичны, а их значимость зависит от социальных логик. Это значит, что их структура и конечная достоверность опираются на тот порядок, который обеспечивается социальной и видовой системами. Дискуссии по поводу Церкви и Христа, ее Жениха, используют символы и социальную логику, базирующуюся на структуре семьи и видовой жизни, которую она организует. Их допущения и выводы — это человеческие понимания, основанные на опыте, почерпнутом из этих контекстов.

Значения могут также пренебрегать категориями пространства и времени при помощи логических методов, когда атрибутируемое значимо прежде всего потому, что оно, насколько людям «известно», пребывает вне времени и пространства. Вечная природа Бога, принимаемая на веру вневременная и внепространственная природа красоты и истины, «экзистенция» некоторых философов находятся вне значений пространства и времени.

Проанализируем некоторые типы значимых актов, которые должен принимать в расчет аналитик, когда исследует наделение знаков значением в контекстах действия. Значение может быть направлено вовнутрь. Контекст, в котором может интерпретироваться слово «мать», неизбежно связан с мыслями о собственной матери; они могут быть наполнены чувствами боли, печали и вины. Либо направленность может быть внешней. Знак «мать» может интерпретироваться в публичном контексте и обозначать «мать Ф. Д. Р.»[283]

Если значение обладает местоположением в пространстве и времени, то полезно было бы использовать несколько аналитических типов. Наша культура делит время на прошлое, настоящее и будущее; пространство же оно делит на непосредственное здесь и местоположения все большей удаленности. В повседневной жизни эти два разделения комбинируются в такие значения, как «здесь и сейчас» и «где-то и когда-то».

Значения могут присваиваться знакам нелогически и использоваться в таких контекстах, где время и пространство в расчет не принимаются, а направленности вовнутрь и вовне смешаны [52b]. Многие фантазии, знаки сновидений и религиозные символы обладают именно таким характером [69а]. Внимание знакам может уделяться в контекстах, находящихся вне интерпретатора, которые наделяют означаемое значением «здесь и сейчас». Слова, жесты и прочие знаки при их употреблении частично или целиком обозначают непосредственный контекст действия. Джентльмен кланяется и целует руку даме в гостиной на официальном приеме. Менеджер, одетый в белую сорочку, галстук и деловой костюм, отдает распоряжения рабочему, одетому в замасленную спецовку. Бигги Малдун в Янки-Сити наносит мэру удар в челюсть прямо в кабинете Его Превосходительства в здании муниципалитета. Поцелуй, поклон, распоряжение, удар в челюсть — все это знаки, чьи значения следует искать в «здесь и сейчас» непосредственного контекста. Более широкая же их значимость локализована в других местах и временах.

Знаки могут символизировать такие контексты — и действовать в них, — где местоположение непосредственное, а время прошлое. Старый друг, появляющийся после двадцати лет отсутствия в той же самой гостиной, так же целующий женщине руку и отвешивающий поклон, как это было когда-то, пробуждает эмоции и воспоминания о романтических моментах далекого прошлого. Присутствие этих знаков в непосредственном контексте действия может побудить к вкладыванию в них значений, связанных с предположительными будущими событиями. Их интерпретатор может применить к ним значения, сопряженные со страхом, надеждами и ожиданиями чего-то такого, что должно здесь вот-вот произойти. Они означают нечто такое, что произойти должно, но чего пока еще нет. Муж, стоящий неподалеку, наблюдая реакцию жены на поклон и поцелуй, может представить в воображении будущие последствия, в то время как для обеих вовлеченных в действие персон эти знаки пробуждают воспоминания о прошлом.

Знаки могут символизировать (обозначать или выражать) какой-то другой пространственно-временной контекст — либо далеко удаленный и давно минувший, либо близкий и недавний. Взрослый человек находит письмо, написанное на чужом языке, датированное уже давно минувшим годом и подписанное его матерью. Он читает его и плачет. Контекст действия — здесь и сейчас, но значения пробуждают в памяти давно прошедшее время и далеко удаленное место. Наблюдаемое действие происходит здесь и сейчас, но атрибутируемое значение помещает знак в совершенно иной контекст.

Различие между этим примером иного времени и места и тем примером, в котором джентльмен приветствует даму, где присутствуют значения текущего местоположения, но прошедшего времени, — различие в степени. Если знак наполнил мужчину и женщину такими эмоциями, что оба они не сознают настоящего времени и места, а сознают лишь иное место в прошлом, то это будет аналогично ситуации с письмом. Однако значимость первого знакового события состоит в том, что прошлое связывается с настоящим в одном и том же непосредственном контексте, тогда как письмо «переносит» значение читающего в иные времена и иные места.

Аналитик наблюдает за тем, что происходит. Человек, уединившись, читает письмо и плачет. Знаки и непосредственные контексты действия значимы как таковые, но интерпретативный акт пробудил далекое прошлое, оставшееся далеко позади. С другой стороны, интерпретируемый знак может пробуждать ожидания, наделяющие значением что-то другое, завтрашнее. Ревность мужа, пока он наблюдает за знаковым обменом в ответ на поцелуй и поклон, может обостриться настолько сильно, а его фантазии достичь такой степени интенсивности, что он может вообразить будущую неверность своей жены.

Все упомянутые типы контекста или некоторые из них (впрочем, возможны и другие) могут быть совмещены друг с другом, и это было сделано в отчете о символах Янки-Сити, проявлявшихся в его наблюдаемой совокупности деятельностей. Атрибутируемые значения, насколько нам известно, могут быть направлены вовнутрь или вовне и могут в мгновение ока перенаправляться со «здесь и сейчас» на «где-то и когда-то», и наоборот. Любая из перечисленных внешних ситуаций может внутренне дублироваться пассивным индивидом, когда он погружается в мечтания, внутренние беседы с самим собой или какую-либо иную форму приватной умственной деятельности. Кроме того, значения «здесь и сейчас» фактически никогда не бывают полностью отделенными от воспоминаний о прошлом и от предвосхищений грядущего. А значения знаков, касающихся будущего или прошлого, никогда не могут — кроме как в целях анализа, — быть освобождены от значений настоящего. Знаки прошлого всегда подразумеваются в современных значениях. Иероглифы, рассказывающие нам о древнеегипетской династии, всегда подчинены ограничениям и силе сегодняшних значений. Знаки будущего не могут слишком далеко выходить за пределы тех настоящих и прошлых значений, на которых они базируются.

Необходимо определить формы и функции наделения значением. Рациональны ли значения или нерациональны (см. главу 16 «Структура нелогического мышления»)? Имеют ли они реальные или воображаемые объекты референции или же они экспрессивны, т. е. всего лишь пробуждают чувства? Для ответа на наши вопросы разграничим три типа значений. Первый включает в себя референциальные и научные понятия, а также логику высказывания и рационального дискурса, в рамках которой оговариваются значения и четко фиксируются связи между ними; они передают информацию и поддаются верификации. На другом полюсе располагаются эвокативные, экспрессивные и аффективные значения, т.е. нерациональные значения, достоверность которых не зависит от эмпирической проверки, а опирается на чувства или, быть может, такие способы знания и понимания, которые выходят за рамки обыденного опыта. Между этими двумя крайностями располагается тип, который в разной степени сочетает в себе оба других в обыденном мире практической жизни. Подавляющее большинство значений, приписываемых большинству знаков и объектов в обыденном практическом мире повседневной жизни, относится к этому типу [104].

Когда несколько символов одного и того же или разного типа, выполняющих одинаковые или разные функции, координируются в узнаваемое единство, они образуют символическую систему. Многочисленные древние и недавно изобретенные символические системы, которыми обладает наше общество, хотя и являются узнаваемо едиными, очевидным образом взаимопроникают друг в друга. В такой символической системе, как ритуал Пасхи, литературные и художественные системы являются неотъемлемыми частями церемонии. С предписанной хореографией переплетаются системы жестов, слов, песен и эмблематические системы. Каждый из этих отдельных символических комплексов может быть составной частью нескольких других систем, оставаясь в то же время функционирующей частью, скажем, пасхальной службы. Выделение таких систем зависит отчасти от того, кто их распознает, отчасти от обстоятельств, в которых они используются, и отчасти от целей наблюдателя. Некоторыми из конвенционально и более широко признаваемых систем являются различные формы искусства и массовой культуры: театральные постановки, радио, телевидение, комиксы, газетные новости, романы; спонтанная игра и организованные игры, церемония, догма, религиозное кредо, сакральные и секулярные идеологии, этикет; а также туманные и более имплицитные формы, например, фантазии, грезы и сновидения.

Символические системы частично выполняют функцию организации индивидуальной и групповой памяти о ближайшем и далеком прошлом и тех ожиданий, которые возлагаются на будущее, и тем самым они укрепляют и унифицируют устойчивую жизнь каждого. Те символы, которые пробуждают в индивиде или группе воспоминания о прошлых событиях, чрезвычайно сжаты и сконденсированы, а нередко и модифицированы настолько, что индивид или группа не в состоянии узнать во всей полноте, каковы их референции. Такие сконденсированные системы возбуждают эмоции индивида и групповые чувства; эмоции и чувства, пробуждаемые ими, варьируют в диапазоне от всеподавляющей интенсивности до легких ощущений, имеющих для тех, кто их испытывает, лишь минимальную значимость. Они могут варьировать от индифферентности стороннего наблюдателя, проезжающего мимо дорожного знака в быстро несущемся автомобиле, до самозабвенного вовлечения посвящаемого, держащего в руке потир[284].

Вообще говоря, живые символы, которые направляют внимание индивида или группы на прошлое и связывают их с ним, как правило, являются нерациональными и эвокативными, а не рациональными и референциальными. Для индивида они часто выражают воспоминания о прошлых событиях, глубоко похороненных в перегруппировках «конденсации»[285] [51с]. Это утверждение, если его соответствующим образом модифицировать, также, по-видимому, верно и для общества. Например, символы, используемые для пробуждения воспоминаний в годовщину Дня перемирия или в День памяти павших, несут в себе заряд, напрямую связанный с эмоциями первой и второй мировых войн и гражданской войны, но сообщают лишь смутное, сконденсированное представление о том, как ощущались эти события теми, кто непосредственно их переживал. Будучи связанной со всей совокупностью прошлого опыта, составляющего жизнь группы во времени, и постоянно модифицируясь новым опытом группы и составляющих ее индивидов, большая часть первоначального значения символа — как эвокативного, так и референциального — при передаче его от старшего поколения в умы, мысли, чувства и ожидания младшего конденсируется и трансформируется. Социальные отношения, вовлеченные в процесс этой передачи, в том числе отношения родителей и детей, половых и возрастных группировок, экономического и политического порядков и общества в целом — каждые со своими особыми потребностями, ценностями и прежде усвоенными символами, — изменяют и иногда совершенно преображают слова, знаки и значения первоначальных событий в используемых применительно к ним символах, которые обретают тем самым новую значимость и выполняют функцию производства новых и иных эффектов в индивиде и обществе.

Символы, которые возбуждают чувства, подходящие для современного ритуального признания воспоминаний о каком-либо событии, часто имеют мало общего с воссозданием представлений и идей, включенных в само это событие. Они становятся сконденсированными версиями значительной части того, что мы чувствовали и мыслили по поводу самих себя, а также тех переживаний, которые мы испытываем в совместной жизни. Однако воздействие того, что было забыто, остается могущественной частью коллективной жизни группы.

Такие базисные группировки, как, например, семейный порядок, трансформируют и сохраняют традиционные значения как составную часть физического обусловливания организмов, являющихся членами взаимодействующей группы. Сознательные и «бессознательные» символы, сохраняемые нами, суть сегодняшние выражения прошлых переживаний, связанные с продолжающейся жизнью вида, общества и каждого индивида и адаптированные к ней. Семейная фотография молодых матери и отца с маленькими детишками в то время, когда ее делают, может быть репрезентацией того, что они собой представляют, настолько, насколько фотоаппарат способен представить их в качестве человеческих, физических и социальных объектов. Однако для состарившихся детей, чьи родители давно уже умерли, эта фотокарточка теперь может быть уже не репрезентацией, а всего лишь напоминанием, действующим наподобие фетиша в ритуальной жизни, пробуждая сознательные и бессознательные чувства и представления, которые они имеют относительно самих себя и своей семьи. Для их собственных детей она может пробуждать в лучшем случае лишь чувства семейной солидарности и гордости. Будучи некогда репрезентационными и референциальными «индивидами», лица, заснятые на фотографии, могут стать для своих правнуков символическими фигурами, которые пробуждают, отображают и фокусируют в себе ценности, чувства и представления нового поколения относительно самих себя на манер внутренних, невидимых образов сновидения. Они отображают реальность чувства и социальную ценность того, что из себя представляет человек, разглядывающий фотографию, а отнюдь не того, чем были когда-то те индивиды, которых эта фотокарточка обозначает.

Эти утверждения ни в коем случае не предполагают, будто существует родовое бессознательное. Они всего лишь указы вают на то, что часть нерациональной символической жизни «затерявшегося где-то вдалеке и в незапамятных временах» мира прошлых поколений — вечно освежаемая в той же по типу форме, в которой она берет свое начало, — продолжается и живет в настоящем.

Каждый интерпретативный акт есть всего лишь мимолетное событие в бесконечной череде таких же событий. Поток эвокативных значений вражды, страха, жалости и любви, доверчивой надежды и тревожных опасений, а также всех других значений, свойственных людям, непрерывно трансформируется в сегодняшнем сознании тех, кто их интерпретирует; и тем не менее, представляя собой непрекращающуюся символическую активность человеческого вида, он остается в основе своей одним и тем же. Завтрашние значения подготавливаются значениями сегодняшними; значения настоящего прочно базируются на значениях вчерашних. Значение интерпретативного акта всегда следует искать в настоящем, в котором прошлое на какое-то мгновение схватывается и тут же устремляется в уже структурированное будущее.

Значение знаков в непосредственных контекстах действия

Каждый знак, наделяемый значением теми, кто его интерпретирует, должен рассматриваться исследователем-аналитиком не только в непосредственном контексте действия, но и в рамках более широкого сообщества, в котором это действие происходит. Контекст состоит из действующих лиц, действий, объектов и знаков, находящихся в отношениях взаимного влияния. В инциденте с цирковыми афишами на Хилл-стрит некоторыми из вовлеченных в него действующих лиц были: Бигги, власти, хилл-стритские мужчины и женщины, а также проходившая мимо публика. Действия состояли из размещения Бигги цирковых афиш на хилл-стритском особняке, реакции тех, кто это одобрил или осудил, и ответных реакций всех тех, кто оказался вовлечен в этот конфликт. Основные знаки и объекты — такие, как дом и афиша — уже были упомянуты. Более широким контекстом был Янки-Сити и те люди за его пределами, которые оказались во все это вовлечены благодаря влиянию средств массовой информации.

В самом начале действия, развернувшегося на Хилл-стрит, объекты обладали значениями, реферирующими главным образом к ним самим, однако впоследствии были трансформированы произошедшими событиями и стали функционировать в качестве символов, возбуждающих реакции, выходящие за пределы их значения как объектов. Дом стал знаком, значение которого реферировало к чему-то другому в ментальных процессах интерпретатора. Для многих он выступал в качестве символа аристократии, стабильности и безопасности, для других — в качестве знака, пробуждавшего возмущение высшим классом и его «снобизмом». То, что дом обозначал как знак, было уже не тем, чем он был как объект. Весь контекст фактических событий был трансформирован в системы знаков, которые пробуждали значения в широкой публике, выражая чувства и ценности относительно мира идей, выходящего далеко за пределы эмпирической значимости инцидентов или объектов самих по себе. Весь контекст стал символической системой, выполняющей функцию пробуждения и выражения эмоций, во многом так же, как воздействует на аудиторию сцена в случае драматического представления. В символах средств массовой информации контекст действия превратился из объектной ситуации (чистые и опосредующие объекты) в символическую систему (чистые и опосредующие знаки).

Таким образом, в каждом контексте действия присутствуют несколько типов значения. Все они должны быть приняты во внимание наблюдателем. В каждом контексте действующие лица наделены друг для друга значением в системе действия. Каждое действующее лицо приписывает значения самому себе и своим действиям, другим действующим лицам и их действиям, а также внечеловеческим объектам, обращению с ними и их связи со всем остальным контекстом. То, что происходит в данном контексте, будет обладать конвенциональной значимостью, приспособленной к традиционному для общества ядру значений, относительно которого почти все были бы друг с другом согласны. Также здесь присутствуют менее универсальные значения, которых осознанно придерживаются члены субкультур и сегментов общества.

И наконец, научный наблюдатель, пользуясь своими теорией, методом и техникой анализа, извлекает посредством интерпретации каждого из этих значений также и другие их значения, когда переводит очевидные значения индивидов и значения общества и его субкультур в свой научный понятийный контекст. На протяжении нескольких фаз этой трансформации наблюдаемого значения он может разработать несколько типов значения. Например, когда он в целях анализа связывает друг с другом несколько значений, которыми наделяют дом люди, вовлеченные в конфликт на Хилл-стрит, и связывает их с конвенциональным ядром и субкультурны ми значениями, он может обнаружить, что общие элементы, присутствующие в этом многообразии значений, дают ему иное понимание значения дома для людей, живущих в этой культуре.

Наблюдатель неизбежно обладает своей личной системой значений в отношении данного контекста, а если это научный наблюдатель, то также и некоторым комплексом понятий и научных операций, которым он может воспользоваться с целью извлечения из того, что он наблюдает, научного смысла. Личные значения могут как помогать, так и мешать его научным изысканиям, хотя иной раз они, возможно, и лучше, чем прокрустово ложе неадекватной науки.

Человек, который читает книгу, смотрит спектакль, слушает радиопередачу или видит телевизионное шоу, также включен в непосредственный контекст действия; автор книги или пьесы, являющийся «отправителем» радиопередачи или телешоу, сам может и не присутствовать, однако знаки, созданные и отправленные им, оказывают активное воздействие: разными способами и при различных обстоятельствах они принимаются, а их значения интерпретируются. Получение знаков всего лишь откладывается. Значение, придаваемое такому знаку получателем, может очень сильно отличаться от того значения, которое придавал ему отправитель, или может быть очень на него похожим, точно так же, как могут совпадать или не совпадать друг с другом в каком-либо контексте значения людей, находящихся во взаимодействии лицом-к-лицу. Чаще всего — в силу того, что все, кто отправляет и получает «одни и те же» знаки, являются членами одной и той же культуры, — наличествует ядро общего значения.

Основная проблема интерпретации знаков и их значений нисколько не изменяется в тех ситуациях, когда члены современного общества обмениваются «массовыми» символами. В некоторых случаях наблюдатель может довольствоваться реакциями читателя на словесное содержание книги или радиопередачи. Он может выявить научное значение на основе сравнения значений изучаемого им конкретного типа аудитории с общими значениями, придаваемыми тем же самым словам, жестам и изображениям культурой. Например, он может сравнить значения, вкладываемые низшим средним классом и высшим классом, дабы определить их сходства и различия, а тем самым и их значимость. При иной постановке проблемы ему может понадобиться проинтервьюировать автора, режиссера и актеров, чтобы узнать, что, по их мнению, они сообщили, и проанализировать программу как таковую, а также реакции на нее со стороны аудитории, дабы выявить, на сколько это возможно, значимость различных задействованных здесь значений и определить природу коммуникации как человеческого процесса.

Значение, придаваемое элементам контекста действия каждым участником, извлекается посредством истолкования отдельных элементов и контекста в целом — как в плане сознательного, так и в плане бессознательного — как объектов и знаков, которые он интерпретирует [152]. Они наделены для него значимостью точно так же, как и дорожный знак в его более жесткой и конкретной форме. Значениями будут его чувства, представления и ценности относительно самого себя, других действующих лиц, своих и их действий по отношению друг к другу, а также других «объектов», присутствующих в контексте. Приписываемое значение может оставаться в пределах частного понимания или получить публичное выражение. Оно может быть конвенциональным и быть частью общепринятых культурных значений знака, либо может как-то индивидуально отклоняться от таких норм. Значения, которыми он обладает, могут располагаться на нескольких уровнях осознания: они могут быть для него либо сознательно известными, либо бессознательно значимыми. Обычно — а, быть может, и всегда — они являются одновременно и теми, и другими. Реакция на разные знаки может нести в себе как минимум, так и максимум эмоций. Эмоциональная интенсивность может находить или не находить внешнее выражение, а иногда может ощущаться лишь подсознательно.

Значение, извлекаемое им из каждого знака, может состоять в том, что каждый из них — всего лишь «объект», и не более того; в другом случае знак может обладать для него значимостью отсылки к чему-то такому, чем этот объект сам по себе не является. В обоих случаях объект, находящийся в данный момент перед ним, есть нечто такое, что он интерпретирует и что обладает для него значением. Обе формы значения должны быть изучены наблюдателем, ибо каждое из них является важным фактом, необходимым для научного понимания контекста действия.

Каждый контекст действия является частью более широкой системы действия, вся целостность которой образует сообщество. Каждое действующее лицо в этом контексте является частью более широкой системы действия и входит в него из нее. Эти системы действия могут быть и уже были здесь проанализированы в категориях моральных, символических и технических систем. Исходя из стоящих перед нами задач, назовем их целостность социальной системой сообщества. Каждое действующее лицо занимает в социальной системе один или несколько общих и специфических статусов. Некоторые или все эти статусы играют важную роль в определении того, что означает для него данный знак в данном контексте. Некоторые или все они могут быть напрямую включены в непосредственный контекст действия. Бигги Малдун как сын Мэри Малдун, Малдун как владелец собственности, Малдун как кандидат в мэры и Малдун как человек из низшего социального класса — вот некоторые из статусов, непосредственно вовлеченных в конфликт на Хилл-стрит. И наряду с ними: члены семей и семейных групп с Хилл-стрит, владельцы собственности, живущие в этом районе, люди, принадлежащие к «лучшим классам», а также некоторые местные должностные лица и должностные лица штата, представляющие политическую власть.

За пределами всего этого находится население Янки-Сити в целом, пользующееся правилами, ценностями и символами, которые оказывали влияние на контекст, испытывали обратное влияние со стороны него и были напрямую связаны с каждым из действующих лиц, принимавших участие в более широкой жизни сообщества. Для действующего лица, или участника, значение каждого знака в контексте будет заключать в себе текущее и прошлое влияние, оказанное этой широкой средой на него, на других действующих лиц и на вовлеченные в этот контекст объекты, а также то значение для сообщества в целом, которое он всему этому придает, и то давление, которое он ощущает со стороны его членов.

Если наблюдатель может определить значение, приписываемое каждым действующим лицом тому, что имеет место в данном контексте действия, то он, конечно же, знает, что он исследует. Наблюдаемое открытое поведение[286] является знаковой системой действующих лиц и входит составной частью в системы значений, придаваемых ими тому, кто они такие, что они делают, а также тем эффектам, которые они привносят в контекст действия. Они и сам контекст стали знаками для наблюдателя, чьи собственные тщательно разработанные значения также являются частью его данных. Некоторые исследования могут быть на этом закончены. Для нас же вопрос стоит следующим образом: что обозначают эти знаки помимо тех значений, которые приписываются в этом контексте самими участниками.

Каждая наука имеет свой собственный универсум знаков и значений и соответственно интерпретирует относящиеся к ее ведению данные. Политический ученый и экономист извлекают из данных, касающихся Бигги Малдуна и его мира, свои собственные наборы значений. Наши усилия — хотя мы и считаем знание, получаемое благодаря подобным подходам, необходимым — движутся, однако, в ином направлении.

Как только объекты, знаки и значения непосредственного контекста взаимно связываются друг с другом, эту систему знаков и значения необходимо далее связать с другими контекстами действия. Это можно сделать, связав символы данного контекста с символами, используемыми в других символических контекстах, путем изучения одних и тех же символов в разных социальных контекстах и определения их значения в разных контекстах, а также нахождения значения разных символов в том же самом контексте. Тогда значение контекста может быть изучено как одно из нескольких, формирующих более широкий спектр контекстов и их значений; вслед за этой последней процедурой должно последовать его сравнение с теми известными значениями, которыми наше общество конвенционально наделяет изучаемые нами символы.

В идеале, для интерпретации того, что происходило в Янки-Сити, в терминах контекста нам нужно было узнать: (1) где встраивается данный контекст действия в социальную систему города и американской культуры вообще; (2) где встроены действующие лица в его семейную, политическую, экономическую, классовую и более широкую социальную жизнь — в идеале это было необходимо, но практически делалось редко; (3) социальную историю города в той мере, в какой она связана с изучаемым контекстом действия; и (4) социальное и психологическое развитие каждого участника. К счастью, благодаря предшествующей работе в Янки-Сити мы располагали сведениями по первым трем пунктам и частью необходимого материала по четвертому [155].

Мы интересовались всеми символическими контекстами, но более всего хотели определить функции и следствия различных контекстов действия для социальной системы сообщества и их воздействие на символическое поведение. Также нам хотелось побольше узнать о некоторых сложных системах знаков и значений, составляющих части различных символических систем. Хотя язык является наиболее базисным из всех наших символов, как систему мы его здесь не изучали, но он, разумеется, был элементом всех исследованных нами символических ситуаций.

Типы контекста действия

Ситуации действия, в которых работают символы, отличаются друг от друга типом контекста, в котором они проявляются. Непосредственный социальный контекст, в котором происходит символическое событие, может располагаться в семье, клике, театре или такой ситуации, когда индивид находится в одиночестве. Следует различать три широких типа контекста: технический, моральный и сверхъестественный. Многочисленные контексты, составляющие в нашем обществе технический тип, всегда выполняют функцию приспособления людей к внешнему миру посредством использования орудий, инструментов, машин и поведенческих навыков манипулирования ими для достижения утилитарных целей. Это просто то, что видит наблюдатель своими глазами. Они образуют взаимосвязанную систему действия. За ними стоит организованное знание, в основном рациональное, состоящее из знаков и значений, связанных с этими навыками и орудиями.

Моральный тип контекста — часто нерациональный — выполняет функцию приспособления людей друг к другу; складываясь из норм правильного и неправильного, он переупорядочивает, определяет и контролирует видовое взаимодействие между индивидуальными организмами, составляющими данную группу.

Сверхъестественный контекст, будучи всегда нерациональным, связывает людей с Богом и священными вещами. Он состоит из сакральных представлений, ритуалов и той организованной группы, которая, как считается, связывает людей с сакральным миром.

Технические контексты являются эмпирическими, прагматическими и более зависимыми от проверки, нежели моральные и сверхъестественные [148]. Они неизменно модифицируются в направлении приспособления к жестким реалиям внешнего мира. Символические системы, встроенные в такие контексты, должны быть преимущественно денотативными и референциальными. Прежде всего они должны обозначать действия, вещи и их операциональные отношения, дабы производить результаты, необходимые для человеческого выживания.

В нашем обществе символические системы науки — опирающиеся на доказательство, систематическую и планомерную проверку соответствия символов релевантным наблюдаемым данным, планомерное предсказание, обобщение, базирующееся на характеристиках объектов и отношений между ними, а также постоянное исследование реальных отношений между словами, вещами и событиями — будут лучшим примером символов, принадлежащих к внеморальным, немифическим, техническим контекстам [120а].

Между нашими развивающимися вглубь и вширь научными символическими системами и нашей развивающейся вширь и вглубь технологией, разумеется, существует отношение взаимозависимости. Следовательно, имеется связь между всё большим развитием бесстрастного, эмпирического и логического мышления об окружающем нас мире и тем, чем мы по отношению к нему являемся. Несмотря на огромную значимость этой экспансии, мы не должны упускать из виду огромный массив нелогического, аффективного мышления и чувствования, все еще свойственного нашим техническим контекстам. Достаточно простого упоминания пищи, одежды и крова — а всё это элементы нашей технической системы, — чтобы показать, насколько тесно сильные эмоции остаются связанными с рациональными аспектами наших технических систем [149].

Моральный тип контекста, который организует отношения между членами вида в управляемое и контролируемое поведение, регулирующее человеческое существование, характеризуется обязательствами, обязанностями, правами, привилегиями и соответствующими ценностями и санкциями. Наш моральный порядок чрезвычайно сложен и включает огромное множество поддающихся опознанию социальных контекстов. Чтобы адекватно с ним работать, необходимо принимать во внимание, какие типы статусов и ролей содержит контекст, как они связаны друг с другом, а также какого рода семьи, политические и экономические группы, формальные и неформальные организации являются частями контекста той или иной ситуации.

Поскольку отношения, о которых идет речь, организуют внутривидовое поведение, глубокие аффективные, нерациональные потребности и требования видовой жизни обладают чрезвычайной силой и значимостью. Символические системы, связанные с этими контекстами, выражают и пробуждают базисные человеческие эмоции, являющиеся частью поступательного потока видовой жизни. При всем при том, реалии естественной среды ощущаются и нуждаются в удовлетворении. Технические компоненты экономической жизни человека тесно связаны с такими феноменами социальной жизни, как распределение и пользование благами и услугами. В этом и других контекстах оппозиция рациональных и нерациональных понятий и ценностей находит выражение в символах, сочетающих в себе оба набора ценностей.

В нашем сложном обществе, с его крайней степенью разделения труда, более, чем в простых обществах, необходимо развитие методов упорядочения отношений между людьми, способствующих установлению сотрудничества вокруг решения общих проблем. Знаки и понятия времени, пространства, числа, класса, количества, скорости, да и сам логический метод должны все более широко использоваться, помогая сохранять порядок и действенно скреплять взаимными связями этот разнообразный, гетерогенный социальный мир. Символы, работающие в этом сложном социальном контексте, варьируют в диапазоне от высокорациональных до почти совсем нерациональных, от бесстрастных и рефлексивных слов и символов философа до нелогических символов нежной привязанности, используемых в отношениях между влюбленными или родителями и детьми [149].

Сверхъестественный, или «сакральный» тип контекста образуют взаимосвязанные сакральные представления и обряды, а также связанные с ними ценности. Сакральные представления — это системы вербальных и мысленных символов; как таковые, они могут быть названы мифами. Миф, в узком смысле слова, есть система сакральных верований. Он состоит из вербальных знаков. Эти знаки взаимно друг с другом связаны и для тех, кто их интерпретирует, обозначают и выражают значимые вещи. Для тех, для кого эти знаки обозначают реальный опыт, они служат выражением их чувств и представлений о священном и помогают связывать этих верующих со священным миром. Ритуалы — это системы символов, состоящие из взаимозависимых слов, действий и материальных символов, которые по определенным правилам связывают людей с их богами и священным миром, выходящим за пределы естественного. Согласно Дюркгейму:

«Религиозные явления совершенно естественным образом разделяются на две основные категории: верования и обряды. Первые — это состояния сознания, они состоят в представлениях; вторые — это определенные способы действия. Между этими двумя классами фактов существует то же существенное различие, что отделяет мышление от движения... Разделение мира на две области, из которых одна включает в себя все, что священно, другая — все, что является светским, — такова отличительная черта религиозного мышления. Верования, мифы, догмы, легенды — это или представления, или системы представлений, выражающие природу священных явлений, свойства и способности, которые им приписываются, их историю, их отношения между собой и со светскими явлениями»[287].

Желания и надежды, страхи и тревоги, связанные с жизнью и смертью, могущественные физические требования, которые постоянно движут членами человеческого вида, все ощущения благополучия и неблагополучия, предопределенные событиями и социальными ценностями изменчивых социальных контекстов, символизируются и выражаются сакральными символическими системами. Социальная и видовая жизнь человека, обретая форму и символическую субстанцию, проецируются на этот сакральный, реифицированный уровень. Здесь символ становится воображаемым «реальным» объектом, и этот объект представляет собой то, чем человек, как он опасается, является и станет, а также то, чем, как он надеется, он является и может стать. Модифицированный моральными и техническими силами социальной группы, вид дает выражение всем своим страхам и страстным устремлениям в реифицированных мифических символах сверхъестественного.

Сакральные символы в основном нелогичны, эвокативны и экспрессивны. Они говорят о чувствах и мифических представлениях — не обязательно истинных или ложных, — которые глубоко укоренены в непрерывном потоке эмоциональной жизни вида. Слова и понятия религии могут быть логически организованы и систематически упорядочены в соответствии с принципами самых великих логиков, и тем не менее все сакральные системы такого рода базируются в конечном счете на нелогических чувствах человека. В конце концов, их достоверность и обоснованность не могут быть обнаружены ни при какой эмпирической проверке, ибо конечное значение таких мифических символов лежит за пределами обыденного опыта.

Попытки доказать или опровергнуть мифические представления, продемонстрировать их истинность или ложность методами эмпиризма глупы и неправомерны. Истина подобных символических систем не имеет ничего общего с мышлением и методами эмпирической верификации. Их истины следует искать в более широком опыте человека и его вида. Чтобы быть достоверными, они не нуждаются в поддержке или критике рационального мышления. Мифические символы и их истинность или ложность не зависят, да и не могут зависеть от методов науки. Они представляют совершенно иной порядок реальности. Они говорят о более древних и фундаментальных фактах жалкого человеческого существования. Наука не располагает средствами проверки истинности их значений. Базисные «истины», которые усвоил и передал сквозь многие тысячелетия жизни на земле наш вид, выраженные в бесчисленном множестве различных сакральных знаков и реифицированных символов, относятся к порядку реальности, выходящему за пределы понятий и методов современной науки. Наука может познавать их лишь в своих собственных категориях и несовершенным образом переводить в систему символов, нередко противоречащую самой их природе. Для ученого их естественные значения могут обнаруживаться лишь в том, что они репрезентируют, что они пробуждают и как они функционируют в социальной и видовой жизни человека. Сакральные коллективные представления — это символические системы, выражающие и обозначающие для членов группы их коллективную жизнь. Они отражают и пробуждают то, чем люди сами себя ощущают и сознают во время социального действия. Они символизируют ценности и представления группы. При том, что группа является одновременно социальной и видовой системой, такие коллективные репрезентации символизируют для людей то, что они чувствуют и думают по поводу самих себя как животных и личностей.

Три типа контекста и значимость их как адаптивных порядков, в которых работают символические системы, будет легче понять, если изобразить все это наглядно. На рис. 21 показаны различные контексты и их взаимосвязи, а также отчасти их значимость.

Рис. 21. Человеческие среды и адаптивные культурные контексты, в которых используются символы.

Кругами в левой колонке обозначены три адаптивные подсистемы: технология, моральная организация и ритуалы и верования сакрального порядка. Первые две среды (см. круги справа) составляют ту часть естественной среды, которая удовлетворительным образом контролируется в целях выживания с помощью навыков и орудий технологии и вида, в том числе с помощью врожденных способностей, ограничений, а также регулирования животной групповой жизни правилами, ценностями и санкциями моральной организации. Третью среду — неважно, воображаемую или нет — образует угрожающий, пугающий, неподконтрольный и рационально непознаваемый мир природы и человека, который неподвластен техническому и моральному порядкам и в котором всегда присутствуют смерть и катастрофа; власть над ним люди приписывают ритуальному контролю и сакральным символам религии.

Двухконечные стрелки а и b, соединяющие круги в левой колонке, показывают, что изображенные подсистемы находятся в отношениях взаимного влияния и образуют одну единую систему. Одноконечные стрелки в правой части рисунка, направленные к среднему кругу, показывают влияние, оказываемое на вид двумя другими средами, и демонстрируют, как ощущается их влияние в адаптивной системе.

Пары стрелок, показывающие связи и влияния, существующие между каждым типом адаптации и соответствующей средой, следует отметить особо, поскольку они дают основу для понимания символических форм и значений как этого, так и других обществ. Эмпирическое и прагматическое знание, обеспечивающее умелое манипулирование орудиями, которые трансформируют природную среду и повышают контроль человека над ней, также расширяет и укрепляет рациональные основания душевной жизни человека. Накапливающийся багаж знаний, получаемых из опыта во взаимодействии с окружающей природой, не только расширяет понимание человеком того реального мира, который его окружает, но и позволяет прийти к суждениям о том, что такое природа и чем является по отношению к ней человек. Все это часть того процесса, посредством которого образуется и структурируется как личность подсистема «эго» каждого индивида.

Горизонтальная стрелка 1 показывает влияния, оказываемые природной средой на техническую систему человека; стрелка 2 — контроль технологии над природой. На следующем уровне стрелка 3 показывает, что биологические отношения, а также связанные с ними чувства и жесты членов вида влияют на моральный порядок, хотя и находятся частично под контролем усвоенных предписаний, а также правил и санкций, выраженных в обычаях социального порядка, который придает всем биологическим отношениям культурную форму (стрелка 4).

Символы морального порядка — которые передают значения, придаваемые группой правилам, регулирующим человеческое поведение, и выражают представления и ценности группы, касающиеся правильного и неправильного, хорошего и плохого, вознаграждаемого и наказуемого, — являются неотъемлемой частью базисной моральной связи культуры с организованной животной жизнью вида.

Моральный порядок, благодаря его прямому включению во взаимодействие членов вида, помогает канализировать чувства индивидов, участвующих в видовом взаимодействии, в значимые и связные отношения, позволяя тем самым найти культурное выражение могучим жизненным энергиям вида. В этой матрице подрастающий индивид изучает правила и переживает негативные и позитивные социальные санкции, проявляющиеся в форме критики, физического наказания или телесных вознаграждений за действия, соответствующие или не соответствующие предписаниям морального порядка. Моральный порядок оказывает содействие техническому порядку, помогая индивиду усваивать, использовать и изобретать символы, обозначающие и выражающие внешнюю реальность. Моральный порядок находится под воздействием внешних сил животной жизни, а также подвергается мощному давлению со стороны технических знаний, принуждающих его приспосабливаться к природной среде. Социальный контроль над видовой и природной средами должен все время синхронизироваться, следствием чего становится их постоянное взаимное приспособление.

Изменения, происходящие в технических навыках человека, его моральных отношениях или сакральных символах, оказывают влияние на все другие части сакральной системы. Лишь когда мы обращаем наше внимание на сакральную символическую систему, мы обнаруживаем чистейшую форму символической системы, совмещающую в себе видовые и социальные символы. Эта система сверхъестественного приспособления уменьшает и помогает держать под контролем тревоги и страхи, переживаемые видом в силу небезопасности его существования в природной и моральной средах. Неспособность человека контролировать те сегменты среды, от которых зависит его индивидуальное и групповое выживание, является источником его глубочайшей тревоги и, соответственно, оказывает мощное влияние на сакральные ритуалы и верования. Необходимо только упомянуть о том, что эти тревоги проистекают из опыта его столкновения с реальными угрозами природной среды и в равной степени реальными угрозами, исходящими от его видового существования и от пугающих фантазий, свойственных его моральной и социальной жизни.

Сверхъестественный уровень совмещает и по-своему выражает ценности и представления морального и технического порядков; здесь они заряжаются и получают мощный стимул от животной жизни вида. Здесь властвуют желания, надежды, страхи и подавленные стремления животной жизни, перемешанные и оформленные конвенциями ментального, морального и технического порядков. Здесь глубоко захороненные фантазии человека, его скрытая символическая жизнь, влекущая его к установлению господства над природой и видом, которого не дает социальная система, и к достижению благосостояния, которое человеку редко доводится испытать в действительности и которое обнаруживается по большей части лишь в воображении, — здесь эти скрытые элементы не только находят выражение, но и получают уверенную поддержку. Здесь желание человека одержать победу над смертью — обеспечить себя в изобилии пищей, кровом и земными удобствами — может быть в полной мере удовлетворено. Здесь могут найти успокоение преследующие человека страхи и растущие тревоги по поводу своего здоровья, моральной ценности и личной сохранности. Устные и деятельные обряды, публично и приватно выполняемые его группой, наполняют его уверенной надеждой, которая становится возможной благодаря их сверхконтролю над сверхъестественной средой. Его вера в эти реифицированные символы выражает «вечное» и безграничное могущество видовой и культурной жизни, какой он ее внутри себя ощущает как часть своего существования в группе.

Эти соображения помещают дюркгеймовские коллективные репрезентации в несколько иную плоскость. Сакральный мир, будучи рассмотрен под таким углом зрения, является не только реифицированным символическим выражением реалий общества, но также и выражением непрерывной групповой жизни человека-животного. Люди могут в полной мере реализовать на сверхъестественном уровне все, что они из себя представляют как члены вида и общества. Здесь они могут любить и ненавидеть себя как богов и быть любимыми и ненавистными для тех божеств, которых они сотворили.

Вера группы в сверхъестественные символы, чувство «интеграции», «единства», а также принесение в жертву собственной жизни ради выживания этих сакральных символов теперь наполняются значимостью. Всякий раз, когда индивид может отождествить сакральные символы, в которые он верит, с интегрированными социально-видовыми символами своей обыденной жизни, у него может быть достаточно веры для того, чтобы положиться на их сверхъестественную действенность и силу. Источник их власти лежит как в нем самом, так и вне его; эти символы неоспоримо выражают для него чувство принадлежности к живому вечному миру, который всемогущ и — хотя выходит за пределы человеческого понимания — познаваем и истинен, поскольку эти символы содержат «внутри себя» и выражают для него то, что он чувствует.

Научное знание обречено быть ограниченным и неполным. Часть того великого авторитета, которым мы его в настоящее время наделяем, дарована ему благодаря тому, что оно тоже уменьшает тревогу и максимизирует в нас ощущение контроля над природой. До сих пор, пока символы и умения науки держали путь в новую область человеческого приспособления, сакральные символы религии все более отходили на задний план. Быстрое развитие науки и беспорядочное отступление религии, имевшие место в недавней истории, произвели на некоторых такое впечатление, будто наука в конце концов одержит полную победу над миром религиозной жизни. Это, возможно, ложное впечатление. Наука, недавно возникшая суперструктура, построенная на прочных основаниях эмпирического знания, добытого ранними технологиями — т.е. продукт реализма, — не может быть напрямую связана и смешана с эвокативными символами видовой жизни. Эти две системы могут быть связаны друг с другом в каждом индивиде лишь косвенно и лишь будучи опосредованными моральной структурой общества. Например: научный психоанализ не может быть тотальным образом жизни, хотя некоторые из его приверженцев и пытаются использовать его именно в таком виде. В лучшем случае, он может лишь исцелять раны, нанесенные человеческой душе отпадением видовой жизни от моральной и технической жизни группы. Индивид, утративший веру, уже не может выразить свои надежды и страхи, чувство своей принадлежности и единения с другими, а тем самым и ощущение собственной «цельности», ибо сакральные символы, совмещающие в себе эмоциональный мир вида и моральный мир общества, суть единственные наличествующие ныне символы, способные выполнить эту функцию.

Те, у кого есть вера, могут иметь более твердые основания для понимания реальности, нежели те, кто не может нащупать путь к вере. То, что они в своем мышлении чувствуют, может соотноситься с более широкой реальностью — будь то мистической и сверхъестественной или же нет, — которая разглашает истины, непостижимые на современном уровне развития научной мысли. Это обстоятельство не должно вызывать у ученого ничего, кроме искреннего смирения и глубокого уважения к другим типам знания; однако оно ни в коем случае не должно останавливать его в попытках достичь знания и понимания.

Здесь было уделено лишь беглое внимание значениям нелогических, эвокативных символов и тем системам ментальной жизни, в которых они существуют. Исходя из наших задач, мы кратко определили, что имеется в виду под видовым поведением и «непрерывным потоком видовых событий». Поскольку оба эти аспекта важны для нашего анализа, а кроме того еще и взаимозависимы, то следующую главу мы посвятим их значимости для правильного развития теоретического подхода к изучению ментальной жизни и символического поведения.

Глава 16. Структура нерационального мышления

Значимость видовой группы для понимания нерациональных символов

Мы не сможем понять людей, если будем изучать их как отдельные единицы, ибо каждый из них, хотя и обособлен в пространстве, зависит от вида и является его неотъемлемой частью. В своей физической всеобщности люди составляют непрерывную биологическую систему взаимодействия на подкультурном уровне. Действия всех индивидов с момента зачатия являются зависимыми, неотъемлемыми частями непрерывного потока видовых действий. На протяжении всей своей жизни они тесно взаимодействуют с другими человеческими особями в ограниченных рамках видовой жизни. Наблюдаемые действия и крики тел, вовлеченных во взаимодействие видовой жизни, — это лишь внешне проявляющаяся часть целостной системы действия, остальная часть которой присутствует, так сказать, подкожно во внутренних физиологических процессах вовлеченных тел [3].

Индивид, бесконечно малая, исключительно недолговечная крупинка, включенная в бесконечное существование вида, выражает и отражает то, что позволяет ему делать и учиться делать природа его вида. Частный мир каждого индивида является в значительной степени продуктом попыток морального порядка нашего общества взять под контроль и ограничить внеморальную и несимволическую преемственность видового поведения и перенаправить некоторые из этих соматических энергий в технические, моральные и сверхъестественные контексты [59].

Поскольку люди — животные культурные, то влияние, оказываемое на символическую жизнь видовым поведением и его контекстами, может быть изучено лишь с помощью аналитических и косвенных методов, концептуально отделяющих видовой образ жизни от культуры. Поскольку символические системы по самой своей природе социальны, то их можно понять только как составные части тех более широких социальных систем, которые они для членов группы выражают, интерпретируют, регистрируют, обозначают и помогают поддерживать. Вместе с тем, необходимо сознавать, что символические системы принадлежат различным типам видовых действующих групп, которые получают аффективное выражение благодаря разным формам символических систем.

Основными видовыми действующими группами являются репродуктивная семья, сексуальная пара, родители и потомство, группы собирателей пищи и потребительские группы, а также физически и сексуально зрелые и незрелые [100]. Поскольку человек физически наиболее близок к некоторым другим приматам — например, шимпанзе, — которые не обладают символами языка и культуры, то контексты видового поведения, представляемые человекообразными приматами, будут для нас полезными индикаторами того, какими могли бы быть видовые группировки у человека [33]. Многочисленные исследования групп у обезьян и человекообразных обезьян показывают, что эти приматы имеют и «признают» в своем поведении простую семейную группу, которая образуется из таких отношений, как репродуктивная пара, родители и потомство, отношения между сиблингами, а также из внешних отношений, связывающих такого рода группу с другими членами стаи и другими подгруппами, принадлежащими к более широкой группе [156]. Вдобавок к тому, в поведении приматов можно распознать и другие группировки, в том числе половые и возрастные, а также группы, обеспечивающие добычу пропитания и оборону [154а].

Социальные группы, различимые в поведении членов таких простых и неплотно организованных человеческих территориальных культур, как андаманцы, павиотсо, негритосы и многие другие примитивные племена, приближаются к простым биологическим группировкам других видов отряда приматов [64]. Наше общество, несмотря на его огромную сложность, имеет общее ядро базисных группировок, которые, судя по всему, совпадают с теми, которые только что были упомянуты в связи с простыми обществами и обществами приматов. Несомненно, что наша система социального взаимодействия все еще в значительной степени базируется на элементарных ориентационных и репродуктивных семьях и тесно взаимосвязанных друг с другом возрастных и половых подразделениях. Для нашего анализа уже упомянутых сведений о видовых контекстах будет вполне достаточно [41].

Каждый индивид у дочеловеческих приматов (и, предположительно, у человека) по самой своей природе вырастает и приучается в своем опыте быть организованным и определенным образом функционирующим членом упорядоченной устойчивой группы [73]. В потоке времени поддерживается несимволическая, внеморальная упорядоченная жизнь [13]. Животные энергии каждого вида выражаются и находят разрядку в животной организации. В жизни человекообразной обезьяны очень мало аморфного и того, что можно было бы назвать «котлом» бурлящих эмоций. Ее сексуальная жизнь упорядочена, воспитание детеныша соответствует сложившемуся образцу развития, а кормление и питание согласуются со статусными обычаями ее животной группы. Неконтролируемого насилия, которое гипотетически приписывается неуправляемому «оно», освобожденному от ограничений, накладываемых культурными «я» и «сверх-я», здесь не наблюдается. Произошли поведенческие адаптации, необходимые для животного взаимодействия, обеспечивающего выживание. Представляется вероятным, что в процессе своего превращения из некультурного в культурное и символическое животное человек сохранил эти адаптации и что они продолжают оставаться важными и решающими факторами в его социальной и биологической жизни. Сложившийся в результате порядок уменьшает индивидуальную изменчивость, снижает частоту непосредственного удовлетворения неисполненных желаний и ограничивает немедленное удовлетворение сулящих удовольствие «хотений».

Есть основания предполагать, что наш вид, в силу своей значительной близости ко многим другим приматам, обладает ядром невербальных и несимволических значений и жестов, тесно связанных с нашей животной природой, которые выражают многие из тех потребностей и требований, страхов, удовольствий, лишений, фрустраций и удовлетворений, которые обнаруживаются у этих видов отряда приматов [95]. Судя по всему, столь же резонно будет заключить, что наши культурные символы и невербальные животные символы неразрывно связаны друг с другом и что некоторые из первых в большей степени пропитаны значением наших животных знаков и значений, чем другие. Значения, вытекающие, например, из наших переживаний того, что такое мать, должны быть в значительной мере продуктом раннего животного поведения в общении с ней, в ходе которого ее жесты, звуки и системы действия стали сигналами, интерпретируемыми и вызывающими реакции на невербальном уровне. Табу, сдерживания и ограничения, которые позднее стали частью ее значения и значения «матери» как знака, являются частью морального порядка нашей культуры [109].

Если крики и действия животной группы напрямую выражают видовые значения, а те становятся неотъемлемыми частями таких аккумулированных символических систем, как, например, язык или моральные правила, управляющие отношениями между полами, родителем и ребенком, господином и подчиненным, то необходимо предположить, что большую часть значения некоторых наиболее фундаментальных компонентов символической жизни человека следует искать за пределами знаков и значений культурных конвенций. Ее следует искать в знаках и значениях видового поведения и в том физическом мире человеческих особей, который воплощает в себе его биологическую композицию.

Кроме того, нелогические экспрессивные символы, составляющие большинство среди тех, которые мы используем в повседневном поведении, — и в особенности символы религиозные, — будут обладать достоверностью для тех, кто ими пользуется, не потому, что их можно проверить на предмет истинности, ложности и логической согласованности, а потому, что они имеют эмоциональный смысл и эмоционально значимы для тех, кто их чувствует.

Более того, если это и в самом деле так, то рациональная и научная истина может быть не более чем одной из форм «знания» реальности, а реальность, как она ныне определяется (при условии, что мы принимаем это допущение), может быть не более чем одной из форм того, что реально. Несимволическое видовое поведение является результатом миллионов лет аккумулированной адаптации [51е]. То, что вид биологически наследует, а каждая отдельная особь социально усваивает на несимволическом уровне, то, что ощущается и переживается в опыте индивидуальным организмом и организованными реакциями группы — находясь вне пределов разума и его логических и научных операций, — содержит в себе такие уровни значимости и истины, о которых рациональное мышление не может даже предполагать. Аккумулированный, сконденсированный опыт, перенесенный и интегрированный в вид и его поведение и интенсивно ощущаемый его членами, будь то индивидуально или коллективно, обладает для людей такими значениями, такой достоверностью и такими формами истины, которые выходят за рамки способности рационального мышления постигать и упорядочивать переживания в осмысленные символы. Ощущение человеком того, кто он такой, никогда не может зависеть от одного только рационального мышления, — слишком многое остается за пределами того, что мы знаем.

Нерациональные символы: их развитие и функции в видовой и социальной жизни

Значения нерациональных и рациональных символов — как сознательные, так и бессознательные — возникают во внутреннем мире индивида в процессе его развития. Они становятся частью его «я» и его взаимоотношений с теми, кто его окружает, внутренне встраиваясь в структуру личности, а внешне — в его отношения со своим видом, своим обществом и физическим миром [95].

Что касается природной среды, то тут знаки и контексты отражают предшествующие, имевшие место в прошлом ситуации научения тому, что присутствует за пределами организма. «Внешние» переживания, получаемые от соприкосновения с природным миром, несколько отличаются от переживаний, получаемых внутри видового мира. Во внешнем мире отсутствуют непосредственно разделяемые контексты непосредственного опыта. Жесты других и собственные жесты не смешиваются и не соединяются здесь в общие, одновременные интерпретации, которые сами по себе оказывают новое влияние на ситуацию и становятся частью стимулов, помогающих ее переопределить. Неодушевленный мир может переживаться в опыте как нечто, к чему нужно приспособиться на чисто техническом уровне — как нечто, чем надлежит манипулировать, с чем следует как-то обращаться или никак не обращаться. Разумеется, члены общества могут «разделять» и «разделяют» эти отношения с внешним миром, но здесь эти отношения могут быть прямыми, денотативными, помещенными в рамки того, что есть данный объект, что я с ним делаю и чего я с ним не делаю. Эти действия могут быть опосредованы орудиями труда и технологическими навыками. Неодушевленная среда может также косвенно определяться символами социального порядка и пониматься как нечто живое: либо подобное другим живым вещам нечеловеческой природы, либо предстающее в образе человеческих существ, живых существ, не являющихся людьми, или существ, обладающих человеческими атрибутами. Или же биологический мир может разделяться на существ, разделяющих с человеком некоторые, но не все качества его социальной природы. Обычно такие представления об иных видах переопределяются и получают новое выражение на сверхъестественном уровне.

В видовой среде индивид переживает ситуацию вместе с другими членами вида; взаимодействие между ними первично; единственной реальностью является особая природа вида как такового. Каждый индивид непосредственно вовлечен в усвоенные контексты других и усвоение контекстов других. Каждый член вида, как указывал Джордж Мид, включен в значение другого, будучи вовлеченным в свое собственное. То, чему обучается каждый, — это как вести себя по отношению к другим и как при этом, действуя в отношении другого, действовать по отношению к самому себе. Происходит взаимообмен видовыми сигналами и актами в непрерывном ряду приспособлений, интерпретируемых и организуемых участниками. Действие складывается из непрекращающихся адаптивных актов каждого как составных частей продолжающихся актов другого [152]. Приобретенный контекст каждого включает многое из приобретенных контекстов другого.

У людей, следовательно, знаковая ситуация одного аналогична знаковой ситуации другого и является ее частью. Значащие звуки и другие значащие жесты, обозначающие то, что происходит внутри и вне обоих организмов, могут позднее обозначать то, что произошло между ними, а также выражать и пробуждать для каждого то, что в это время ими чувствовалось. Когда похожие звуки и действия, слышимые или видимые, становятся символами и символическими жестами, значения которых обнаруживаются в предыдущих контекстах социального и видового взаимодействия, каждый индивид будет разделять с другими ядро похожих, хотя и различающихся значений. Накопление таких разделяемых значений во всех членах общества, прошлых и нынешних, образует его живое наследие. Непрерывное вложение этих взаимных значений в объекты, знаки и связи между ними превращает мир и людей в значимое целое.

С самого начала жизни каждого индивида то, что он осязает, видит, слышит, обоняет, выражает и делает, а также интенсивность его чувств непосредственно связаны с тем, что переживают и делают другие люди в тех ситуациях, в которых он оказывается.

Первоначальное значение матери, например, — это не только вкус теплого, доставляющего удовольствие молока, ощущение твердости и давления соска на нежные губы, осязание мягкости груди лицом и пальчиками младенца, ощущение сытости, утешение и поддержка ее рук и коленей и звук ее голоса. Это и мягкий голос, которым она что-то говорит самой себе. Мать (для себя самой и для других) — это женщина, которая держит на коленях своего ребенка и обнажает грудь с тем, чтобы накормить своего ребенка, в качестве питающего и любящего жеста в адрес существа, имеющего определенную сексуальную конституцию, но при этом такого, что открытый сексуальный опыт с ним всегда табуирован. Взаимные звуки и жесты и другие внешние акты образуют социально-видовое взаимодействие матери и ребенка. Каждый из них воспринял значения, а также значимые действия, жесты и звуки другого. Каждый интернализирует часть другого в контексте общего опыта. Оба разделяют общее видовое взаимоотношение, определенное в социальном контексте семьи. Хотя отношения и переживания при взаимодействии с другими внутри и вне семьи различаются, младенец учится в них посредством примерно одного и того же процесса.

Ребенок усваивает, что представляет собой его мать (а также другие люди, находящиеся в его непосредственной среде) как объект чувствования и знания. Мать усваивает, что есть с точки зрения чувства и знания ее ребенок. Но в то же время женщина, которая является матерью, узнает, что представляет собою как мать она сама, и, в более общем плане, что такое мать вообще, когда ребенок переживает ее как мать в том же самом контексте опыта и в той же определенной социальной ситуации. Взаимозависимые действия предполагают другого в этом взаимно определяемом контексте социального и видового опыта. В сообща разделяемых переживаниях каждый интернализует часть другого [16].

Когда эти базисные и непрерывные переживания имеют место в уже определенном заранее культурном контексте — в котором мать, отец или сиблинг [80а] определяется как некто, являющийся, согласно существующим правилам, чувствам и представлениям, человеком, который должен делать то-то и то-то и не делать того-то и того-то, и где ребенок должен научиться делать то-то и то-то и не делать того-то и того-то, — символические обычаи интернализуются в поведение ребенка и матери [37]. Значением ребенка для матери и отца становится сын или дочь, с особым именем, обозначающим этого человека, с коим они делят определенные общие переживания, обязательства, права и привилегии. Например, действия матери, в которые включено поведение ребенка, со временем им усваиваются, и значением матери для него имплицитно и эксплицитно становится тот человек, с которым он разделял определенный общий опыт, ощущал определенные обязательства, определенные привилегии и которого он узнавал по некоторому набору символов. Символ матери всегда должен отражать взаимные совместные переживания обоих — переживания, которые являются различными, хотя одними и теми же, но всегда суть переживания, сформированные в контексте «постоянного» социально определенного значения [95]. Через посредство семьи в моральные формы общества и человеческой личности вливаются колоссальные, бесконечно могущественные и в значительной степени неведомые силы видовой жизни [150].

Когда ребенок производит звук или жест, он выражает одно или несколько эмоциональных состояний. Эти звуки, как отмечал Малиновский, являются знаками, обладающими значением для взрослых — людей, уже усвоивших определенную культуру. Эмоция ребенка относится к его ситуации, поскольку связана с внутренними процессами его организма, его внешней средой или комбинацией внутренней и внешней сред. Звуковое поведение, выражающее эмоцию, расчленяется на звуковые единицы. Действия ребенка со временем тоже расчленяются на части, представляющие собой значащие жесты. По мере того, как с течением времени происходит эта дифференциация, растущий индивид действует как посредством мускульного, внешнего поведения, так и посредством поведения звукового. Издавание звуков и некоторые жесты получают знаковое внимание со стороны взрослых и вызывают действие в непосредственной межличностной среде. Большая часть этого поведения происходит в семейном контексте. Взрослые, особенно семейные фигуры, в ответ на потребности ребенка предоставляют ему помощь и комфорт. Постепенно издаваемые звуки и производимые действия-жесты более или менее адаптируются как знаки к окружающим взрослым и к эмоциональным и умственным состояниям ребенка. Эти адаптации обладают для ребенка прагматической достоверностью, поскольку снимают его напряжения и раздражения. Таким образом, анатомически беспомощный младенец социально адаптируется и становится более эффективной частью системы действия вида и социальной группы. Ребенок действует через посредство родителей и при их посредничестве провоцирует акты своими звуками и другими призывами, которые позднее становятся вербальными и символическими. С того времени, как ребенок начинает пользоваться словами, они не только выражают чувства, но и являются формой действия [85с].

Биологическое упорядочение звукоиздавания и внешних актов позволяет словам и жестам производить именно тот эффект, на который они рассчитаны. Слова, будучи одной из форм знака, являются действенными силами и инструментами, связывающими индивида с социальной и видовой жизнью. Слова и символы связывают ребенка с реалиями жизни, и не просто потому, что ребенок научился ими пользоваться, но и потому, что социальная традиция наделила их общими значениями как способы взаимодействия и как объекты, обозначающие весь остальной окружающий мир. Такие символы, когда ими пользуется ребенок, не только притягивают, но и отталкивают. Они действуют как инструменты контроля над межличностными отношениями индивида и дают другим людям средства контроля над ним.

Осваивая различные системы символов, подрастающий индивид делает это по большей части неосознанно; иначе говоря, он не сознает того, что он делает, и редко отделяет чувство от понятия. Ребенок пользуется именем объекта для выражения эмоциональной привязанности. Экспрессивный жаргон в отношении игрушки зависит не столько от ее свойств, сколько от тех чувств, которые порождает в ребенке опыт соприкосновения с ней. Значение той или иной вещи и ее знаки — это целостный комплекс переживаний, которым обладает ребенок при ее использовании. Такое значение есть часть того значения, которым наделяют данный символ и объект, обозначаемый им, другие люди. В большинстве случаев значение объекта или символа для каждого человека, вероятно, будет подобно его значению для большинства других людей, которые живут и получили воспитание в аналогичных контекстах.

Хотя сознательные символы широко варьируют в своем значении среди членов сообщества, которые их интерпретируют, они обладают, тем не менее, некоторым общим ядром общепризнанного и привычного значения. Бессознательные же символы, несмотря на то, что всегда являются важной частью социального взаимодействия каждого индивида и обычно обладают значимостью, которая, как правило, ощущается и подспудно понимается, редко становятся эксплицитно значимыми [24b]. В сообществе может существовать лишь незначительное сознательное согласие относительно их идеациональных значений, однако степень эмоционального согласия между теми, кто реагирует на создаваемый ими стимул, высока, несмотря на то, что люди могут не сознавать значимость своих реакций. Данные относительно значений различных сновидений, полученные у психоаналитической кушетки[288], показывают устойчивые черты сходства в тех значениях, которыми наделяются различные типы приватных символов, и в возбуждаемых ими бессознательных реакциях. Типология скрытых значений, которые обнаруживаются в бессознательных символах, производимых в реакциях на различные проективные тесты — ТАТ, тест Роршаха[289] и другие, — ясно показывает, что существует целый подспудный мир общих скрытых значений, где коллективные согласия не референциальны, а в гораздо большей степени эмоциональны и эвокативны. Процессы социализации погрузили их в подспудную жизнь, протекающую ниже уровня рациональности и укорененную в чувствах, связанных с видовым поведением. Возрастающие требования технологии в нашем обществе сузили ту социальную арену, на которой могут открыто использоваться такие эвокативные и экспрессивные символы. Поэтому они живут тайной жизнью в своем подсознательном полумире человеческой мысли и могут быть поняты лишь посредством перевода их в рациональную мысль, который является задачей научного интерпретатора.

Данные, полученные в ходе исследования душевной и моральной жизни детей, демонстрируют общий образец нелогического мышления и повеления. Исследование, проведенное Пиаже, привело его к выводу, что ребенок в своем мышлении эгоцентричен и что логическое мышление общества появляется у него лишь после того, как он социализируется. Эгоцентрическое мышление и моральное поведение ребенка, как говорил Пиаже, должно быть очищено от того, что он называл персональными схемами аналогии, и дополнено мышлением группы. «Мотивированное» индивидуальное мышление должно уступить место «произвольному», обязательному, абстрактному мышлению общества. Проблема, которую он ставит, — это проблема индивидуального ребенка, становящегося социализированным и мыслящим членом группы [111а].

Переоценка его понятия эгоцентризма ведет к новой формулировке проблемы. Эгоцентризм ребенка, согласно Пиаже, проявляется тогда, когда он не отличает себя от окружающего мира. Он взаимодействует как организм с другими организмами, которые его окружают, без отделения себя от других. Он трактует культурные вещи и «синкретически» организует их в свой аффективный образ жизни.

И что же представляет собой этот образ жизни? Младенец и маленький ребенок действуют главным образом в соответствии с системами действия вида. Они взаимодействуют в группе в большей степени как члены вида, нежели как самоуправляемые социализированные существа. Система действия биологической семьи все еще оказывает мощное влияние на то, что ребенок думает и делает. Над системой чувствования ребенка господствуют настоятельные потребности и желания, удовольствия и страдания тела, связанного с другими телами. Значения вещей организуются в образец чувственного восприятия, относящийся к видовой системе действия, но всегда находящийся под постоянным и все более возрастающим влиянием культурной системы.

Социальные символы присутствуют и используются, но используются в соответствии с порядком чувствования организма, ведущего себя в рамках видовых систем действия. Их значимость и упорядочение определяются главным образом видовым контекстом и лишь во вторую очередь социальными контекстами. Они не иррациональны, но нелогичны. Их достоверность основывается не на проверке, а на чувстве и убежденности.

Данные Фрейда и других ученых, касающиеся природы символов сновидения и психических процессов, протекающих в тех регионах бессознательного, где душевная жизнь организуется не логикой и не рациональностью, добавляют еще одно доказательство связи нелогического порядка с видовой жизнью. Душевный мир ребенка — система чувствования, доминирующая в каждом человеке в ранний период его жизни — продолжает существовать в жизни взрослого индивида и группы. Система чувствования, функционирующая во взаимодействии человеческих особей как часть системы действия вида, располагается ниже системы реальности «эго» и общества. Фрейд, хотя и концептуализировал душевную жизнь в индивидуальных категориях, рассматривал ее в контексте семьи. Для ребенка семья является биологической и видовой системой, но для зрелого индивида определяется моральным порядком общества и табу инцеста. Фрейдовское «оно», соприкасающееся с энергиями организма — источником наших сильнейших чувств — и заряжающееся ими, указывает на то, каким образом нелогическая система чувствования функционирует как часть социальной жизни человека [51b].

Такие символы, как сновидения, грезы, галлюцинации, многие из обыденных символов повседневной жизни, символы многих искусств и сверхъестественные символы, в частности, мифы — вопреки мнению Дюркгейма — можно понять лишь через обращение к контексту видовых отношений и событий. Они никогда не бывают свободными от культурного влияния, ведь символы имеют культурную форму, однако чувства, которые они выражают, являются прежде всего чувствами непрекращающейся видовой жизни.

Существуют по крайней мере два класса бессознательных символов: символы, скрыто функционирующие во внутреннем мире каждого человека и пробуждающие схожие эмоционально заряженные значения среди значительной части населения сообщества; и второй класс символов, тоже бессознательных или преимущественно таковых, которые функционируют в жизни отдельных индивидов и общества совершенно иначе. Символы последнего типа вместо того, чтобы быть могущественными силами, интегрирующими общество и связывающими индивида глубоким, значимым образом с окружающими его людьми, отделяют индивида от его собратьев, разрушают существующие отношения и создают проблемы повсюду, где бы они ни существовали. Эти приватные символы и иррациональные эмоциональные значения, придаваемые ими течению частных и публичных событий, обычно рождаются в переживаниях, наносящих болезненные раны внутреннему миру людей, которым пришлось их испытать. Хотя они эвокативны и заряжены мощными энергиями видовой жизни, принадлежат к тому типу экспрессивных скрытых символов, который был назван первым, и появляются из той самой среды, где сливаются и обычно взаимно проникают друг в друга видовая жизнь и моральный порядок, они мешают индивиду и тем, кто его окружает, дать разрядку своим эмоциям как «приспособленным друг к другу» животным. Они навязывают эмоционально могущественную, но искаженную интерпретацию происходящего, вследствие чего искалеченный ими индивид не может свободно адаптироваться к настоящему или будущему. Они иррациональны и обычно имеют следствием неадаптивное поведение, в то время как нерациональный тип поддерживает, укрепляет и сохраняет основания нашей социальной жизни [139b].

Глубокие, бессознательные, латентные значения, присоединяющиеся к внешним знакам во время сна и бодрствования, должны рассматриваться как нечто большее, нежели уникальные и скрытые символы индивида. Они тоже являются частью того целостного контекста действия, в который вовлечены как животные и как личности другие индивиды. Их полное значение можно выяснить лишь после того, как будут взаимоувязаны как составные части единого значимого целого аналогичные знания о сознательных и бессознательных знаках всех индивидов, вовлеченных в контекст действия. Их полное значение может быть обнаружено лишь посредством изучения всей остальной системы подсознательных пониманий, из которой были почерпнуты индивидуальные понимания и в которой они усваивались в процессе обучения и поддерживались.

Значительная часть коллективной жизни человека осуществляется через обмен знаками, значения которых частично бессознательны и функция которых позволяет выразиться животной жизни человека. Экспрессия может быть либо полностью скрытой, либо пользоваться коллективными знаками, сознательные конвенциональные значения которых таким образом связаны с бессознательными значениями, что это делает для них доступным внешнее выражение. Психоаналитические методы позволяют нам научиться исследовать их как часть системы действия общества. Мы должны научиться связывать их в своих изысканиях с сознательными коллективными знаками сообщества как системы и — на другом полюсе душевной жизни индивида — с социологическим поведением непрерывающегося вида. Открытия Фрейда и других глубинных психологов[290] должны быть переосмыслены. Глубинное, бессознательное «оно» каждого индивида надлежит понимать не столько как компонент индивидуальной душевной жизни, сколько как неотъемлемую и важную часть видового поведения, как некий сегмент нашей душевной жизни, значение которого следует искать прежде всего в контексте действующих групп. То, что именуется «я» и «сверх-я», — это не только индивидуальные феномены, но и составные части общества, моральных и сакральных отношений групповой жизни. Взаимосвязи между этими тремя инстанциями необходимо рассматривать в целостном контексте жизни вида, как она существует в группах, составляющих наблюдаемую событийную жизнь людей.

Подспудные темы нелогических символических систем, выявляемые в ходе исследования посредством анализа отдельных их элементов, представляют собой базисные аранжировки доминирующих значений, выражающихся на знаковом уровне в различных композициях. Мотивы (темы и их композиции) структурируются, отливаясь в традиционные или новоизобретенные формы. Соотношение мышления и эмоции, включенных в конструкцию произведения искусства, литургии или какой угодно другой символической системы, может варьировать в широком диапазоне. Форма может быть как профессионально изощренной, так и наивной и простой [19]. Реакция интерпретатора тоже может быть как незамысловатой и простонародной, так и крайне изысканной. Между формами реакции и степенью художественного профессионализма не существует обязательного отношения соответствия. Простое фольклорное произведение — будь то старинный блюз или ковбойская баллада — может вызывать и утонченную, и простонародную реакцию, в зависимости от конкретного интерпретатора и того контекста, в котором он действует, когда происходит эта реакция. Удовольствие, получаемое как белыми, так и чернокожими эстетами от посещения «места сборища» в трущобах, где играют популярный джаз, состоит не только в том, чтобы почувствовать собственное превосходство, но отчасти и в том, чтобы выдать прямую, непосредственную, наивную реакцию, какую выдает человек безыскусный, и «вести себя так, как пропащие парни» в кругу других людей, которые могут реагировать лишь наивным, непосредственным образом.

Все массовые искусства поддаются переводу в стилистику эстета. Устные обрядовые действа в эмоциональных религиях толпы со временем могут выработать стиль, в котором найдут большее применение мышление и профессиональная компетенция. Когда в религии происходит такое изменение, это обычно означает, что лидер, а позднее и конгрегация заняли более высокое классовое положение, что представления о Боге, выражаемые лидером и ощущаемые конгрегацией, изменились и приобрели новый набор значений; как следствие, многие члены низшего класса, желая получить такие символы, в которых они нуждаются, вновь должны искать себе другую церковь.

Когда в символическую систему входит, так сказать, «риторика», профессионалы обычно выступают либо в роли творцов, дающих мыслительное содержание эвокативным знакам, отношениям между ними и их значениям, либо в роли критиков народных и прочих безыскусных произведений, привносящих в них риторику, которая в них самих могла как присутствовать, так и не присутствовать [20b]. По существу, такой процесс обычно свидетельствует о том, что художественные формы масс переводятся в формы «изящных» искусств, приемлемые для высших классов, для тех, кто стремится попасть в эти слои, и для тех немногих, кто, занимая низшее положение, научился их ценить [20a].

Массовые искусства, доставляющие удовольствие массам и привлекающие их внимание, есть те объединяющие точки, где люди сходятся в общем понимании значений и вновь воскрешают в чувствах глубокие воспоминания о прошлых переживаниях. Здесь самые разные взрослые люди могут найти, заново пережить и еще раз ощутить то главное, чем они являются, и эмоциональное ядро своей культуры. Изящные искусства позволяют многим членам высших классов в целом и немногим избранным из числа простых людей избавиться от значений общего мира и перейти в мир отчужденный и защищенный, где они наслаждаются тем, что переживают, и в то же самое время вознаграждаются чувством исключительности и превосходства.

Творцы символических систем всех типов, таким образом, первыми определяют значения тех значимых форм, которые они произвели. Интерпретаторы, принадлежащие к аудитории, в разной степени принимают или отвергают эти значения. Знаки, объекты и их среды, к которым отсылают «продюсеры», могут совпадать или не совпадать с теми, которые присутствуют в мысли интерпретаторов. Обычно в непосредственном контексте интерпретации аудитория и продюсер не идентичны друг другу (хотя в сновидениях могут быть идентичными). Проблема, связанная с тем, насколько совпадают значения произведения для его творца и для тех, кто его интерпретирует, — особая проблема, и в данный момент нам нет нужды ее рассматривать. Что мы должны принимать во внимание, так это: (1) значения, которыми обладают знаки для аудитории, судить о которых можно на основе анализа их конвенциональных значений и отношений между знаками, значениями и аудиторией как частями целостного символического скопления; и (2) значения, которыми обладают знаки для различных типов индивидов, составляющих эту аудиторию. Следовательно, для того, чтобы адекватным образом охватить и собрать данные, мы должны включить в число навыков и инструментов полевого исследователя методы социальных и психологических дисциплин.

Нерациональные символы — это основные элементы животной организации человека. Они выражают и пробуждают чувства и чувственные наблюдения животных во взаимодействующей группе. Знаки и жесты, используемые здесь, не приватны, а входят составной частью в базисную социальность человека. Они связаны с его глубочайшими эмоциями. В них текут витальные энергии и эмоциональная значимость видового поведения. Когда индивиды взрослеют, эти символы не «очищаются» от своих эгоцентрических значений, а претерпевают модификацию и становятся частью символического оснащения зрелых мужчин и женщин, оставаясь в глубине их психического и морального «я». Такие символы не являются неадаптивными ввиду своей нерациональности; напротив, эти эвокативные символы, будучи напрямую связанными с видовой организацией человека, позволяют этой части сущностной природы человека получить выражение и обоснование без вмешательства ограничений его культурной и моральной жизни. С их помощью человек остается полноценным участником жизни своего вида. Без их помощи он сталкивается с мучительными проблемами. Логический разум — плохой помощник в подкреплении удовольствий сексуального общения. Он не будет повышать и максимизировать обмен знаками и жестами, повышающий физическую и моральную ценность полового акта для участвующей в нем пары. Язык любви — нерационален; ее символы — эвокативны. Они пробуждают и возбуждают некоторые самые глубокие и самые важные чувства и «понимания», касающиеся того, что представляет собой человек для себя и для других, но не нуждаются в денотативных символах логической речи.

Эти символы обозначают и являются частью видовой организации человека — культурно преобразованной, но все еще переживаемой и выражаемой в социальной организации и личности. Постоянное давление природной среды, начинающееся еще задолго до того, как человек стал животным, употребляющим символы, и продолжающееся до сих пор, видоизменяет все внешнее выражение его настоятельных видовых потребностей. Как животное, действующее в непосредственной связи с другими животными, он, разумеется, не имеет прямого доступа ни к какой реальности, которая бы выходила за рамки реальности его подвида.

Образ жизни, определяемый как эгоцентрический, действительно существует как фаза индивидуального развития; он продолжает существовать и остается важной и жизненно необходимой частью всего человеческого существования. Однако он является не столько эгоцентрическим, сколько видоцентрическим, и служит жизненно необходимым компонентом видового взаимодействия. Видоцентрические символы у людей представляют собой преимущественно семейные символы. Наиболее свободное и полное выражение они находят в искусствах и религии. В них, будучи иногда скрытыми, но часто присутствуя под вполне прозрачными масками, они оказываются под рукой, чтобы вместить в себя весь заряд животных эмоций, освобожденных от моральных ограничений и логического контроля секулярной жизни. Люди могут убивать своих братьев-богов, отец может обвиняться в попустительстве, инцест может быть прощен, отец может стать сыном, а сын отцом, и одна и та же женщина может выступать для каждого из них в роли матери и жены.

Подавляемая видовая жизнь, частично исключаемая из выражения в моральной жизни сообщества, находит прибежище в сакральных символах религии и искусства. Освобождаясь от оков конвенций и тормозов социальной и культурной изоляции, семья объединяет понимания людей — иногда разделенных тысячелетиями, — создавая людей, разделяющих общее ядро человеческого опыта. Большая литература и драматургия, многие другие искусства, а также в значительной степени религия, опираясь на общие значения семейной жизни, делают возможными коммуникацию и понимание, преодолевающие барьеры культурного разнообразия и времени. Когда люди эпохи стали и расщепления атома видят «Oedipus Rex»[291], они легко откликаются на красоту этой драмы и мысли и чувства драматурга, жившего задолго до рождества Христова.

Тем, что делает возможным пробуждение в них симпатии, страха и сострадания и придает человеческое значение Эдипу, человеку «идущему дорогой страданий», являются общие переживания и чувства, которыми должны обладать все люди — от античного грека до жителя Янки-Сити — благодаря жизни в семье. Все люди, сколь бы примитивными или цивилизованными они ни были, хранят в глубине души эти общие страхи. Каждый из нас может пройти вместе с Эдипом по дороге страданий, ибо мы разделяем с ним общие чувства и общую совесть. Через этот человеческий символ, родившийся из мифа и облеченный в литературную форму, мы получаем возможность выразить то, чего не можем сказать. Судьба Эдипа, женившегося на своей матери, убившего своего отца и пережившего как моральное существо ужасающую трагедию, когда он узнал, что натворил, пробуждает глубочайшие эмоции в людях любой культуры. Каждый может понять и разделить трагедию этого человека:

Нащупывая посохом дорогу, он будет

По незнакомым землям волочиться

И слышать голоса со всех сторон:

«Смотрите, брат-отец своих детей,

И семена, и сеятель, и нива,

И осквернитель крови материнской,

Отцу же своему — не только сын —

Смертоубийца и кровосмеситель»[292].

Значения морального и сакрального порядков во всех культурах обычно погребены где-то глубоко под спудом рационального существования, в устойчивом ядре видовой жизни. Не случайно большинство религиозных верований базируется в основе своей на простых реалиях и на взаимоотношениях семейных божеств. Эти фигуры, выходящие из единства семьи, как никакие другие человеческие символы выражают желание всех людей быть единым целым, хотя бы и пребывая в раздельности, ибо как сыновья Бога в Его семье все они могут или могли бы быть братьями. Самые разные народы могут понимать и чувствовать амбивалентные значения ненависти и любви, конфликта и сотрудничества, ибо все они изначально формируются в моральной и видовой структуре семейной жизни.

От автора

Слова благодарности и признательности, помещенные в четырех предыдущих томах, остаются в силе и для этого тома. Надеюсь, читатель свяжет их с нижеследующими выражениями признательности. Примечания к некоторым главам в этом и других томах серии не дают адекватного представления о том, насколько я обязан юношам и девушкам, преимущественно студентам Гарварда и Радклифа, занимающим ныне видное место в различных областях американской жизни, чья полевая работа в составе исследовательской группы внесла исключительно важный вклад в успех исследования Янки-Сити. Большая часть работы была выполнена ими без денежного вознаграждения, просто ради того интеллектуального подъема, который испытываешь, когда узнаешь о том, как можно изучать американскую жизнь. С годами мои любовь и уважение к ним, присутствовавшие с самого начала, только росли и крепли.

К их именам теперь следует добавить еще и имена Джона Ши из Янки-Сити и Марио Вагнера из Сан-Паулу (Бразилия).

Я в долгу перед профессором Джоном Томасом из Вашингтонского университета в Сент-Луисе и профессором Джеймсом Лютером Адамсом из Гарвардской теологической школы за высказанные ими критические замечания к рукописи, особенно за их комментарии к главам, посвященным сакральному символизму. Я должен поблагодарить за советы и замечательные критические замечания профессора Клайда Клакхона из Гарвардского университета, профессора Чарлза Уорринера из университета штата Канзас, профессоров Эллисон Дэвис, Роберта Хавигхерста, Дэвида Рисмена, Эдварда Шилза и Ричарда Воля из Чикагского университета, а также Джона Маркуонда из Ньюберипорта, США. Каждый любезно уделил рукописи пристальное внимание и помог мне ценными советами.

Что касается того вклада, который внес во всю серию «Янки-Сити» Джон Доллард, то здесь я должен повторить то, что уже было сказано прежде. Джону Долларду из Института человеческих отношений при Йельском университете мы обязаны принести особую благодарность за признание значимости тех научных проблем, к которым мы попытались найти подход, и за его помощь в решении многих из них. Пытливые вопросы, которые он нам задавал, и сердечность, с которой было встречено им наше исследование, стали для всех нас глубоким источником научной и духовной силы.

Я также хочу поблагодарить Элис Чэндлер, Милдред Уорнер, Роберту Йеркс и Эннабел Лернд за их критические советы и редакторское мастерство в подготовке рукописи к печати.

И прежде всего, я хочу выразить искреннюю признательность от лица моих коллег и от себя лично гражданам Янки-Сити, которые любезно поделились своими знаниями о сообществе и поддерживали своим заинтересованным сотрудничеством нашу работу. Чтобы уберечь анонимность этих людей и их сообщества, ни в одном из этих томов не были изображены ни один реальный человек и ни одна реальная семья; скорее, описания нескольких индивидов, нескольких организаций и многочисленных событий были спрессованы нами в изображение одного вымышленного индивида, организации или события. Оправданием этим изменениям будет наша попытка защитить тех, кого мы изучали, и коротко рассказать их истории. Я не колеблясь исключал любой материал, в котором можно было бы узнать конкретных жителей этого сообщества, а там, где это было нужно, включал обобщенный материал, дабы не допустить такого узнавания. Во всех случаях, где в ходе переработки полевых заметок вносились изменения, я прежде всего утешал себя тем, что они все же не исказят социальную реальность тех моментов, которые затрагивались в исходных интервью. Только тогда такие материалы включались в текст.

Часть материала об ассоциациях и Дне памяти павших публиковалась раньше. С самого начала весь этот материал предназначался для этого тома.

Намечавшийся нами шестой том серии «Янки-Сити», в котором были бы собраны фактические данные, публиковаться не будет, поскольку нам кажется, что в первых пяти их уже было опубликовано достаточно.

Мне хотелось бы выразить свою признательность авторам и издателям за разрешение использовать цитаты из их публикаций.

Литература

1. Adams, Henry. History of the United States of America. New York, Charles Scribner’s Sons, 1921.

2a. Adams, James T. Provincial Society 1690-1763. New York, Macmillan, 1927.

2b. –––– «The Historical Background,» New England’s Prospects, ed. J. K. Wright. (American Geographical Society Special Publication, Vol. 16.) (1933), 1-13.

2c. –––– The Founding of New England. Boston, Little Brown, 1930.

3. Allee, Warder C. The Social Life of Animals. New York, W.W. Norton, 1938.

4. Aristotle. Aristoteles, ed. and trans. S. H. Butcher. London, Macmillan, 1911.

5a. Arnold, Thurman W. The Symbols of Government. New Haven, Yale University Press, 1935.

5b. –––– The Folklore of Capitalism. New Haven, Yale University Press, 1937.

6. Balken, Eva R. «Thematic Apperception,» Journal of Psychology, 20 (October 1945), 189-97.

7. Barnett, James H. «Christmas in American Culture,» Psychiatry, 9, No. 1, (February 1946), 51-68.

8. Beard, Charles A. and Mary R. The Rise of American Civilization. New York, Macmillan, 1949.

9a. Berelson, Bernard R., and Lazarsfeld, Paul T. The Analysis of Communication Content. (Mimeographed.) University of Chicago, 1948. Deposited in the University of Chicago Library.

9b. –––– and Janowitz, Morris, eds. Reader in Public Opinion and Communication. Glencoe, 111., Free Press, 1953.

10a. Bergson, Henri L. Time and Free Will. An Essay on the Immediate Data of Consciousness, trans. R. L. Pogson. New York, Macmillan, 1913.

10b. –––– Creative Evolution, trans. Arthur Mitchell. New York, Macmillan, Modern Library, 1944.

11. Bible, editions of

11a. American Revised Version, New York, Thomas Nelson & Sons, 1901.

11b. –––– Brown’s Self-interpreting Family Bible, Edinburgh, Daniel Chadwick, 1778.

11c. –––– Revised Standard Version, New York, Thomas Nelson & Sons, 1952.

11d. –––– Riverside Parallel Bible, Boston, Houghton Mifflin and Company, 1885.

11e. –––– Westminster Version of the Sacred Scriptures, London, Longmans, Green and Company, 1913.

12. Birkhoff, George D. Aesthetic Measure. Cambridge, Harvard University Press, 1933.

13. Blumer, Herbert. «Social Attitudes and Nonsymbolic Interaction,» Journal of Educational Sociology, 9 (May 1936), 515-23.

14. Book of Common Prayer. With the additions and deviations proposed in 1928. New York, Oxford University Press, 1951.

15. Book of Common Worship, rev. of Hugh Thomson Kerr and Others. Philadelphia, Presbyterian Board of Christian Education, 1946.

16. Bossard, James H. S. Parent and Child. Studies in Family Behavior. Philadelphia, University of Pennsylvania Press, 1953.

17. Briffault, Robert. «Festivals,» Encyclopaedia of the Social Sciences, 6, 198-201. New York, Macmillan, 1930-34.

18. Bryson, Lyman and Others, eds. Symbols and Society. (Fourteenth Symposium of the Conference on Science, Philosophy, and Religion.) New York, Harper, 1956.

19. Burchard, John Ely. Symbolism in Architecture. Cambridge, Mass., Department of Humanities, Massachusetts Institute of Technology, 1956.

20a. Burke, Kenneth. Philosophy of Literary Form. Studies in Symbolic Action. Baton Rouge, La., Louisiana State University Press, 1941.

20b. –––– A Rhetoric of Motives. New York, Prentice-Hall Inc., 1950.

21. Cabrol, Fernand, O.S.B. The Year's Liturgy. The Sundays, Feriae and Feasts of the Liturgical Year. Vol. 1 of 2 vols.: The Seasons. New York, Benziger Brothers, 1938.

22. Carnap, Rudolf. Introduction to Semantics. («Studies in Semantics,» 1.) Cambridge, Harvard University Press, 1942.

23. Carpenter, C. R. A Field Study of the Behavior and Social Relations of Howling Monkeys. (Comparative Psychology Monographs, 10, No. 2) Baltimore, Williams and Wilkie, 1934, pp. 1-168.

24a. Cassirer, Ernst. An Essay on Man. An Introduction to a Philosophy of Human Culture. New Haven, Yale University Press, 1944.

24b. –––– Language and Myth, trans. Susanne Langer. New York, Harper, 1946.

25. The Catholic Encyclopedia, ed. Edward A. Pace and Others. 16 vols. New York, Gilmary Society, 1936.

26. Catholic Pocket Dictionary and Cyclopedia, compiled by James J. McGovern. Chicago, Extension Press, 1906.

27. Chase, Stuart. The Tyranny of Words. New York, Harcourt Brace, 1938.

28. Cirlot, Felix L. The Early Eucharist. London, Society for the Promoting of Christian Knowledge, 1939.

29. Clark, Elmer T. The Small Sects in America. Nashville, Tenn., Cokesbury Press, 1937.

30. Clark, Victor S. History of Manufactures in the United States. New York, McGraw-Hill, 1929.

31. Count, Earl W. 4000 Years of Christmas. New York, Henry Schuman, 1948.

32. Craven, Avery, and Johnson, Walter. The United States, Experiment in Democracy. Boston, Ginn, 1947.

33. Crawford, Meredith P. «Dominance and Social Behavior, for Chimpanzees, in a Non-competitive Situation,» Journal of Comparative Psychology, SS (April 1942), 267-77.

34. Crawley, Alfred Ernest. The Mystic Rose. A Study of Primitive Marriage and of Primitive Thought in Its Bearing on Marriage, ed. Theodore Bestermann. New York, Boni and Liveright. 1927.

35. Cunliffe, Marcus. The Literature of the United States. London, Penguin Books, 1954.

36. Curti, Merle E. The Growth of American Thought. New York, Harper, 1943.

37. Davis, Allison, and Dollard, John. Children of Bondage. Washington, D.C., American Council on Education, 1940.

38. Davis, Allison and Robert J. Havighurst. «The Measurement of Mental Systems» Scientific Monthly, 66 (April 1948), 301 — 16.

39. Dictionary of American Biography, ed. Alien Johnson. (Auspices of the American Council of Learned Societies.) New York, Charles Scribner’s Sons, 1928-44.

40. Dobson, James O. Worship. New York, Macmillan, 1941. 1941.

41. Dollard, John, and Miller, Neal E. Personality and Psychotherapy. An Analysis in Terms of Learning, Thinking, and Culture. New York, McGraw-Hill, 1950.

42a. Durkheim, Emile. The Elementary Forms of the Religious Life, trans. J.W. Swain. New York, Macmillan, 1915.

42b. –––– Suicide, trans. John Spaulding and George Simpson. Glencoe, 111., Free Press, 1951.

43. Dwight, Timothy. Travels in New-England and New-York, Vol. 1 of 4 vols.. New Haven, T. Dwight, 1821.

44. Elkin, Frederick. A Study of the Relationship between Popular Hero Types and Social Class. Ph.D. Dissertation, University of Chicago, 1951. Deposited in the University of Chicago Library.

45. Ellard, Gerald. Christian Life and Worship. New York, Bruce Publishing Co., 1933.

46. Engels, Fkiedrich. The Origin of the Family, Private Property, and the State, trans. Ernest Untermann. Chicago, H. Kerr, 1902.

47a. Faris, Ellsworth. «The Sect and the Sectarian,» American Journal of Sociology, 60 (May 1955 supplement), 75-89.

47b. –––– «Some Phases of Religion that Are Susceptible of Socio logical Study,» American Journal of Sociology, 60 (May 1955 supplement), 90.

48. Faulkner, Harold U. American Economic History. New York, Harper, 1931.

49. Frank, Lawrence K. Projective Methods. Springfield, 111., Charles C. Thomas, 1948.

50. Frazer, Sir James George. The Golden Bough. A Study in Magic and Religion (abridged ed.). New York, Macmillan, 1927.

51a. Freud, Sigmund. New Introductory Lectures on Psycho-analysis, trans. W. J. H. Sprott. New York, W.W. Norton, 1933.

51b. –––– The Basic Writings of Sigmund Freud, trans. and ed. A.A. Brill. New York, Random House, Modern Library, 1938.

51c. –––– The Interpretation of Dreams, pp. 181-552.

51d. –––– Three Contributions to the Theory of Sex, pp. 553-632.

51e. –––– Totem and Taboo, pp. 807-930.

52а. Fromm, Erich. Escape from Freedom, New York, Farrar & Rinehart, 1941.

52b. –––– The Forgotten Language. New York, Rinehart, 1951.

53. Frye, Albert M., and Levi, Albert W. Rational Belief An Introduction to Logic. New York, Harcourt, Brace, 1941.

54. Gennep, Arnold van. Les Rites de passage. Paris, Emile Nourry, 1909

55. A Guide for the Christian Year (1951-60). New York, Commission on Evangelism and Devotional Life, 1950.

56. Gunn, John Alexander. The Problem of Time. London, Allen & Unwin, 1929.

57. John of the Cross, St. «En Una Noche Oscura,» trans. John Frederick Nims. Commonweal, 55, No. 16 (January 25, 1952), 404.

58. habenstein, Robert W. «The American Funeral Director. A Study in the Sociology of Work.» Unpublished Ph. D. dissertation, University of Chicago, 1954.

59. Havighurst, Robert J., Taba, Hilda, and Others. Adolescent Character and Personality. New York, John Wiley, 1949.

60. Hayakawa, S. I. Language in Action. New York, Harcourt, Brace, 1941.

61a. Henry, William E. «Art and Cultural Symbolism. A Psychological Study of Greeting Cards,» Journal of Aesthetics and Art Criticism, 6 (September 1947), 36-44.

61b. –––– The Thematic Apperception Technique in the Study of Culture — Personality Relations. (Genetic Psychology Monographs, Vol. 35.) Provincetown, Mass., Journal Press, 1947.

61c. –––– «The Business Executive. Psychodynamics of a Social Role,» American Journal of Sociology, 54 (January 1949), 286-91.

62. Hildebrand, Dietrich von. In Defence of Purity. New York, Sheed & Ward, 1935.

63. Hodges, George. The Episcopal Church, Its Faith and Order, rev. of James A. Muller to accord with the new prayer book. New York, Macmillan, 1932.

64. Homans, George C. The Hunan Group. New York, Harcourt, Brace, 1950.

65. Hughes, Helen M. News and the Human Interest Story. Chicago, The University of Chicago Press, 1940.

66. Huizinga, Johan. The Waning of the Middle Ages. A Study of the Forms of Life, Thought and Art in France and the Netherlands in the XIV and XV Centuries. New York, Longmans, Green, 1948.

67a. James, Edwin O. Christian Myth and Ritual. London, John Murray, 1933.

67b. –––– Origins of Sacrifice. A Study in Comparative Religion. London, John Murray, 1933.

68. Johnson, Martin. «The Meanings of Time and Space in Philosophies of Science,» American Scientist, 39 (July 1951), 412-21.

69a. Jung, Carl G. Psychology of the Unconscious. A Study of the Transformations and Symbolisms of the Libido, trans. Beatrice M. Hinkle. New York, Dodd, Mead, 1916.

69b. –––– Psychology and Religion. New Haven, Yale University Press, 1938.

70. Keating, John F. The Agape and the Eucharist in the Early Church; Studies in the History of the Christian Love-Feasts. London, Methuen, 1901.

71a. Klapp, Orrin E. «The Creation of Popular Heroes,» American Journal of Sociology, 54 (September 1948), 135-41.

71b. –––– «The Hero as a Social Type.» Unpublished Ph. D. Dissertation, University of Chicago, 1948.

71c. –––– «Него Worship in America,» American Sociological Review, II,. (February 1949), 53-62.

71d. –––– «American Villain-Types,» American Sociological Review, 21 (June 1956), 337-40.

72a. Kluckhohn, Clyde. «Myths and Rituals,» Harvard Theological Review, 35 (January 1942), 45-79.

72b. –––– and Mowrer, О. H. «Culture and Personality.» American Anthropologist, 46 (January 191.4), 1-29.

72c. –––– and Kluckhohn, Florence R. «American Culture. Generalized Orientation and Class Patterns,» Conflicts of Power in Modern Culture, eds. Lyman Bryson and Others (Conference on Science, Philosophy and Religion in Their Relation to the Democratic Way of Life, 7th Symposium, 1916.) New York, Harper, 1917, pp. 106-28.

72d. –––– and Murray, Henry A., eds. Personality in Nature, Society and Culture. New York, Alfred A. Knopf, 191-8.

73. Kohler, Wolfgang. The Mentality of Apes, trans. Ella Winter. New York, Harcourt, Brace, 1926.

74a. Korzybski, Alfred. Manhood of Humanity. The Science and Art of Human Engineering. New York. E. P. Dutton, 1921.

74b. –––– Science and Sanity. An Introduction to Non-Aristotelian Systems and General Semantics. New York, International NonAristotelian Publishing Co., 1941.

75. Kropotkin, Petr A. Mutual Aid. A Factor in Evolution. New York, Penguin Books, 1939.

76a. Lasswell, Harold D. «Propaganda,» Encyclopaedia of the Social Sciences, 12, New York. Macmillan, 521-7.

76b. –––– and Others. Language of Politics. Studies in Quantitative Semantics. New York, G. W. Stewart, 1949.

76c. –––– and Others. The Compartive Study of Elites. Stanford, Calif., Stanford University Press, 1952.

77. Lazarsfeld, Paul F., and Stanton, Frank N., eds. Communications Research, 1948-49. New York, Harper, 1949.

78. Lecky, William E. History of European Morals, from Augustus to Charlemagne. New York, D. Appleton, 1879.

79. Lee. Alfred M. The Daily Newspaper in America. The Evolution of a Social Instrument. New York, Macmillan, 1937.

80a. Levy, David M. «Hostility Patterns in Sibling Rivalry Experiments,» American Journal of Orthopsychiatry, 6 (April 1939), 183-257.

80b. –––– «Sibling Rivalry Studies in Children of Primitive Groups,» American Journal of Orthopsychiatry, 9 (January 1939), 205-15.

81. Levy-Bruhl, Lucien. Primitive Mentality, trans. Lilian A. Clare. New York, Macmillan, 1923.

82. Lippmann, Walter. Public Opinion. New York, Macmillan, 1922.

83. MacCulloch, J. A., and Others, «Sacraments,» Encyclopaedia of Religion and Ethics, 10 (1919), ed. James Hastings. New York, Charles Scribner’s Sons, 897-915.

84. Mcmaster, John Bach. A History of the People of the United States, from the Revolution to the Civil War. 8 vols. New York, Appleton-Century, 1883-1913.

85a. Malinowski, Bronislaw. «Magic, Science and Religion,» Science, Religion and Reality, ed. J. Needham. New York, Macmillan, 1925, pp. 19-84.

85b. –––– The Sexual Life of Savages in Northwestern Melanesia. An Ethnographic Account of Courtship, Marriage and Family Life among the Natives of the Trobriand Islands and British New Guinea. New York, Liveright Publishing Corp., 1929.

85c. –––– «The Problem of Meaning in Primitive Languages,» The Meaning of Meaning, С. K. Ogden and I. A. Richards, New York, Harcourt Brace, 1936, pp. 296-336.

85d. –––– «Culture,» Encyclopedia of the Social Sciences, 4, New York, Macmillan Co., 621 — 15.

86. Mannheim, Karl. Ideology and Utopia. An Introduction to the Sociology of Knowledge, trans. Louis Wirth and Edward Shils. New York, Harcourt, Brace, 1936.

87. Martindale, Cyril Charles. The Faith of the Roman Church. New York, Sheed & Ward, 1951.

88. Mauss, Marcel. The Gift. Forms and Functions of Exchange in Archaic Societies, trans. Ian Cunnison. London, Cohen & West, 1954.

89. May, Geoffrey. Social Control of Sex Expression. New York, Wiliiam Morrow, 1931.

90a. Mead, George H. «Social Consciousness and the Consciousness of Meaning,» Psychological Bulletin, 1 (1910), 397-405.

90b. –––– «А Behavioristic Account of the Significant Symbol,» Journal of Philosophy, 19 (1922), 157-63.

90c. –––– Mind, Self, and Society, from the Standpoint of a Social Behaxiorist. Chicago, University of Chicago Press, 1934.

91. Mead, Margaret. Sex and Temperament in Three Primitive Societies. New York, William Morrow, 1935.

92. Mecklin, John M. «The Passing of the Saint,» American Journal of Sociology, 60 (May 1958 supplement), 34-53.

93. Merton, Robert K. and Kendall, Patricia L. «The Focused Interview,» American Journal of Sociology, 61 (1946), 841-57.

94. Michel, Dom Virgil. The Liturgy of the Church. New York, Macmillan, 1937.

95. Miller, Neal E., and Dollard, John. Social Learning and Imitation. New Haven, Yale University Press, 1941.

96. Millfr, Perry G. E. The New England Mind. The Seventeenth Century. New York, Macmillan, 1939.

97. Mindszenty, Cardinal Jozsef. The Face of the Heavenly Mother, New York, Philosophical Library, 1951.

98. Morison, Samuel Eliot. The Maritime History of Massachusetts, 1783-1860. Boston, Houghton MifTiin, 1924.

99. Morris, Charles W. Signs, Language, and Behavior. New York, Prentice-Hall, 1946.

100. Murdock, George P. Social Structure. New York, Macmillan, 1949.

101. Murray, Henry A. Thematic Apperception Test Manual. Cambridge, Harvard University Press, 1943.

102a. Niebuhr, H. Richard. The Social Sources of Denominationalism. New York, Henry Holt, 1929.

102b. –––– «Sects,» Encyclopedia of the Social Sciences, IS, New York, Macmillan, 624-30.

103. Nygren, Anders T. S. Agape and Eros. A Study of the Christian Idea of Love. London, Society for Promoting Christian Knowledge, 1953.

104. Ogden, Charles K., and Richards, I. A. The Meaning of Meaning. New York, Harcourt, Brace, 1936.

105. Pareto, Vilfredo. The Mind and Society, trans. Andrew Bongiorno and Arthur Livingston. New York, Harcourt, Brace, 1935.

106. Park, Robert E. «The Natural History of the Newspaper,» American Journal of Sociology, 29 (1923), 273-89.

107. Parkman, Frances. The Oregon Trail. New York, Farrar & Rinehart, 1931.

108. Parrington, Vernon L. Main Currents in American Thought. New York, Harcourt Brace, 1927.

109. Pavlov, Ivan Petrovich. Conditioned Reflexes, trans. and ed. G.V. Anrep. London, Oxford University Press, 1927.

110. Paxson, Frederic L. History of the American Frontier, 1763-1893. Boston, Houghton Mifflin, 1924.

111a. Piaget, Jean, and others. The Language and Thought of the Child, trans. Marjorie Gabain. New York, Harcourt, Brace, 1926.

111b. –––– Judgment and Reasoning in the Child, trans. Marjorie Gabain. New York, Harcourt, Brace, 1928.

111c. –––– The Child's Conception of the World, trans. Joan and Andrew Tomlinson. New York, Harcourt, Brace, 1929.

111d. –––– The Moral Judgment of the Child, trans. Marjorie Gabain. New York, Harcourt, Brace, 1932.

112. Piddington, Ralph. The Psychology of Laughter. A Study in Social Adaptation. London, Figurehead Press, 1933.

113. Presbyterian Plan Book. New York, Department of Stewardship and Promotion of the General Council of the Presbyterian Church in the U.S.A., 1952-53.

114a. Rapcliffe-Brown, Alfred R. «The Sociological Theory of Totemism,» Proceedings, Fourth Pacific Science Congress, J(1929), 295-309.

114b. –––– Religion and Society. London, Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland, 1945.

114c. –––– The Andaman Islanders. Glencoe. 111., Free Press, 1948.

114d. –––– Structure and Function In Primitive Society. London, Cohen and West, 1952.

115. Raglan, Fitzroy R. S. The Hero. A Study in Tradition, Myth and Drama. London, C.A. Watts, 1949.

116. Riesman, David, and Others. The Lonely Crowd. New Haven, Yale University Press, 1950.

117. The Roman Missal, ed. Fernand Cabrol, O.S.B. New York, P.J. Kenedy and Sons, 1949.

118. Rosten, Leo, ed. Guide to the Religions of America. New York, Simon & Schuster, 1955.

119. Rougemont, Denis de. Love in the Western World, trans. Montgomery Belgion. Revised and augmented edition. New York, Pantheon Books, 1956.

120a. Russell, Bertrand. Mysticism and Logic and Other Essays. New York, Longmans, Green, 1918.

120b. –––– Marriage and Morals. Liveright Publishing Corp., 1929.

121. Sandburg, Carl. Abraham Lincoln. The Prairie Years and the War Years. New York, Harcourt, Brace, 1954.

122a. Sapir, Edward. Language. An Introduction to the Study of Speech. New York, Harcourt, Brace, 1921.

122b. –––– «Symbolism,» Encyclopedia of the Social Sciences, 14. New York, Macmillan. 492-95.

123a. Schlesinger, Arthur M. The Colonial Merchants and the American Revolution 1763-76. New York, Columbia University Press, 1918.

123b. –––– New Viewpoints in American History. New York, Macmillan, 1922.

124a. Simmel, Georg. «The Sociology of Secrecy and Secret Societies,» American Journal of Sociology, II (January 1906), 441-98.

124b. –––– «А Contribution to the Sociology of Religion,» American Journal of Sociology, 60 (May 1955 supplement), 1 — 18.

125. Small, Albion W. «The Church and Class Conflicts,» American Journal of Sociology, 60 (May 1955 supplement), 54-74.

126. Smith, Justin H. The War with Mexico. New York, Macmillan, 1919.

127. Smith, William Robertson. Lectures on the Religion of the Semites. New York, D. Appleton, 1889.

128. Stafford, Thomas A. Christian Symbolism in the Evangelical Churches. Nashville, Tenn., Abingdon-Cokesbury, 1942.

129. Sullivan, Harry Stack. «The Importance of a Study of Symbols in Psychiatry,» Psyche, 25(1926), 81-93.

130. Sumner, William G. «Religion and the Mores,» American Journal of Sociology, 60 (May 1955 supplement), 19-33.

131. Tawney, Richard H. The Acquisitive Society. New York, Harcourt, Brace, 1946.

132. Tocqueville, Alexis de. Democracy in America. New York, Alfred A. Knopf, 1945.

133. Tillich, Paul «The Religious Symbol,» Journal of Liberal Religion, 2, 13-33.

134. Tinkelpaugh, Otto L. «Social Behavior of Animals,» Comparative Psychology, ed. F. A. Moss. New York, Prentice-Hall, 1942.

135. Turner, Frederick Jackson. The Frontier in American History. New York, Henry Holt, 1921.

136. Van Doren, Carl C. Benjamin Franklin. New York, Viking Press, 1938.

137. Veblen, Thorstein. The Theory’ of the Leisure Class. New York, Vanguard Press, 1928.

138. Wach, Joachim. Sociology of Religion. Chicago, University of Chicago Press, 1944.

139a. Warner, W. Lloyd. A Black Civilization. A Social Study of an Australian Tribe. New York, Harper, 1937.

139b. –––– «The Society, the Individual, and His Mental Disorders,» American Journal of Psychiatry, 94 (1938), 275-84.

139c. –––– and Lunt, Paul S. The Social Life of a Modern Community. («Yankee City Series», Vol. I.) New Haven, Yale University Press, 1941.

139d. –––– and Srole, Leo. The Social System of American Ethnic Groups. («Yankee City Series,» Vol. 3.) New Haven, Yale University Press, 1945.

139e. –––– and Low, J. O. The Social System of the Modern Factory. («Yankee City Series», Vol. 4.) New Haven, Yale University Press, 1947.

139f. –––– and Henry, William E. The Radio Daytime Serial. A Symbolic Analysis. (Genetic Psychology Monographs, 37.) Provincetown, Mass., Journal Press, 1948.

139g. –––– Meeker, Marchia, and Eells, Kenneth. Social Class in America. A Manual of Procedure for the Measurement of Social Status. Chicago, Science Research Associates, 1949.

140. Watts, Alan W. Easter, Its Story and Meaning. New York, Henry Schuman, 1950.

141. Weber, Max. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, trans. Talcott Parsons. New York, Charles Scribner’s Sons, 1948.

142. Webster, Hutton. «Holidays,» Encyclopedia of the Social Sciences, 7, New York, Macmillan, 412-15.

143. Weckler, Joseph E. Jr. «Ritual Status in Polynesia.» Unpublished Ph.D. dissertation. University of Chicago, 1940.

144. Wecter, Dixon. The Hero in America. A Chronicle of Hero-Worship. New York, Charles Scribner’s Sons, 1941.

145. Wedc.ewood, Camilla H. «The Nature and Functions of Secret Societies,» Oceania, (1930), 129-45.

146. Weeden, William B. Economic and Social History of New England, 1620-1789. Boston, Houghton Mifflin, 1890.

147. Weller, Forrest L. The Changing Religious Sect. A Study of Social Types. Unpublished Ph.D. dissertation. University of Chicago, 1945.

148. White, Leslie A. «The Symbol. The Origin and Basis of Human Behavior,» Philosophy of Science, 7 (1940), 451-63.

149. Whitehead, Alfred North. Symbolism, Its Meaning and Effect. New York, Macmillan, 1927.

150. Whiting, John W. M. Becoming a Kwoma. Teaching and Learning in a New Guinea Tribe. New Haven, Yale University Press, 1941.

151a. Whorf, Benjamin L. «Time, Space and Language,» Culture in. Crisis. A Study of the Hopi Indians, ed. Laura Thompson. New York, Harper, 1950, pp. 152-72.

151b. –––– Language, Thought and Realty. Cambridge, Mass., Technology Press, Massachusetts Institute of Technology, 1956.

152. Wolff, Charlotte. The Psychology of Gesture, trans. Anne Tennant. London, Methuen, 1945.

153. Wright, John K. «Regions and Landscapes of New England,» New England's Prospect 1933. (American Geographical Society Special Publication, No. 16.) pp. 14-49.

154a. Yerkes, Robert M., and Nissen, H.W. «Рrе-Linguistic Sign Behavior in Chimpanzees,» Science, 89 (June 1939), 585-87.

154b. –––– «Social Behavior of Chimpanzees. Dominance between Mates in Relation to Sexual Status,» Journal of Comparative Psychology, 30 (August 1940), 147-86.

155. Young, Pauline V. Scientific Social Surveys and Research. New York, Prentice-Hall, 1949.

156. Zuckerman, Solly. The Social Life of Monkeys and Apes. New York, Harcourt, Brace, 1932.

Приложение У.Л. Уорнер, П.С. Лайт[293]

Понятийная схема[294]

1. Наука, социальные науки и социальные факты

«Древние, — говорит Конфуций, — когда хотели подать пример похвальной добродетели в Поднебесной, прежде всего приводили в гармонию государства. Когда хотели привести в гармонию государства, прежде всего приводили в порядок семьи. Когда хотели привести в порядок семьи, прежде всего приводили в порядок человека. Когда хотели воспитать человека, прежде всего воспитывали свое сердце. Когда хотели воспитать свое сердце, прежде всего пытались быть искренними в мыслях. Когда хотели быть искренними в мыслях, прежде всего преумножали знание. Такое преумножение знания заключено в изучении порядка вещей. Изучался порядок вещей, и знание становилось полным. Знание было полным, и мысли были искренними. Мысли приводились в порядок, и в семьях был порядок. Семьи были в порядке, и государства правильно управлялись. Государства правильно управлялись, и вся Поднебесная пребывала в покое и счастье. Не может быть так, чтобы корнями пренебрегали, а из них бы выросло что-нибудь упорядоченное».

Современный человек тоже пытался преумножить свое знание посредством «изучения порядка вещей» и, исследуя окружающий мир, «воспитать свои корни». Применяя знания, получаемые в результате изучения природы вещей, он время от времени пытался создать хорошо упорядоченную жизнь для себя, своих современников и будущих поколений.

Если используемые методы обладают определенной степенью точности и способны выдержать испытания и проверки, то такие исследования возвышаются до ранга наук. Современная наука может иметь более четкие представления о самой себе, но далеко не так уверена в своей окончательной правоте, как «древние» Конфуция. Ее теоретики отвечали на вопрос о том, «что такое естественная наука?», описывая работу тех, кого называют учеными. В целом, современную науку характеризуют три вида деятельности: наблюдение «релевантных» явлений, упорядочение собранных в таком наблюдении фактов в классы и порядки, а также объяснение упорядочения и классификации собранных данных при помощи так называемых законов, или принципов. Эти операции в идеале имеют тенденцию протекать в описанной последовательности. Например, наше научное познание небесных тел началось с наблюдения разных положений планет и их расположения относительно друг друга. Последующая классификация показала, что эти планеты вращаются вокруг Солнца, а еще позднее «закон гравитации» сгруппировал наблюдаемые феномены и их классификацию в одну формулу.

Законы, или принципы, в природе, разумеется, не наблюдаются, а формулируются самим современным человеком как один из способов связать себя с окружающим миром подобно тому, как его примитивные современники, а также его и их предки пользовались с этой целью мифологическими формулами. Различие между мифом и научным законом по большей части — различие в степени и акцентах. И наука, и мифология зависят от наблюдаемых «фактов», однако современные ученые, разумеется, в большей степени опираются на факты и методы их проверки. Законы современных наук должны объяснять все известные факты и должны быть «доказуемы» в ходе постоянных проверок их новыми наблюдениями.

Поскольку в нашем исследовании социального поведения современного американского сообщества мы применяли методы современной антропологии, то возникает вопрос, достаточно ли развита эта научная дисциплина, чтобы удовлетворить тем требованиям, которые предъявляются указанными выше критериями. Если судить по достигнутым ею на данный момент результатам, ответ будет отрицательным. Однако если мы будем оценивать ее на основе точек зрения, высказываемых теми, кто сегодня ею занимается, то будет не один ответ, а несколько, и эти ответы, получаемые нами, запутанны и противоречат друг другу. «Культуру», обычно используемую как синоним общества, — предмет изучения этнолога, или социального антрополога — американские антропологи нередко называют «аморфным продуктом», «хаотической мешаниной» и «бессвязным нагромождением всякой всячины». Ясно, что если изучаемые факты существуют в «хаосе», то применить к ним научные методы невозможно; однако даже если бы они поддавались систематическому осмыслению, подобная точка зрения не оставляла бы возможности для чего-то большего, нежели выполнения первых операций наблюдения их хаотической разноголосицы. В антропологии эта точка зрения, в большей степени историческая по своему подходу к социальным фактам, представляет лишь одну, хотя и очень важную, школу антропологической мысли. Прямо противоположной точки зрения придерживается другая группа социальных антропологов, один из которых сказал:

«Социальное царство — то же природное царство, отличное от других только своей большей сложностью. Поэтому невозможно, чтобы природа в своих наиболее существенных чертах резко отличалась от самой себя в одном и другом случаях. Основные отношения, существующие между вещами... не могут, стало быть, существенно различаться в разных сферах»[295].

Здесь подчеркиваются согласованные отношения, существующие между вещами, и выдвигается тезис, что социальные факты точно так же поддаются научному изучению, как и любые другие природные факты.

Далее Дюркгейм указывает, что у науки о социальных фактах:

«...иные задачи, нежели у истории или этнографии. Она стремится исследовать отжившие формы цивилизации не только с целью познать и реконструировать их. Как и у всякой позитивной науки, ее предмет прежде всего состоит в объяснении реальности современной, близкой к нам и, следовательно, способной повлиять на наши идеи и поступки. Эта реальность — человек, главным образом человек сегодняшнего дня... [Мы изучаем различные аспекты социального поведения человека], чтобы раскрыть существенный и постоянный аспект человеческой природы»[296].

Для Дюркгейма и тех социальных ученых, которые применяли аналогичный подход к фактам социального поведения, «существенные и постоянные аспекты человеческой природы» — это те обобщения, которые можно сделать при помощи индуктивного метода после исследования различных типов социальных феноменов, таких, как право, религия, социальная организация или технология.

Хотя мы признаем, что на самом деле не так уж много такого рода обобщений было сделано или, возможно, может быть сделано в настоящее время, в данном исследовании мы с самого начала исходили из предположения, что социальные факты поддаются научному изучению и что целью социальных ученых должна быть формулировка этих обобщений. Хотя у социальной антропологии существуют и другие, не менее важные задачи, например, реконструкция последовательного течения уникальных событий прошлого, составляющих жизнь индивида или историю народа, подобные изыскания формируют всего лишь одну из наиболее важных отраслей современных социальных исследований. Изучение проблемы человеческого социального поведения в продолжительных временных последовательностях прошлого является важной, но отнюдь не единственной целью антрополога, интересующегося социальным поведением, на чем настаивают многие, если не большинство американских и европейских антропологов.

Наши результаты и методы, которые мы используем (ниже они подробнейшим образом описываются), являются выражением частично проверенной гипотезы о том, что социальные феномены поддаются такого же рода общему истолкованию и могут быть изучены при помощи тех же научных операций, которые используются в отношении иных природных феноменов[297]. Используемые процедуры научного исследования могут быть общими или разными, но в целом способ обращения с наблюдаемыми фактами должен быть таким же, как и в других науках.

2. Индивид и общество

Если проанализировать методы и открытия современных социальных ученых, то обнаружится фундаментальная дихотомия, пронизывающая едва ли не весь их образ мышления. Сторонники одной точки зрения анализируют любое человеческое поведение, соотнося его в конечном счете с индивидом, с которым связывается смысл всех собранных фактов. Сторонники другой точки зрения рассматривают человеческое социальное поведение как групповой феномен и выдвигают на передний план взаимодействие индивидов в сети отношений. Непрерывное взаимодействие некоторого множества индивидов в структурной сетке отношений, размещенной в конкретном обособленном пространстве, было названо сообществом, или обществом.

Как указывал Дюркгейм, общество или индивида можно наблюдать либо с тем, чтобы реконструировать их историю, либо для того, чтобы объяснить природу их нынешнего существования. В общем и целом, антропологи, занимавшиеся исследованием социального поведения, обращали прежде всего внимание на этнологические, или преходящие, аспекты социального поведения и были склонны пренебрегать научными проблемами объяснения фактов посредством их классификации и истолкования этих фактов посредством формулировки законов и принципов.

Исследование Янки-Сити, в конечном счете, вдохновлялось верой в то, что научный сбор фактов необходим не сам по себе, но ради последующего научного обобщения с целью понять их природу. Хотя наше внимание было сосредоточено на групповых аспектах социального поведения, мы пытались избежать конвенциональной дихотомии индивида и общества, переопределяя эту проблему как проблему индивидов, находящихся во взаимодействии.

Четко сформулированная гипотеза о природе общества была предложена Георгом Зиммелем, который говорил: «Общество существует везде, где бы несколько индивидов ни вступали друг с другом во взаимные отношения». Он утверждал, что общество «есть объективное единство, о котором можно судить по единственному надежному критерию единства, а именно — взаимной активности частей». Далее он пояснял это утверждение: «Группа является единством благодаря... процессам взаимного влияния индивидов друг на друга»[298].

На протяжении всего нашего исследования мы использовали понятия взаимодействия между двумя или более индивидами и социальных взаимоотношений, в рамках которых происходят эти взаимодействия. Эксплицитное, внешнее поведение индивидов — вербальное или телесное, — а также «ментальные установки, или психологические события в умах индивидов», изучаемые нами, рассматривались «как продукт взаимных детерминаций и взаимных влияний». Хотя наш интерес был сосредоточен на групповом аспекте поведения индивида, должно быть ясно, что при этом не предпринималось никаких попыток рассматривать такого рода феномены, в том числе коллективные представления, как нечто находящееся вне индивида или как манифестации так называемого группового разума. Широкомасштабные системы взаимоотношений, образующие крайне сложное и высокоразвитое общество Янки-Сити, изучались в мельчайших конкретных подробностях, равно как и прямые и косвенные взаимодействия индивидов, составляющих биологические единицы группы.

Следует признать, что, рассматривая целостное сообщество Янки-Сити и различные части его внутренней структуры, мы мысленно уподобляли его организму. Организм, если рассматривать его с точки зрения Зиммеля, представляет собой «единство, поскольку его органы находятся друг с другом в более тесном взаимообмене энергиями, нежели с любым внешним агентом»[299].

Простейшей единицей социального взаимодействия, изучаемой нами, было взаимодействие двух индивидов, находящихся в одном или нескольких отношениях друг с другом. Мы предположили, что такие взаимоотношения содержат в себе элементы как центростремительных, так и центробежных сил; иначе говоря, в любом диадическом отношении «взаимного влияния» существуют установки на сплочение и оппозицию. Введение третьего индивида в это диадическое отношение не только вносит вклад в количественное усложнение социального поведения, но и в огромной степени повышает социальную сложность включенных в эту связь взаимоотношений. В триадическом взаимоотношении к одному непосредственному отношению между двумя индивидами (А—В) добавляются вследствие введения третьего лица еще два непосредственных отношения (В—С и А—С), а также несколько косвенных (или сразу же устраненных) отношений, которые умножают сложность изучаемых социальных феноменов. Каждое добавление еще одного индивида значительно повышает сложность общества и те трудности, которые встают перед учеными в связи с его изучением. Если вспомнить, что в Янки-Сити живут многие тысячи индивидов, проблема научного наблюдения начинает казаться неразрешимой.

Общество есть группа взаимодействующих друг с другом индивидов. Следовательно, если в рамках данной социальной конфигурации какое-либо из взаимоотношений приходит в возбуждение, это сказывается на всех других ее частях, которые, в свою очередь, оказывают обратное влияние на него.

Когда структура находится в движении (а в движении находятся все социальные конфигурации), определить, что является причиной, а что следствием — невозможно, поскольку одновременно несколько отношений взаимно детерминируют ту деятельность, которая протекает в любой данный момент времени в одном или во всех этих отношениях. Поэтому мы подходили к решению проблемы понимания события или множества событий (неважно, последовательных или нет), пытаясь (1) поместить события и деятельности, наблюдаемые нами, в непосредственный контекст социальных отношений, (2) связать непосредственную ситуацию отношения с более широкой ситуацией и (3) разместить эту более широкую конфигурацию в тотальной ситуации взаимоотношений, составляющих сообщество Янки-Сити в целом. Любой конкретный набор социальных отношений — например, семейная система — может быть изучен во взаимодействии с различными существующими внутри него социальными связями, находящимися в наблюдаемой взаимной зависимости. Непосредственное отношение между матерью и сыном, например, находится под влиянием отношения между отцом и сыном, равно как и непосредственное отношение «муж—жена», поскольку оно является частью системы взаимодействующих лиц, образующих в нашем обществе непосредственно семью.

Исследование Янки-Сити не ставило перед собой цели собрать массу разрозненных, атомарных социальных особенностей (или черт), которые были бы лишь количественно связаны друг с другом. Скорее, это исследование рассматривало целостное сообщество как сложную конфигурацию отношений, каждое из которых является частью тотального сообщества и находится в отношениях взаимозависимости со всеми другими его частями. Янки-Сити рассматривался нами как «работающее целое», где каждая часть выполняет определенные функции, которые (либо какие-то замещающие их функции) обязательно должны выполняться, дабы обеспечивать самосохранение всего общества. Проблема, стоявшая перед исследователями, имела структурный характер. Каждый социальный институт должен был быть изучен с точки зрения его непосредственных и первичных внутренних отношений, а также с точки зрения того, как он внешне связан со всем остальным сообществом и каким образом последнее оказывает на него влияние.

До сих нор мы говорили о социальной структуре, не определив точно, что мы под нею имеем в виду. Социальная структура — это система формальных и неформальных группировок, посредством которой регулируется социальное поведение индивидов. Чтобы описать социальную структуру (например, семью), необходимо собрать и описать вариации и нормы данных типов взаимоотношений, таких, как отношения «отец—сын» и «муж—жена». Для целей непосредственного анализа необходимо выделять различные отношения. Далее они могут быть изучены в их контексте как взаимодействующие части целостной социальной структуры.

3. Сравнительная социология, социальная антропология и социальная эволюция

Социальные антропологи занимаются по сути дела сравнительной социологией. Они пытаются раскрыть природу общества и, сравнивая разные типы обществ, существующие в разных районах мира, лучше понять каждый из них. Исследование Янки-Сити явилось практической попыткой воспользоваться теми методами и идеями, которые были разработаны социальными антропологами при изучении примитивных обществ, с целью достижения более ясного понимания американского сообщества. До сих пор социальная антропология ограничивалась главным образом исследованиями более простых обществ, а изучение нашего собственного общества отдавала на откуп представителям других дисциплин. В целом, это вредно сказалось на понимании нашей культуры и других «высших» культур. Нам кажется, что если поместить изучение цивилизации в рамки индуктивной систематической сравнительной социологии, то мы сможем преумножить наши познания о собственном социальном поведении так же быстро, как это сделали биологи, поместив знание о нашем физическом строении в рамки сравнительной биологии. Более простые общества изучались более тщательно и строго, поскольку их легче наблюдать, и не только потому, что в них меньше число индивидов и отношений, но и потому, что они, находясь вне нашего социального мира, могут быть изучены нами с большей объективностью.

Когда мы говорим, что наше общество является сложным, мы имеем в виду, что в нем существует больше внутренних группировок, большее число социальных отношений и более высокая социальная дифференциация в составляющей общество совокупности отношений. Социальная эволюция состоит в переходе от простого к сложному, который происходит вместе с возрастанием в обществе числа социальных отношений. Это означает большую сложность социальной структуры, постоянное разрастание сети социальных отношений и большее развитие социальных личностей индивидов, являющихся членами общества. Происходит возрастание индивидуальности, как мы ее понимаем, поскольку большая дифференциация социальных отношений сопровождается возрастающей дифференциацией индивидуального поведения. Более того, в нынешних примитивных обществах значительная часть социального поведения встроена в организацию родственных отношений и лишь в самой незначительной степени определяется экономической и политической организацией. С другой стороны, в нашем обществе организованное родственное поведение является всего лишь одним из нескольких типов социальной организации, контролирующих поведение.

«Социальную эволюцию можно рассматривать как прогрессивное возрастание сложности и сочленения меньших единиц в более крупные... где каждый шаг ведет в направлении более широкой интеграции, сложности и гетерогенности. Однако более крупная организация приносит с собой возрастающую специализацию, а этот процесс неизбежно должен стимулировать развитие индивидуализма. Pro tanto[300] возрастают трудности с поддержанием интеграции, и преодолеть их можно лишь путем повышения эффективности организации. Когда организация и ее эффективность не поспевают за процессом эволюции, начинается дезинтеграция, и мы становимся свидетелями загнивания культуры. Вообще говоря, это был процесс роста и упадка цивилизации»[301].

Как следствие возрастающей сложности социальной организации нашего общества и огромного роста численности населения, серьезно возрастают трудности с поддержанием порядка в отношениях между членами группы. Многочисленные специфические проблемы, фигурирующие в нашем обществе под разными именами, являются частью более широкой проблемы сохранения группового единства под бременем неудержимого роста числа и сложности социальных отношений и физического объема населения.

4. Биологическая группа социального сообщества

Жизнь всех человеческих существ социальна; иными словами, все люди живут в группах или в сообществах. Хотя термин «сообщество» до сих пор использовался главным образом применительно к современной жизни, любое общее определение, принимающее в расчет все разнообразие локальных групп современных людей, будет обязательно относиться также и к аналогичного рода социальным единицам, существующим у примитивных людей. Сообщество, как его определяют социологи, обнаруживается повсюду. Оно было названо «совокупностью людей, имеющих общую организацию или общие интересы и живущих в одном месте по одним законам и правилам».

Слово «сообщество» обозначает множество людей, разделяющих друг с другом определенные общие интересы, чувства, типы поведения и объекты благодаря принадлежности к социальной группе. Исследователь, изучающий более простые народы, называет их сообщества «племенами», «объединениями», «деревнями» или «кланами»; социальный ученый, изучающий современную жизнь, обозначает некоторые из локальных групп как «городские агломерации», «города», «поселки», «соседства», «деревни» и «сельские местности». Тем не менее, хотя эти разновидности современных и примитивных групп отличаются широким многообразием, они по существу относятся к одному и тому же типу. Все они локализованы на определенной территории, которую они частично трансформируют в целях поддержания физической и социальной жизни группы, а все индивидуальные члены этих групп прямо или косвенно связаны друг с другом социальными отношениями. Социальные отношения упорядочены, и их целостность образует социальную структуру данной группы. Претерпевая некоторые относительно небольшие изменения, структура группы сохраняет свою преемственность в череде сменяющих друг друга поколений индивидов, рождающихся в этой группе. Может присутствовать как значительная, так и незначительная изменчивость в автономии, осуществляемой той или иной группой, и в ее дифференциации от других сообществ, однако все локальные группы отличаются друг от друга в степени, достаточной для того, чтобы принадлежащие к ним индивиды осознавали свою принадлежность к одной группе, а не к другой, невзирая даже на то, что последняя может крайне незначительно отличаться от их собственной.

Минимально необходимые условия для поддержания автономного сообщества, или племени индивидов, в основе своей биологические: первостепенное значение имеют проблемы, решение которых обеспечивает биологическую преемственность группы. Биологическая преемственность зависит от поддержания регулярного и надежного обеспечения предметами органической необходимости и требует — либо непосредственно, либо косвенно — владения или распоряжения землей, водой и другими имеющимися ресурсами. Все социальные группы оснастили себя некоторым аппаратом для извлечения из среды предметов физической необходимости и для защиты источника своего жизнеобеспечения от разрушительных посягательств других групп, других биологических видов и катастрофических природных катаклизмов.

Этим аппаратом является их технологическая система. Она состоит из множества орудий труда и предметов вооружения, а также системы навыков, связанных с производством этих орудий и их использованием в процессе приспособления внешней среды к потребностям человека. Эти навыки включают в себя: (1) оперативные механизмы, необходимые для изготовления орудий труда и предметов вооружения и обращения с ними, и (2) знание, необходимое для пользования орудиями и использования физической среды, в которой они функционируют. Все это в целом образует техническую систему данной группы. Если система безопасности при обеспечении предметами физической необходимости формируется для предотвращения нападений со стороны внешних мародеров, принадлежащих к другим видам, или для защиты группы от природных изменений, она является частью обычной технической адаптивной системы и непосредственно связывает человека с его природной средой. Однако если члены группы охраняют свои природные ресурсы от других людей, форма поведения изменяется и становится частью иной системы, которая может быть понята лишь в общем контексте социальной организации группы.

Помимо поддержания адекватного обеспечения себя предметами физической необходимости, автономная группа для сохранения своей биологической преемственности должна обеспечить себе достаточно благоприятную среду, которая бы позволяла индивидам достигать зрелости, размножаться и доводить свое еще не достигшее зрелости потомство до того возраста, когда они были бы способны выжить без помощи родителей и других старших членов биологической группы. Физиологические нужды, удовлетворение которых необходимо для поддержания жизненных циклов индивидов и воспроизведения группы (через процессы умирания одних индивидов и рождения и роста других), предполагают следующие комплексы отношений: (а) сексуальное сношение и сопутствующее взаимодействие двух полов; (б) последующую заботу о детях и их защиту; (в) защиту достаточного числа организмов от вредоносной агрессии, которая могла бы повлечь за собой распад физической группы.

Такая агрессия может исходить изнутри общества и в биологической группе может настраивать старших ее членов против менее зрелых, зрелых против биологически старых, один пол против другого и т. д. Здесь встает во весь рост проблема физического доминирования. У животных она проявляется — хотя данные на этот счет не вполне достаточны — в том, что некоторые индивиды физически доминируют над другими индивидами, а над ними, в свою очередь, доминируют третьи. У цыплят наблюдается «порядок клевания». С. Цукерман обнаружил иерархию доминирования у изучаемых им приматов.

«Социальные взаимоотношения, основанные на доминировании, встречаются повсюду в животном мире. Тюлени во время брачного сезона следят за тем, чтобы в месте проведения брачных игрищ им был предоставлен участок территории в соответствии с порядком доминирования в группе. Доминирование самца-оленя определяет число самок, которых он включает в свой гарем в сезон спаривания. Обезьяны и высшие обезьяны в этом плаще, стало быть, не исключительны. Однако у них отношения доминирования прямо-таки бросаются в глаза, поскольку характеризуют все сферы их поведения. Если группа обезьян оказывается на территории, где имеется изобилие пищи, каждое животное сможет наесться досыта. С другой стороны, если пища будет положена в клетку, где находятся две или несколько обезьян, то более сильные животные отберут все»[302].

«Каждая обезьяна занимает некую позицию в социальной группе, которая определяется взаимосвязью между ее доминантными качествами и доминантными качествами ее собратьев. Степень ее доминирования определяет, насколько будут удовлетворяться ее телесные потребности. Доминирование определяет число самок, которыми может обладать самец, и за исключением тех случаев, когда имеется прямо-таки сверхизобилие пищи, определяет также, сколько обезьяна ест»[303].

«Социальные взаимоотношения, основанные на доминировании [среди приматов], могут рассматриваться как серия приспособительных реакций, обусловленных болью и страхом. Диапазон деятельности животного в группе будет ограничен возможными опасностями, проистекающими из его желаний, пересекающихся с желаниями более сильного животного. Единственным равенством в социальной группе является равенство доминантных качеств. Состояние равновесия является лишь временным и в любой момент может быть в большей или меньшей степени нарушено, пока члены группы вновь не отрегулируют свои взаимные отношения. Тогда группа входит в новое состояние равновесия. Внутри группы каждое животное, по-видимому, живет в состоянии потенциального страха перед тем, как бы другое животное, превосходящее его в силе, не воспрепятствовало его деятельности. Доминирующая обезьяна будет захватывать всю пищу, поданную в клетку, но всякий раз будет вздрагивать от испуга, когда кто-либо из ее более слабых собратьев будет производить необычный шум, передвигая какой-нибудь предмет. Подчиненная обезьяна двинется к предложенной пище, неожиданно остановится, повернется, чтобы посмотреть на своего доминирующего компаньона, а затем ретируется, производя шумы, которые ассоциируются с ситуациями страха и подчинения»[304].

Йеркс, говоря о крупных обезьянах, замечает:

«В каждой группе приматов очевидны доминирование и подчинение. Такой вещи, как равенство статуса и возможностей, здесь, по-видимому, нет. Лидерство, господство и контроль бросаются в глаза. Так и в своих отношениях с людьми обезьяны и высшие обезьяны просто проявляют свои естественные склонности и свойственные им типы социального поведения. В клетке, колонии или семейной группе обычно имеет место агрессивное лидерство. Доминирующим может быть любой пол, однако доминирование должно быть обязательно; и вместо одиночного лидера, связанного с индивидами, обладающими относительным равенством, обычно существует серийная субординация. В итоге, каждый индивид закрепляет за собой в своей социальной группе определенные возможности контроля и самовыражения, на которые его уполномочивают его характеристики и стадия развития. Иногда даже задаешься вопросом, не может ли обладать такой тип социальной организации определенной ценностью для человека?»[305]

Несмотря на предположение Йеркса о том, что у людей не существует никакого порядка физического доминирования, представляется в высокой степени вероятным, что он всё-таки есть. Его определенно невозможно не заметить, когда мы изучаем проблемы господства и подчинения в Янки-Сити и все сопутствующие им социальные явления.

Хотя изменения и заложены имплицитно в том, что мы говорили о природной среде и физическом взаимодействии человека с ней, мы еще недостаточно подчеркнули некоторые типы физических ритмов, которые обнаруживаются в среде и человеке. Изменения в природной среде, к которым должна приспособиться техническая система, чтобы обеспечить выживание биологической группы, включают в себя: (а) сезонные циклы и (б) более фундаментальные и постоянные изменения, радикально изменяющие среду, но являющиеся для человека нециклическими (т. е. изменения, которые климатически цикличны, но занимают столь продолжительные промежутки времени, что становятся для человека неритмичными). Физические изменения в человеке — это различные фазы его жизненного цикла. Эти биологические изменения могут быть классифицированы (и в социальном порядке большинства обществ действительно проводится такое различие) как: (1) изменения, происходящие в связи с событием рождения организма; (2) изменения, происходящие в связи с взрослением организма (переходом от незрелости к зрелости); (3) «отсутствие» видимых изменений на протяжении периода зрелости; и (4) изменения, происходящие в старости и в связи со смертью. Сменяющие друг друга фазы, образующие природный цикл, и изменяющееся физическое строение человека — это несоциальные феномены, к которым биологическая группа должна приспособиться, дабы сохранить свою биологическую преемственность.

Когда различные природные среды человека и различные физические типы человека изучаются с экологической точки зрения, выясняется важный факт, необходимый для понимания поведения любого сообщества в сравнительной системе. Породные среды, населенные группами людей, очень изменчивы, тогда как люди, их населяющие, физически варьируют лишь в весьма незначительной степени. Среди систем природных сред, к которым должна приспособиться группа, многие предлагают максимальный или минимальный уровень удовлетворения физиологических потребностей; и соответственно, приспособления, необходимые для поддержания крайне важной биологической преемственности, бывают либо значительными, либо незначительными. Однако физическое оснащение группы индивидов, обитающих в таких средах, не будет демонстрировать никаких существенных вариаций, которые бы изменяли сам тип физических взаимодействий, необходимых для сохранения биологической преемственности.

Давайте проанализируем теперь формы социального поведения, используемые каждой данной группой для организации этих физических взаимодействий (в любой данный момент времени или в череде поколений) в социально коммуницируемые системы, которые могут передаваться от одного поколения к другому или от одной автономной социальной группы к другой, с которой она может находиться в социальном взаимодействии.

5. Общие типы социального контроля и адаптации

В каждом обществе — будь то австралийские аборигены, промышляющие с простотой каменного века охотой и собирательством, или современное индустриальное сообщество Янки-Сити — было бы удобно вычленить и обособить три фундаментальных типа социального поведения. Эти три типа поведения предназначены для адаптации человека к его природной среде, к другим индивидам и к тому неведомому сверхъестественному миру, который его окружает. Такие адаптации дают ему частичный контроль над вещами, к которым он приспосабливается, и помещают эти вещи в социальные отношения с ним и другими членами его группы. Необходимо помнить, что посредством социального размещения всех вещей в системе отношений каждый данный член сообщества и сам социально в ней располагается.

Тип поведения, посредством которого группа индивидов приспосабливается к природной среде и частично ее контролирует, — это, как мы уже говорили, ее техническая система; система приспособлений индивидов друг к другу и рычагов контроля над их взаимодействием есть социальная организация; а система осуществляемых группой приспособлений к неизвестному, или сверхъестественному, — это религиозная система, состоящая из верований и санкций, связывающих человека с богами и богов с человеком. Таким образом, везде обнаруживается фундаментальная организация поведения с несколькими системами упорядоченного регулирования человеческих действий. У разных народов существует широкая изменчивость каждого из этих типов поведения. Следовательно, для того, чтобы понять общие формы человеческого поведения, необходимо подвергнуть анализу отдельные общества во всех их вариациях. Янки-Сити — всего лишь одно из тысяч, которые должны быть изучены.

Типы приспособления, обнаруживаемые в Янки-Сити и во всех других изученных обществах, можно проанализировать с помощью рис. I. Социальная организация, или вторичная организация, присутствующая во всех группах, включает в себя формы взаимоотношений, образующие организационную систему, признание этих форм на уровне понятий (секулярную логику, или логики) и санкции, используемые индивидами в этой системе для регулирования обыденного поведения членов. В правилах, признаваемых членами общества в качестве сил, контролирующих взаимодействие индивидов и различные отношения между ними, имплицитно или эксплицитно присутствуют обязательства, обязанности, права и привилегии. Индивиды, взаимодействующие в рамках социальной организации, в любой данный момент времени и на протяжении всей своей жизни социально в ней размещены благодаря участию в своей ограниченной области социальноструктурного каркаса.

Рис. I

Социальное поведение индивида состоит из непрерывной последовательности взаимодействий с другими индивидами в сети отношений. Эти отношения являются частью социальной системы, непрерывно существующей во времени, тогда как состав взаимодействующих индивидов, образующих преемственную последовательность поколений, изменяется благодаря вхождению в него новых единиц и выбыванию старых. Применение санкций к индивиду, нарушающему признаваемые группой правила, направлено на сохранение ясного определения этих правил и поддержание того принуждающего влияния, которое они оказывают на членов группы.

Система абсолютной логики и ее санкций образует идеологию, или идеологии, концептуализирующие сверхъестественный мир. Обычно с такими идеологиями связан некоторый комплекс ритуальных отношений, которые организуют сакральные связи людей друг с другом и со сверхъестественными существами. Во многих — если не во всех — изучаемых группах, в том числе и в нашей, символическая система устанавливается эксплицитно посредством использования драматических символов сакрального ритуала.

Абсолютные идеологии и санкции обычно, если не всегда, имеют сакральный характер. Обычно они служат интеграции целостной группы и помогают поддерживать ее единство, ибо, даже будучи изменчивыми, они создают структурный каркас, за пределы которого индивидуальное знание не выходит. Все общества обладают такими символическими системами, различными в зависимости от типа социальной организации, который они имеют. Иначе говоря, между символической системой и социальной организацией существует интерактивная взаимосвязь.

Указанные типы социальной адаптации и контроля ограничивают изменчивость индивидуального поведения и обеспечивают унификацию группы. В каждой группе, разумеется, допускается некоторая степень индивидуальной изменчивости, однако она должна быть ограничена определенными пределами, иначе произойдет распад группы. Например, дифференциация не может доходить до того порога, когда индивиды могли бы иметь собственные частные символические или социальные системы. Только душевнобольным и некоторым непризнанным художникам и изобретателям позволено иметь эти привилегии, да и то лишь после того, как наше общество применило против них чрезвычайные санкции.

Символические системы располагаются на разных уровнях абстракции. Как социальные ученые, мы можем, например, наблюдать физическое выражение социального взаимодействия между двумя людьми, если они разговаривают друг с другом, производя определенные жесты и звуки. На чуть более общем уровне абстракции взаимоотношение этих двух индивидов может быть увидено как взаимоотношение мужа и жены. Более широкая группа, к которой принадлежат эти двое, — ограниченная семья. Переходя на еще более высокий уровень абстракции, мы достигаем такой точки, где семья концептуализируется не только как символ человеческой социальной жизни, но и как религиозный символ. Она становится святым семейством Священного Писания и встраивается в еще более широкую символическую систему креста, христианства и всего аппарата нашей религиозной идеологии. Следовательно, мы должны знать, с какими уровнями абстракции имеем дело, если хотим понять вербализации информатора.

Более детальный анализ рис. I, на котором представлены эти типы адаптации, позволит нам лучше понять, как интегрированы друг с другом различные части общества. Одноконечные стрелки, идущие вниз от верхнего прямоугольника, показывают конечное влияние абсолютной логики на социальную организацию, в то время как соединяющие два верхних прямоугольника стрелки, направленные в оба конца, показывают взаимосвязи между двумя частями общества. Стрелки, идущие вниз от прямоугольника, представляющего социальную организацию, показывают, что функцией социальной организации является не только регулирование поведения взаимодействующих индивидов в группе, но также социальное регулирование и социальная организация использования технологической системы.

Социальное регулирование поведения человека, в отличие от технического, заключается в основном в (1) разделении труда, необходимом для манипулирования орудиями в процессе извлечения из природы необходимого для жизни, и (2) распределении вновь создаваемых желаемых благ. Тип социальной организации, которым обладает группа, будет определять распределение между ее членами приятных и неприятных задач, а также распределение добытого. Если общество во всех частях своей структуры демократично (а большинство простых обществ именно таковы), то разделение труда и распределение благ будут тяготеть в сторону равенства; если же оно стратифицировано, то правила, контролирующие разделение труда и распределение его продуктов, будут способствовать неравенству.

Регулирование использования орудий труда вкупе с распределением результатов технической деятельности означает, что продукты труда так или иначе социально размещены. Если эти продукты не подлежат немедленному потреблению, то их социальное размещение должно сохраняться во времени. Что касается менее бренных предметов, то они должны оставаться в одном месте на протяжении нескольких поколений. Следовательно, социальная организация помещает членов группы, а также объекты, создаваемые ими в процессе манипулирования технической системой, в определенные места.

Трудовые навыки по самой своей природе утилитарны. Это способы преобразования материи из непригодной к употреблению в социально пригодную к употреблению форму. Одно из фундаментальных различий между трудовыми навыками и ритуальными актами состоит в том, что первые непосредственно ценны и утилитарны по самой своей природе и признаются в качестве таковых, тогда как последние вторично (т. е. символически) выражают социальную ценность определенного компонента социального поведения. Навыки и ритуальные акты могут, однако, совмещаться в единой деятельности, так что техническое действие может быть в высокой степени ритуализированным. Современный этикет и манеры поведения за столом, окружающие трапезу, например, правильное пользование ножом или вилкой, — примеры ритуализации технического поведения, ибо доставка пищи в рот с помощью того или иного инструмента представляет собой нечто большее, нежели просто искусное техническое действие. Техническая система служит удовлетворению ряда социализированных биологических потребностей. Это показывает и другой пример. Голодный европеец, как и его примитивные современники, утоляет голод путем выбора чего-нибудь из рациона питания, в высшей степени социально ограниченного. Некоторые продукты питания, высоко ценимые многими народами, как-то: кузнечики, гусеницы, муравьи и личинки, — он считает непригодными для употребления в пищу человеком. Хотя голод — состояние физическое, его знание о том, каким образом его следует утолять, относится к сфере культуры.

6. Сравнительная социология социальных типов адаптации и контроля

Технические системы в мире варьируют в диапазоне от очень простых систем обществ охотников и собирателей до исключительно сложных систем современного сообщества. Это довольно успешно было продемонстрировано Хобхаусом[306] и его коллегами, которые составили их классификацию на основе двух основных критериев: (1) способа, с помощью которого различные группы извлекают пищу из природы, и (2) сравнительной сложности вырабатываемых ими форм адаптации. В соответствии с этими критериями Хобхаус сконструировал следующие типы: (1) общества охотников и собирателей, (2) пастушеские общества и (3) сельскохозяйственные общества. Последние подразделялись далее еще на три категории в зависимости от внутренней сложности системы. Янки-Сити, бесспорно, подпадает под крайнюю форму на этой шкале, а именно, наиболее сложный тип сельскохозяйственных групп.

Вышеупомянутые технические системы имеют тенденцию быть относительно стабильными или нестабильными; иначе говоря, либо они, подобно технической системе, скажем, австралийских аборигенов, претерпевают лишь незначительные или не претерпевают вовсе никаких наблюдаемых изменений, либо они, подобно нашей системе, изменяются чрезвычайно быстро. В связи с последним замечанием возникает важный вопрос. Если общество может быть описано как система, все части которой взаимозависимы, то любое изменение в его технологии и общем приспособлении к природной среде, по-видимому, должно оказывать какое-то воздействие на социальную организацию, которая должна влиять на систему абсолютной логики; последние же, в свою очередь, должны взаимодействовать друг с другом и оказывать обратное влияние на технологию. Наши наблюдения в Янки-Сити, похоже, подтверждают это. Идеи прогресса, свободы, демократии и другие ценности, высоко почитаемые в Янки-Сити (как и вообще в Соединенных Штатах) санкционируют определенные типы изменения, особенно технологические, но те в меньшей степени способствуют изменениям в социальной организации и абсолютных идеологиях. Однако до тех пор, пока техническая система продолжает претерпевать изменение, одно из следствий общих гипотез нашего исследования должно будет состоять в том, что социальная организация тоже должна меняться или быть достаточно гибкой в своей существующей форме, по крайней мере, для того, чтобы регулировать развивающиеся новые технические формы.

Еще одно следствие, которое следует добавить к нашему первоначальному теоретическому аппарату, состоит в том, что если происходит изменение, оно не обязательно идет в направлении «прогресса»; иначе говоря, оно не обязательно является изменением, приносящим человеку удовлетворение. Многие взаимосвязанные проявления социального изменения могут оцениваться группой как вредные. Поэтому проделанный Дюркгеймом анализ самоубийства, в котором была предложена гипотеза, что один из типов суицида обусловлен аномией, или распадом социальных связей в нашем индустриальном мире, был нами расширен путем включения в сферу рассмотрения и другого «асоциального» поведения.

Это не значит, будто мы предположили связь всего такого поведения с социальным распадом, однако по крайней мере какую-то часть этого поведения было бы легче понять, если бы такое понятие было включено в ориентиры наших исследований.

7. Социальная личность, индивидуальность, приспособление и неумение приспособиться

В ходе исследования Янки-Сити мы всегда отличали «социальную личность» от «индивидуальности». Мы не занимались индивидуальностью; нашей целью было изучение социальной личности, которую мы определили как целостное участие органической единицы в ее особом фрагменте общества. Мы сочли возможным изобразить социальную территорию общества и место в ней индивида в виде диаграммы. Поскольку данный индивид занимает свое особое место в социальном пространстве данного общества — одно из множества мест, в которых он мог бы находиться, — и участвует в этом конкретном месте, то имеет социальную личность, отличную от социальной личности кого бы то ни было другого.

До предела упростив суть дела ради наглядности, мы можем предположить, что социальное пространство нашего общества имеет всего два измерения — вертикальное и горизонтальное. Вертикальное измерение есть иерархический порядок, в котором люди занимают высшие и низшие позиции; горизонтальное же представляет социальную дифференциацию поведения на каком-либо отдельном вертикальном уровне. На рис. II квадрат обозначает все общество: линии А_1, А_2 А_3 и т. д. представляют вертикальные измерения, а линии В_1, В_2, В_3 и т. д. — горизонтальные. Заштрихованная часть представляет социальное место (или социальную личность) индивида. Другие индивиды могут походить на него, поскольку участвуют в жизни общества, занимая в нем приблизительно такое же место. Можно, например, сказать, что они являются членами высшего низшего класса, имеющими определенную семью и принадлежащими к определенным профессиональным группам.

В только что описанных операциях отнесения учитываются как индивидуальная, так и социетальная точки зрения. В них находят применение методы и результаты любой общей науки о человеческом поведении и при этом не отбрасываются их основные идеи. Такая процедура не приводит к получению двух типов открытий — психологических и социологических. Напротив, один и тот же индивид может быть изучен при помощи психологических методов, затем исследован в его социальном месте, а его социальное место может быть соотнесено далее с более широким обществом. Таким образом, индивидов, имеющих схожие социальные личности и сталкивающихся с похожими проблемами, можно с высокой степенью точности сравнить, индивидов же, занимающих совершенно разные части социальной структуры и обладающих разными социальными личностями, можно изучить по отдельности, каждого в его собственном социальном контексте.

Рис. II

Степень сложности социальной личности индивида будет определяться простотой или сложностью того общества, в котором он живет, и особенно той части общества, в которой он участвует. Более того, поскольку некоторые части общества вследствие выполняемой ими социальной функции вовлечены в больший конфликт, чем другие, то и индивиды, занимающие социальное место в этих сегментах, будут находиться друг с другом в большем конфликте, нежели те, кто занимает место в других сегментах общества.

Символическая система индивида будет отличаться соответственно той части общества, место в которой он занимает. При исследовании социальной системы западной Ирландии мы с коллегами обнаружили несколько классовых групп, в том числе «господствующих» (или ирландцев-протестантов), ирландце в католиков, образующих широкий средний класс, и так называемых «лудильщиков», небольшую группу, находящуюся на самом дне общества, католиков по наименованию, которые должны заключать браки в пределах собственной группы и к которым другие относятся с презрением. «Лудильщики», хотя номинально относятся к католикам, разделяют лишь часть католической символики. Религиозные символы протестантской группы «господствующих» отличаются от символов любой из католических групп. Соответствующие различия в символической системе наблюдались также и у различных групп Янки-Сити; в особенности они проявлялись в ситуациях интервьюирования.

8. Некоторые тины социальной структуры

В любом обществе существует тенденция формирования определенных под-единств, сохраняющихся с течением времени в качестве характерных структур, различимых по упорядоченному расположению их членов в отношениях друг с другом и с членами более широкого сообщества. Структуры одного и того же типа будут в разных обществах различаться, а какой-то данный тип структуры иногда может вообще нигде более не присутствовать. Разные типы структур конкретного общества отличаются друг от друга больше, чем структуры одного и того же типа в разных обществах. Элементарная семья в современной Америке, например, больше похожа на элементарную семью, существующую во многих африканских племенах, нежели, скажем, на современную американскую экономическую или политическую организацию. Типовое сходство структур разных обществ способствует проведению научного сравнения, а различие по типу между разными институтами одного и того же общества благоприятствует анализу человеческого поведения в сложных современных сообществах наподобие Янки-Сити. Среди различных подгрупп индивидов, дифференцировавшихся в рамках более широкого сообщества, следует назвать семью, ассоциацию, клику, политическую организацию (государство), церковь (как социальную структуру), экономические институты (такие, например, как компания, фабрика, магазин, а в примитивной группе — орда или группа охотников), касты и классы, а также половые и возрастные группировки. Эти структуры, согласно принятой нами с самого начала исследования теоретической ориентации, которой мы придерживались и на более поздних его этапах, понимались как составные части социальной организации сообщества Янки-Сити.

Семья в Янки-Сити, как и везде в мире, может быть рассмотрена как интерактивная система взаимоотношений, заключающая в себе социальные личности мужа, жены, отца, матери, сына, дочери, брата и сестры. К ее первичным функциям относятся социализация сексуального поведения и социальная ориентация новорожденных или незрелых организмов в рамках общества вообще. Наряду с институтами возрастных градаций, она помогает решать проблему сохранения единства группы невзирая на разрушительные изменения, постоянно вызываемые смертями и рождениями. Если бы вдруг в один момент вымерло целое поколение, а новорожденное поколение попыталось продолжить его дело, то у общества не было бы никаких шансов на сохранение. Однако поскольку члены старшего поколения уходят, а их места занимают новые организмы — так, что один приходит на место другого, — то в каждый данный момент времени общая сумма изменений и наносимых ими ударов по социальным отношениям относительно невелика.

Во всех обществах все индивиды формально или неформально социально дифференцированы в соответствии с возрастом и степенью физической зрелости. Социальные факторы, определяющие здесь различные категории, могут быть как простыми и немногочисленными, так и сложными, однако обычно существует, по крайней мере, основное разделение индивидов на несовершеннолетних, зрелых и старых. Там, где возрастные аранжировки являются формальными, имеются определенные правила, предписывающие надлежащее поведение для каждой из возрастных групп и отношений между ними.

Переход из одной возрастной категории в следующую обычно бывает ритуализированным. Rites de passage, сопровождающие такого рода изменения в жизни индивида, — это церемонии, сопутствующие рождению, достижению половой зрелости, взрослению, браку, рождению первенца, «превращению в старшего» и смерти. Церемонии рождения и смерти выражают такие изменения в социальном статусе индивида, которые касаются его взаимоотношений с обыденным миром и со сверхъестественным обществом. Ритуалы, сопутствующие рождению, символизируют прочность связей души новорожденного индивида с иным миром и идентифицируют его с обществом живых, наделяя его социальным местом и определяя его статус. Похоронные обряды переопределяют отношения умершего с живыми и со сверхъестественным обществом мертвых и богов. Между этими двумя предельными обрядами ритуалы выражают изменения в жизни индивида.

Отнесение индивидов к возрастным категориям обычно дополняется социальным признанием различий между полами. Исходя из некоторого круга задач, мужчин помещают в одну группу, а женщин — в другую. В других ситуациях то же самое сообщество может не обращать внимания на эту половую дихотомию и относиться к представителям обоих полов как к недифференцированным членам общества, не проводя, соответственно, между ними никаких формальных различий в статусе. Эта социально-половая дихотомия — или трихотомия, если включить сюда случаи отсутствия дифференциации, — входит в различных человеческих обществах в разнообразные комбинации с возрастными подразделениями. Из возможных вариантов их соединения мы рассмотрим только один, а именно — комбинацию половой трихотомии с тремя возрастными подразделениями, которая показана на рис. III.

Высший уровень (I) включает:

1. Старых мужчин (С = старый; М = мужчина).

2. Старых женщин (Ж = женщина).

3. Старых мужчин и женщин (В = вместе, или недифференцированы).

Средний уровень (II) включает:

4. Взрослых, или зрелых мужчин (З = зрелый).

5. Взрослых женщин.

6. Взрослых мужчин и женщин.

Низший уровень (III) включает:

7.  Молодых, или несовершеннолетних мужчин (Н = несовершеннолетний).

8. Несовершеннолетних женщин.

9. Несовершеннолетних мужчин и женщин.

Сочленение половых и возрастных подразделений обычно ассоциируется с феноменами господства и подчинения. Возрастная группа несовершеннолетних всегда подчинена старшей группе взрослых, а взрослые обычно, хотя и не всегда, подчинены старым. Это подчинение младших поколений старшим позволяет взрослым внушать молодежи принципы социального поведения группы. Младшие зависят от старших в деле освоения социальной традиции и обретения своего социального статуса. Это доминирование старших над молодыми обеспечивает социальную стабильность в череде сменяющих друг друга поколений и поддерживает тем самым преемственность социальной системы.

Рис. III. Типология возрастных и половых подразделений

Аналогичным образом, в большинстве обществ обнаруживается подчинение одного пола другому. Обычно мужчины образуют доминантную половую группу, однако в некоторых случаях факты говорят о главенстве женщин. Связь социального доминирования с физическим — вопрос открытый, но факт наличия первого является твердо установленным. В некоторых обществах и мужские, и женские группы разделяются на возрастные категории, и возрастные уровни разных полов приравниваются друг к другу. В других обществах один пол может быть разделен на несколько возрастных групп, в то время как другой — как правило, это женщины — остается не дифференцированным. В этом случае женщины объединяются в один класс с низшей возрастной категорией мужчин и исключаются из инициаций, которые могли бы повысить их статус.

В слабо дифференцированном обществе возрастные и половые аранжировки тяготеют к простоте, но там, где наличествует высокая социальная дифференциация — например, сложное многообразие родов занятий или ассоциаций, или несколько социальных страт, — возрастные группировки приспосабливаются к этой сложности. В такой ситуации возрастные подразделения не пронизывают все общество и не сгруппировывают воедино всех лиц того или иного возраста и пола, а применяются лишь в отдельных сегментах сообщества. Одни ассоциации, например, ИМКА[307], могут быть стратифицированы по возрасту и полу, тогда как другие — нет; или же правила какой-нибудь структуры, например, церкви или государства, могут накладывать запрет на участие в ней одного из полов или некоторых возрастных категорий. Это дробление возрастных и половых упорядочений в сложных обществах обычно ставит социальный возраст или пол лица в зависимость от различных позиций, занимаемых им в разных сферах его жизнедеятельности. Мужчина или женщина могут принадлежать к каким-нибудь бисексуальным ассоциациям и к другим, вход в которые ограничен по половому признаку, практиковать род занятий, ограниченный одним полом или открытый для обоих полов, и жить в государстве, где лишь мужчины имеют право голоса и право занимать государственные должности. Аналогичным образом, мужчина может принадлежать к ассоциации, считающей его, когда ему исполняется 16 лет, «достаточно взрослым» для того, чтобы он мог в нее вступить, тогда как государство, в котором он живет, может не разрешать ему голосовать до тех пор, пока ему не исполнится 21 год. Таким образом, социальные отношения могут чрезвычайно усложняться благодаря разнообразию социальных оценок возраста индивида.

Ассоциация — тип группировки, высоко почитаемый в нашем обществе, — в определенном порядке расставляет индивидов в структуре, которая не пронизывает собою все общество, а характерным образом включает одних и исключает других. Наличие ассоциаций в обществе сегментирует членов группы на подгруппы. Ассоциация отличается от институтов родства тем, что человек в нее вступает, а не рождается в ней. Поведение, которое она регулирует, может включать в себя любой вид деятельности, обнаруживаемый в обществе в целом. Ассоциация может иметь формальную организацию с правилами вхождения и выхода, а также дополнительными установлениями, контролирующими поведение ее членов. Все правила такого рода обычно устанавливаются эксплицитно и, если сообщество обладает письменностью, обыкновенно фиксируются в письменном виде.

Некоторые ассоциации могут быть неформальными; иначе говоря, правила вступления, исключения и членства являются обычными[308], а не эксплицитно установленными. Тем не менее, в них присутствует чувство того, что эта группа «наша», что ее член что-то должен делать, а чего-то делать не должен, дабы не оскорбить тех, кто принадлежит к его ассоциации. Обычно имеется тесная взаимная идентификация ее членов друг с другом, а также, как правило, чувство близости в их кругу. Примером неформальной ассоциации в нашем обществе является клика.

Экономические организации обнаруживаются повсеместно. Простая австралийская орда или охотничьи группы еще менее развитых индейских обществ служат примером четко ограниченных экономических групп в примитивных сообществах. Орда организует сбор продуктов питания или производственную деятельность обществ охотников и собирателей в некоторую систему отношений; то же самое делает и современная фабрика в Янки-Сити. Управление собственностью часто является основной функцией одной из разновидностей экономической структуры; этот тип может упорядочивать людей в сеть отношений, отличную от той, которая организуется производительной группой. Экономические структуры управляют технологией посредством (1) организации ее использования в производстве и (2) распределения произведенных продуктов или, если это продукты длительного хранения, определения их использования и места в социальной системе. Если экономическая структура включает большое число индивидов и имеет множественное разделение выполняемых задач, то расстановка отдельных ее членов обычно принимает форму иерархии, в которой одни группы господствуют над другими группами.

В большинстве обществ церковь как сеть социальных отношений, организующая людей в структурное единство, пронизывает все сферы жизни. Обычно она организует членов всего общества в структурные аранжировки, связывающие одних членов с другими; кроме того, она связывает их в группу, которая организует отношения повседневного мира с миром сверхъестественного. Обитатели сверхъестественного общества (включающего в себя некоторых или всех без исключения лиц — таких, как души мертвых, души нерожденных и боги) систематически связаны друг с другом и с членами церкви системой ритуала и мифа.

Обычно, но не всегда, церковь создает должностные позиции, которые должны быть укомплектованы профессиональным составом. В более сложных сообществах мира эта официальная группа нередко занимает высокое иерархическое положение. Здесь обнаруживается такого же рода иерархия, какая существует в экономических структурах сложных обществ. Функции этой официальной группы, т.е. связывание опасного иного мира с потребностями обыденного мира людей, обеспечивают готовый инструмент господства, которым может воспользоваться любой индивид, занимающий такой пост. Хотя в более простых обществах церковь включает в себя всю группу, в более сложных обществах она имеет тенденцию сегментироваться на несколько различных групп, каждая из которых имеет свой персональный состав. Даже если эксплицитные и более общие социальные функции церкви не изменяются, ее организационные функции меняются, когда на смену одной церкви приходят многие. При таком изменении в организации церковь, как правило, приближается к определенным типам ассоциаций. Масоны в современном обществе и некоторые тайные общества Южных морей и Западной Африки, например, очень похожи на современную церковь в том плане, что тоже упорядочивают отношения своих членов друг с другом, с сообществом и со сверхъестественным обществом мертвых и богов.

Почти во всех обществах мы находим формальные или неформальные группы, члены которых признаются всем обществом как люди, занимающие социальное место, расцениваемое как высшее, низшее или равное в соотношении с другой социальной позицией, которая оценивается как низкая или высокая. В самых простых обществах отсутствует разделение людей на высшие и низшие классы, однако в их родовых, половых и возрастных сегментах действует принцип господства и подчинения. Более сложные общества обычно имеют развитую устойчивую статусную систему; обычно это классовая или кастовая структура. Подробный анализ упорядочения людей в иерархические группы будет представлен в одной из следующих глав.

Школа как особый институт — явление относительно недавнее в истории общества. Однако если рассматривать ее как часть систем возрастных категорий неевропейских обществ, то она оказывается явлением очень древним и образует во всех обществах часть более широкой системы ориентирования молодежи на социальную традицию.

Структуры управления разных обществ мира варьируют в спектре от групп, в которых организованное управление отсутствует, до современных государств, в которых политическая структура доминирует над остальным поведением группы. Хобхаус и его коллеги[309] четко продемонстрировали, что имеется устойчивый рост частоты проявления организованного управления и политических институтов по мере перехода от низшей стадии охотничьих обществ к более развитым сельскохозяйственным обществам. Кроме того, существует постоянная тенденция к усложнению структуры управления, созданию иерархий контроля и распространению власти органов управления на все более широкий круг деятельностей. Структуры ассоциаций нередко тесно взаимосвязаны с институтами управления, и когда это имеет место, ассоциация может занимать доминирующие позиции. Политическая партия есть ассоциация, чье доминирование в политической структуре может быть социально санкционировано. Тайное общество как в примитивной Западной Африке, так и в современной Америке может осуществлять контроль над политической структурой без полного одобрения более широкого сообщества. Управленческая организация сообщества встраивает своих членов в сеть отношений, включающую контролируемые и контролирующие позиции. Лица, принадлежащие к контролирующей группе, выполняют функцию связывания членов сообщества как целого с другими сообществами, а также властной организации внутренних отношений между членами и применения санкций в случае нарушения правил. Отношения, формально организуемые системой управления, а также тип и строгость применяемых ею санкций широко варьируют в разных обществах мира.

9. Фундаментальная, или интегративная система

Эти внутренние структуры, или аранжировки членов общества могут в той или иной конкретной группе, являющейся объектом наблюдения — как, например, в Янки-Сити, — либо присутствовать, либо отсутствовать. Как правило, более простые общества организуют своих членов в родственные группы, дополняемые обычно возрастными и половыми подразделениями. Судя по всему, все общества выносят на передний план ту или иную структуру, которая придает форму обществу в целом и интегрирует другие структуры в социальное единство почти так же, как скелет дает телу структурный каркас, или строительные леса, которые затем обрастают плотью. Австралийские аборигены мурнгин, например, зависят от сложнейшей системы родства, дающей им фундаментальную структуру, вокруг которой организованным образом выстраиваются другие внутренние отношения. В некоторых районах Африки многие негритянские общества выдвигают на передний план свои возрастные подразделения, также как и некоторые новогвинейские группы. В других случаях фундаментальная структура может складываться из комбинации этих двух структур.

Фундаментальная структура определяет базисное мировоззрение индивида и тот более широкий контекст, с которым он в конечном итоге связывает свои определения социального обычая. Так, например, решения, принимаемые аборигеном мурнгин, определяются в конечном счете той позицией, которую он занимает в данное время в структуре родства. Такое общество, например, как Индия, организует деятельность всего сообщества вокруг кастовой иерархии, что также было свойственно натчез и другим индейским группам, некогда занимавшим часть той территории, которая теперь принадлежит нашим южным штатам. Фундаментальной структурой некоторых современных обществ является, по-видимому, экономическая структура, тогда как другие сообщества зависят от политических институтов, придающих форму и сплоченность их многочисленным составным частям. Это понятие фундаментальной структуры имело основополагающее значение на ранних этапах нашего исследования.

10. Заключение

Довольно простые формулировки, представленные выше, служили для нас путеводными идеями и базисными теоретическими апперцепциями, когда мы приступали к полевому исследованию Янки-Сити. В наших детальных исследованиях мы руководствовались понятием взаимосвязи, или взаимосоединения многочисленных отношений между индивидуальными членами, находящимися во взаимной зависимости, и понятием фундаментальных типов контроля и адаптации. Идея структуры и многообразия структур — т. е. семьи, расширенной родственной группы, ассоциации и возрастной категории — была почерпнута из социальной антропологии и других социальных наук. Наблюдение, что большинство обществ — если не все — имеют фундаментальную структуру или несколько фундаментальных структур, интегрирующих и облекающих в ту или иную характерную форму все остальное общество, было основной идеей в нашем теоретическом оснащении.

Этот эксплицитный анализ нашей теории и последующий обзор наших методов и исследовательских процедур представлены исходя из того, что результаты наших усилий могут быть поняты, а обоснованность их по достоинству оценена лишь тогда, когда читатель внимательно ознакомится с нашими операциями. Как говорит Бриджмен:

«Новое отношение к понятию совершенно иное. Мы можем проиллюстрировать его на примере понятия длины. Что мы имеем в виду, когда говорим о длине предмета? Мы определенно знаем, что подразумеваем под длиной, если можем сказать, какова длина любого и каждого предмета; от физика ничего более и не требуется. Чтобы найти длину предмета, мы должны выполнить определенные физические операции. Следовательно, понятие длины фиксируется тогда, когда фиксируются операции, при помощи которых мы длину измеряем, то есть понятие длины заключает в себе не больше и не меньше чем определенный набор операций, с помощью которых определяется длина. Вообще говоря, под любым понятием мы подразумеваем не более чем некоторый набор операций; понятие синонимично соответствующему набору операций»[310].

Среди большинства антропологов до сих пор преобладала идея, будто исследователь должен приступать к полевому исследованию без каких бы то ни было предварительных идей и гордиться отсутствием теоретической позиции. Работы многих социальных антропологов критиковались за то, что в них принимались допущения и гипотезы, используемые и проверяемые в работе. Обычно эта критика принимает форму обвинения исследователя в предвзятости. С этим, очевидно, придется согласиться, поскольку никто не свободен от предубеждений. Однако нам кажется менее вероятным, что автор исказит свою работу, а читатель неправильно ее поймет, если будут четко изложены его теоретическая позиция, методы и техника исследования. Слишком часто декларируемое отсутствие теоретической позиции при представлении результатов полевого исследования всего лишь маскирует некий набор неосознанных или полуосознанных допущений, которые — хотя ни автор, ни читатель могут этого не сознавать — искажают результаты исследований и мешают адекватной трактовке изучаемой социальной реальности либо в сборе фактов, либо в последующем их анализе и синтезе, либо и в том, и в другом.

В.Г. Николаев

Уорнер, его жизненный путь и книга «Живые и мертвые»

Имя Уильяма Ллойда Уорнера мало что говорит большинству отечественных специалистов в области социологии и антропологии. Уорнер не из тех, кто на виду. Он никогда не был модным. Его исследования стоят несколько в стороне от той «столбовой дороги» развития социальных и культурных наук, которая получает отражение на страницах учебников, справочников и хрестоматий, прочерчивающих основные пути и ключевые направления. Его идеи были то слишком наивны, то слишком нетривиальны, чтобы сделать его подходящей кандидатурой для включения в пантеон величественных и монолитных «знаковых фигур» западной мысли. Он все время пытался прокладывать новые тропинки, открывать новые маршруты, а когда последователи устремлялись по этим новым, неведомым прежде путям, сам вновь оказывался на обочине, в тени, в прошлом, как «первый поселенец» на новых интеллектуальных территориях, имени которого потомки не знают, а иногда и просто не испытывают желания знать. Состояние отечественной науки усугубило его неведомость для нас: из всего его многогранного и богатого идейного наследия, по сути дела, лишь тема классов и классовой структуры эпизодически привлекала внимание отечественных ученых, да и то в контексте критики западной социологии и демонстрации ее несовершенства по сравнению с марксистской. Между тем, фигура Уорнера достаточно значительна[311], а пройденный им путь интеллектуального развития достаточно интересен[312].

Начало

Уорнер родился 26 октября 1898 г. в местечке Рэдлендз, штат Калифорния. Окончив среднюю школу в Сан-Бернардино, он на какое-то время увлекся джазовой музыкой и даже пытался что-то сочинять, однако первая мировая война внесла коррективы в его планы. В 1917-1918 гг. он служил в пехоте и участвовал в боевых действиях. Трудно сказать, как война могла повлиять на его выбор, но по возвращении с фронта он решает посвятить свою жизнь науке, хотя в его семье никогда до этого не было академических традиций. После непродолжительной учебы в университете Южной Калифорнии он переезжает в Беркли и начинает посещать занятия в Калифорнийском университете — крупном центре гуманитарных исследований, где работали многие выдающиеся антропологи, социологи и психологи. Здесь судьба свела Уорнера с корифеями американской социальной и культурной антропологии Робертом Лоуи и Альфредом Крёбером, которые стали ему не только учителями, но и близкими друзьями (с Крёбером они подружились на всю жизнь). Именно они вдохновили его заняться антропологией и изучением примитивных народов.

Здесь же, в Беркли, Уорнер из первых рук знакомится с британской социально-антропологической традицией, которая оказала на него очень большое влияние и продолжателем которой он по существу стал (что, кстати, заметно выделяет его из когорты коллег-соотечественников, составивших в свое время цвет американской антропологической науки). Калифорнийский университет часто приглашал ученых с мировым именем, и за время учебы Уорнера сюда приезжали с небольшими курсами лекций адепты английской социальной антропологии Бронислав Малиновский и Альфред Реджинальд Радклифф-Браун. Их системный теоретический подход к изучению примитивных обществ произвел на молодого ученого неизгладимое впечатление, близкое к восторгу, чему отчасти способствовал и некоторый теоретический вакуум, характеризовавший в то время антропологию американскую, более ориентированную на «непредвзятую» описательность и самоценное накопление эмпирического материала. На влиянии Малиновского следует остановиться особо.

Влияние Малиновского

Малиновский, приезжавший с лекциями в Беркли летом 1926 г., был в то время одним из самых влиятельных борцов за принятие функционального метода в исследованиях культуры. С его точки зрения, культура представляет собой «интегральное целое, состоящее из приспособлений и потребительских благ, конституциональных хартий различных социальных группировок, человеческих идей и искусств, верований и обычаев»; причем любая культура — от самой простой до самой сложной и развитой — представляет собой такую целостность, которая с необходимостью включает в себя три составные части (т. н. материальный, человеческий и духовный аппарат), позволяющие человеку решать все проблемы, с которыми ему приходится сталкиваться, и в которой каждый элемент выполняет ту или иную функцию[313]. И выделение трех основных подсистем общества, и функциональный анализ элементов социокультурной системы можно в полной мере обнаружить у Уорнера, в том числе и в представленной вниманию читателя книге.

Анализируя формы человеческого культурного поведения, Малиновский настойчиво подчеркивал, что в их основе, в конечном счете, всегда лежат биологические потребности (потребность в дыхании, голод, жажда, сексуальное влечение, потребность в отдыхе, движении, сне и т.д.) и что любая культура держится на «биологических основаниях»[314]. Эта идея была воспринята Уорнером и глубоко инкорпорирована в его теоретические воззрения; отсюда проистекает постоянное подчеркивание связи социальных и культурных реалий с системой видовой жизни, сохраняющееся у Уорнера вплоть до самых последних работ, посвященных крупным корпорациям и эмерджентному обществу. Его особое пристрастие к видовым «страхам и надеждам, желаниям и тревогам» как объяснительным факторам — тоже от Малиновского[315].

Несомненно прослеживается и чисто содержательное влияние Малиновского на научные интересы Уорнера: оба на протяжении всей своей жизни сохраняли неослабевающий интерес к символизму, мифологии и их месту в культуре. Причем как Малиновский имел обыкновение вычленять символические компоненты в самых обыденных и незаметных формах поведения[316], так и Уорнеру присуща мастерская манера находить глубокий символический подтекст в самых неприметных и привычных действиях и взаимодействиях людей.

И наконец, следует особо отметить, что сочетание непосредственного полевого исследования с общим теоретическим подходом, пропагандируемое Малиновским и Радклифф-Брауном[317], сколь бы тривиальным оно ни могло показаться в наши дни, не было таким тривиальным в то время, когда в антропологии царствовали два антагонистичных типовых персонажа: зарывшийся в книги «кабинетный антрополог» и «полевой наблюдатель», свободный от каких бы то ни было задач, кроме непосредственного списывания наблюдаемых фактов, так сказать, из реальности в блокнот. Уорнер всю жизнь последовательно придерживался принципа соединения теории с эмпирическим исследованием, и — следует сказать — далеко не все этот подход приветствовали.

У нас нет возможности проследить во всех подробностях влияние, оказанное на Уорнера Малиновским, а потому мы выделили лишь основные и принципиальные его моменты.

В 1926 г. Уорнер закончил Калифорнийский университет со степенью бакалавра в области антропологии. В том же году он при содействии Лоуи получает грант от фонда Рокфеллера на поездку в Австралию для проведения полевого исследования австралийских аборигенов и, вдохновленный открывающимися перспективами, отправляется в путь.

Первый опыт: австралийские аборигены и «Черная цивилизация»

Австралия стала первым местом приложения уорнеровских методов полевого исследования и фактически тем местом, где окончательно сформировались основные контуры его теоретической модели, приложенной впоследствии к современным сообществам Запада. Полевой материал Уорнер собирал на севере Австралии, на полуострове Арнемленд, где проживали аборигены мурнгин. Хотя грант фонда Рокфеллера был рассчитан на один год, исследование растянулось на три года, чему оказал содействие Радклифф-Браун, с которым Уорнер близко познакомился и подружился. Радклифф-Браун заведовал в то время кафедрой социальной антропологии Сиднейского университета, и его авторитет и покровительство помогли Уорнеру заручиться финансовой поддержкой австралийского Национального совета по научным исследованиям, которая позволила продлить его исследование еще на два года. Полевая работа была завершена в 1929 г.

Позднее, в 1937 г., Уорнер опубликовал на основе собранного материала книгу «Черная цивилизация», которая вошла в ряд классических работ по социальной антропологии и должна была стать его докторской диссертацией. Однако ему так и не суждено было ее защитить. Постоянная занятость не оставляла времени для забот о собственном академическом статусе. Парадоксально, но даже в годы своей широкой известности, будучи уже вполне сложившимся и влиятельным ученым, он все еще оставался бакалавром. Лишь во время непродолжительной поездки в Кембридж в 1954-1955 гг., когда уже вышли в свет несколько его трудов (в том числе первые четыре тома серии «Янки-Сити»), он получил степень магистра (!).

Прежде чем обратиться к теоретической модели, сконструированной Уорнером в «Черной цивилизации», необходимо сказать кое-что о влиянии, оказанном на Уорнера Радклифф-Брауном, ибо оно оказалось во многом решающим и заполнило недостающие звенья в той картине изучаемой социальной реальности, которая сложилась у Уорнера под воздействием Малиновского.

Влияние Радклифф-Брауна

Радклифф-Браун считал социальную антропологию особым разделом социологии, а именно сравнительной социологией. Для него это была опытно-индуктивная наука, задача которой состояла в эмпирическом изучении и сравнении эмпирических социальных систем с целью получения обобщений о значимых связях между социальными и культурными явлениями, которым придавался статус научных «законов». Точно такое же понимание антропологии и ее задач постоянно присутствует в работах Уорнера.

Социальная система рассматривалась Радклифф-Брауном как вполне реальная и наблюдаемая структурированная сеть социальных отношений, проявляющаяся во внешних знаках взаимного поведения составляющих ее индивидов. Чтобы подчеркнуть смысл этой идеи, можно противопоставить ее концепции другого классика структурного функционализма, Толкота Парсонса, для которого «социальная система» — абстрактная теоретическая конструкция. Так вот, Радклифф-Браун считал, что любой социальный и культурный факт, становящийся объектом антропологического изучения, должен быть соотнесен с той системой действий и взаимодействий, в которой он существует, и прежде всего с социальной структурой, представляющей собою тот «скелет», или «каркас», который придает системе качество устойчивости и преемственности во времени. Для Радклифф-Брауна (в отличие, скажем, от того же Малиновского) центральной процедурой научного объяснения является именно соотнесение с социальной структурой. Эти идеи Радклифф-Брауна были инкорпорированы Уорнером в ключевое для его воззрений понятие «сообщество»[318]. Сам Радклифф-Браун был во многом обязан этими представлениями французской социологической школе[319]; кстати, именно в Австралии при прямом участии Радклифф-Брауна состоялось знакомство Уорнера с трудами классиков французской социологии Эмиля Дюркгейма и Марселя Мосса, которые его в высшей степени заинтересовали. Практически во всех трудах Уорнера имеются принципиальные методологические и теоретические ссылки на Дюркгейма.

Кроме того, Уорнером были глубоко усвоены радклифф-брауновские трактовки таких важных понятий, как «социальная организация», «социальное отношение», «социальная личность», «статус», «ритуал», «санкция», «моральный порядок», «интеграция» и т. д. Большое впечатление на Уорнера произвели интерес французских социологов и Радклифф-Брауна к символизму и «коллективным представлениям» и теоретическая интерпретация их как «метафоры социальной структуры»; впоследствии Уорнер применил эти идеи, исследуя символическую жизнь современного американского сообщества.

Не без влияния Радклифф-Брауна сформировалось и принципиально важное уорнеровское понятие «фундаментальной» («доминантной», или «базисной») структуры[320]. Австралийский опыт ясно показал, что к простым культурам нельзя подходить, так сказать, с «экономико-центрическими» или «политико-центрическими» мерками современной западной цивилизации, поскольку, например, у тех же австралийских аборигенов человеческие отношения строились главным образом и почти всецело на родственных связях, и попытки объяснить те или иные формы поведения экономической целесообразностью явно заводили в тупик. Столь же неадекватными, разумеется, были бы и попытки объяснить поведение западного человека родственными связями. Понятие «фундаментальной структуры», в конце концов, привело Уорнера к определению классовой структуры американского сообщества, а еще позднее — к выявлению новых структурных тенденций американского общества, связанных с развитием крупных корпораций, централизованного государственного управления и двухпартийной системы.

Теоретическая модель

Итак, обратимся к теоретической модели, в общих чертах разработанной Уорнером в книге «Черная цивилизация». Попытаемся изложить ее как можно более сжато.

Объектом (единицей) социально-антропологического исследования должно быть сообщество как территориально ограниченная группа людей. Такое сообщество представляет собой нечто относительно целостное и внутренне гармонизированное. Любое сообщество — от самого примитивного до самого сложного — не является некой «невесомой» абстракцией, а формируется на базе видовой группы. Любое сообщество, состоящее, стало быть, в основе своей из биологических организмов, находится в окружающей его среде и, чтобы существовать, должно решить три основные проблемы (функциональные потребности): приспособить людей к природе (или, что для Уорнера почти то же самое, природу к человеку с его потребностями), приспособить людей друг к другу и приспособить людей к «сверхъестественному» (то есть той неведомой реальности, скрытой от рационального осознания, которая всегда присутствует, даже в случае высокой ступени развития науки, и включает в себя не схватываемые рассудком процессы и явления природы, человеческой психики и межчеловеческих отношений). На базе этих трех типов приспособления в любом сообществе складываются три системы: техническая система (в широком смысле экономическая), социальная организация (или моральный порядок) и сверхъестественная система (абсолютная религиозная логика — религиозная в самом широком смысле, т. е. строящаяся не на рациональных[321] объяснениях и мотивах, а на вере в том смысле, в каком о ней говорил Давид Юм)[322].

Техническая, моральная и сверхъестественная системы являются взаимосвязанными и взаимозависимыми подсистемами общества, которые, кроме того, приспосабливаются к природной среде и видовой среде как внешним для них средам. Причем Уорнер выделял такие подсистемы и внешние среды не только в сообществе в целом, но также и в отдельных его сегментах и группах (таких, например, как экономическое предприятие). Анализ теоретической модели Уорнера показывает ее близость к парадигме функциональных потребностей системы и подсистем системы действия Т. Парсонса. (Уорнер, заметим, пришел к ней раньше.) Однако имеется между ними и серьезное различие: если у Парсонса в данном случае речь идет об аналитических абстракциях, то для Уорнера все эти системы и среды предельно реальны, вещественны и наблюдаемы. И когда Уорнер, например, говорит о знаках или контекстах действия в заключительной главе книги «Живые и мертвые», следует иметь в виду, что он говорит о материальной и наблюдаемой реальности. Символические системы — постольку, поскольку любой символ включает в себя, помимо значения, знак как его внешнюю и материальную метку — не обладают невесомо духовным качеством, как нам привычно думать, а вполне осязаемы, поскольку охватывают все элементы воспринимаемого мира, которые в качестве таких «меток» служат.

На контрасте подходов Уорнера и Парсонса видны недостатки и преимущества концептуально-аналитической и натуралистической трактовок социальной системы. Укажем некоторые из них. Парсонс, не будучи скован эмпирическим материалом, обладал несомненно большей свободой идеальнотипического конструирования, и в его работах системный подход разработан и прорисован, естественно, гораздо более четко и последовательно. Однако попытка реально использовать такую чисто аналитическую «кабинетную» модель, разработанную в отрыве от эмпирических фактов, в качестве общей теоретической парадигмы, достигшая пика в послевоенные годы, оказалась, по общему признанию, неудачной, и именно потому, что скорее мешала содержательным исследованиям, нежели помогала. С другой стороны, Уорнеру приходилось постоянно соотносить эту модель с фактами эмпирического наблюдения, очевидным следствием чего была ее противоречивость, некоторая ее непрописанность, недостаточная последовательность в употреблении ключевых терминов. Такая работа требовала гибкости и изобретательности, и у Уорнера она вывела социологию на грань искусства, не поддающегося стандартизированному механическому воспроизведению. Неудивительно, что Парсонс вошел в пантеон классиков, а Уорнер — нет. Между тем, в исследованиях Уорнера легче проследить, как именно такой системный подход реально работает (или не работает).

Вернемся к теоретической модели Уорнера. Любое сообщество как система внутренне структурировано как сеть социальных отношений, причем в нем могут наличествовать несколько накладывающихся друг на друга и одновременно существующих и действующих структурирований: индивиды структурно размещены в целостной сети отношений экономически, профессионально, в зависимости от возраста, пола, степени власти и влияния на других и т. д. Репертуар таких структурирований достаточно узок, однако разные структуры в системе сообщества обладают разной значимостью для реального человеческого поведения, а одна и та же структура может иметь разную значимость в разных сообществах. Этот факт фиксируется в понятии «фундаментальной структуры».

Такой формально-структурный подход, с точки зрения Уорнера, позволяет проводить сравнение между разными сообществами вне зависимости от существующих между ними различий (культурных различий, различий в размерах, и т. п.), а также сравнивать разные группы независимо от их специфического функционального наполнения (например, сравнить современное крупное промышленное предприятие с африканским тайным обществом). На базе сравнения предполагалось получить, в конечном счете, те самые обобщения (или законы), которые являются основной целью социальной антропологии как сравнительной социологии.

Уже в Австралии у Уорнера окончательно созрел план применения такого подхода в исследовании современного западного сообщества. Позднее он писал: «Когда я приехал в Австралию, я рассказал моим друзьям, профессору Роберту X. Лоуи и профессору Альфреду Радклифф-Брауну, что основная цель моих исследований примитивного человека — в том, чтобы лучше познать человека современного, и что в один прекрасный день я намерен изучить (как именно это сделать, я тогда еще не знал) социальную жизнь современного человека с надеждой поместить в конечном счете эти исследования в более широкую рамку сравнения, которая бы включила и другие общества мира»[323].

Небольшая параллель: Радклифф-Браун в молодости увлекался идеями анархизма и во время учебы в Кембридже встречался с князем П. Кропоткиным. Мечтая о переустройстве общества, он однажды поделился с Кропоткиным своими намерениями. Кропоткин же в ответ на это сказал, что прежде, чем заниматься социальным переустройством, необходимо как следует изучить законы общества, и начинать лучше всего с исследования более простых народов. Радклифф-Браун посвятил изучению примитивных народов всю свою жизнь, так и не возвратившись к своей первоначальной мечте. Уорнер свою мечту осуществил.

Сотрудничество с Э. Мэйо

По возвращении из Австралии в 1929 г. Уорнер начинает преподавать в Гарварде, где знакомится с физиологом Элтоном Мэйо, другом Малиновского и Радклифф-Брауна, который в то время работал в Гарвардской школе бизнеса и занимался подготовкой знаменитого Хоторнского эксперимента. Сотрудничество с Мэйо открывает новую страницу в творческой биографии Уорнера. Мэйо включает его в Комиссию по промышленной физиологии (незадолго до этого созданную им совместно с физиологом Л. Дж. Хендерсоном) и помогает с назначением на должность доцента на факультет антропологии и в Школу бизнеса. Уорнер сразу же активно подключается к Хоторнскому эксперименту.

Задумывая этот эксперимент, Мэйо выдвинул гипотезу, что «усталость» сотрудников на предприятии обусловлена не столько физиологическими, сколько социальными и психологическими факторами и прежде всего связана с их межличностными отношениями. Участие Уорнера заключалось в разработке инструментария для измерения межличностных отношений. К решению этой задачи он подошел как социальный антрополог, воспользовавшись теми методами, которые были отработаны им в ходе изучения похоронных обрядов, брачных церемоний и охотничьих мероприятий у аборигенов мурнгин. Чикагское отделение «Вестерн Электрик Компани», где проводился этот эксперимент, стало для Уорнера своего рода «опытной лабораторией», позволившей ему впервые опробовать в условиях индустриальной западной культуры его «генерализированный метод научного наблюдения», а также разработать и отточить исследовательские процедуры. В частности, в анализе взаимодействия впервые была использована методика «время-и-движение»: суть ее состояла в детальнейшем наблюдении, классификации и регистрации периодичности, частоты, интенсивности и длительности различных последовательностей взаимодействия. Этот опыт положил начало такому важному направлению в прикладной антропологии и коммуникативистике, как «интеракционный анализ»[324].

Важнейший вывод, сделанный Уорнером из этого исследования и органично вписавшийся в его теоретическую модель, состоял в том, что люди являются в значительной степени продуктами социальных сред, что социальная личность индивида представляет собой функцию участия в тех или иных конкретных сегментах социальной структуры и — в чем заключался главный практический вывод Хоторнского эксперимента — что физическое и психическое состояние человека можно изменять посредством управленческого манипулирования теми отношениями, в которых он участвует. Количественный показатель ЕР («оценка участия»), изобретенный для измерения участия, сыграл впоследствии важную роль в исследованиях классовой структуры.

Хоторнский эксперимент стал важной вехой в развитии социологии организаций и положил начало «школе человеческих отношений». Когда говорят об этом исследовании, обычно вспоминают о Мэйо и почти никогда об Уорнере, хотя он сыграл в этом научном предприятии отнюдь не последнюю роль. Для истории характерна избирательная благодарность.

За время работы в Гарварде вокруг Уорнера сформировалась целая когорта талантливых учеников, ставших впоследствии влиятельными учеными. Этому немало способствовала общительная натура Уорнера и его преподавательский дар: «Уорнер всегда поощрял студентов к новаторству и работал в тесном контакте с ними. Он был живым учителем, который исчерчивал доски диаграммами и охотно обменивался с аудиторией идеями обо всем — от его текущей полевой работы до теорий Маркса, Малиновского...»[325] Среди наиболее заметных его учеников: К. Аренсберг (впоследствии профессор антропологии Колумбийского университета), социальные антропологи Э. Дэвис, С. Кимбелл, крупный управленческий консультант Б. Гарднер, Р. Хавигхерст (видный специалист в области геронтологии), Э. Чэппл (один из пионеров изучения человеческого невербального поведения, внесший также важный вклад в развитие количественного анализа разговорного взаимодействия, впервые применив для этой цели хронограф).

Исследования сообществ и работа в Чикагском университете

Параллельно, при всестороннем содействии Мэйо, Уорнер приступает к воплощению в жизнь своей мечты об исследовании современных сообществ. В 1930 г. проводятся пилотажные исследования в ряде городов и поселков, на основе которых отбираются несколько сообществ для дальнейшего проведения в них интенсивных исследований. В 1931 г. начинается знаменитое исследование Янки-Сити, растянувшееся в итоге на шесть лет. Одновременно под руководством и при непосредственном участии Уорнера проводятся исследования двухрасового сообщества в Нэтчезе, штат Миссисипи (Э. Дэвис и Б. Гарднер) и графства Клер в Ирландии (К. Аренсберг и С. Кимбелл). На основе исследования кастовой структуры сообщества американского Юга Уорнер позднее опубликовал статьи «Американская каста и класс» (1936) и «Сравнительное исследование американской касты» (1939, совм. с Э. Дэвисом).

В 1935 г., когда исследование Янки-Сити достигает пика и подходит к своему завершению, Уорнер переходит в Чикагский университет, где занимает пост профессора антропологии и социологии. Здесь он работает до 1959 г. Атмосфера Чикагского университета — крупного центра гуманитарных исследований, славящегося своими философскими, социальнопсихологическими и социологическими традициями, — не обходит Уорнера стороной и привносит в его воззрения дополнительные нюансы и акценты. Идеи символического интеракционизма, выводящие на первый план процессы человеческого взаимодействия, социологическое понимание общества и концепции дифференциации и взаимодействия Г. Зиммеля, пользовавшегося в Чикаго большой популярностью, экологический подход чикагских социологов, ориентированный на исследование сообщества и его взаимодействия со средой и подчеркивающий важность межчеловеческой коммуникации, оказываются глубоко конгениальны взглядам Уорнера. Влияние этих идей местами довольно ясно просматривается в его работах.

В частности, социологи Чикагской школы проявляли большой интерес к проблеме душевных расстройств в городской среде и связывали их с социальными условиями, предъявляющими разные требования к поведению индивида (например, в ситуации культурной маргинальности). Уорнера также на какое-то время увлекает проблема душевных расстройств, итогом чего становится статья «Общество, индивид и его психические расстройства» (1937), где психически расстроенная личность истолковывается как функция рассогласованной и дисгармонизированной социальной структуры (или, иначе говоря, аномии).

Программа исследования современного сообщества: шаг навстречу социологии

В 1941 г. Уорнер публикует в «Американском социологическом журнале» программную статью «Социальная антропология и современное сообщество», в которой излагает свое видение методов и целей исследования сообщества вообще и современного сообщества в частности[326]. Суть его подхода составляет изучение современного сообщества в широкой сравнительной перспективе, с привлечением ранее описанной теоретической парадигмы и с помощью социально-антропологических методов.

Вообще говоря, сообщества в Америке изучались и до Уорнера. Достаточно вспомнить известное исследование «Среднего города» супругов Линдов или работы социологов Чикагской школы. Однако, по мнению Уорнера, социологическим исследованиям сообществ был свойствен ряд недостатков. Во-первых, они были почти всецело эмпиричными, не вписанными в теоретические рамки, а потому не могли быть использованы для сравнения и получения значимых универсальных обобщений. Для Уорнера это был принципиальный дефект, ибо он свято верил в единство человеческой природы и считал ее познание высшей целью социальных наук. Эта позиция, вдохновлявшая в то время в антропологии не только его, была ясно выражена им в книге «Живые и мертвые»: «Культуры, как бы ни отличались они друг от друга и какими бы причудливыми они ни были, могут не более чем модифицировать некоторым образом... центральное [видовое] ядро человеческой жизни путем расширения или ограничения заложенных в нем возможностей». И конечная цель антропологии виделась им как раз в том, чтобы прийти к «адекватным обобщениям о природе человеческого социального взаимодействия»[327].

Во-вторых, социология в то время основательно увязла в дихотомии «индивид-общество» и разрывалась между исследованием крупных коллективных сущностей (обществ, институтов, групп и т. п.) и почти нарочитой заостренностью внимания на индивидуальных поступках и мотивах. В качестве альтернативы, призванной поставить точку в этом споре, Уорнер предложил сосредоточиться на изучении локального сообщества, рассматривать его как «тотальную систему взаимозависимых, взаимосвязанных статусов» и сделать основной единицей анализа социальное отношение (что уже фактически сделал до него в исследовании примитивных обществ Радклифф-Браун[328]). По этому поводу он писал: «При изучении социальной организации сообщества антрополог с необходимостью исследует взаимодействия индивидов. Эти взаимодействия происходят в признанных социальных отношениях, состоящих из обычных и ожидаемых способов поведения... Этот реляционный тип анализа противоположен тому, который обычно проводится... Если базисной единицей анализа будет служить не индивид, а отношение, то в исследовании сообщества станет возможно связать любое данное отношение со всеми другими и тем самым сконструировать взаимосвязанную, взаимозависимую систему тотального взаимодействия»[329].

И наконец, социологические исследования сообществ, будучи тесно связанными с задачами практической социальной работы, в основном были сосредоточены на социальном изменении и факторах дезорганизации, а стабильные сообщества выпадали из их поля зрения. Для решения тех задач, которые ставил перед собой Уорнер, наиболее интересными были как раз эти стабильные и интегрированные сообщества. И акцентирование аспектов устойчивости, равновесия и гармонии в исследовании Янки-Сити — не столько свидетельство предвзятости и интеллектуальной однобокости, сколько следствие вполне сознательного выбора именно такого объекта исследования, в котором эти качества были наиболее весомо представлены. Увы, многие социологи этого не поняли и упрекали Уорнера в «статичности» подхода; неведомым образом в число этих критиков попал и такой талантливый ученый, как Ч. Райт Миллс, защитник «социологического воображения». Только издержки научной специализации и непроницаемость междисциплинарных границ могли помешать увидеть принципиальную динамичность уорнеровского подхода. Для социологического «мэйнстрима» Уорнер так и остался не понятым и не оцененным по достоинству маргиналом.

Янки-Сити

В том же 1941 г., когда была опубликована эта программная статья, начинает выходить серия «Янки-Сити». Первоначально предполагалось, что она будет включать 6 томов, однако в конце концов публикацию шестого тома (который должен был стать сборником эмпирических материалов и документов) Уорнер счел ненужной, и их вышло в свет только 5. Первые четыре были написаны Уорнером в соавторстве с коллегами; последний том, представленный здесь вниманию читателя, он написал один.

В книгах серии «Янки-Сити» подводились итоги многолетнего исследования, проведенного в 30-е годы. В исследовании активно участвовали многочисленные студенты. Сам размах исследования потрясает своим гигантизмом. Сообщество было изучено, так сказать, «вдоль и поперек». В исследовании использовались многочисленные методы сбора информации: включенное наблюдение, интервью, анализ документов, жизненные истории, тесты и т. д. Достаточно сказать, что в городе насчитывалось 17 тысяч жителей, и опрошены были едва ли не все, причем некоторые многократно.

Публикуя книги этой серии, Уорнер на протяжении двадцати лет «играл в конспирацию». Для сохранения анонимности города и маскировки реальных персонажей, фигурировавших в книге, были даже разработаны специальные методы перегруппировки и комбинации информации. Однако следует сказать, что «игра в конспирацию» не удалась. Ученый в Уорнере неизменно брал верх над конспиратором, и идеал научной точности не оставлял никаких шансов для сохранения этой тайны. Каждый, кто был хоть немного знаком с историей страны, должен был легко вычислить, о каком городе идет речь; остальным было достаточно взглянуть на географическую карту, полистать учебники или открыть «Американский биографический словарь». Так что тайна Янки-Сити осталась тайной только для ленивых.

Это был Ньюберипорт (первоначально Ньюбери), штат Массачусетс, старейший в Новой Англии и США город чистокровных янки, основанный еще в начале XVII века во время первой волны миграции пуритан из Англии в Северную Америку. Он был выбран для проведения интенсивного исследования как стабильное и типичное американское сообщество, к тому же достаточно небольшое, чтобы его можно было досконально и всесторонне изучить как «сеть социальных отношений».

Одним из важных мотивов этого выбора была его типичность и репрезентативность для США. Уорнер полагал, что изучая такое сообщество, он изучает как бы «США-в-миниатюре». Наиболее откровенно эта установка была выражена — правда, в отношении Джоунсвилла (еще одного сообщества, исследованного Уорнером) — в предисловии к книге «Демократия в Джоунсвилле»: «Перефразируя Евангелие от Иоанна, мы можем сказать, что Джоунсвилл пребывает во всех американцах, а все американцы в Джоунсвилле, ибо как тот, кто пребывает в Америке, пребывает в Джоунсвилле, так и Джоунсвилл пребывает в нем. Изучать Джоунсвилл значит изучать Америку; это лабораторное, клиническое, полевое исследование...»[330] То же самое Уорнер мог бы сказать и об исследовании Янки-Сити.

Такой подход небезупречен и не бесспорен. Как правило, культуры не настолько единообразны, чтобы он автоматически работал. Однако Америка — особый случай, и идея (в данном случае неважно, верная или нет) о том, что в каждом маленьком местечке присутствует вся Америка и что достаточно увидеть даже небольшой ее уголок, чтобы увидеть всю ее целиком, имеет давнюю историю и восходит еще к А. де Токвилю.

В книжную серию «Янки-Сити» вошли книги: (1) «Социальная жизнь современного сообщества» (1941, совм. с П. Лантом), (2) «Статусная система современного сообщества» (1942, совм. с П. Лантом), (3) «Социальные системы американских этнических групп» (1946, совм. с Лео Сроулом), (4) «Социальная система современного предприятия. Забастовка: социальный анализ» (1947, совм. с Дж. Лоу) и (5) «Живые и мертвые» (1959). Первый том был посвящен общему описанию и анализу групп и институтов сообщества Янки-Сити: классов и их символического поведения, этнических групп, семьи и брака, экономической жизни, политической структуры, церквей, школ, формальных и неформальных ассоциаций. Остальные тома представляли собой специальные исследования. Второй том содержал исследование статусной структуры, ассоциаций, социальной мобильности и более подробный анализ классов и их связи с другими институтами. В третьем томе рассматривались этнические группы и отношения, связывающие их друг с другом и с сообществом в целом. Четвертый том был продолжением исследований, начатых Уорнером во время Хоторнского эксперимента, и был посвящен анализу предприятия как сети отношений. Пятый том, в котором анализируется символическая жизнь сообщества, представлен вниманию читателя.

В ходе исследования были выявлены две специфические структурные особенности американской культуры, отличающие ее от других культур, а именно — огромная роль корпорации и добровольной ассоциации. (Роль корпорации позднее стала предметом специального исследования, о чем будет сказано ниже.) Однако наиболее заметным достижением Усрнера, получившим широкое признание, стал его анализ классов.

Исследование классовой структуры современного сообщества

Выявление классов и анализ классовой структуры современного американского сообщества стали следствием применения понятия «фундаментальной структуры». Описывая, как были открыты социальные классы, Уорнер писал: «Считалось, что фундаментальной структурой нашего общества, которая в конечном счете определяет мышление и поведение нашего народа, является экономическая структура, и что наиболее жизненно важные и далеко идущие ценностные системы, мотивирующие американцев, могут быть в конечном счете сведены к экономическому порядку»[331]. В процессе исследования Уорнер пришел к выводу, что социальная система Янки-Сити (и аналогичных американских сообществ) организуется вокруг интегративной структуры классового порядка. Однако такая картина для Америки 30-х не была универсальной: сравнительные исследования показывали, что во многих сообществах американского Юга аналогичную интегративную роль играла кастовая система (или смешанный случай кастово-классовой системы). На основе сравнения Уорнер выявил основное отличие между классом и кастой: в классовой системе наличествует социальная мобильность (движение вверх и вниз по социальной лестнице), тогда как касты являются закрытыми эндогамными группами с непроницаемыми границами.

Пытаясь проанализировать в Янки-Сити ранжирование индивидов по классам, Уорнер и его коллеги поначалу попытались связать классы с экономическим статусом, уровнем доходов, родом занятий, однако между классовым положением и этими параметрами не обнаружилось однозначного соответствия. И тогда была выработана оригинальная исследовательская стратегия, поражающая своей масштабностью. Классы были определены как «два или более порядка людей, которые считаются находящимися на социально высших и низших позициях и соответствующим образом ранжируются членами сообщества»[332] (курсив мой — В.Н.). С помощью почти поголовного интервьюирования жителей города было определено положение каждого (!) (высшее или низшее) относительно других. После этого — опять-таки на основе мнения жителей города — эта иерархия была разделена на шесть слоев. В — итоге получилась знаменитая модель классовой стратификации: высший высший, низший высший, высший средний, низший средний, высший низший и низший низший классы. И только потом уже было исследовано, как статусная позиция в классовой иерархии проявляется, подтверждается и закрепляется в участии индивида в различных группах (семьях, профессиях, ассоциациях, кликах, политической элите, церквях), а также в таких показателях, как место жительства, тип жилища, соседство, денежный доход, модели расходования денег, уровень образования, этническая принадлежность, формы проведения досуга, выбор книг и периодических изданий и т. д. На основе всего этого был сделан вывод, что классовое положение индивида определяется всей совокупностью названных факторов, а говоря точнее, ценностным отношением членов сообщества к этим социальным фактам, которое переносится соответственно на индивида, окруженного их ценностно-символической аурой.

Такой «субъективный» подход к определению класса, разумеется, полностью противоречил господствовавшим в то время в социологии попыткам определения класса через объективные, в том числе количественно измеримые показатели; в частности, он в корне отличался от марксистского понимания классов. Нелишне будет отметить, что вопрос о природе реальности классов — всего лишь частный случай вопроса о природе социокультурной реальности вообще. Для Уорнера институт классов представляет собой, так сказать, систему взаимного субъективного признания членами сообщества своего соотносительного положения в иерархии господства и подчинения, которая проявляется в поведении индивидов, актуально выражающем такие иерархические различия. И до статочно любопытно, что здесь подход Уорнера к определению природы социальной реальности очень близок к «понимающему» подходу М. Вебера, в котором реальность институтов, союзов, групп и т. п. определялась через субъективно осмысленную ориентацию индивидов на их значимость в своем поведении[333], а также (если несколько переставить акценты) к знаменитой формуле У. Томаса «реально то, что реально по своим последствиям».

Странно встретить такой подход у «натуралиста». Тем более удивительно, что такой подход уходит своими корнями не в идеи М. Вебера, а в теоретические воззрения А. Радклифф-Брауна, еще одного признанного «натуралиста», последняя работа которого так прямо и называлась: «Естественная наука об обществе». Радклифф-Браун, поставив в центр своей теоретической парадигмы понятие социальной структуры как сети социальных отношений, неоднократно подчеркивал, что социальное отношение всегда включает в себя ожидание того, что участники отношения будут придерживаться определенных правил поведения. Такое ожидание он называл институтом, указывая, что его реальность эмпирически конституируется эмпирическими актами реального соблюдения заключенных в нем правил и актами вербального их признания большинством членов сообщества[334]. Учитывая огромное влияние Радклифф-Брауна на Уорнера, необходимо признать, что «субъективный» подход Уорнера к истолкованию института классов — не эклектическое привнесение элементов «понимающей социологии», а органическая часть того реляционного анализа, который они отстаивали. И это никак не вписывается в привычное нам грубое и упрощенное понимание «натурализма».

Реакция социологического сообщества на эту новацию Уорнера было неоднозначной. С одной стороны, многие социологи (в том числе Ч. Р. Миллс) выразили свое решительное несогласие с ней, аргументируя это тем, что его модель не учитывает динамики западного общества, совершенно статична, неисторична, игнорирует фактор власти, да и вообще имеет очень малую теоретическую ценность[335]. С другой стороны, в 60-е годы уорнеровская парадигма классовой стратификации получила наибольшую известность и самое широкое применение. Впрочем, популярность его «субъективного» подхода продержалась недолго. Показательный факт: если в первом издании влиятельной хрестоматии по социальной стратификации под редакцией Р. Бендикса и С. Липсета (1953) была помещена большая статья Р. Корнхаузер об уорнеровском подходе, то во втором издании (1966) ее уже не было, а отдельные ссылки на Уорнера в статьях носили преимущественно негативный характер[336]. И хотя новации Уорнера прочно вошли в исследования классовой стратификации, по мере развития новых подходов к теории стратификации и усложнения методов исследования идеи Уорнера все более отходили на задний план. Некоторый новый всплеск интереса к его идеям наблюдался в первой половине 70-х годов, когда было предпринято переиздание «Янки-Сити». Как бы то ни было, но знаменитая 6-уровневая модель классовой стратификации вошла в историю без имени своего создателя. И если исследователи, принимавшие участие в жарких дискуссиях 50-60-х годов или наблюдавшие за ними, прекрасно знали, кто эту модель ввел, то сегодня многие об этом, по-видимому, даже не подозревают. История отсеивает несущественное, и здесь несущественным оказалось имя Уорнера. В данном случае поражает, как быстро наступает забвение.

Значимость исследования Янки-Сити

Говоря об исследовании Янки-Сити, нельзя не упомянуть и о некоторых других новациях Уорнера.

Во-первых, в качестве, так сказать, побочного следствия изучения классов и их связи с ценностными системами Уорнер внес важные дополнения и уточнения в теорию праздного класса и демонстративного потребления Т. Веблена[337]. В частности, было развито понятие социальной дистанции, в связи с чем отмечалось, что наибольшей склонностью к поддержанию такой дистанции обладает высший класс, окружающий свой символический и ценностный мир труднопроницаемыми границами (через создание закрытых ассоциаций и клубов, закрытых элитных учебных заведений, избирательность в выборе места жительства, соседства, дружеских связей, супругов и т. д.), часто переходящими в границы территориально-географические (элитные районы проживания, ограждения вокруг дома, обособленные компактные участки захоронения на кладбище и т. п.).

Во-вторых, в ходе исследования Янки-Сити было проведено важное различение родительской, или ориентационной семьи (членство в которой определяется фактом рождения) и репродуктивной семьи (членство в которой устанавливается заключением брака).

В-третьих, в томе «Социальная система современного предприятия» впервые был предпринят социально-антропологический анализ забастовки, продемонстрировавший способность структурно-функционального подхода работать с динамическими процессами и конфликтами. Кроме того, эта книга стала подробнейшим «case-study» рождения профсоюзной организации на американском предприятии.

И наконец, в книге «Живые и мертвые» был развит новаторский подход к изучению символизма и ритуала в современном обществе. Но об этом позже.

Исследование сообщества Янки-Сити дало мощный толчок проведению аналогичных исследований в других сообществах. Сам Уорнер тоже продолжал начатое дело, результатом чего стала уже упоминавшаяся работа «Демократия в Джоунсвилле» (1949), посвященная проблемам равенства и неравенства в современной Америке. Между тем, исследование Янки-Сити «было и остается самым всеобъемлющим исследованием такого рода, когда-либо предпринимавшимся в американском сообществе»[338]. И, по-видимому, оно так и будет стоять особняком, как памятник неповторимому научному подвигу, несмотря на то, что, по замыслу Уорнера, такого рода исследования должны были быть проведены в «тысячах» сообществ и стать начальным этапом, предваряющим последующий сравнительный анализ.

Говорить о неповторимости этого исследования можно по нескольким причинам. Во-первых, у него была одна очевидно слабая сторона. Такого рода исследование слишком трудоемко (достаточно вспомнить один только поголовный опрос с целью определения классовой структуры) и в более крупных сообществах просто практически неосуществимо. Не говоря уже о том, что в быстро изменяющейся социальной среде сами сроки проведения подобного исследования (в Янки-Сити оно заняло более пяти лет) неадекватны. И наконец, в условиях, когда облик современного общества уже не определяется такими маленькими поселениями, такая работа попросту бессмысленна, если только не является самоцелью.

Во-вторых, даже если бы — в принципе — существовала возможность для реализации уорнеровского дальнего замысла и гуманитарии бросили бы все силы на исследования сообществ, то гипотетическое итоговое сравнение все равно бы не состоялось, хотя бы потому, что уорнеровский опыт ясно и наглядно показал: такое масштабное исследование никак не может быть строго стандартизированным и выходит на грань неповторимого искусства. Обобщение столь колоссального эмпирического материала постоянно требует изобретательности, и плоды ее не всегда убедительны и доказательны. Далеко не все теоретические формулировки в книгах серии «Янки-

Сити» являются индуктивными выводами, если в них вообще есть индуктивные выводы.

И наконец, есть более существенное и принципиальное возражение — против самой теоретической установки «Джоунсвилл-как-США-в-миниатюре» (или «Янки-Сити-как-США-в-миниатюре»), — без лишних околичностей высказанное, в частности, К. Гирцем: «Ошибочность идеи «Джоунсвилл-как-США в миниатюре»... настолько очевидна, что объяснения требует лишь то, как удалось людям в нее поверить и убедить в ее верности других. Представление, будто суть национального общества, цивилизации, великой религии или чего-то еще в сжатом и упрощенном виде можно увидеть в так называемом «типичном» маленьком городке или деревеньке, — очевидная ерунда»[339]. В этом аргументе есть рациональное зерно, однако автор этих строк не может полностью с ним согласиться, как минимум потому, что, с его точки зрения, утверждать, будто все, о чем говорится в книгах о Янки-Сити (или Джоунсвилле), исторически единично и неповторимо, будто празднование годовщины основания города, система взаимных актов дарения или символы купели и мира в Янки-Сити суть нечто уникальное и касающееся исключительно Янки-Сити, — такая же очевидная ерунда. Такие исследования, как «Янки-Сити», дают не единичные и не универсальные интерпретации. Проблема в том, что нам, когда мы интерпретируем какое-то явление, в идеале необходимо знать пространственно-временные (или иные) границы действенности и применимости этой интерпретации, однако определять эти границы, видимо, пока не научился никто.

Social Research Со и исследования личности

Как бы то ни было, в 40-50-е годы исследование Янки-Сити выводит Уорнера в ряд ведущих социологов и социальных антропологов США. Пока продолжают выходить в свет тома серии «Янки-Сити», он публикует одновременно и другие труды, посвященные расовой проблеме («Кто получит образование?», совм. с Р. Хавигхерстом и Лоубом, 1945), анализу классовой структуры («Социальный класс в Америке», совм. с М. Микером и К. Ээлс, 1949; «Структура американской жизни», 1952) и исследованию символической жизни («Американская жизнь: мечта и реальность», 1953; «Божье семейство», 1961).

В то же время после войны у Уорнера все более пробуждается интерес к проблеме личности в современном обществе, который постепенно выводит его на проблематику корпораций и «великого общества». В середине 40-х годов Уорнер проводит исследование личности и племенных паттернов у индейцев навахо. И это сугубо антропологическое исследование вновь оказывается для него «творческой лабораторией», в которой отрабатываются методы с целью дальнейшего их применения в анализе американского индустриального общества.

В 1946 г. он и его бывший ученик Б. Гарднер создают консультативную фирму «Social Research Со», которая начинает оказывать широкие аналитические услуги компаниям и организациям, испытывающим трудности в сфере управления и человеческих отношений. Исследовательская работа в организациях-клиентах позволяет Уорнеру дополнительно отточить методы изучения личности, и в 1952 г. он и его новый коллега Джеймс Абеглен вплотную приступают к исследованию личности лидеров крупного бизнеса. Уорнер вновь подходит к делу с присущей ему масштабностью. В ходе данного исследования было изучено 8000 руководителей крупных американских корпораций. Результаты изысканий были обобщены в двух книгах, написанных им совместно с Абегленом («Лидеры крупного бизнеса в Америке», 1955; «Профессиональная мобильность в бизнесе и промышленности Америки», 1955), и в книге «Промышленный человек: бизнесмены и деловые организации» (1959), написанной им совместно с Н. Мартином.

Крупный американский руководитель предстал в образе «самодостаточного, автономного члена команды», обладающего такими личностными качествами, как стремление к продвижению вверх, внутренняя мотивация к принятию большей ответственности, ориентация на достижение поставленных целей и склонность к получению от него удовольствия, установка на соучастие в общем деле, высоко развитая способность приводить в порядок нестандартные ситуации и с пониманием смысла и значимости своих действий принимать оперативные решения, высокая гибкость и приспособляемость к изменяющимся условиям и духовная свобода от связывающих семейных уз. В макросоциологическом же плане был сделан важный вывод о возрастании в Америке социальной мобильности (в том числе сопряженной с территориальными перемещениями) и постепенном процессе формирования и укрепления общенациональной сети межличностных коммуникаций, ведущем к уменьшению значимости локального сообщества.

Позднее, опираясь на полученные результаты, Уорнер вступил в полемику с У.Х. Уайтом. Уайт тоже занимался типом личности, формируемым крупными бюрократическими организациями, и дал совершенно иную его трактовку, окончательно оформившуюся в известной книге «Организационный человек» (1963). В интерпретации Уайта, лидер крупного бизнеса представлял собой ригидный, зашоренный, конформистский тип личности, лишенный собственной личностной позиции, зависимый от других, неспособный принимать самостоятельные решения и тяготеющий к состоянию «автомата». Уорнер отверг эту трактовку, подчеркивая, что личность в современной Америке продолжает развиваться по тому маршруту развития и укрепления собственной автономии, который характеризовал ее изменение еще со времен колонизации.

Между тем, макросоциологические выводы, полученные из исследования личности в сфере крупного бизнеса, открыли новый — и последний — этап интеллектуальной эволюции и научной работы Уорнера, связанный с темой эмерджентного общества и крупных корпораций, этап наиболее противоречивый и наименее оцененный его коллегами по профессии. Начало этого этапа ознаменовано уходом Уорнера из Чикагского университета; в 1959 г. он занимает место профессора социальных исследований в университете штата Мичиган, где и остается вплоть до самой своей кончины.

Неподведенный итог: изучение крупных корпораций и эмерджентного общества.

Получив грант на исследование от Корпорации Карнеги, Уорнер энергично приступает к своему последнему творческому проекту. В 1961 г. его уже приглашают как одного из крупнейших в США специалистов по проблеме структурных сдвигов в американском обществе прочесть несколько лекций в Школе коммерции, бухгалтерского учета и финансов при Нью-Йоркском университете. На основе этих лекций Уорнер публикует небольшую книжку «Корпорация в эмерджентном американском обществе» (1962), в которой разрабатываются ключевые гипотезы и направления дальнейших изысканий. После этого под руководством Уорнера вновь развертывается широкомасштабное эмпирическое исследование для проверки выдвинутых гипотез и углубления анализа. В 1967 г. начинает выходить серия «Эмерджентное американское общество»; однако первый том этой серии — «Крупномасштабные организации» — оказывается последним. Проект так и остается неоконченным.

Суть этого проекта заключалась в макросоциологическом анализе основных структурных сдвигов, произошедших в XX веке и приведших к кардинальной трансформации американского общества. К решению этой проблемы Уорнер вновь подошел как социальный антрополог, последовательно и настойчиво развивая ту линию структурного анализа, которая шла от Дюркгейма и Радклифф-Брауна и, обогатившись по пути новыми влияниями, воплотилась в его прежних исследованиях. Широкий взгляд на логику развития его интеллектуальных интересов ясно показывает, что он должен был обратиться к этой теме, просто не мог к ней не обратиться. Схематично эту логику можно было бы представить следующим образом: от исследования примитивного общества — через исследование отдельных сообществ и организаций современного (американского) общества — к анализу современного (американского) общества в целом, или так называемого «великого общества» (с одной поправкой: под «сообществом» и «обществом» Уорнер понимал структурированную систему отношений и группировок).

Следует подчеркнуть, что анализ «великого общества» и крупных корпораций остался незавершенным, и при ознакомлении с последними идеями Уорнера следует это учитывать[340]. Это не готовая теория, а лишь предварительные наброски узловых моментов интерпретации.

По мнению Уорнера, в системе американского общества в XX веке произошли следующие основные крупные сдвиги: уменьшилась роль локального сообщества, что нашло отражение во все большем упадке его автономии, и возросла роль крупных корпораций и иных крупных организаций (национального государства, крупных профсоюзов, централизованных церквей и т. п.) в поддержании связей, скрепляющих «великое общество».

Однако самое главное изменение он усматривал в том, что американское общество стало «эмерджентным». Под этим определением Уорнер имел в виду, «что процессы изменения сами по себе являются неотъемлемыми частями социальной системы, что сама природа системы, поскольку она упорствует в бытии тем, что она есть, должна находиться в постоянном изменении — что каждая часть имеет внутри себя нечто возникающее и нечто исчезающее. Более того... культурное прошлое постоянно абсорбируется в настоящее, а настоящее — в будущее, и... каждое из них теряет в этом процессе абсорбции часть своей идентичности. Наше общество не может осуществить само себя и быть тем, что оно есть, в каждый данный момент времени, если оно не изменяется и не становится постоянно чем-то другим... Это значит... что ничто не статично, что все есть движение и изменение... Изменение, присутствуя в самой природе нашей социальной системы, встраивается в природу каждого из нас»[341].

Из этой большой цитаты должна стать абсолютно ясна неправомерность бросаемых в сторону Уорнера упреков в статичности его подхода. Можно рискнуть предположить, что статичным был не сам антропологический структурный функционализм, а его «стороннее» восприятие (и не в последнюю очередь восприятие того языка, которым он оперировал). Клише «статичности» было удобным орудием «каталогизации» этого подхода и сыграло дурную шутку с теми, кто принял его всерьез.

Включение динамики общества в круг интересов Уорнера — не позднее привнесение и не реакция на критику. Это этап последовательного развития его научных интересов, вполне гармонично вписывающийся в их исходные посылки. Еще Радклифф-Браун, которому Уорнер во многом обязан своими базисными теоретическими воззрениями, выделял в качестве особого раздела науки об обществе — наряду с «социальной морфологией», занятой изучением стабильных структурных компонентов общества, — «Социальную физиологию», изучающую динамические процессы в социальных системах («процесс социальной жизни»)[342]. Изучать ли ученому стабильные или динамические аспекты общества — вопрос выбора сферы приложения своих исследовательских усилий, а не вопрос принятия теоретической позиции. Когда Уорнера интересовала морфология (или структура) сообщества, он намеренно подобрал стабильное сообщество Ньюберипорт и исследовал в нем то, что хотел исследовать; неразумно упрекать его в нерешении тех задач, которых он перед собой не ставил. Когда объектом его внимания стала динамичная и изменяющаяся система, более интересным для него стало «социально-физиологическое» ее изучение; и это не смена теоретической позиции, а переориентация научного интереса в широком исследовательском поле, в котором есть место и для статического, и для динамического анализа.

Уорнер, правда, вписал динамические факторы в свою общую теоретическую схему в свойственной ему нестандартной манере, представив их фактически как элементы социальной структуры. Однако и это, на наш взгляд, было для него логично. Инновация, через которую в мир входит изменение, для «натуралиста» Уорнера должна было быть не чем иным, как реальным поведением, вплетающимся в столь же реальную паутину взаимодействий и взаимоотношений, которая есть социальная система.

Фундаментальная трансформация американской социальной структуры, происходящая вследствие встраивания в нее инновации, а также вследствие перехода ключевой роли в структурной организации эмерджентного общества от системы автономных локальных сообществ к системе крупных организаций («корпораций»), заключает в себе множество «видимых и наблюдаемых массивных процессов, действующих в основных областях американского поведения», которые Уорнер выделил в качестве ключевых тем для дальнейших исследований. Это: (1) рост крупных мегаполисов, становящихся центрами коллективного проживания огромных масс населения; (2) утрата различными «социальными структурами» (такими, как корпорации, церкви, государство, образование, ассоциации) своего локального характера и превращение их в крупные (национальные и международные) иерархические организации; (3) перемещение штаб-квартир организаций и процессов принятия решений в крупные городские агломерации, синхронизирующее эмерджентные процессы в различных сферах деятельности; (4) возрастающая рационализация, секуляризация и технологизация систем представлений и ценностей; (5) развитие нерациональных систем ценностей и представлений (морального порядка) и перемещение процессов их поддержания с локального на национальный уровень; (6) возрастание роли общенациональных политических партий в структурировании общественного мнения и защите традиционных консервативных ценностей; (7) реконструирование старых форм сакральной символической жизни внутри и вне церкви; (8) отмирание системы «закрытых» статусов, ослабевание факторов, фиксирующих место индивида в статусной иерархии, и возрастание социальной мобильности; (9) трансформация образования, связанная с тем, что процесс обучения перестал ограничиваться ранним периодом жизни индивида, а фактически охватил всю его жизнь; (10) укрепление центральной государственной власти и возрастание ее роли в поддержании морального порядка.

Однако Уорнеру не суждено было довести до конца этот впечатляющий замысел. 23 мая 1970 г. он умер.

Исследование символической жизни и книга «Живые и мертвые»

Мы проследили интеллектуальный путь, пройденный Уорнером, сосредоточив внимание на той позитивной логике, которая им управляла, и оставив критику того, что он делал, другому времени и другому месту.

Важной частью уорнеровских изысканий было изучение символизма вообще и символической жизни современного общества в частности. Этой тематике были специально посвящены три книги: «Живые и мертвые» (1959), «Американская жизнь: мечта и реальность» (1953, повторно издана в переработанном виде в 1962) и «Божье семейство: исследование христианской жизни в Америке» (1961).

Исследования символизма вписаны Уорнером в общую структурную (системную) парадигму, на чем следует остановиться более подробно, дав сжатую реконструкцию его теории символических систем.

Теория символизма: основные положения

Любое взаимодействие между индивидами включает в себя обмен значениями посредством отправления, получения и интерпретации знаков; а потому вокруг каждой устойчивой совокупности взаимодействий, образующей систему (будь то большую или малую), складываются устойчивые системы символов. В той мере, в какой отдельные группы взаимодействий вплетены в согласованную систему взаимодействий сообщества или более широкую сеть взаимодействий, различные символические системы образуют более крупные системы, обеспечивая устойчивый контекст, поддерживающий согласованное и эффективное протекание этих взаимодействий.

Целостную символическую организацию коллективного опыта Уорнер называл культурой. Культуру как тотальную символическую систему, подобно любой другой системе, он разделял на три подсистемы: (1) технологическую, обслуживающую приспособление людей к окружающей природной реальности, (2) моральную, обслуживающую приспособление людей друг к другу, и (3) сакральную, или сверхъестественную, обслуживающую приспособление людей к неведомому и рационально не постижимому. Соответственно проводилось различие между секулярными и сакральными, рациональными и нерациональными символами.

Любая культура существует в контексте видовой жизни и может существовать лишь до тех пор, пока удовлетворяет видовые потребности организмов и успешно организует видовые чувства. Исходя из этого Уорнер выделил особый тип символов — эвокативные символы, референтом которых служат эти самые чувства, как правило, неосознаваемые.

Любое взаимодействие («система действия») вписано в контекст видовой жизни и символический контекст культуры. Взаимодействуя, индивиды обмениваются знаками и дают им интерпретацию. Интерпретируя знаки, они обладают определенной свободой наделять их теми или иными значениями и переопределять их значения, однако свобода эта весьма сильно ограничена; она моментально заканчивается, как только подрывает согласованность взаимодействия.

При изучении символического поведения необходимо прежде всего соотносить его со структурной сетью социальных отношений и группировок. Поэтому исследование символизма всегда должно сопровождаться анализом социальной структуры. Здесь Уорнер продолжает традицию, заложенную Дюркгеймом и Радклифф-Брауном; однако настойчиво проводимая им идея о том, что символическое поведение адаптировано к природной системе и системе вида, выводит его объяснительную модель за рамки «социологизма» и приближает к системной парадигме Парсонса.

Ученый, занимающийся исследованием символической жизни, может сделать предметом своего непосредственного изучения различные символические контексты поведения и символические системы, условно рассматривая их как нечто мысленно вычленимое и обособленное. На этом и построена книга «Живые и мертвые».

Книга «Живые и мертвые»: структура и темы

Книга «Живые и мертвые» — одна из немногих, написанных Уорнером без соавторов, — считается одной из лучших и наиболее интересных его работ. Выдающийся американский социолог Э. Гоффман, работавший с Уорнером в 50-е годы во время стажировки в Чикагском университете, назвал ее в одной из последних своих статей лучшей трактовкой социальных ритуалов в современном сообществе[343]. Вместе с тем, ее можно отнести к категории книг, дошедших до нас с большим опозданием: в то время как российский читатель еще только получает возможность с ней познакомиться, там, где она была написана, ее, похоже, уже почти никто не читает. Динамичная американская наука переварила ее и двинулась дальше.

Нам нет нужды здесь ее пересказывать. Вместо этого мы сосредоточим внимание на некоторых важных моментах, касающихся структуры и тематики этой книги.

Прежде всего, на наш взгляд, эта работа отчетливо мозаична, как бы «сварена» из разных кусков. Куски эти различаются не только поднимаемыми в них темами, но и самим «языком», на котором они написаны, следствием чего становится удивительное многоголосие: бок о бок соседствуют разговор ный язык и структурно-функциональный жаргон, броские рекламные заголовки и тексты проповедей, образный язык прессы и нудные статистические описания, поэтические цитаты и косноязычные объяснения диаграмм и рисунков, выдержки из исторических текстов и педантичные перечни использованных эмпирических материалов, «технические описания» предисловий к частям книги и высокоэмоциональные лирические отступления. Все это сварено Уорнером в единый текст, скрепленный скорее не логикой развития мысли, а некоторой сконструированной логикой представления материала, которую можно определить через три полярные дихотомии: «секулярное-сакральное», «обыденное-внеобыденное» и «эмпирическое-теоретическое». Поэтому, в частности, не следует рассматривать последнюю (теоретическую) часть как вывод из сказанного ранее. Ее можно было бы поместить и в начало книги, а весь последующий материал представить как иллюстрации к ней.

Различные целостные фрагменты нарратива — своего рода отдельные целостные (внутренне связные) фрагменты реальности, выхваченные лучом сознания из органической ткани развертывающейся символической жизни, реальные связи между которыми остаются вне текста, провисая в пустотах скачкообразных текстовых переходов от одной темы к другой. Текст — своего рода фотографический снимок символической жизни сообщества, лишь отдельные места которого отчетливо изобразились при его проявлении. Все, о чем говорит Уорнер, должно было бы быть представлено одновременно, а не в виде последовательного линейного текста.

Более того, сама эмпирическая реальность в глазах Уорнера социологична и заключает в себе теорию. Хотя такие критики, как Гирц, считают позицию «увидеть-весь-мир-в-зерне-песка» необоснованной, Уорнер действительно видит большое в малом. Для него, видящего реальность современного сообщества глазами социального антрополога (и к тому же натуралиста), она оказывается волшебной и удивительной, вплоть до того — рискнем высказать такую мысль, — что конкретные эмпирические события служат всего лишь воплощениями и иллюстрациями действия могущественных социологических сил. При таком взгляде на мир Уорнер нуждался в некоем синтетическом языке, который был бы одновременно и обыденно-эмпиричным, и теоретичным, который бы позволял совместить констатацию эмпирического факта и его социологическое толкование в одном высказывании. И лишь отсутствие такого языка могло заставить Уорнера текстуально разделять эти сплавленные воедино в его сознании вещи.

Отсюда то приводившее многих в смущение сочетание «ненужных» продолжительных эмпирических нарративов с «внезапными», неведомо откуда взявшимися аксиоматическими теоретическими вставками. Уорнеровские эмпирические нарративы часто сами по себе несут социологический смысл, уловить который можно лишь при очень медленном чтении; при быстром же, «диагональном» чтении он почти автоматически остается непонятным. Уорнеровский текст требует применения герменевтических процедур: повторного чтения, возвращений назад, сопоставления и мысленного совмещения эмпирических и теоретических сообщений. (К сожалению, этому очень мешает недостаточная строгость Уорнера в употреблении терминов и наличие в его работах необязательных высказываний, продиктованных, по-видимому, логикой обеспечения связности текста и отчасти нормами представления материала, принятыми в тогдашней науке.)

С мозаичностью уорнеровского текста связана его междисциплинарность, или трансконтекстуальность. Переходя от одного фрагмента символической системы сообщества к другому, Уорнер пересекает границы специализированных областей знания. При таком подходе критика со стороны специалистов, знающих свои проблемные области «более широко и глубоко», была почти неизбежной; междисциплинарный подход всегда находится в заведомо уязвимом положении. Однако на работу Уорнера специалисты, по-видимому, попросту не обратили внимания; во всяком случае, если такое внимание и было, оно не выразилось в написании статей и монографий. В связи с трансконтекстуальностью «Живых и мертвых» следует отметить два момента.

Во-первых, она является прямым развитием дюркгеймовского понимания социологии как универсальной социальной науки, частью предмета которой являются предметы всех других специализированных социальных наук.

Во-вторых, у всего этого мозаичного материала есть один общий контекст — сообщество как территориально ограниченная тотальная система взаимодействия, в которую вписаны все другие локализованные в этих пределах системы взаимодействия и символические системы. И эта «вписанность» не признает никаких границ между частными научными дисциплинами.

Учитывая причудливое сочетание эмпирических описаний и теоретических вкраплений, затрудняющее остановку внимания на рассеянных по всему тексту теоретических толкованиях, представляется не лишним дать в помощь читателю в качестве примера перечень тем, поднимаемых в первых двух частях книги Уорнера.

Часть I: символический (моральный) контекст политической жизни; символические роли «героя», «злодея», «предателя», «мученика», «клоуна»; символы враждебности, конфликта и нападения; роль средств массовой информации в определении социальной личности; роль рассказчика в примитивном и современном обществе; символическая коммуникация рассказчика и аудитории; статусные символы; символы «дома», «сада», «могилы», «кладбища»; мужские и женские символы; коллективные обряды; драма; юмор; символический контекст социальной мобильности; демонстративное (символическое) потребление; возрастающая роль рациональных символов в современном обществе.

Часть II: исторические факты и символическая обработка истории; нерациональный символизм; исторические ритуалы в современном сообществе; символические трансформации времени и пространства; нерациональное и нелогическое время и пространство; объективное время и социальное время; легенда и миф в примитивном и современном обществе; секулярные обряды освящения (обряды легитимации); символика американского фронтира; статус и символ дома; символы сексуальности («природа», «первобытный лес», «дикая местность», «земля» как женское начало; «цивилизация», «власть», «государство» и «техника» как мужское начало); исторический ритуал как «сновидение»; символы злодейства, вины и покаяния; символы могущества и славы; социальная мобильность и демонстративное потребление; война и символизм; проблема «символической конгруэнтности» знака и группы; понятие «автономного индивида»; роль письменности в освобождении человека от племенных уз коллектива; письменность как отделение знака от голоса и организма; мобильность знака и мобильность индивида; отложенная коммуникация; механизм коммуникации (отправитель, получатель, обмен знаками, интерпретация, наделение значением); географическо-территориальная и социальная «близость»; анонимность.

Можно было бы и опустить это перечисление, если бы важные и интересные открытия и интерпретации Уорнера не терялись в потоке повествования. Книга «Живые и мертвые» — очень концентрированная. В связи с этим можно вспомнить о том, что писалась она, в отличие от других томов серии «Янки-Сити», очень долго: если первые 4 тома были опубликованы за 6 лет, то публикацию «Живых и мертвых» отделяет от выхода в свет предыдущего тома 12 лет.

Далее мы коротко остановимся на некоторых ключевых темах этой книги, что можно считать своего рода «заметками на полях».

Конфуций, Платон, восточный театр, пьесы «моралите» и политическая борьба

Первая часть книги представляет собой развернутое «case-study» политической биографии мэра Янки-Сити. Эта в общем-то личная история анализируется в широком символическом контексте сообщества и американской культуры в целом. Причем Уорнера прежде всего интересует сам этот символический контекст и то, как он работает, фигура же главного персонажа этой истории выполняет по сути иллюстративные функции[344]. Эмпирические реалии представлены как несовершенные копии, отражения некоторых не имеющих пространственного и временного определения вечных моральных идей — платоновских «идей» или дюркгеймовских внеиндивидуальных «коллективных представлений». Здесь мы видим образец уже упоминавшегося выше стремления Уорнера увидеть «мир в зерне песка» и показать, как работают «большие» абстракции в «маленьких» неприметных событиях рутинной повседневной жизни.

В этом анализе герой предстает марионеткой в игре могущественных надындивидуальных символических сил, которые по своему произволу — но в соответствии с определенной нерациональной логикой — переопределяют его роль и социальную личность, бросая его из одной крайности («герой») в другую («злодей» и «предатель»). Если убрать из уорнеровского анализа все имена, названия и эмпирические детали, заменив их «иксами», «игреками» и «зетами», и оставить только происходящие процессы, трансформации образов и динамику коллективных эмоций, то получится, так сказать, огромное уравнение с множеством переменных, которое может воплотиться в другое время и в другом месте, особенно в быстроразвивающихся и динамичных переходных обществах, где тенденциозный и социально мобильный человек в процессе своего восхождения покушается на символически охраняемые статусные границы. Наша российская реальность постперестроечного периода дает множество примеров таких символических трансформаций, причем сопровождающихся удивительно похожими нюансами и переходами.

Представляется, что описываемый вариант символических трансформаций обладает некоторой (хотя, конечно, не абсолютной) универсальностью, как один из возможных вариантов динамики коллективных чувств и перемещения личности индивида в символическом спектре «хорошее—плохое» («добро—зло», «высокое—низкое» и т. п.).

Не случайно Уорнер сравнивает все произошедшее с Бигги Малдуном со старинной пьесой «моралите», в которой типажи и сюжетные линии предопределены гой или иной заранее заданной моральной идеей. Картину, нарисованную Уорнером, можно было бы также сравнить с китайским театром. Например, в пекинской опере «цзинцзюй» актеры играют не конкретных персонажей, а беспримесные моральные сущности; актеры «цзинцзюй» выступают в качестве знаков, и их статичные маски только подчеркивают неизменность и незыблемость символизируемых ими идей и сил. Бигги Малдун — тоже знак. Это вещественный и осязаемый знак, которому публика по мере развития драмы атрибутирует разные значения, последовательно надевая на него разные «маски», которые он помимо своей воли вынужден носить[345]. И это воплощение моральных идей в материальной форме конкретного человека служит сохранению этих идей и образуемого ими морального порядка; общество нуждается в периодическом воплощении этих идей и будет производить «героев», «злодеев», «предателей», «мучеников», «клоунов», «бунтарей» и т.д., пользуясь тем человеческим материалом, который окажется у него под рукой. По кому пройдутся жернова истории, кто будет вознесен и как сложится судьба той или иной публичной личности — вопросы второстепенные, по сравнению с этой неизбежной внеиндивидуальной динамикой.

Этот почти[346] беспримесный образец дюркгеймовского социологизма (в самой крайней его форме, когда социальные процессы приобретают чуть ли не самостоятельный онтологический статус) обладает близким родством с той картиной мира, которую представляет китайский театр. К социологичности традиционного китайского мировоззрения (в частности конфуцианской мысли, в немалой степени его сформировавшей) впервые привлек внимание А. Р. Радклифф-Браун, часто ссылавшийся в своих работах на китайскую философию[347]. Первый том «Янки-Сити», после небольшого вступления, открывается большой цитатой из Конфуция[348].

Краеведение как история

США имеют уникальную в своем роде историю. Отпочковавшись от европейской культуры, американская культура как будто начала все заново. Она с самого начала была письменной. О пуританской цивилизации, нашедшей на Американском континенте свою новую Землю Обетованную, известно много, ибо она с самого начала подробнейшим образом документировала свою историю. Отрезав себя от европейского героического прошлого своим стремлением к суверенитету, автономии и собственной идентичности, она создала собственную мифологию, свои легенды и своих культурных героев. Американская мифология была выстроена вокруг покорения природы, возникновения порядка из хаоса и такого специфического феномена, как «фронтир». В отличие от других культур, в американской культуре мифология не уходит своими корнями в смутные глубины устной традиции. Чувствуя свою значимость (тем большую, чем более американцы чувствовали свою отдельность от Европы и стремились быть «не хуже»), американцы педантично фиксировали на бумаге и сохраняли для потомков все, что с ними происходило. Задокументированная американская история, охватывающая менее 400 лет, нисколько не меньше по объему и фактуальной насыщенности, чем история любого другого народа, пусть даже гораздо более протяженная во времени. Небольшой масштаб того или иного события компенсируется придаваемой ему значимостью; американцы дорожат и гордятся своей историей, даже если ее не знают. Видимо, нигде больше не получила такого развития история сообществ (краеведение). И в этом смысле для исследования символов и мифологии истории американское сообщество является едва ли не идеальным объектом изучения.

Такое исследование представлено Уорнером во II части «Живых и мертвых». Именно уникальность американской культуры позволяет ему соотнести мифологию истории с теми документальными фактами, из которых она родилась, причем на материале небольшого городка с населением, насчитывающим — как уже ранее упоминалось — всего 17 тысяч человек. Наиболее интересна в этом отношении, на наш взгляд, демонстрация Уорнером того, как мифологизируется история и как эта мифологизация связана с динамикой благосостояния группы и ее социально-статусной структурой. Производство мифологических акцентов и «изъятие» из официальной картины истории событий и целых периодов, героизация исторических персонажей, их принижение, художественная обработка и превращение в знаки, механизмы расширения и сжатия исторического времени, превращение комплекса амбивалентных и противоречивых событий в однозначные и ясные «резюме» — все эти символические операции, совершаемые над историческим прошлым и размещающие фактуальный материал по заранее готовым нерационально детерминированным «матрицам» самосознания народа, разумеется, имеют отношение не только к Янки-Сити, не только к Новой Англии и не только к Америке.

Кроме того, в американской истории есть еще один любопытный аспект. Если культурные формы американцев, как считают многие ученые, оставались крепко привязанными к культурным формам Европы и часто дублировали их (в сфере литературы, живописи, скульптуры, архитектуры, одежды и т. д.), то социальная история Америки действительно уникальна и неповторима. Америка стала огромной лабораторией социального экспериментирования. И социальная история институтов была тщательно задокументирована. Это, в частности, позволило Уорнеру в другой работе на основе точных и неидеологизированных исторических документов поэтапно реконструировать, как происходил в Янки-Сити процесс постепенного перехода от башмачного ремесла к крупной обувной промышленности[349]. Такого рода исследование было бы возможно далеко не везде.

Ритуал в современном обществе

Одной из важнейших заслуг Уорнера стало инициирование исследования ритуалов в современном обществе. Если ранее в западном мире доминировала «х-центристская» установка (где х — Запад, Европа, евроамериканский мир, «современное общество», «цивилизация» и т. п.), которая помешала западного ученого в надэтническую позицию, позволявшую ему принимать на веру свои исходные культурные посылки как несомненно рациональные и подвергать на основе этих посылок почти «зоологическому» рассмотрению «иррациональный» мир «примитивных» и «нецивилизованных» этнических культур, то обращение антропологической позиции на собственную культуру как на условно «антропологически чуждую»[350], одним из пионеров которого был Уорнер, позволило увидеть свой социокультурный мир как причудливо этнический и дало толчок новым методам исследования тех областей этого мира, которые до этого оставались рутинным и обыденным «фоном», не достигающим порога осознания, и которые просто не приходило в голову исследовать[351].

Составной частью этой общей смены установки стало изменение понимания религии и ритуала. Упрощенный взгляд приравнивал религию к институционализированной религии и связывал ритуал именно с ней. Уорнер же, взглянув на жизнь современной Америки глазами антрополога, увидел огромное множество ритуалов, локализованных, так сказать, «вне стен церковных учреждений». Он стал одним из первооткрывателей обширного класса секулярных ритуалов, не имеющих никакого отношения к религии в привычном ее понимании. Помимо ритуальной драмы, в которую может превратиться политическая кампания (часть I), и исторических ритуалов (часть II), Уорнер, проанализировав в части III деятельность ассоциаций в американском сообществе, обнаружил, что она преимущественно ритуальна.

Действуя в русле дюркгеймовского подхода к анализу морфологической основы и функции коллективных ритуалов, Уорнер связал эти ритуальные действия с ассоциационной структурой и тем самым показал огромную роль ассоциаций в интеграции американского сообщества. Читатель сможет сам найти в тексте уорнеровскую интерпретацию ассоциационных ритуалов. Мы же остановим внимание на одном моменте, которого в книге Уорнера нет.

Австралийский тотемизм, клановые шутливые отношения, кольцо Кула, членство в американских ассоциациях и сбор денежных пожертвований

Исследуя тотемизм у австралийских аборигенов, Радклифф-Браун обнаружил, что в Австралии существует система кланов, каждый из которых имеет свой тотем, свои «тотемные центры» (священные места), свой миф о происхождении тотема и своей территории, а также свои ритуалы, которые драматически разыгрывают этот миф, официально поддерживают существование тотемного «фрагмента природы» и выполняют функцию поддержания внутренней тотемической солидарности клана. Тем самым поддерживаются идентичность клана и его отдельность от всего окружающего мира. Вместе с тем, различные наборы соседствующих кланов периодически образуют временные группы и собираются на общие ритуалы (например, обряды посвящения), которые поддерживают более широкие круги солидарности. Эти круги солидарности частично пересекаются друг с другом и образуют сеть, в которой каждый клан имеет свою идентичность, ритуально связан с некоторыми соседними кланами, те, в свою очередь, связаны с другими кланами, а вся совокупность церемоний официально «поддерживает» существование всей природы[352].

Макс Глакмен, изучая народности Южной и Юго-Восточной Африки (в частности, тонга), обнаружил у них обычай межклановых шутливых отношений: у каждого клана есть два или более «клана-шутника», членам которого позволено подшучивать, подтрунивать и язвить над его членами. У тех кланов, в свою очередь, есть свои «кланы-шутники». Моральная значимость этого обычая состояла, в частности, в том, что ряд моральных действий и санкций не мог быть применен в отношении «нарушителя» его собратьями по клану в силу связывающей их клановой солидарности, и полномочия по их осуществлению делегировались «кланам-шутникам». Таким образом, формировалась сеть кланов, отграниченных друг от друга клановой солидарностью и вместе с тем ритуально связанных друг с другом и оказывающих друг другу взаимную поддержку в сохранении и укреплении морального порядка[353].

Б. Малиновский, изучая население Тробрианских островов, описал такую характерную для него форму ритуальной экономики, как кольцо Кула: жители каждого из многочисленных островов регулярно совершали морские экспедиции на другие острова, и такие экспедиции сопровождались передачей даров; в конце концов, круг дарений замыкался, и какие-то заезжие гости преподносили дары им[354].

В основе описанной Уорнером символической деятельности американских ассоциаций, как бы она содержательно ни отличалась от австралийского тотемизма, клановых шутливых отношений у народов Африки и ритуальной торговли у меланезийцев Тробрианских островов, лежит аналогичная форма социально-структурных взаимосвязей. Каждая ассоциация — подобно австралийским и африканским кланам и меланезийским островным сообществам — обладает определенной официальной доктриной и некоторой совокупностью ритуалов (сборища, совместные трапезы и выезды на природу, речи и их прослушивание и т. д.), которые укрепляют связи солидарности между ее членами и отграничивают ее как группу от других групп[355]. Членские составы ассоциаций частично пересекаются друг с другом, как это имеет место в случае австралийских кланов: член данной ассоциации может быть также членом других ассоциаций, как и член австралийского клана периодически выступает как член более широких групп, объединяющих несколько кланов на время проведения совместных обрядов. Сеть взаимно пересекающихся членских составов ассоциаций в американском сообществе с формальноструктурной точки зрения аналогична сети взаимно пересекаюшихся широких ритуальных клановых группировок в Австралии. Такая сеть связывает охватываемых ею индивидов в паутину непосредственных и опосредованных отношений: каждый хотя бы косвенно связан с любым другим через цепочку непосредственных отношений, каждое из которых включено в систему взаимодействия той или иной группы (ассоциации, клановой группировки), связанной общими ритуалами и внутренней солидарностью. Кроме того, существуют ритуальные связи между ассоциациями, ярким примером которых являются «круги дарений», реализующиеся в кампаниях по сбору денежных пожертвований: ассоциации участвуют в пополнении фондов друг друга, и — поскольку двусторонняя (или круговая) перекачка денег фактически сводит к нулю материальные выгоды — между ними образуется система сугубо символических (ритуальных) связей, аналогичная по форме системе ритуальных дарений у тробрианцев и системе моральных связей между кланами у тонга.

Социально-антропологический анализ позволяет выявлять такого рода общие формальные структуры, лежащие в основе самых разных (с точки зрения содержательного наполнения) символических систем. В отличие от пестроты культурных феноменов, формы социально-структурных связей очень немногочисленны.

То, что институт добровольных ассоциаций обеспечивает такую систему структурных связей, дает Уорнеру основания для вывода о том, что ассоциации — один из важнейших институтов, поддерживающих интеграцию и стабильность в американском сообществе. И инструментом осуществления такой функции являются организуемые и проводимые ассоциациями ритуалы: как сакральные, так и сугубо секулярные.

Мертвые ходят среди живых: социальная личность и потенциальное бессмертие знака

Современного читателя, привыкшего к экстравагантному стилю мышления, трудно чем-либо удивить, но Уорнер предлагает поистине диковинное понимание общества: в его трактовке общество включает не только живущих его членов, но также умерших и еще не родившихся. Это, в некотором роде, эвристическая метафора, и Уорнер старается избегать ее буквалистских применений, в отличие от критиков, писавших, что в книгах Уорнера посреди современного американского мегаполиса орудуют примитивные орды и мертвые ходят по улицам города.

Тем не менее, это не просто метафора, призванная напугать или ошарашить слабохарактерного читателя. Такое понимание общества восходит к дюркгеймовской и радклифф-брауновской трактовке природы общества и личности. С точки зрения Дюркгейма, общество есть реальность sui generis, реальность особого порядка, несводимая к другим, и соответственно человек, включенный в природный порядок и участвующий в то же время в этой особой реальности, выступает в двух своих ипостасях: как органический индивид и как социальное существо. Радклифф-Браун развил далее идею «социальной личности» (чаще, правда, он употребляет термин person, «лицо») как совокупности позиций, занимаемых человеком в социальной структуре, или социальных отношений, в которые он включен. С помощью этого понятия он попытался объяснить происхождение культа мертвых и веры в существование души: когда человек умирает как биологический организм, биография его социальной личности продолжается, поскольку отношения, связывавшие его с другими людьми, продолжают «жить» в них, восприниматься ими в опыте и оказывать влияние на их поведение; поскольку такая социальная личность продолжает оказывать влияние на поведение, она в известном смысле «реальна»; люди, ощущающие в себе ее «живое» присутствие, называют ее «душой»; а культ мертвых позволяет символически залатать ту брешь в социальной структуре, которая возникает вследствие выпадения из нее данного индивида, и, в какой-то мере приравняв «мертвого» к «живому» и поддержав тем самым иллюзию его реального существования после смерти, смягчить негативные психологические последствия локальной структурной катастрофы для тех, кто оказался в нее вовлечен.

Уорнер представляет дальнейшее развитие этой идеи в главах, посвященных Дню поминовения и кладбищу как коллективной репрезентации. Это позволяет ему обнаружить в американском сообществе почти полный аналог культа мертвых, обнаруженного антропологами в различных примитивных обществах.

Социальная личность потенциально бессмертна (в пространственно-временных границах существования вида Homo sapiens sapiens); естественно, при этом нисколько не подразумевается чего-либо в духе русского космиста Н. Федорова. Она «живет» до тех пор, пока представлена в каких-либо знаках, которые люди воспринимают и наделяют лично важным для себя значением. (Отсюда научный интерес Уорнера к кладбищам, которые дают такого рода знаки.) И в этом смысле судьба социальной личности ничем не отличается от судьбы знака, который тоже существует до тех пор, пока люди могут его воспринять и наделить значением.

Социально-структурное объяснение христианского символизма

Часть IV «Живых и мертвых», представляющая собой социально-структурное объяснение христианского символизма и его социальной значимости, может быть поставлена в ряд с другими социально-антропологическими исследованиями религии, которые ранее проводились Дюркгеймом и его последователями на материале примитивных культур. Можно провести линию от Дюркгейма через Радклифф-Брауна к Уорнеру, которая покажет преемственность поднятых Уорнером проблем, а также постепенный отход от чистого дюркгеймовского «социологизма» в объяснении социокультурных явлений.

Э. Дюркгейм, посвятивший изучению природы и функций религии свою последнюю книгу «Элементарные формы религиозной жизни» (1912)[356], показал на примере тотемических верований австралийских аборигенов, что в религиозных символах люди всегда поклоняются обществу, и фактически приравнял «религиозное» к «социальному». Для Дюркгейма религиозные символы являются репрезентациями коллектива; ритуалы, поддерживающие эти репрезентации и связанные с ними интенсивные коллективные чувства, фактически поддерживают и стоящее за ними общество. При этом общество понималось как особый порядок реальности, автономный по отношению ко всем другим. (Есть основания предполагать, что такое его понимание было отчасти продиктовано вненаучными соображениями, связанными с необходимостью выделения для социологии особого предмета, институционализации социологии как самостоятельной науки и т. п.)

Дюркгейм, однако, никогда не проводил полевых антропологических исследований и строил свою трактовку австралийского тотемизма на книжном материале. А.Р. Радклифф-Браун на основе интенсивного исследования андаманцев и австралийских аборигенов пересмотрел и углубил ряд идей Дюркгейма, в частности о социальной обусловленности религиозных представлений. В работах Радклифф-Брауна «Жители Андаманских островов» (1922), «Социальная организация австралийских племен» (1948), ряде специальных статей, посвященных тотемизму, и его программной статье «Религия и общество» (1945) социально-структурная основа австралийского тотемизма была конкретизирована как система кланов (см. выше), и тем самым было показано, что система тотемических ритуалов укрепляет и поддерживает важную составную часть системы родственных отношений, образующей у австралийских аборигенов «каркас» социальной структуры. Кроме того, Радклифф-Браун попытался несколько конкретизировать понятие «коллективных чувств» (чувств, создаваемых и поддерживаемых ритуальными действиями), выделив среди них как главное «чувство зависимости»; вместе с тем, он оставался в рамках «социологизма» и рассматривал эти чувства как социально воспитываемые и не данные от рождения.

После того, как в антропологии были предприняты попытки структурного истолкования «примитивных» религий, вполне логично было попытаться проанализировать подобным образом и христианство, что Уорнер и сделал. Пытаясь нащупать линии социальной обусловленности христианских символов, он сосредоточил свое внимание на структуре элементарной семьи, поскольку в сложном современном обществе она остается важнейшей — если не единственной — группой, аналогичной сплоченным «примитивным» группам по таким параметрам, как совместное проживание, наибольшая интенсивность и непосредственность взаимодействий и взаимосвязей между членами, глубина связывающих их чувств и т. п. Структурирование семьи на составляющие ее отношения («муж—жена», «отец—сын» и т. д.) как раз и позволило Уорнеру дать те интерпретации, с которыми читатель может ознакомиться в части IV.

Вместе с тем, если в случае кланов или возрастных категорий еще можно рассматривать социальные определения отношений как особую автономную реальность, то в случае семьи их почти невозможно отделить от биологически обусловленных чувств. Для Уорнера семья — не социальная абстракция, а всегда конкретная группа организмов вида Homo sapiens. И той реальностью, которая находит отражение и выражение в христианских символах, является семейная система как физически реальная сущность со всеми включенными в нее видовыми взаимоотношениями и чувствами. Акцентируя роль видовой жизни в своей интерпретации христианского символизма, Уорнер фактически демонтирует дюркгеймовский «социологизм» и — хорошо ли это или плохо — выходит в более широкую систему координат, аналогичную парсонсовской. Однако этот скачок Уорнера вряд ли можно объяснить просто отказом от «социологизма» (учитывая, например, теоретические интенции других глав). Скорее, правильнее было бы определить это так: «социологизм» занимает в широкой системе координат Уорнера свое особое место, наряду с другими линиями объяснения, в качестве одного из возможных аналитических способов истолкования, применимость которого зависит от выбранного объекта исследования и постановки задач. У самого Уорнера, правда, подобных формулировок найти не удастся. Впрочем, в азарте реальных исследований его, кажется, не особенно заботили рефлексии по поводу методологических скачков собственной мысли.

Письменность, приватный знак и автономный человек

Еще один момент, на который хотелось бы здесь обратить внимание, — это, на первый взгляд, несколько странные для структурного функционалиста натуралистического склада экскурсы в «феноменологию сознания», содержащиеся в некоторых параграфах уорнеровской книги, где рассматривается «приватный знак», т. е. представление, явленное индивиду на «экране» его индивидуального сознания и вызывающее его реакцию. В данном случае несомненно влияние Дж. Г. Мида и социальных психологов Чикагской школы, идеи которых Уорнер тоже попытался интегрировать в свои теоретические интерпретации.

Процесс приватизации знака, фактически эквивалентный развитию сознания и индивидуальной автономии, Уорнер связывает с письменностью (см. параграф «Автономное слово и автономный индивид»). С его точки зрения, именно отделение письменного знака от физического голоса — а тем самым и от носителя этого голоса (вождя, жреца, главы рода) — и последующее историческое развитие массового тиражирования письменных знаков создают условия для освобождения человека от племенных и семейных уз, развития индивидуальной автономии и эмансипации сознания. Утрачивая зависимость от голоса (и физически соприсутствующего тела), который в условиях устной культуры является единственным носителем культурной традиции и источником жизненной ориентации, индивид получает возможность физически покинуть свою родную группу и развить неведомую раньше «уверенность в своих силах». На каком-то этапе западной истории высшим воплощением автономного человека становится протестант, общающийся с Богом один на один; во второй половине XX в. им становится лидер крупного бизнеса — преуспевающий мобильный человек, который освободился от уз родительской семьи (и тем самым от ее социального статуса) и, как говорит Уорнер, «и буквально, и духовно ушел излома»[357]. Что касается протестантизма, то, в частности, именно с освобождением автономного протестанта от внешних знаковых форм Уорнер связывает художественную бедность протестантского культа.

Уорнеровский анализ связи между индивидуальной автономией, письменностью и эмансипацией сознания (как может убедиться читатель, незаконченный и неполный, недостаточно нетривиальный) имеет некоторые параллели в исследованиях лидера Чикагской школы социологии Р.Э. Парка[358] и канадского социолога М. Маклюэна[359].

Тенденции развития символизма в современном сложном обществе

И последняя тема, на которой здесь хотелось бы остановиться, — это выделенные Уорнером в книге «Живые и мертвые» общие тенденции развития символическим систем в сложном обществе. Их две. С одной стороны, по мере дифференциации и обособления отдельных систем деятельности (в том числе в рамках разделения труда) и формирования новых структурных группировок складываются дифференцированные символические системы, дающие партикулярные «символические языки» этим новым группам, поддерживающие их внутреннюю солидарность и обособляющие их от всего остального общества. С другой стороны, параллельно этому процессу происходит формирование обобщенных символических систем, поддерживающих более широкие круги солидарности, вплоть до солидарности общенационального сообщества, которое, как отмечал Уорнер в своих последних работах о «великом обществе» и крупных корпорациях, все более вытесняет по своей значимости локальные сообщества. Эти обобщенные символические системы выстраиваются, разумеется, из простых, элементарных символов; в противном случае они просто не могут апеллировать ко всем и каждому. Это широкие политические идеологии, упрощенные мифологические версии истории, символы массового искусства и средств массовой информации и т. д. Конкретный материал, приводимый Уорнером в первых четырех главах книги, может рассматриваться как развернутая иллюстрация данного теоретического положения. Обе тенденции являются естественными, необходимыми и равно важными. Искусственное подавление первой несет угрозу тоталитаризма, поскольку именно частные и обособленные символические системы поддержи вают в обществе свободу и индивидуальную и групповую автономию; искусственное подавление второй ведет к распаду социальной системы на сегменты. При всей простоте этого тезиса, из него вытекает множество следствий, имеющих непосредственное отношение к жизненно важным для нас социальным и культурным проблемам.

Ирония судьбы: на пути в забвение?

Представляя идеи Уорнера преимущественно в позитивном ключе и не останавливаясь на слабых местах его воззрений, которые, безусловно, есть, мы исходили из твердого убеждения, что начинать знакомство с новыми идеями (а Уорнер большинству отечественных читателей неизвестен) с их критики — не самая лучшая интеллектуальная традиция, доставшаяся нам в наследство от нашей недавней истории.

Между тем, в свое время реакция коллег на идеи Уорнера была очень противоречивой и неоднозначной: от восторга, чуть ли не обожания, до нескрываемого скепсиса, пренебрежения и отвержения. Отчасти такое их восприятие было обусловлено непрозрачной уорнеровской манерой представления материала, отчасти — поверхностным восприятием того, что он говорил, научной публикой, для которой привычные слова «структура», «функция» и прочие выражения из лексикона социологии XIX века превратились в истертые монеты, набившие оскомину и почти ничего уже не значившие. Язык, которым пользовался Уорнер, фактически стал маской, скрывающей смысл его научной работы. Иногда Уорнер, похоже, и сам попадал в его завораживающий плен. Особенно это чувствуется в его поздних трудах.

Уорнер — переходный мыслитель, и его противоречивость является в некотором роде отражением противоречивости той эпохи, в которую ему довелось жить, и противоречивости социальных наук середины века, усиленно занимавшихся ломкой старого научного языка, мешающего схватыванию новых социальных реалий. Уорнер одной ногой прочно стоит в XIX веке (по крайней мере, на уровне научного языка). Другой же ногой он вступает в XX век; иначе не объяснить, почему от его исследований прямая дорога вела в направлении микроанализа повседневных взаимодействий, этнометодологии, изучения невербального поведения.

Кроме того, Уорнер был ученым широкого, трансконтекстуального, синтетического склада, смело переступавшим междисциплинарные границы. При всем официальном одобрении междисциплинарности, научное сообщество, как показывает история, обычно очень плохо принимает междисциплинарные исследования. Логика научной специализации оказывается сильнее, но в ее рамках Уорнер (и не только он) неизбежно будет всего лишь непоследовательным дюркгеймианцем, слабым символическим интеракционистом, поверхностным историком, ничем не примечательным психологом, скверным дилетантом в религиозных вопросах, не знакомым с тонкостями и глубинами теологии, никудышным психоаналитиком, слишком теоретиком, чересчур эмпириком и т. д. и т. п. Короче говоря, мыслителем эклектичным и неглубоким. Многие так его и восприняли. И предпочли оставить в прошлом. Когда Уорнер умер, американская социологическая периодика не удостоила вниманием это событие, вопреки традиции посвящать выдающимся ученым «obituary» (некролог в форме интеллектуальной биографии); Уорнер просто уже не воспринимался как достаточно значимая для этого фигура[360]. А спустя девять лет, в 1979 г. С. Кимбелл писал: «Некоторые из его формулировок настолько глубоко въелись в современное мышление, что пользующиеся ими даже не подозревают об их происхождении»[361] (курсив мой — В. Н.).

При всем при том, Уорнер остается одним из выдающихся социологов и антропологов XX века. Некоторые исследователи включают его в число основоположников современной американской социальной антропологии, ставя его имя в один ряд с такими известными именами, как Р. Бенедикт, М. Мид, Р. Линтон, Р. Редфилд, М. Херсковиц[362]. Отмечается его влияние на таких видных ученых второй половины нашего века, как Л. Уайт, Дж. Стюард, Т. Парсонс, Э. Гоффман, Г. Мюрдал и др.[363]

Уорнер — очень суггестивный и загадочный автор. Внимательное чтение его насыщенных текстов легко будит воображение, тем более что многие вопросы в них только ставятся, многие связи только намечаются и до конца не проговариваются. Многие идеи несут в себе большой эвристический заряд. Даже сегодня нам есть что у него почерпнуть.

При том, что имя его все реже мелькает на страницах научных журналов и монографий и постепенно стирается из нашей неблагодарной памяти, его «социальная личность» все еще очень жива, и пусть настоящее издание его книги «Живые и мертвые» будет еще одним «знаком», призванным внести вклад в ее потенциальное бессмертие.

Указатель имен

Абеглен Дж.

Августин, Бл.

Адамс Дж. К.

Адамс С.

Айверкс А.

Аренсберг К.

Арнольд Б.

Барием Ф.Т.

Бартлет У.

Басс Э., епископ

Бендикс Р.

Бенедикт Р.

Бирд Ч.

Боас Ф.

Брэдфорд У.

Брайан У. Дж.

Браун М.

Бриджмен П.

Брук Р.

Брэдбери Т.

Брэдфорд У.

Бур А.

Бэрлей Г.

Вагнер М.

Вальтер Ф.

Вашингтон Дж.

Вебер М.

Веблен Т.

Вильсон В.

Вудбридж Б.

Воль Р.

Вульф Дж.

Гамильтон А.

Гардиа Ф. ла

Гарднер Б.

Гаррисон У.Л.

Геннеп А. ван

Георг III

Гераклит

Гильдебранд Д. фон

Гирц К.

Глакмен М.

Гоффман Э.

Григорий I Великий

Грили А.

Грин У.Д.

Дальтон Т.

Даммер У.

Декстер Т.

Джанкер Б.

Джеймс Дж.В.

Джексон Дж.

Джексон П.

Джексон Э.

Джефферс Р.

Джефферсон Т.

Дирке Р.

Дисней У.

Доллард Дж.

Дуайт Т.

Дэвис Д.

Дэвис Э.

Дюркгейм Э.

Зиммель Г.

Иоанн Богослов

Ипполит Римский

Иуда Искариот

Йеркс Р.

Каброль Ф.

Кальвин Ж.

Карл I

Кеннеди Дж.Ф.

Кимбелл С.

Кинг Р.

Клакхон К.

Кожибский А.

Коллинз М.

Колумб X.

Коннор Э. О’

Конфуций

Корнуоллис Ч.

Корнхаузер Р.

Коффин Дж.

Коффин Э.

Крёбер А.

Кромвель О.

Кропоткин П.А.

Кроули Э.

Купер Г.

Кушинг К.

Кэбот Дж.

Лант П.

Лафайет

Леви А.

Лекки У.

Лернд Э.

Ли Г.

Линдберг Ч.А.

Линкольн А.

Линтон Р.

Липсет С.

Литтл М.

Логан Дж.А.

Лонг Х.П.

Лонгфелло Г.У.

Лоу Дж.

Лоуб

Лоуи Р.

Лоуренс Д.Г.

Лоуэлл Дж.

Лоуэлл Ф. К.

Луи XVIII

Лэтроп Дж.

Льюис С.

Магуайр М.

Магуайр П.Дж.

Маккарти Дж. Р.

Маккеллар X.

Маккра Дж.

Маклюэн М.

Малдун Т.И. (Бигги)

Малиновский Б.

Маркс К.

Маркуонд Дж.

Мартин Н.

Медисон Дж.

Мейсон Дж.

Мелвилл Г.

Мид Дж.

Микер М.

Миллер Н.

Миллс Ч.Р.

Миндшенти Й.

Михель Д.В.

Монткам Л.

Морисон С.Э.

Моррис Р.

Морс Г.

Мосс М.

Мэйо Э.

Мюрдал Г.

Нил Ю.О’

Нокс Дж.

Нойз Дж.

Нойз Н.

Нюгрен А.

Огден Ч.К.

Оглсби Р.

Олден Дж.

Олден П.

Оппер Ф.Б.

Оутколт Р.Ф.

Павел Парк Р.Э.

Паркер Т.

Паркмен Ф.

Паррингтон В.Л.

Парсонс С.Х.

Парсонс Т. (Теофилус)

Парсонс Т. (Толкот)

Парш П.

Пейн Р.Т.

Пейн Р.Т. старший

Пек Г.

Пиаже Ж.

Пикеринг Т.

Пилат

Пирс Ф.

Полк Дж.Н.

Рассел Б.

Радклифф-Браун А.Р.

Редфилд Р.

Рисмен Д.

Ричардс А.А.

Робеспьер М.

Робинсон У.Л.

Робсон П.

Рузвельт Ф.

Росс Дж.

Руссо Ж.Ж.

Сеннет М.

Сепир Э.

Смит Дж.

Смит Р.

Смит А.

Снайдер Р.

Софокл

Спринг С.

Сроул Л.

Стэффорд Т.

Стюард Дж.

Сьюолл С.

Тафт У.

Твен М.

Титком М.

Токвиль А. де

Толстой Л.Н.

Томас Дж.

Томас У.

Тони Р.Г.

Трейси Н.

Уайт У.Х.

Уайтфилд Дж.

Уилрайт Дж.

Уилсон Дж.

Уинтроп Дж.

Уитмен У.

Уитьер Дж.Г.

Уорнер М.

Уорнер У.Л.

Уорринер Ч.

Фелл Дж.

Федоров Н.

Фома Аквинский

Фрай А.

Франклин Б.

Фредерикс

Фрейд З.

Фрэзер Дж.

Хавигхерст Р.

Харт А. Б.

Хартпол Э.

Хатчинсон А.

Хендерсон Л.Дж.

Херсковиц М.

Хёйзинга Й.

Хобхаус Л.

Хуан де ла Крус

Хэнкок Дж.

Хэнкс Дж.

Цезарь Ю.

Цукерман С.

Чаннинг У.Э.

Чаплин Ч.

Чейз А.

Челлини Э.

Чехов А.П.

Чэндлер Э.

Чэппл Э.

Шеверю Ж-Л. Л., епископ

Шейс Д.

Шекспир У.

Ши Дж.

Шилз Э.

Шмидт Д.Л.

Эзоп

Эллард Г.

Эмери Дж.

Эмерсон Р.У.

Ээлс К.

Юбер А.

Юм Д.

Юнг К.

Яков I

Сноски

1

Роман американского писателя Эдвина О’Коннора (O’Connor; 1918-1968) «Последнее ура» («The Last Hurrah») вышел из печати в 1956 г. В нем излагалась история взлета и падения деспотичного и экстравагантного мэра Фрэнка Скеффингтона, имя которого стало нарицательным.

2

Вымышленное имя мэра Янки-Сити. В метафорическом имени «Бигги» (Biggy), которое можно было бы перевести как «Громадина», отражены физические габариты данного персонажа.

3

См.: «Yankee City Series», vols 1, 4.

4

Браминский, т. е. кичащийся принадлежностью к аристократическому сословию; брамины (санскр.) — высшая каста жрецов в брахманизме.

5

Смит (Smith) Альфред (Эл) Эмануэл (1873-1944) — американский политический деятель, известный как энергичный реформатор. Был губернатором штата Нью-Йорк, первым среди католиков выдвигал свою кандидатуру на пост президента США в 1920, 1924 и 1928 гг. Лонг (Long) Хью Пирс (1893-1935) — американский политический деятель. С 1928 по 1931 г. — губернатор штата Луизиана; в 1931 г. выиграл выборы в сенат США. Ла Гардиа (La Guardia) Фиорелло Генри (1882-1947) — американский государственный деятель, реформатор. Избирался в Конгресс США в 1915, 1923-1933 гг. С 1932 по 1945 г. — мэр Нью-Йорка, активно поддерживал «Новый курс» Ф. Рузвельта.

6

Брайан (Bryan) Уильям Дженнингс (1860-1925) — американский политический и религиозный деятель, широко известный как «Великий Простолюдин». Избирался в Конгресс от демократической партии в 1890 и 1892 гг. Выдвигал свою кандидатуру на пост президента США от демократической партии в 1896, 1900 и 1908 гг. В 1912-1915 гг. — госсекретарь США при Вудро Вильсоне. Джексон (Jackson) Эндрю (1767-1845) — американский военный и государственный деятель, прославившийся во время англо-американской войны 1812-1814 гг. С 1821 г. — губернатор штата Флорида, в 1823 г. избран в Сенат. С 1829 по 1837 г. — президент США. Один из основателей демократической партии.

7

Мистер Малдун любезно помогал нам в проведении исследования. Мы приносим ему глубокую благодарность за многочисленные интервью, которые он нам дал, а также за разрешение воспользоваться его перепиской и автобиографией, что в немалой мере помогло нам понять значение его политической деятельности. Заслуга в сохранении замечательных взаимоотношений с мистером Малдуном целиком принадлежит Полу Ланту. Полевая работа Роберта Снайдера, ныне сотрудника Conservation Foundation в Нью-Йорке, д-ра Бэрлея Гарднера, президента Social Research, Inc. в Чикаго, профессора Солона Кимбелла, работающего в настоящее время в педагогическом колледже Колумбийского университета, и профессора Конрада Аренсберга из Barnard College при Колумбийском университете (все они тогда стажировались в качестве полевых исследователей) дала нам дополнительные данные, внесшие свою лепту в наше понимание политической жизни в Янки-Сити.

8

Эвокативные символы, по Уорнеру, это символы, референтом которых являются индивидуальные или коллективные чувства. Прилагательное evocative, для которого нет равноценного аналога в русском языке, производное от глагола to evoke — «вызывать» (воспоминания, отклики и т. п.), «пробуждать» (чувства). Смысл данного термина разъясняется Уорнером на протяжении всей книги, особенно в части V.

9

Понятие референциальные символы раскрывается Уорнером в пятой части книги.

10

Линдберг (Lindbergh) Чарлз Аугустус (1902-1974) — американский летчик, впервые в мире совершивший в 1927 г. одиночный перелет через Атлантический океан (из Нью-Йорка в Париж).

11

См. выше, прим. 2.

12

Коп (сор — англ, сленг.) — полицейский.

13

Гаррисон (Garrison) Уильям Ллойд (1805-1879) — американский политический деятель, поэт и журналист; родился в Ньюберипорте. Инициатор создания Общества борьбы с рабством (1832). В 1838 г. опубликовал «Декларацию чувств» (на рус. яз. переводилась Л.Н. Толстым), где сформулировал принципы гражданского неповиновения.

14

В високосный год женщина имела право делать предложение мужчине.

15

Специализированное учебное заведение.

16

См.: Warner [139с], р. 203.

17

Hill Street — буквально: «Высотная улица».

18

См. том 1 этой серии [139с].

19

Rites de passage — обряды перехода (фр.) — класс ритуалов, связанных с кризисными моментами жизненного цикла. Термин введен французским антропологом А. ван Геннепом.

20

Брук (Brooke) Руперт (1887-1915) — английский поэт. На известных фотографиях, помещаемых в справочных изданиях и хрестоматиях, лицо поэта воплощает в себе типичные черты подчеркнутой вдохновенной и энергичной мужественности.

21

Капитан и Беспокойные Крошки (Captain и Katzenjammer Kids) — персонажи одного из первых комиксов, публикация которого в американских газетах началась в 1897 г. (автор — художник Рудольф Дирке). Парнишка Браун (Buster Brown) — герой популярного комикса, созданного американским карикатуристом Ричардом Ф. Оутколтом (1863-1928), одним из основоположников жанра комикса. Комические полосы о Парнишке Брауне начали публиковаться с 1902 г. в газете «Нью-Йорк Геральд» и регулярно выходили до 1910 г.; в воскресных выпусках «Нью-Йорк Джорнал» их публикация продолжалась до 1920 г. Счастливый Хулиган (Happy Hooligan) — персонаж комикса, созданного американским карикатуристом Фредериком Б. Оппером. Комикс публиковался с 1900 г. и стал классикой жанра. Кистонские Полицейские (Keystone Kops) — персонажи одноименного сериала немых комических фильмов, поставленных М. Сеннетом на «Keystone Studio» в 1914-1920 гг. и положивших начало жанру немой комедии в США. Несколько десятков коротких фильмов, составляющих этот сериал, наполнены безобидными драками, головокружительными погонями и абсурдными ситуациями. Водном из фильмов впервые снялся Ч. Чаплин.

22

Микки Маус — персонаж популярнейших мультфильмов, выходивших на экраны с 1928 г., за которые их создатель Уолт Дисней получил премию американской Академии киноискусства в 1931 г. Образ Микки Мауса был создан художником Абом Айверксом, озвучивал Микки Мауса (с 1929 г.) сам Дисней. Дональд Дак — утенок, герой мультфильмов У. Диснея.

23

Самого по себе (лат.).

24

В тексте: Лег («ее»), т. е. Янки-Сити фигурирует в тексте как существо женского рода.

25

Чехов А. П. Собр. соч. в 12 томах. Т. 9. М., 1963. С. 616.

26

Там же. С. 615.

27

Эти слова принадлежат Пете Трофимову, а не одному из «аристократов», как пишет Уорнер; в окончательный текст пьесы не вошли.

28

Чехов А. П. Собр. Соч. в 12 томах. Т. 9. М., 1963. С. 703.

29

Там же. С. 649.

30

См.: «Yankee City Series». Vol. 1.

31

Этот дюркгеймовский термин обычно переводят как «коллективные представления», однако здесь такой перевод в силу многозначности слова «представление» в русском языке был бы крайне неуместен. В дальнейшем тексте Уорнер акцентирует один специфический смысл этого понятия, в русском слове «представление» почти теряющийся, а именно: представление (замещение) чего-то (обозначаемого) чем-то (обозначающим), когда второе является представителем — символом, образом, обозначением — первого. Обозначаемым (или представляемым) обычно являются какие-то социальные реалии.

32

Действующие лица (лат.).

33

Барнем (Barnum) Финеас Тейлор (1810-1891) — американский антрепренер и шоумен, один из пионеров индустрии развлечений в США. Барнем пользовался скандальной славой: в 1840 г. он организовал передвижной музей диковинок, в котором показывал мнимую кормилицу Дж. Вашингтона, «русалку», индейскую охоту на буйволов, карлика и т. п. Еще при жизни он заслужил репутацию ловкого дельца, не брезгующего жульничеством, сенсационностью и сомнительным юмором; в Америке его имя стало нарицательным.

34

Мелвилл (Melville) Герман (1819-1891) — американский писатель. Наибольшей известностью пользуется его философский роман «Моби Дик, или Белый кит» (1851). Уитмен (Whitman) Уолт (1819-1892) — американский поэт.

35

Моби Дик — кит, главный герой романа Г. Мелвилла «Моби Дик».

36

Шейлок (Shylock) — персонаж комедии У. Шекспира «Венецианский купец». В английском языке это имя стало нарицательным и обозначает бессердечного, жадного ростовщика.

37

Пьеса по роману М. Твена «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура» (1889).

38

Имеется в виду штат Массачусетс.

39

То есть сторонника свободной продажи спиртных напитков.

40

«Косматая обезьяна» («The Hairy Аре») — пьеса американского драматурга, Нобелевского лауреата Ю. О’Нила. Написана в 1922 г.

41

«Любовник леди Чаттерли» («Lady Chatterley’s Lover») — роман английского писателя Д. Г. Лоуренса (1885-1930); впервые опубликован во Флоренции в 1928 г.

42

Джефферс (Jeffers) Робинсон (1887-1962) — американский поэт. Написанная свободным стихом повесть «Чалый жеребец» («Roan Stallion») появилась в 1925 г.

43

Герои романов М. Твена.

44

Маркуонд (Marquand) Джон Филлипс (1893-1960) — американский писатель и публицист, известный главным образом своими романами о нравах высшего класса Новой Англии. Наиболее известен из них роман «Покойный Джордж Эпли», получивший в 1937 г. Пулитцеровскую премию.

45

Dexter — буквально: «Проворный».

46

Арнольд (Arnold) Бенедикт (1741-1801) — американский генерал. Во время войны за независимость американских колоний 1775-1783 гг. («революционной войны») Арнольд командовал американскими соединениями и участвовал во многих важных военных операциях, снискав славу опытного и отважного военачальника. С 1779 г., считая, что его заслуги не получили должного признания, стал снабжать англичан секретной информацией; будучи разоблачен, открыто перешел на их сторону и призвал солдат последовать его примеру. После поражения Англии бежал из Америки и жил в Лондоне. Ниже его фигура рассматривается более подробно.

47

Яго — персонаж трагедии У. Шекспира «Отелло», имя которого стало нарицательным, обозначающим завистливого и лицемерного человека, всегда готового на предательство.

48

Понтии Пилат (Pontius Pilatus) — римский прокуратор Иудеи в 26-33 гг. Согласно Библии, приговорил Иисуса Христа к распятию.

49

Георг III (1738-1820) — король Англии с 1760 г., один из вдохновителей английской колониальной политики и борьбы с восставшими американскими колониями. Корнуоллис (Cornwallis) Чарлз (1738-1805) — английский военный и государственный деятель. В чине генерала командовал английскими соединениями в Северной Америке во время войны за независимость колоний от английской короны. Красные мундиры — униформа английских солдат, расквартированных в американских колониях и сражавшихся с борцами за независимость США.

50

Джеймс (James) Джесси Вудсон (1847-1882) — известный американский преступник. В 1886 г. во главе банды, организованной им вместе с братом, совершил первое в Америке ограбление банка средь бела дня. С тех пор ограбления совершались регулярно, а Джеймс регулярно давал объявления в газеты о своей непричастности к ним. С 1873 г. банда Джеймса переключилась на ограбления поездов. Джесси Джеймс был предательски убит своим сообщником выстрелом в затылок. После его смерти еще долгое время ходили легенды, что он жив.

51

Имеется в виду Иисус Христос.

52

Имеется в виду Авраам Линкольн.

53

Спрингфилд, Вашингтон — города, с которыми в наибольшей степени связана жизнь А. Линкольна. В Спрингфилде, столице штата Иллинойс, Линкольн жил с 1837 г., пока в 1861 г. не переехал в Вашингтон. В Спрингфилде Линкольн похоронен; в этом месте много достопримечательностей, связанных с его именем.

54

Так (Great Emancipator) американцы называют А. Линкольна.

55

В американском варианте английского языка выражение lacecurtain (зажиточный, мещанский) — сленговое. Обидный смысл выражения «lace-curtain Irish» связан с тем, что в нем быт его адресата приравнивается к «тюлевым занавесочкам» как первому внешнему признаку его общественного успеха и мещанско-обывательской деградации.

56

Маккарти (McCarthy) Джозеф Реймонд (1908-1957) — американский политический деятель; в 1946-1957 гг. — сенатор-республиканец от штата Висконсин. С его именем связано консервативно-реакционное политическое течение «маккартизм»: во внутренней политике он выступал за урезание демократических прав, во внешней — за усиление «холодной войны».

57

См. ч. I, прим. 26.

58

Уинтроп (Winthrop) Джон (1588-1649) — один из основателей колонии Массачусетс. 4 марта 1629 г. король Англии Карл I издал Хартию компании Массачусетс-Бей; группу пуритан, отбывающую в Америку основывать новое сообщество, возглавил Уинтроп. В августе 1629 г. Уинтроп был избран губернатором колонии Массачусетс-Бей и на протяжении последующих 20 лет оставался в ней ведущей политической фигурой.

59

Лафайет (La Fayette) Мари Жозеф Поль Ив Рок Жильбер Мотье, маркиз де (1757-1834) — французский политический деятель. В 1777-1781 гг. жил в Америке и активно участвовал в войне за независимость североамериканских колоний от Великобритании.

60

Коллективное бессознательное.

61

В Янки-Сити эту газету получали 52% подписчиков, принадлежащих ко всем классовым слоям.

62

Warner [138а], р. 244-411.

63

Адамс (Adams) Джон Куинси (1767-1848) — американский государственный деятель и дипломат, первый посланник США в России (1809-1814), посланник США в Англии (1815-1817), шестой президент США (1825-1829). Занимая в 1817-1825 гг. пост госсекретаря США, сформулировал основные положения так называемой «доктрины Монро». Сын Джона Адамса, второго президента США (1797-1801) и первого посланника США в Англии (1785-1788). Кушинг (Cushing) Калеб (1800-1879) — американский политический деятель и дипломат. В 1834-1842 гг. — член Конгресса, в 1844 г. был направлен посланником США в Китай. Активно поддержал войну с Мексикой и сам участвовал в ней в чине бригадного генерала. В 1853-1857 гг. занимал пост министра юстиции и генерального прокурора в кабинете Ф. Пирса.

64

Дочери американской революции, ДАР (полное название — Национальное общество дочерей американской революции) — американская женская патриотическая организация. В ее состав входят женщины старше 18 лет, являющиеся прямыми потомками участников войны за независимость. Эта организация была основана в 1890 г.; в 1896 г. ее устав был принят Конгрессом США. ДАР занимается образовательной, просветительской и патриотической деятельностью, раз в год докладывает о своей деятельности Конгрессу. В начале 70-х годов ДАР насчитывала более 196 тыс. членов и имела 2970 местных отделений.

65

Харт (Hart) Альберт Бушнелл (1854-1943) — американский историк, профессор истории (1897-1910) и управления (1910-1926) Гарвардского университета. Автор, соавтор и редактор более 100 исторических трудов, в том числе фундаментального 28-томного труда «Американская нация» (соавт., 1904-1918) и 5-томной «Американской истории в рассказах современников» (1897-1929). Широкой известностью пользовалась также его работа «Введение в изучение американской истории» (соавт., 1912). Харт был известен своими националистическими взглядами.

66

Бирд (Beard) Чарлз Остин (1874-1948) — американский историк, политолог и муниципальный реформатор, один из основоположников экономического направления в историографии США. В 1904-1917 гг. преподавал в Колумбийском университете, в 1933 г. был избран президентом Американской исторической ассоциации. Наибольшую известность получила его работа «К экономическому объяснению конституции Соединенных Штатов», изданная в 1913 г.

67

На самом деле в табл. 1 значится 41 сюжет. Судя по дальнейшему тексту, пропущен сюжет о Т. Дальтоне. — Прим. ред.

68

Имеются в виду события войны за независимость североамериканских колоний от Великобритании 1775-1783 гг. («революционной войны»). Сражение у Лексингтона, поселка неподалеку от Бостона, произошло 19 апреля 1775 г.: английский вооруженный отряд попытался разоружить группу колон истов-волонтеров, но в ответ был обстрелян. В ходе завязавшейся перестрелки погибли 8 колонистов. Англичане же отошли к поселку Конкорд, где опять произошло вооруженное столкновение с колонистами, в ходе которого англичане потеряли убитыми 73 человека, а американцы — 49. События у Лексингтона и Конкорда послужили сигналом к началу войны за независимость. Сражение у Банкер-Хилла (возвышенности близ Бостона) состоялось 17 июня 1775 г. В ходе него потери американцев составили 490 человек убитыми; англичане потеряли 1000 солдат и были вынуждены отступить. Это Сражение способствовало подъему морального духа американцев.

69

Плимут (Plymouth) — первое постоянное английское поселение в Северной Америке севернее Виргинии, основанное в 1620 г. и расположенное в Массачусетсской бухте, где находится и Ньюберипорт (ранее — Ньюбери), фигурирующий в тексте как «Янки-Сити». В Плимуте находились колониальные власти.

70

Война 1812 года (War of 1812) — англо-американская война (Anglo-American War) 1812-1814 гг. — вооруженный конфликт между США и Великобританией, нередко называемый «второй войной за независимость». — Прим. ред.

71

Джефферсон (Jefferson) Томас (1743-1826) — американский государственный и политический деятель, один из «отцов-основателей», третий президент США (1801-1809). Автор проекта Декларации независимости и участник континентального конгресса (1775). Придерживался демократических взглядов, выступал за свободу вероисповедания, отмену рабства, аграрную реформу.

72

Орегонский договор (о разделе графства Орегон) был заключен в 1846 г. между США и Великобританией. В 1848 г. Орегону был присвоен решением Конгресса статус «территории», а в 1859 г. он стал 33-м штатом.

73

Морисон (Morison) Сэмюэл Элиот (1887-1976) — американский историк. Преподавал историю в Калифорнийском университете и в Гарварде. Ему принадлежат многочисленные труды, посвященные Колумбу и открытию Америки, военно-морским операциям США времен второй мировой войны и т.д. Одна из наиболее значительных работ — «Оксфордская история американского народа» (1965).

74

Morison [98], р. 101-102.

75

Ibid., р. 153.

76

Ibid., р. 190.

77

Парсонс (Parsons) Сэмюэл Холден (1737-1789) — американский патриот, участник войны за независимость и предприниматель. Окончил Гарвардский колледж, был практикующим адвокатом. С самого начала американской революции вступил в ряды волонтеров, участвовал в сражениях; закончил войну в звании генерал-майора. После войны был одним из вдохновителей и участников освоения северо-западных территорий; в 1785 г. стал основателем и одним из директоров Компании Огайо, спекулировал землей. Деятельность на этом поприще несколько подмочила его репутацию.

78

Северо-Западная Территория (полн. назв. «Territory Northwest of the River Ohio») — регион в долине реки Огайо, право на управление которым долгое время оспаривали Англия и Франция; в 1783 г. по итогам войны за независимость вошел в состав США. — Прим. ред.

79

Договор об образовании конфедерации 13 штатов (Articles of Confederation and Perpetual Union — «Статьи Конфедерации и Вечного Союза») принят Конгрессом 15 ноября 1777 г. и вступил в силу 1 марта 1781 г. «Статьи Конфедерации» стали первой конституцией США, действовавшей до 1789 г. — Прим. ред.

80

Шейс (Shays) Дэниэл (1747-1825) — руководитель восстания фермеров в штате Массачусетс 1786-1787 гг. После подавления восстания (1787) был приговорен к смертной казни, но в 1788 г. амнистирован. Восставшие требовали равного распределения земли и богатства, отмены долгов и справедливого судопроизводства.

81

Кинг (King) Руфус (1755-1827) — американский политический деятель и дипломат. В 1784-1787 гг. — депутат Континентального конгресса; активный участник разработки проекта Конституции, инициатор запрета рабства на Северо-Западной Территории. В 17891796 гг. — сенатор, один из влиятельных федералистов, активный сторонник политической программы А. Гамильтона; в 17961803 гг. — посланник США в Англии. В 1813-1825 гг. и в 1825-1826 снова сенатор. В 1816 г. последним из федералистов участвовал в борьбе за пост президента, но проиграл. Был сторонником сильной централизованной власти. Парсонс (Parsons) Теофилус (1750-1813) — американский юрист. С 70-х гг. жил в Ньюберипорте, где занимался юридической практикой. В 1779 г. сыграл большую роль в одобрении Массачусетсом проекта Конституции страны; в 1788 г. был делегатом съезда, ратифицировавшего Конституцию. С 1806 г. — верховный судья штата, считался одним из выдающихся массачусетсских юристов.

82

Хэнкок (Hancock) Джон (1737-1793) — американский купец, политический и государственный деятель, первый губернатор штата Массачусетс (1780-1785, 1787-1793). В 1775 г. был избран президентом 2-го Континентального конгресса в Филадельфии, принявшего 14 июля 1776 г. Декларацию независимости. Размашистая подпись Хэнкока возглавляет список подписей под Декларацией; его имя стало нарицательным, и слово «hancock» в американском английском означает просто «подпись». В Массачусетсе Хэнкок пользовался огромной популярностью.

83

Гамильтон (Hamilton) Александр (1757-1804) — американский государственный деятель, активный участник американской революции. Был секретарем Дж. Вашингтона. С 1789 г. возглавлял партию федералистов; был сторонником конституционной монархии. В 1789-1795 гг. — министр финансов, инициатор заключения в 1794 г. невыгодного для США договора с Великобританией, по которому Англия сохраняла за собой право покупки мехов у индейцев, американские корабли имели право вести только ограниченную торговлю с Вест-Индией, американцам запрещаюсь ввозить ряд прибыльных товаров (хлопок, сахар, кофе, какао).

84

Медисон (Madison) Джеймс (1751-1836) — американский государственный деятель, участник войны за независимость, автор проекта, положенного в основу американской Конституции 1787 г. В 1789-1797 гг. — член палаты представителей, в 1801-1809 гг. — госсекретарь в кабинете Т. Джефферсона, в 1809-1817 гг. — президент США. В последние годы президентства выступал за всемерное развитие национальной промышленности. Был сторонником расширения власти центрального правительства.

85

Лонгфелло (Longfellow) Генри Уодсворт (1807-1882) — американский поэт, профессор новых языков и литературы Гарвардского университета (1836-1854). Наиболее известен своей эпической поэмой «Песнь о Гайавате» (1855). Лонгфелло мечтал создать эпические произведения о жизни первых поселенцев и, дабы этого достичь, узаконил в американской поэзии гекзаметр; одним из таких опытов стала поэма «Эванджелина» (1847).

86

Акадия (Acadia) — название употреблявшееся во Франции в отношении старейшей американской колонии, где французы обосновались в 1605 г. Колония неоднократно переходила из рук в руки и в 1755 г. французы, нелояльные британской короне, были депортированы в другие колонии. В 1867 г. вошла в доминион Канада. — Прим, ред.

87

Эмбарго на экспорт всех товаров из США ввел в 1807 г. президент Т. Джефферсон. Эта мера была направлена против Великобритании и Франции, которые захватывали американские торговые суда, однако ударила прежде всего по экономике США. В 1809 г. эмбарго было отменено.

88

Лоуэлл — город в штате Массачусетс, неподалеку от Бостона. Вырос на месте текстильных фабрик, строительство которых началось здесь в 20-е годы XIX в., и стал одним из крупнейших центров текстильной промышленности США. Назван в честь Ф.К. Лоуэлла (1826).

89

Лоуэлл (Lowell) Фрэнсис Кэбот (1775-1817) — американский текстильный промышленник, одна из ключевых фигур в финансовом обеспечении и машинном оснащении предприятия Бостонской промышленной компании в Уолтхеме, открывшего новую эру в американской текстильной промышленности (построено в 1813 г.). Это была первая в мире фабрика, на которой были размещены «под одной крышей» все стадии производства хлопчатобумажной ткани.

90

Ли (Lee) Генри (1756-1818) — американский офицер, известный как «кавалерист Гарри», прославившийся во время американской революции. В 1785-1788 гг. — член континентального конгресса, в 1799-1801 — Конгресса США от Виргинии. — Прим. ред.

91

Ibid., р. 129. См. также р. 213-214.

92

Сецессия (лат. secessio) — отделение, выход из состава государства, а также право на выход. — Прим. ред.

93

Хартфордский съезд (Hartford Convention; федералистов состоялся 15 декабря 1814 г. — 14 января 1815 г. На съезд собрались федералисты из пяти штатов Новой Англии, чтобы выразить недовольство тем, что в состав Союза приняты западные штаты (в том числе Луизиана), а также усилением власти Юга, притоком иммигрантов, патронажной политикой федерального правительства, которое открыто покровительствовало штатам Юга и Запада. Съезд уполномочил штаты Новой Англии защищать себя самостоятельно и не отдавать налоги в федеральную казну. Соответствующие требования были переданы в Вашингтон, но были отвергнуты. Хартфордский съезд сыграл решающую роль в окончательном крушении федералистской партии.

94

См.: Warner and Srole [139d]. Лишь немногие из «новых людей» были вознаграждены достижением прочного статуса на верхнем социальном уровне общества.

95

Warner and Lunt [139с], р. 239-246.

96

Дуайт (Dwight) Тимоти (1752-1817) — конгрегационалистский священник и литератор, президент Йельского колледжа в 1795-1817 гг. Был одной из ключевых фигур в общественной жизни Коннектикута. Автор ряда трудов по теологии, эпических поэм религиозного содержания, строгий кальвинист и ярый сторонник федералистов. Известен тем, что употреблял все свое влияние, интеллект и литературные дарования на то, чтобы сдержать нарастающую волну демократии и атеизма.

97

Dwight [43], р. 439-440.

98

Смит (Smith) Джон (1580-1631) — английский мореплаватель, один из основателей первого постоянного английского поселения в Северной Америке в Джеймстауне. В 1614 г. он обследовал в этом районе берега Северной Америки и дал этому месту название Новая Англия. Автор «Правдивого рассказа о событиях в Виргинии» (1609), «Карты Виргинии» (1612) и других ярких сочинений о колонизации Америки.

99

То есть Америка — земля Колумба. — Прим. ред.

100

Сьюолл (Sewall) Сэмюэл (1652-1730) — американский судья. В 1692 г., назначенный специальным уполномоченным по расследованию случаев предполагаемого колдовства в Сейлеме, поддержал приговоры, вынесенные в отношении ведьм местными судами. В 1697 г., осознав свою ошибку, выступил с публичной исповедью. В 1718-1728 гг. — верховный судья Массачусетса. Сьюолл первым в Америке публично выступил против рабства, опубликовав небольшой памфлет в 1700 г. Наиболее известен своим дневником (1673-1729, впервые опубликован в 1878-1882), который является ценнейшим источником по политической и социальной истории колонии Массачусетс.

101

Чаннинг (Channing) Уильям Эллери (1780-1842) — американский теолог, философ, проповедник и филантроп, лидер унитарианского движения в Новой Англии. Убежденный противник рабства. В 1819 г. выступил с проповедью «Унитарное христианство», которая сделала его в США одним из признанных лидеров унитарианства. В 1820 г. по его инициативе была созвана конференция либеральных священников, в недрах которой сформировалась Американская унитарианская ассоциация (основана в 1825 г.). Эмерсон (Emerson) Ралф Уолдо (1803-1882) — американский философ-идеалист, поэт, эссеист, лидер американского трансцендентализма. Рассматривал дух как единую и единственную реальность.

102

Унитарианское движение — рационалистическое религиозное движение в рамках протестантизма. Зародилось в эпоху Реформации (сер. XVI — нач. XVII в.) в Польше. Унитариане отвергли догмат Троицы, христианское учение о грехопадении, таинства; основная их идея — единство и безличность Бога. Во второй половине XVII в. центром унитарианского движения стала Англия, с первой половины XIX в. — Гарвардский университет в США. Отцом американского унитарианства считается У. Чаннинг. Большое влияние на движение оказал Р. Эмерсон, призвав в 1838 г. «познакомить человечество с Богом из первых рук».

103

Бостонская бойня («Boston Massacre») — историческое событие, произошедшее 5 марта 1770 г. и давшее толчок борьбе североамериканских колоний за независимость. В этот день английские солдаты открыли в Бостоне огонь по толпе безоружных колонистов; погибли 5 человек. Американские патриоты (С. Адамс и др.) активно использовали этот инцидент в антибританской пропаганде.

104

Война короля Филиппа (King Philip’s War; 1675-1676) — самая кровопролитная война между американскими колонистами и индейцами в XVII в. (названа по английскому имени вождя племени вампаноагов Метакома). Индейцы, озабоченные проникновением белых колонистов в глубь материка и самовольным использованием традиционно принадлежавших им земель и охотничьих угодий, разрабатывали планы сопротивления колонистам, однако нашелся доносчик, сообщивший колонистам об этих планах. Несколько индейцев были казнены, следствием чего стал ряд кровопролитных индейских набегов на поселения белых в Новой Англии, двенадцать из которых были разрушены, и ответные действия колонистов. В войне погибли более 600 колонистов и были почти полностью истреблены несколько индейских племен.

105

Пекотская война (Pequot War; 30-е годы XVII в.) — кровавый военный конфликт между поселенцами и пекотами, самым могущественным и агрессивным индейским племенем на территории тогдашней Новой Англии (самоназвание «пекот» переводится как «разрушитель»). Войну спровоцировали несколько убийств английских офицеров и торговцев и массовое убийство 30 поселенцев, совершенные индейцами в 1634-1637 гг. По решению властей Коннектикута был сформирован отряд численностью в 90 человек под командованием капитана Джона Мейсона. 26 мая 1637 г. колонисты атаковали и сожгли пекотский форт Мистик, перебив несколько сотен индейцев, в том числе женщин и детей. 17 июля в ходе другой военной операции было уничтожено еще немало индейцев; уничтожение индейцев происходило с особой жестокостью.

106

Имеются в виду 4 войны: война короля Вильгельма (1688-1697), война королевы Анны (1701-1714), война короля Георга (1740-1748) и т. н. «французско-индейская война» (French and Indian War; 1753-1762), бывшая частью Семилетней войны. Сутью этих войн была борьба Великобритании и Франции за североамериканские колонии. Итогом этого противостояния стал захват Великобританией Канады (1760), Восточной Луизианы, Флориды и большей части французских колоний в Индии.

107

Луисбург (Louisburg) — портовый город в канадской провинции Новая Шотландия (бывшая Акадия — см. выше, ч. II, прим. 25). В 1744 г., когда Великобритания и Франция вступили в войну, этот форт представлял опасность для колоний Новой Англии. В 1745 г. вооруженный отряд колонистов, поддержанный английским флотом, занял город после 49-дневной осады.

108

Испано-американская война (Spanish-American War). — 21 апреля 1898 г. США, официально поддержав борьбу Кубы, Филиппин и Пуэрто-Рико за независимость от Испании, начали военные действия против Испании в Вест-Индии и на Филиппинах. 13 августа Испания капитулировала По Парижскому мирному договору (10 декабря 1898 г.), Испания передала США Пуэрто-Рико, о-в Гуам и Филиппины; Куба, формально объявленная независимой, была занята американскими войсками. В марксистской историографии эта война считается первой империалистической войной.

109

Бур (Burr) Аарон (1756-1836) — американский политик. В 1801-1805 гг. — вице-президент США в кабинете Т. Джефферсона. Наиболее известен своей дуэлью с А. Гамильтоном (1804), приведшей к гибели последнего, и своими последующими планами государственного переворота. Действительно ли Бур разрабатывал такие планы — точно не известно. В наиболее амбициозном их варианте, по показаниям свидетелей, предполагалось отделение нескольких штатов от Союза и создание на юге и западе США обширной империи. Планы держались в строгой тайне, был организован сбор средств. В 1807 г. Бур был арестован и отдан под суд по обвинению в измене, однако доказать его вину не удалось, после чего он уехал в Европу; вернулся в 1812 г.

110

Орден преданных друзей американского лося (Loyal Order of Moose) — американское тайное общество, основанное в 1888 г. в Луисвилле, штат Кентукки, д-ром Дж. Уилсоном. Первая ложа ордена была организована в Цинциннати, штат Огайо. В настоящее время в организации состоит около 1,5 млн. человек; насчитывается более 4000 местных организации («лож» и филиалов) в США, Канаде и Великобритании. До 1973 г. в орден принимались только белые. Орден оплачивает своим членам расходы на лечение и похороны, содержит дом престарелых, дома и школы для сирот.

111

Хатчинсон (Hutchinson) Анна (1591-1643) — религиозная подвижница. Родилась в Англии, в 1634 г. эмигрировала в Массачусетс. Живя в Бостоне, организовывала в своем доме еженедельные женские собрания для обсуждения последних проповедей и выражения своих теологических взглядов; в ее воззрениях подчеркивалась роль индивидуальной интуиции в достижении Бога и обретении спасения. Она негативно относилась к институциональным верованиям и выступала против власти духовенства. Оппоненты (в том числе губернатор Дж. Уинтрсп) обвинили ее в аморализме и приписали ей точку зрения, будто благодать Божья освободила христианина от соблюдения установленных моральных предписаний. В 1637 г. она была отдана под суд за «очернение священников» и изгнана из Бостона. Вместе со своими сподвижниками она основала поселение на Род-Айленде; погибла во время индейского набега.

112

Имеется в виду преподобный Джон Уилрайт (Wheelwright; 1592-1679) — бостонский священник, поддержавший А. Хатчинсон. В 1637 г. был отдан под суд за «подстрекательство к мятежу и презрение к гражданским властям» и также изгнан из города.

113

Брэдфорд (Bradford) Уильям (1590-1657) — один из основателей Плимутской колонии. Родился в Англии. В 1612 г. в поисках религиозной свободы эмигрировал с группой нонконформистов в Голландию. В 1620 г. организовал и возглавил отъезд 100 «пилигримов» в Америку на судне «Мэйфлауэр». В 1621 г. был избран губернатором Плимутской колонии, после чего единодушно переизбирался на этот пост 30 раз. Был сторонником демократического общественного устройства. Оставил после себя дневник «История поселения в Плимутской колонии, 1620-1647» (рус. пер. — 1987) — уникальный исторический источник, повествующий о жизни первых поселенцев, впервые опубликованный в США в 1856 г. (его и цитирует здесь Уорнер).

114

Басс (Bass) Эдвард (1726-1803) — религиозный деятель, первый епископальный епископ Массачусетса. Закончил Гарвардский колледж (1747), изучал теологию. В 1752 г. был посвящен в сан священника епископом Лондонским и назначен священником в церковь св. Павла в Ньюбери. В 1796 г. был избран епископом Массачусетса, а в 1797 г. посвящен в этот сан.

115

Олдены (Alden) Джон и Присцилла — реальные исторические лица. Дж. Олден (1599-1687) был одним из ста переселенцев, прибывших в Америку на судне «Мэйфлауэр» вместе с У. Брэдфордом. Судя по сохранившимся документам, он был одним из самых состоятельных и предприимчивых жителей Плимутской колонии и занимал много важных постов в сообществе. Его жена была дочерью одного из колонистов. У них было 11 детей.

116

Шеверю (Cheverus) Жан-Луи Лефевр де (1768-1836) — первый католический епископ в Бостоне. В 1792 г., спасаясь от Французской революции, переехал в Англию; в 1796 г. эмигрировал в Бостон. В 1808 г. был назначен в Бостоне епископом, в 1810 г. был посвящен в епископский сан. В 1823 г. по настоянию короля Луи XVIII вернулся во Францию. С 1826 г. — архиепископ Бордоский и пэр Франции. В 1836 г. был номинирован Луи-Филиппом в коллегию кардиналов.

117

То есть при английском дворе. — Прим. ред.

118

Пейн (Paine) Роберт Трит, крещенный Томасом (1773-1811) — поэт. Учился в Гарварде, увлекался «естественной философией и элегантной литературой», был исключен за «якобинство»; затем работал в бостонском театре, занимался стихосложением. Наибольшую известность в стране получило его стихотворение, посвященное Вашингтону. Изучал право у Т. Парсонса в 1798 г.

119

Пейн (Paine) Роберт Трит-старший (1731-1814) — американский судья и общественный деятель. Изучал теологию и право в Гарвардском колледже. Избирался делегатом от Массачусетса на 1-й и 2-й континентальные конгрессы. В 1777-1790 гг. — генеральный прокурор Массачусетса.

120

Адамс (Adams) Джон (1735-1826) — американский государственный и политический деятель, второй президент США, один из лидеров федералистской партии. Во время войны за независимость был членом 1-го и 2-го континентальных конгрессов. В 1785-1788 гг. — первый посланник США в Англии. В 1789-1797 гг. — вице-президент, в 1797-1801 гг. — президент США.

121

Даммеровская академия (Dummer Academy) — среднее учебное заведение, учрежденное по завещанию Уильяма Даммера, губернатора Массачусетса в 1723-1730 гг., который покровительствовал развитию духовного образования. Даммеру посвящен один из эпизодов в описываемой Уорнером процессии.

122

Конституционный съезд (Constitutional Convention) в Филадельфии, созванный 17 сентября 1787 г., принял новую Конституцию США, вступившую в силу 4 марта 1789 г.

123

Пикеринг (Pickering) Тимоти (1745-1829) — американский политический деятель. Родился в Сейлеме, штат Массачусетс. Активно участвовал в войне за независимость и в ратификации американской Конституции на Конституционном съезде в Филадельфии. В 1791-1797 гг. — госсекретарь и министр обороны в кабинете Дж. Вашингтона; в 1797-1801 — госсекретарь в кабинете Дж. Адамса; в 1803-1811 — сенатор от штата Массачусетс; в 1813-1817 — член палаты представителей Конгресса США. Выступал против республиканской политики Джефферсона, покупки Луизианы и участия в войне 1812 г. Одно время приветствовал сецессию Новой Англии, Нью-Йорка и Нью-Джерси.

124

Пейн (Paine) Томас (1737-1809) — американский общественный и политический деятель, представитель революционного крыла просветительства XVIII в. Разделял идеи Французской революции. Был одним из лидеров борьбы за независимость американских колоний; идеи его памфлета «Здравый смысл» (1776) нашли отражение в Декларации независимости. Выступал за отмену рабства. Трактат «Права человека» был написан в 1791-1792 гг., работа «Век разума» — в 1794 г.

125

Паррингтон (Parrington) Вернон Луис (1871-1929) — американский деятель в области образования и историк литературы. В 1897-1908 гг. преподавал в Оклахомском университете, в 1908-1929 — в Вашингтонском университете. Трудом жизни Паррингтона стала работа «Основные течения американской мысли» (3 т., 1927-1930), в которой исследовалась взаимосвязь между американской интеллектуальной литературой и американскими социальными, экономическими и политическими институтами с колониальных времен до 1920 г. За первые два тома Паррингтон получил в 1928 г. Пулитцеровскую премию.

126

Works, р. 318; см.: Parrington [108], р. 285-286.

127

Брэдбери (Bradbury) Теофилус (1739-1803) — юрист, уроженец Ньюбери. Окончил Гарвардский колледж (1757), изучал право. В 1762 г. получил разрешение на юридическую практику. В 1777-1779 гг. — прокурор штата Массачусетс, член 4-го и 5-го конгрессов (1795, 1796).

128

Лоялисты — противники независимости Америки от британской короны во время американской революции.

129

Декстер (Dexter) Тимоти (1747-1806) — купец. В 70-е годы XVIII в. он и его жена вложили все свои средства в покупку континентальной валюты; эта операция принесла им огромный доход. В 80-е годы участвовал в различных спекулятивных предприятиях. В 1791 г. купил особняк Патрика Трейси. В 1796 г., спасаясь от язвительности сограждан, был вынужден уехать из Ньюберипорта в Честер, но векоре вернулся и купил еще один особняк, принадлежавший ранее Джонатану Джексону, на Хай-стрит (у Уорнера «Хилл-стрит»). Жизнь Декстера была наполнена различными экстравагантными выходками. Например, он ходил перед домом с плакатом «Я первый на Востоке», а однажды издал памфлет, в первом издании которого отсутствовали знаки препинания, а во втором была приложена специальная страница с точками и запятыми, «чтобы каждый мог посолить и поперчить по вкусу».

130

Бартлет (Bartlet) Уильям (1748-1841) — американский купец и филантроп. Родился в Ньюбери, потомок одного из основателей города Ричарда Бартлета. В юности начинал как ремесленник, затем стал удачливым коммерсантом. Одним из первых в Новой Англии стал вкладывать средства в развитие текстильной промышленности. Покровительствовал развитию теологического образования: финансировал кальвинистскую школу, готовившую священников, а также Андоверскую теологическую семинарию.

131

Капер (или приватир) — частновладельческое судно, специально вооруженное с разрешения властей для военных действий против судов противника; существовал в XV-XVIII вв. в различных странах Европы и Америки. В 1856 г., была принята специальная международная конвенция о запрете каперов и так называемого «каперства» (фактически, пиратства).

132

Мексиканская война (Mexican War; американо-мексиканская война 1846-1848 гг.) — захватническая война США против Мексики. В 1836 г. американские плантаторы, поселившиеся в мексиканском штате Техас, подняли мятеж и провозгласили его «независимым государством». В 1845 г. Техас был присоединен к Соединенным Штатам. В январе 1846 г. американские войска вторглись на территорию Мексики, но встретили сопротивление. Тогда 13 мая 1846 г. США официально объявили Мексике войну. 2 февраля 1848 г. был заключен мирный договор, по которому Мексика лишилась более половины своей территории.

133

Монткам (Montcalm) Луи, маркиз де (1712-1759) — французский генерал, командовавший военными действиями французских войск против англичан в так называемой «французско-индейской войне» 1754-1759 гг. В 1759 г. лично командовал французскими солдатами в сражении на территории Квебека и был смертельно ранен в бою. Вулф (Wolfe) Джеймс (1727-1759) — английский генерал, сыгравший одну из ключевых ролей в захвате англичанами Канады. Известность к нему пришла после успешного завершения под его командованием военной операции по захвату Луисбурга (26 июля 1758 г.). В 1759 г. командовал походом на Квебек, был смертельно ранен в бою.

134

Дисфория (от гр. дисфорео — тяжело переношу, раздражен) — термин из психопатологии, означающий «расстройство настроения, характеризующееся напряженным, злобно-тоскливым аффектом с выраженной раздражительностью, доходящей до гнева с агрессивностью» (БСЭ).

135

Оригинальное английское название судна, «Wasp» — это также аббревиатура (WASP), обозначающая националистическое самоназвание «стопроцентного американца» («белый, англо-саксонец, протестант»).

136

Полк (Polk) Джеймс Нокс (1795-1849) — одиннадцатый президент США (1845-1849). В годы его президентства был аннексирован Техас, расширены в войне с Мексикой юго-западные территории США, а также был урегулирован территориальный спор с Англией по поводу Орегона.

137

«Рыцари Колумба» (Knights of Columbus) — католическая мирская организация. Основана в 1882 г. как общество взаимопомощи. В ее состав входят мужчины-католики старше 18 лет. Официальные задачи: страхование членов и их семей, помощь больным и инвалидам, развитие общественных и интеллектуальных связей между членами организации, образовательная, религиозная, патриотическая деятельность, социальная помощь и реабилитация ветеранов войн. Организация имеет около 7 тысяч низовых отделений («советов») в США и других странах и насчитывает около 1,3 млн. человек. Штаб-квартира находится в Нью-Хейвене, штат Коннектикут.

138

Уитьер (Whittier) Джон Гринлиф (1807-1892) — американский поэт. Родился и умер в Массачусетсе. В 1826-1832 гг. занимался журналистикой, опубликовал сборник стихотворений «Легенды Новой Англии» (1831). В 1833-1842 гг. участвовал в аболиционистском движении, выпустил памфлет «Справедливость и целесообразность». После 1843 г. возвратился к поэтическим занятиям и опубликовал книги «Голоса свободы», «Песни труда» (1850) и «Мод Маллер» (1854) — произведения о простых людях, на которые далее ссылается Уорнер. С 1866 г. поэзия Уитьера обрела всецело религиозный характер. Лучшими его произведениями считаются поэмы этого позднего квакерского периода: «Занесенные снегом» (1866), «Палатка на берегу» (1867), «Среди холмов» (1869), «Пенсильванский пилигрим» (1872).

139

Грили (Greely) Адольфус Вашингтон (1844-1935) — американский армейский офицер и полярный исследователь. Родом из Ньюбери-порта. Возглавлял американскую экспедицию в Арктику 18811883 гг. Вышел в отставку в чине генерал-майора, награжден (1935) медалью почета — высшей военной наградой США.

140

В английском языке, как и во многих других, слово «люди» (men) идентично слову «мужчины». В данном случае Уорнер акцентирует эту двусмысленность, разводя два указанных значения данного слова и переходя тем самым к проблеме равенства полов.

141

Нигде фронтир как движение и изменение не прочувствован и не выражен так ясно, как в описании Фрэнсисом Паркменом [107] масс перемещающихся людей, движущихся из заселенных регионов Востока через Скалистые горы к тихоокеанскому побережью. Напомним, что эта книга была написана во время мексиканской войны. Паркмен и его компаньон, Шоу, были бостонскими аристократами.

142

Смит (Smith) Уильям Робертсон (1846-1894) — шотландский семитолог, энциклопедист, социальный антрополог, занимался сравнительным религиоведением; главный редактор 9-го издания «Британской Энциклопедии». Из научных трудов наиболее значимы «Родство и брак в древней Аравии» (1885) и «Лекции о религии семитов» (1889).

143

Кроули (Crawley) Альфред Эрнест (1869-1924) — английский социальный антрополог, предложивший одну из первых научных трактовок сексуальных отношений в примитивном обществе («психологический анализ на основе биологического здравого смысла»). Основная его идея состояла в том, что брак и все связанные с ним социальные отношения обусловлены фундаментальным антагонизмом между полами и существующим на уровне «физиологического мышления» страхом мужчины перед контактом (особенно сексуальным) с женщиной в силу ее скверных контагиозных качеств. Брак и сопутствующие обряды рассматривались как обряды соединения, нацеленные на преодоление опасностей контакта. Идеи Кроули были высоко оценены 3. Фрейдом. Основные работы: «Мистическая Роза» (1902), «Исследования дикарей и секса» (1929), «Одежда, питье и барабаны» (1931).

144

Веблен (Veblen) Торстейн Бунде (1857-1929) — американский социолог и экономист. В своей основной работе «Теория праздного класса» (1899) разработал теорию праздного класса и демонстративного расточительства. Согласно Веблену, основным занятием праздного (буржуазного) класса в современном обществе, определяющим весь его образ жизни, становится поддержание внешних атрибутов общественного преуспеяния и своего высшего положения в социальной иерархии, причем основной характеристикой этого образа жизни становится его нарочитость и демонстративность.

145

Боас (Boas) Франц (1858-1942) — американский антрополог, этнограф, лингвист, специалист по культуре и языкам североамериканских индейцев и эскимосов. Один из основоположников американской культурной антропологии; ему принадлежит огромное множество работ, внесших важный вклад в становление и развитие практически всех отраслей этой науки.

146

«Ротари» (Rotary) — широкая сеть элитарных клубов, объединяющая более 18000 локальных организаций в 152 странах мира. В клубах «Ротари» состоят ок. 850 тысяч человек; их членами являются, как правило, представители деловых кругов и элитных профессиональных групп. Официальные цели: поддержание широких контактов между элитами разных стран и регионов, установление взаимопонимания, повышение стандартов в деловой и профессиональной сфере. Первый клуб «Ротари» был создан в 1905 г. в Чикаго. В 1910 г. в США была учреждена Национальная ассоциация клубов «Ротари».

147

Джордж Фоленсби Бэббит — главный герой романа Синклера Льюиса «Бэббит» (1922), считающегося лучшим произведением писателя. Бэббит, преуспевающий маклер, несколько раз пытается восстать против ограниченности и мертвящей монотонности домашней, деловой и внутренней жизни, но всякий раз оказывается неспособным преодолеть внешнюю рутину и узость собственного интеллекта и воображения. Его имя стало в американском английском нарицательным и обозначает «недалекого и лишенного юмора обывателя и вульгарного оптимиста, некритично и самодовольно принимающего собственные стандарты, сколь бы убогими, темными и неприглядными они ни были».

148

Мартин Эрроусмит — главный герой романа С. Льюиса «Эрроусмит» (1925), получившего в 1926 г. Пулитцеровскую премию. Эрроусмит — компетентный, гуманный врач и исследователь, с твердыми моральными принципами, который на протяжении всего жизненного пути борется с невежеством, шарлатанством, интриганством коллег и коммерциализацией медицинской профессии.

149

Пулэм, эсквайр — главный герой романа Дж. Маркуонда «Г.М. Пулэм, эсквайр», изданного в 1941 г. (рус. перевод — 1963).

150

День памяти павших (Memorial Day) — официальный праздник, отмечаемый в большинстве штатов США. До 1971 г. отмечался 30 мая, впоследствии был перенесен на последний понедельник мая. Иногда называется также «Днем украшения могил» (Decoration Day). Этот праздник восходит к обычаю ежегодного возложения цветов на могилы павших солдат Севера в местечке Уотерлу, штат Нью-Йорк. Впервые цветы были возложены 5 мая 1866 г., а в 1868 г. президент Великой армии республики (организации ветеранов гражданской войны) генерал Дж. Логан объявил 30 мая официальным памятным днем. После первой мировой войны этот день стал отмечаться как день памяти всех американских солдат, погибших в войнах. Главная церемония праздника — возложение венка на Могилу неизвестного солдата на Арлингтонском национальном кладбище. В некоторых южных штатах этот день не является официальным праздником или отмечается как день памяти конфедератов.

151

День ветеранов (Veterans Day) — с 1954 г. официальный федеральный праздник США. Ранее назывался «Днем перемирия» (Armistice Day). До 1971 г. отмечался 11 ноября, в годовщину подписания перемирия 11 ноября 1918 г., положившего конец первой мировой войне. Отмечается с 1919 г. как день памяти американских солдат, пожертвовавших жизнью во имя мира. В 1971 г. был перенесен на четвертый понедельник октября. В этот день совершаются церемонии по всей стране и на Арлингтонском кладбище.

152

«Ветераны зарубежных сражений» (Veterans of Foreign Fields, или Veterans of Foreign Wars of the US, VFW) — крупнейшая американская патриотическая организация ветеранов. Создана в 1914 г.; в 1936 г. официально признана Конгрессом. Имеет около 10 тысяч местных отделений по всей стране. Штаб-квартира — в Канзас-Сити. В ее состав входят мужчины, граждане США, участвовавшие в зарубежных войнах. Организация проводит патриотическую работу, нацеленную на «воспитание духа американизма», помогает вдовам и сиротам погибших солдат, осуществляет реабилитационные программы для ветеранов, инвалидов и нуждающихся.

153

Великая армия республики, ВАР (Grand Army of the Republic, GAR) — крупнейшая и наиболее влиятельная организация ветеранов гражданской войны, сражавшихся на стороне Севера. Была основана в Спрингфилде, штат Иллинойс, в 1866 г. В 1923 г. насчитывала в своих рядах 65382 человек. В 1949 г. 6 из доживших до того времени 16 ветеранов собрались в Индианаполисе на 23-й и последний Общенациональный сбор. Последний член ВАР умер в 1956 г.

154

Американский легион (American Legion) — крупнейшая организация ветеранов войны в США. Была основана после первой мировой войны в Париже 16 сентября 1919 г. Руководят легионом исполком и национальный командор, избираемые ежегодным съездом. Легион имеет широкую сеть низовых организаций (местных «постов»); в нач. 70-х гг. насчитывал более 2,7 млн. членов. Официальные задачи организации: содействие национальной безопасности, воспитание «духа американизма», осуществление реабилитационных программ и программ помощи детям.

155

«День маков» (Poppy Day) — одно из названий годовщины дня перемирия (И ноября 1918 г.).

156

«Дочери Изабеллы» (Daughters of Isabella) — женская благотворительная католическая организация. Основана в 1897 г. в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. В конце 60-х гг. насчитывала 116 тысяч человек. В задачи организации входит помощь сиротам, миссионерам, беженцам и религиозным сообществам, а также католическим учебным заведениям и фондам.

157

Лес Белло (фр. Bois de Belleau) — лес около Шато-Тьерри во Франции, где в июне 1918 г. произошло крупное сражение первой мировой войны между американскими и германскими войсками, длившееся три недели. Американцы потеряли в этом сражении 285 офицеров и 7585 солдат. В 1923 г. здесь был поставлен памятник погибшим американским офицерам и солдатам.

158

Маккра (МсСгае) Джон (1872-1918) — канадский врач и поэт. Более всего известен своим стихотворением «Красные маки Фландрии», которое далее цитируется Уорнером. В 1915-1918 гг. служил в военном госпитале под Булонью, во Франции. Умер от пневмонии. Единственный сборник стихотворений был опубликован посмертно в 1919 г.

159

Отк. 2, 10.

160

Мат. 16, 25.

161

Геттисбергское обращение (Gettysburg Address) — знаменитая речь, произнесенная президентом А. Линкольном 19 ноября 1863 г. на церемонии освящения Национального кладбища в Геттисберге, штат Пенсильвания, где 1-3 июля 1863 г. произошло крупное сражение между силами Севера и Юга. Теперь там возведен мемориальный комплекс с бронзовым бюстом Линкольна.

162

Отрывки из проповедей и речей, цитируемые в этом разделе, взяты из записей, которые были сделаны в ходе непосредственного наблюдения семнадцатью полевыми исследователями, а также из письменных материалов, предоставленных в некоторых случаях самими участниками.

163

Нокс (Knox) Джон (1514-1572) — шотландский священник, теолог, церковный деятель эпохи Реформации, основатель пресвитерианской церкви в Шотландии. В 50-е годы XVI в., находясь в вынужденной эмиграции, познакомился в Женеве с Ж. Кальвином, под влиянием которого окончательно сложились его протестантские воззрения. В 1559 г., вернувшись в Шотландию, развернул пропаганду кальвинизма. Автор книги «История Реформации в Шотландии» (издана в 1587 г.). По отзывам современников, его жизнь была образцом безупречного следования своему религиозному и моральному кредо.

164

Арлингтонское национальное кладбище (Arlington National Cemetery), находящееся в округе Арлингтон (штат Виргиния) неподалеку от Вашингтона, является крупнейшим национальным кладбищем в США. Оно занимает 170 гектаров земли, и на нем похоронены десятки тысяч американцев, погибших в войнах, ветеранов Вооруженных сил и выдающихся граждан (в том числе, например, президенты У. Тафт и Дж. Ф. Кеннеди). В центре кладбища находится Могила Неизвестного солдата — мемориальный комплекс, в котором похоронены 3 неопознанных солдата, погибших в первой, второй мировых войнах и войне в Корее.

165

Мат. 22, 21; Мар. 12, 17; Дук. 20, 25.

166

«Лоси» (Elks; полное название «Благотворительный и охранительный орден Лосей») — общественная, патриотическая и благотворительная ассоциация. Основана в 1868 г. в Нью-Йорке. Имеет 2100 местных отделений («лож») в США и их владениях; в нач. 70-х гг. в ней состояли 1,5 млн. человек. Занимается благотворительной деятельностью, обеспечивает домашнее лечение детям, больным церебральным параличом, финансирует больницы для детей и взрослых с физическими и умственными недостатками, организует летние лагеря. Штаб-квартира в Чикаго.

167

Т.е. Иисуса (по Евангелию от Марка: Мар. 6, 3).

168

Согласно легенде, первый американский звездно-полосатый флаг был изготовлен из полосок ткани швеей Бетси (Элизабет) Росс(1752-1836) по заказу комиссии, в которую входили Дж. Вашингтон, Р. Моррис и Дж. Росс.

169

Дэвис (Davis) Дэвид (1815-1886) — американский политический деятель, судья. В 1860 г. возглавлял силы, поддерживавшие Линкольна, на съезде республиканцев. В 1877-1883 гг. — сенатор от штата Иллинойс.

170

Оглсби (Oglesby) Ричард Джеймс (1824-1899) — американский государственный деятель. Участвовал как простой солдат в мексиканской и гражданской войнах. В 1860-1862 гг. — член сената штата Иллинойс, в 1865-1869, 1872-1873 и 1885-1889 гг. — губернатор штата, в 1873-1879 гг. — член сената США. Был известен как блестящий оратор; после гражданской войны был самым популярным и влиятельным республиканцем в своем штате.

171

Лозунг «герой Типпекано, да к тому же еще и страж» был использован в борьбе за президентский пост 9-м президентом США У.Г. Гаррисоном (Harrison; 1773-1841; президент с 4 марта по 4 апреля 1841 г.; умер от пневмонии). Гаррисон отличился на посту губернатора территории Индиана, когда активность индейских племен создавала угрозу западным границам США. 7 ноября 1811 г. возглавляемый Гаррисоном отряд в 1200 человек напал на индейский поселок у ручья Типпекано. В рукопашном бою было перебито несколько десятков индейцев, после чего поселок был сожжен, а Гаррисон получил прозвище «Старый наконечник» и несколько двусмысленную славу «героя Типпекано», которая и использовалась в данном предвыборном лозунге, и ред.

172

В Америке — символ простонародного происхождения.

173

Holiday — день отдыха, выходной, праздник (светский), отпуск; holy day — церковный праздник.

174

«Английский сад» (formal garden) — разновидность ландшафтных садов и парков. В основе композиции «английских садов» лежит идея использования естественного пейзажа и подражания живой природе; для них характерны четкая планировка, геометрическая выверенность композиции (посадок, дорожек, зданий и т.д.), подстриженные деревья и кустарники и т.п.

175

Лук. 7, 14.

176

Я очень признателен Лео Сроулу и Буфорду Джанкеру за их полевые исследования нескольких кладбищ; также я в долгу перед другими членами исследовательской группы за проведенные ими наблюдения.

177

Эти сведения были получены непосредственно от членов семьи. Незадолго до своей кончины Джонатан много рассказывал нам в личных беседах о себе, своей семье и конфликте между своей женой и матерью. Остальное рассказали близкие друзья семьи, а также ее недруги.

178

Отреагирование (acting out) — один из защитных психических механизмов, заключающийся в интенсивном катартическом переживании сильных чувств без ясного осознания их источника (термин психоанализа).

179

Геннеп (Gennep) Арнольд ван (1873-1957) — французский антрополог, этнограф, фольклорист и исследователь религии. Наиболее известен своими исследованиями обрядов перехода в различных культурах; они были обобщены им в работе «Обряды перехода» (1909).

180

Кувада (от фр. couvade — высиживание яиц) — обычаи и обряды, существующие у некоторых народов (в племенах Азии, Африки, Америки и Океании, а также у древних кельтов, скифов и фракийпев в Европе), суть которых состоит в том, что муж во время беременности жены, родов и непосредственно после родов имитирует поведение роженицы (воздерживается от тяжелой работы, соблюдает диету, иногда надевает женское платье, стонет, имитирует ролы, а после рождения ребенка принимает поздравления и нянчит его, тогда как жена работает и всячески ухаживает за мужем), в результате чего поддерживается иллюзия, что рожает он, а не она.

181

Читатель ясно увидит, что нижеследующим анализом я обязан Веберу, Тони, Лекки, Фрейду, Юнгу, Дюркгейму и многим другим.

Тони (Tawney) Ричард Генри (1880-1962) — английский историк и социолог, один из основоположников индустриальной социологии. Особенно большой вклад внес в изучение экономической истории Англии 1540-1640 гг.; этот период даже получил название «столетия Тони». Наиболее известны его книги «Общество потребления» (1920) и «Религия и развитие капитализма» (1926). Лекки (Lecky) Уильям Эдвард Хартпол (1838-1903) — ирландский историк. Основные сочинения: «История рационализма» (1865), «История европейских нравов» (1869) и классическое 8-томное сочинение «История Англии XVIII столетия» (1878-1890).

182

Уайтфилд (Whitefield) Джордж (1714-1770) — английский церковный деятель, евангелист Церкви Англии, который своими популярными проповедями оказал стимулирующее воздействие на протестантское возрождение XVIII в. в Великобритании и ее североамериканских колониях. В 1738 г. проповедовал в американских колониях от Джорджии до Массачусетса; сыграл важную роль в так называемом «Великом пробуждении» религиозной жизни в колониях и в раннем методистском движении.

183

Церкви Янки-Сити рассматриваются в: Warner, Lunt [139с], р. 356-366.

184

Piaget [ 110а], р. 43-49.

185

«Трясуны» (Holy Rollers) — собирательное, несколько пренебрежительное название ряда «изуверских» протестантских сект, таких, например, как секта шейкеров, которая возникла в XVIII в. и основательницей которой считается Анна Ли. Шейкеры во время молитвенных собраний после молчаливого созерцания начинают трястись и входят в коллективный транс. Одно из первых шейкерских поселений, Хэнкок, возникло в штате Массачусетс.

186

Lecky [78], р. 368.

187

Хейзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988. С. 82.

188

Huizinga [66], р. 67.

189

De Rougemont [119], р. 111.

190

Сэр Галаад, Ланселот — герои средневекового эпического цикла о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Одинокий рейнджер — главный герой одноименного популярного радиосериала 30-40-х гг., в котором рассказывалось о героических подвигах ковбоя и его друга-индейца на равнинах Запада. Грегори Пек (Peck; р. 1916) и Гари Купер (Cooper; 1901-1960) — популярные американские киноактеры, снимавшиеся в основном в амплуа героических персонажей в фильмах жанра «вестерн». Г. Купер сыграл главные роли в более чем 80 фильмах. Вестерны «Точно в полдень» (High Noon, 1952, реж. Ф. Циммерман, в главной роли Г. Купер) и «Стрелок» (Gunfighter, 1950, реж. Г. Кинг, в главной роли Г. Пек) пользовались большой популярностью во время работы Уорнера над этой книгой.

191

Литания (гр. litaneia) — возглашаемая священником во время богослужения серия просьб и молитв, которым верующие обычно вторят краткой формулой.

192

Проблема, стоящая передо мною здесь, — структурная и символическая. Исследование проблемы коррупции в церкви в мои задачи не входит.

193

Кальвин (Calvin, фр. Cauvin) Жан (1509-1564) — теолог, один из крупнейших деятелей Реформации, основатель кальвинизма. Главное сочинение: «Наставление в христианской вере» (1536).

194

Lecky [78], р. 330.

195

Фома Аквинский (Thomas Aquinas; 1225-1274) — средневековый философ и теолог, систематизатор ортодоксальной схоластики, основатель томизма. В 1567 г. был официально признан пятым «учителем церкви». Основные сочинения: «Сумма теологии» и «Сумма против язычников».

196

Имеются в виду протестантские теологи XVI в., развившие в ходе Реформации в Шотландии пресвитерианские идеи и утвердившие их в качестве официальной доктрины Церкви Шотландии. Наиболее видной фигурой среди них был Джон Нокс (см. ч. III, прим. 20).

197

Миндшенти (Mindszenty) Йожеф (1892-1975) — венгерский католический священник, с 1946 г. кардинал. Наиболее известен своей бескомпромиссной борьбой с фашизмом и коммунизмом в Венгрии.

198

Mindszenty [97], р. 72.

199

Нюгрен (Nygren) Андерс (1890-1979) — шведский лютеранский теолог. В 1924-1948 гг. — профессор систематической теологии Лундского университета, в 1949-1958 гг. — епископ Лундский. Автор книг «Агапе и эрос» (2 т., 1930-1937), «Августин и Лютер» (1958).

200

Nygren [103], р. 81, 87.

201

См.: Ibid., The content and Idea of Agape, p. 75-81.

202

Гильдебранд (Hildebrand) Дитрих фон (1889-1978) — немецкий философ, один из видных представителей феноменологии. В 1924 г. — профессор Мюнхенского университета; в 1941-1960 гг., после эмиграции, работал в Фордхемском университете в Нью-Йорке. Автор работ «Христианская этика» (1952), «Что такое философия?» (1960), «Сущность жизни» (1971).

203

Потомство, вера, таинство (лат.)

204

Von Hildebrand [62], р. 16. Цитаты на следующих трех страницах взяты из того же источника: р. 16-42.

205

Поскольку животное (лат.)

206

Поскольку человек (лат.)

207

Von Hildebrand [62], р. 97-105.

208

В качестве Мистического Тела (Христа) в христианстве трактуется Церковь.

209

Ellard [45], р. 309.

210

Еф. 5, 25-27.

211

Von Hildebrand [62], р. 124.

212

Еф. 5, 23, 25, 28-33.

213

Версия короля Якова (King James Version) — английский перевод Библии, опубликованный в 1611 г. по распоряжению короля Англии Якова I (1566-1625). Над этим переводом работали 47 ученых. На протяжении трех столетий он был принят в качестве стандартной англоязычной версии Библии; он оказал большое влияние на язык и стиль английской литературы.

214

В версии короля Якова она называется «Canticle of Canticles», тогда как в других англоязычных версиях Библии «Song of Songs».

215

Песн. П. 1, 1-2.

216

Песн. П. 2, 4, 6.

217

Песн. П. 2, 16-17.

218

Песн. П. 4, 9-10, 12.

219

Здесь действуют также древние исторические факторы родства, связанные с особой ролью сестры.

220

Michel [94], р. 258-163.

221

Von Hildebrand [62], р. 158, 185-186. См. также р. 150-156 («Аскетическая значимость девственности») и р. 183-191.

222

Ibid., р. 177-178.

223

Полнее об этом см.: ibid., р. 258-263.

224

Хуан де ла Крус, св. (1542-1591) — испанский мистик, религиозный поэт, доктор церкви, реформатор испанского монашества, один из основателей самостоятельного испанского ордена босоногих кармелитов. Его стихотворения «Темная ночь души», «Духовная песнь», «Живой огонь любви» — яркие образцы испанской мистической литературы.

225

Полное название «Noche obscura del alma» («Темная ночь души») — наиболее известное сочинение св. Хуана де ла Круса.

226

Пер. Н.В. Зориной. Фрагмент стихотворения приводится в подстрочном переводе с английской версии.

227

Еф. 5, 23.

228

Принцип эквивалентности (или единства) сиблингов — родных братьев и сестер — был впервые сформулирован одним из интеллектуальных учителей Уорнера, А.Р. Радклифф-Брауном, в его работах, посвященных системам родства.

229

Mindszenty [97], р. 131.

230

The Roman Missal, р. 847-849.

231

Ibid., р. 34.

232

Ibid., р. 32-33.

233

Mindszenty [97], р. 76.

234

Stafford [128], р. 21-22, 24.

235

Dom F. Cabrol, О. S. В. The Liturgical Year and Prayer of the Time // The Roman Missal, in Latin and English. — P. J. Kenedy and Sons, 1922. — P. xiv-xxi; Rt. Rev. Fernand Cabrol, O. S. B. The Year’s Liturgy. — N. Y.: Benziger Brothers, 1938.

236

Calendar for 1952 // The Living Church Annual, Yearbook of Episcopal Church, 1951. — N. Y., Chicago: Morehouse-Gorham Co.; The Book of Common Prayer. — N. Y.: Oxford Univ. Press.

237

Calendar, the Congregational Guide. — Pilgrim Press, 1952.

238

Calendar for the Christian Year, 1952-1953, Presbyterian Plan Book.

239

A Calendar and Lectionary for the Christian Year // The Book of Worship. — The Methodist Publishing House, 1945. — P. 209-212.

240

Септуагесима (лат. Septuagesima — «семидесятая») — трехнедельный период литургического года у католиков, начинающийся в воскресенье Септуагесима, являющееся третьим воскресеньем до Пепельной среды, с которой начинается Великий пост.

241

День труда (Labor Day) — официальный праздник, ежегодно отмечаемый в США и Канаде в первый понедельник сентября. Был учрежден по инициативе профсоюзных деятелей М. Магуайра и П. Дж. Макгуайра в 1882 г. В 1894 г. он был легализован Конгрессом США как федеральный праздник. День Благодарения (Thanksgiving Day) — ежегодный официальный праздник в США, отмечается во всех штатах в четвертый четверг ноября. Это один из старейших американских праздников, история которого уходит во времена основания североамериканских колоний. Впервые отмечался в 1621 г. по настоянию губернатора Плимутской колонии У. Брэдфорда (см. ч. II, прим. 48). День предков (День отцов-пилигримов; Forefathers’ Day) — годовщина высадки отцов-пилигримов на Плимутском камне (1620), отмечается 21 декабря. — Прим, перев. и ред.

242

The Roman Missal [117], р. xiv-xx.

243

Каброль (Cabrol) Фернан (1855-1937) — монах-бенедиктинец, видный специалист по истории христианского культа. Родился в Марселе. В 1877 г. принял монашество, с 1903 г. — аббат монастыря в Фарнборо (Англия). Автор книг «Литургическая молитва» (1900), «Monumenta ecclesiae liturgica», «Словарь христианской археологии и литургии» (1907).

244

Cabrol [21], р. 164.

245

Григорианские хоралы — напевы на библейские тексты, канонизированные и упорядоченные по датам церковного года в литургических книгах, составление которых началось при папе Григории I Великом (Gregorius Magnus; 540-604). — Прим. ред.

246

См.: Ibid., р. 197-204.

247

Michel [94], р. 36.

248

См.: The Roman Missal [117], р. 399-446 («Великая суббота»).

249

Ibid., р. 399-406.

250

Пс. 41, 2-3.

251

The Roman Missal, р. 434-435. В последующем описании церемонии используются цитаты из служебника

252

Лук. 1, 28, 42.

253

Michel [94], р. 138-139.

254

Freud [51а], р. 103-104. Фрейд 3. Введение в психоанализ. Лекции. М., 1989. С. 345-346.

255

Durkheim [42а], р. 9, 10. Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни // Социология религии: классические подходы. Хрестоматия. М., 1994. С. 21-22.

256

Michel [94], р. 75-76.

257

Ibid., р. 77-78.

258

Frazer [50], р. 325. Цит. по: Фрейзер Дж. Золотая ветвь. 2-е изд. М., 1983. С. 307-308.

259

Ellard [45], р. 60-61.

260

Иоан. 3, 16.

261

Имеется в виду причащение. В различных англоязычных христианских конфессиях это таинство фигурирует под разными именами: Communion (собственно «причащение»), Holy Communion («Святое причастие»), Mass (месса, или буквально «обедня»), Eucharist (евхаристия), Lord’s Supper (Тайная вечеря, или буквально «ужин Господень») или просто Supper (причащение, или буквально «ужин»).

262

Michel [94], р. 162-163.

263

Ellard [45], р. 160. См. также рисунок в: The Roman Missal [117], р. xxv.

264

Цит. по: Ellard [45], р. 124-125. Кн. 10, глава VI. Августин Блаженный. О граде Божием. М.: Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1994. Том II. С. 114.

265

Ibid., р. 199.

266

Martindale [87], р. 115.

267

Юбер (Hubert) Анри (1872-1927) — французский социолог и историк, один из сподвижников Дюркгейма. Автор ряда работ по истории религии и цивилизации: статей «Очерк о природе и функции жертвоприношения» (1897-1898, совм. с М. Моссом) и «Эскиз общей теории магии» (1902-1903, совм. с М. Моссом), трактата по проблеме коллективного происхождения разума «Суммарное исследование репрезентации времени в религии и магии» (1905), статьи по проблеме коллективного происхождения мифологии «Культ героев» (1919). Мосс (Mauss) Марсель (1872-1950) — французский социолог и социальный антрополог, ученик и сотрудник Дюркгейма. Главная работа — «Опыт о даре» (1925), в которой анализируется дар как фундаментальная ритуальная форма доденежного обмена, один из важнейших типов социального взаимодействия и один из ключевых факторов общественной солидарности.

268

Smith [127|, Lecture VI, р. 239.

269

Ibid., Lecture X, р. 359.

270

Иоан. 3, 16.

271

Michel [94], р. 40-42.

272

Nygren [103], р. 75-76.

273

Радклифф-Браун (Radcliffe-Brown) Альфред Реджинальд (1881-1955) — английский социальный антрополог и этнограф, один из основателей и лидеров британской школы социальной антропологии первой половины XX в. В своих теоретических взглядах развивал идеи французской социологической школы, внес значительный вклад в развитие структурно-функционального подхода в социологии и социальной антропологии. Основные работы: «Жители Андаманских островов» (1922), «Социальная организация австралийских племен» (1948), сборники статей «Структура и функция в примитивном обществе» (1952) и «Метод социальной антропологии» (1958).

274

Сепир (Sapir) Эдвард (1884-1939) — американский лингвист и антрополог, уроженец Германии. Автор многочисленных статей и книг, в том числе теоретического труда по лингвистике и символическим и коммуникативным аспектам языка «Язык: введение в изучение речи» (1921), статьи «Появление понятия личности в исследовании культур» (1934) и т.д. Его основным вкладом в развитие теории и метода культурной антропологии стала книга «Временные перспективы в аборигенной американской культуре: исследование метода» (1916).

275

См.: Сепир Э. Избранные труды по языкознанию и культурологии. М., 1993. С. 204-205, 207.

276

Кожибский (Korzybski) Альфред (1879-1950) — американский философ польского происхождения, родоначальник общей семантики как «системы лингвистической философии, призванной повысить способность человека передавать идеи из поколения в поколение посредством исследования и очищения способов употребления языка и реагирования на язык». Наиболее известна его работа «Наука и здоровье: введение в неаристотелевские системы и общую семантику» (1933).

277

Огден (Ogden) Чарлз Кей (1889-1957) — английский лингвист. Ричардс (Richards) Айвор Армстронг (1893-1979) — английский литературный критик, поэт и историк литературы. Их совместная работа «Значение значения» (1923), в которой исследовались проблемы значения слов, была новаторской работой в области семантики. После войны результатом их совместного творчества стала разработка так называемого «Basic English», упрощенного унифицированного и стандартизированного варианта английского языка, предназначенного для международного общения (инициатором этого проекта был Огден).

278

Доллард (Dollard) Джон (р. 1900) — американский социолог, психолог, антрополог, одним из первых выступивший с идеей дисциплинарной интеграции в области поведенческих наук. В 30-50-е годы сотрудничал с Э. Сепиром, психоаналитиком Н. Миллером и др. Предметом его многочисленных исследований были феномены фрустрации и агрессии, процессы усвоения культуры, психотерапия, методология социальных наук и т.д. Наиболее известные работы: «Критерии жизненной истории» (1935), где были развиты основные принципы использования биографического метода в социальных науках, а также «Каста и класс в южном городе» (1937), в которой была исследована кастовая система американского Юга, основанная на расовых различиях.

279

Freud [51с], р. 339-353, 368-397.

280

Клакхон (Kluckhohn) Клайд (1905-1960) — американский антрополог, наиболее известен своими исследованиями культуры навахо. Главные работы: «Колдовство у навахо» (1944), «Зеркало для человека» (1949), «Культура: критический обзор понятий и определений» (1952, совм. с А. Кребером).

281

Durkheim [42a], р. 10. См.: Социология религии: классические подходы. Хрестоматия. М., 1994. С. 20, 21.

282

Река Олдмен (Old Man River) — название популярной в конце 20-х годов песни о Миссисипи, исполнявшейся Полом Робсоном в театральной постановке.

283

Ф.Д.Р. — Франклин Делано Рузвельт.

284

Потир (от гр. poter — чаша, кубок) — литургический сосуд для освящения вина и принятия причастия в виде чаши на высокой ножке.

285

Конденсация (или сгущение) — один из процессов бессознательной психической работы, переводящий бессознательные «скрытые мысли» в «явное содержание» сознания и состоящий в объединении нескольких ассоциативных цепей в единый образ (термин психоанализа).

286

Имеется в виду внешнее поведение, встроенное в физическую среду и доступное для чувственного восприятия других. В середине века в социологии, психологии и социальной антропологии применительно к поведению, а также культуре, широко использовались такие парные категории, как «открытое» и «скрытое» (overt-covert), «эксплицитное» и «имплицитное», восходящие к бихевиористской и психоаналитической трактовке поведения как тотальной активности. Под «скрытым» поведением понималась чувственная и мыслительная активность индивида, недоступная для восприятия других.

287

Durkheim Е. [42а], р. 36-37. См.: Социология религии: классические подходы. Хрестоматия. М., 1994. С. 51-52.

288

Согласно принятой еще Фрейдом процедуре проведения психоаналитического сеанса, которой до сих пор придерживаются ортодоксальные психоаналитики, пациент должен лежать на кушетке, а аналитик — сидеть у изголовья, так, чтобы тот его не видел и создавалась видимость его отсутствия. По мнению Фрейда, такая обстановка наиболее благоприятствует ослаблению сознательной «цензуры» у пациента и стимуляции у него свободного потока ассоциаций, из которого аналитик получает, помимо всего прочего, и сновиденческий материал.

289

TAT (Thematic Apperception Test — текст тематической апперцепции), тест Роршаха — техника исследования личности, основанная на принципе «проекции» — бессознательном перенесении на предлагаемый внешний объект собственных внутренних импульсов, чувств и установок испытуемого. — Прим. ред.

290

Глубинная психология — одно из распространенных названий психоанализа и отпочковавшихся от него психологических школ.

291

«Эдип-царь» (лат.) — трагедия Софокла.

292

Место, соответствующее англоязычной рифмованной версии, цитируемой Уорнером, в русских переводах Софокла установить не удалось.

293

Настоящий текст представляет собой вторую главу из первого тома серии «Янки-Сити» (W. Lloyd Warner, Р. S. Lunt. The Social Life of a Modern Community (Yankee City Series. Vol. 1). New Haven: Yale University Press, 1941. Ch. 2. P. 8-37).

294

См.: Социология религии: классические подходы. Хрестоматия. М., 1994. С. 30.

295

Durkheim Е. The Elementary Forms of the Religious Life. N.Y.: The Macmillan Co., 1926, p. 18.

296

Ibid., p. 1-2.

297

Термин «научные операции» используется здесь в том же смысле, в каком его использует Бриджмен. Ср.: Bridgman Р. W. The Logic of Modern Physics. N.Y.: The Macmillan Co., 1927.

298

Spyckman N. J. Social Theory of Georg Simmel. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1925, p. 27.

299

Ibid р. 27.

300

Соответственно (лат.).

301

Pitt-Rivers G. Н. Clash of Culture and the Contact of Races. L.: George Routledge & Sons, 1927.

302

Zuckerman S. The Social Life of Monkeys and Apes. N.Y.: Harcourt, Brace, 1932, p. 234.

303

Ibid., p. 233.

304

Ibid., р. 237.

305

Yerkes R. М. and Yerkes A. W. Almost Human. The Century Co., 1925, p. 155.

306

Hobhouse L. Т., Wheeler G. С., Ginsberg М. The Material Culture and Social Institutions of the Simpler Peoples. L.: Chapman & Hall, 1915.

307

ИМКА — Ассоциация христианских молодых людей (YMKA, Young Men’s Christian Association) — протестантская миссионерская организация, коллективным членом которой является Ассоциация молодых женщин-христианок (Young Women’s Christian Association).

308

«Обычными» в том смысле, в каком это слово используется в юриспруденции («обычное право»).

309

Ibid.

310

Bridgman Р. W. Op. cit., р. 5.

311

В последнем издании «Британики» отмечено, что Уорнер «считается одной из крупных фигур в социальных науках США середины XX века».

312

Биографический материал об Уорнере, к сожалению, чрезвычайно скуден. Биографические сведения, используемые в этой статье, почерпнуты главным образом из статей Солона Кимбелла {Kimball S. William Lloyd Warner // International Encyclopedia of the Social Sciences. N. Y: The Free Press, L.: Collier Macmillan Publishers. Vol. 18, 1979. P. 791-796) и Дуайта Л. Шмидта (Schmidt D. L. Warner // Dictionary of American Biography / Supplement 8th. 1966-1970. N. Y.: Charles Scribner’s Sons, 1988. P. 683-685).

313

Malinowski B. A Scientific Theory of Culture, and Other Essays. Chapel Hill, 1944. P. 36.

314

См.: ibid., p. 75-131; а также: Антология исследований культуры. Т. 1. СПб.: Университетская книга, 1997. С. 698-701.

315

См., например, книгу «Живые и мертвые» с работой Малиновского 1926 г. «Миф в примитивной психологии» {Malinowski В. Magic, Science and Religion, and Other Essays. Garden City, N. Y.: Doubleday Anchor Books, 1948. P. 93-148).

316

Малиновский одним из первых обратил внимание на тот факт, что даже самые, казалось бы, физиологические формы поведения (еда, дыхание, отправление естественных надобностей и т. п.) в каждом обществе являются культурно трансформированными и окружены бесчисленными, незаметными с первого взгляда, правилами, ограничениями, запретами, санкциями и т.п.

317

Работа Радклифф-Брауна «Жители Андаманских островов» (1922) и работы Малиновского о тробрианцах считались в то время образцами такого сочетания.

318

См. помещенный здесь в качестве приложения фрагмент работы Уорнера «Социальная жизнь современного сообщества».

319

Как известно, Дюркгейм требовал объяснять социальные факты другими социальными фактами, в конечном счете морфологическими (структурными). См.: Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Метод социологии. М.: Наука, 1991.

320

См. приложение.

321

Здесь необходимо сделать одну оговорку: любая логика и рациональность, если внимательно вчитаться в работы Уорнера, рассматриваются им, образно говоря, как «этнические», всегда строящиеся в конечном счете на нерациональных основаниях коллективной веры. Отсюда не раз встречающееся у Уорнера понятие «социальных логик» (причем часто «логик» во множественном числе).

322

См. также приложение.

323

Warner W. L., Lunt Р. S. The Social Life of a Modern Community. New Haven: Yale University Press, 1941. P. 3.

324

Chappie E., Arensberg C. Measuring Human Relations: An Introduction to the Study of Interaction of Individuals // Genetic Psychology Monographs. Vol. 22, 1940. P. 3-147.

325

Schmidt D. L. Op. cit. Р. 685.

326

Warner W. L. Social Anthropology and the Modern Community // The American Journal of Sociology. Vol. XLVI, 1941. N° 6. P. 785-796.

327

Ibid. P. 786.

328

Уорнеровское понятие «сообщества» базировалось на радклифф-брауновском понятии «социальной структуры» как реальной территориально ограниченной сети социальных отношений, проявляющихся во взаимном поведении индивидов.

329

Warner W. L. Op. cit. Р. 787-788, 791.

330

Warner W. L. et al. Democracy in Jonesvill. N. Y.: Harper and Row, 1964. P. ix.

331

Warner W. L., Lunt P. S. The Social Life of a Modern Community. New Haven: Yale University Press. P. 81.

332

Ibid. P. 82.

333

См.: Вебер M. Избранные произведения. M.: Прогресс, 1990. С. 507-545, 613-615, 630-643. Например, он пишет: «Для понимающей социологии, интерпретирующей поведение людей, эти образования [«государство», «ассоциация», «учреждение» и т. п.] — просто процессы и связи специфического поведения отдельных людей, так как только они являют собой понятных для нас носителей осмысленных действий... При толковании поведения необходимо принимать во внимание тот основополагающий факт, что коллективные образования... являют собой определенные представления в умах конкретных людей... о том, что отчасти реально существует, отчасти должно было бы обладать значимостью; на эти представления люди ориентируют свое поведение...» (с. 614-615).

334

Радклифф-Браун говорил: «...на вопрос о том, какого рода феноменальной реальностью обладают правила, мы ответим так: правило существует в его признании. Признание и есть феноменальная реальность... Правило поведения — это нечто, существующее в умах определенного множества людей, существующее благодаря тому факту, что они признают это нечто в качестве подобающего образа действий» (Radcliffe-Brown A. R. A Natural Science of Society. Glencoe, 111.: Free Press, 1948. P. 100). См. также: Radcliffe-Brown A. R. On Social Structure // Journal of the Royal Anthropological Institute. Vol. 70, 1940. P. 1-12.

335

Cm.: Mills C. W. Review of «The Social Life of a Modern Community» //American Sociological Review. Vol. 7, 1942. P. 263-271.

336

Bendix R., Upset S. M. (eds.). Class, Status and Power. A Reader in Social Stratification. Glencoe, 111.: Free Press, 1953; 2d ed. N. Y.: Free Press, 1966. Об уорнеровской концепции классов и социальной стратификации, а также дискуссиях, разгоревшихся вокруг нее, см. также: Социальная стратификация. М.: Ин-т народнохозяйственного прогнозирования РАН, 1992. Вып. I. С. 39-89; там же. Вып II. С. 257259; там же. Вып. III. С. 60-66

337

См. главу XV «Как шесть классов тратят свои деньги» и главу XIX «Чтение и иное символическое поведение шести классов» в: Warner W. L., Lunt Р. S. Op. cit. Р. 287-300, 378-421, а также книгу «Живые и мертвые», особенно параграфы, посвященные фигурам Бигги Малдуна и Тимоти Декстера.

338

Partridge W. L., Eddy Е. М. The Development of Applied Anthropology in America // Eddy E. M., Partridge W. L. (eds.). Applied Anthropology in America. N. Y.: Columbia University Press, 1978. P. 17.

339

Гирц К. «Насыщенное описание»: в поисках интерпретативной теории культуры //Антология исследований культуры... С. 190.

340

Стоит отметить и такой момент, что Уорнеру вообще свойственно постоянное проговаривание «фоновых» исходных посылок и тех фактических данных, на которых он строит свои обобщения — иногда излишнее, — которое легко вводит в заблуждение и создает обманчивое ощущение «наивности» и «поверхностности» того, о чем он говорит. (В качестве контраста можно сослаться на «лаконичную» манеру письма, когда такие посылки и данные не проговариваются и, пробуждая воображение заинтересованного читателя, создают в нем иллюзию «глубины».) Этот тезис не стоит абсолютизировать, но при чтении Уорнера необходимо иметь в виду, что многое в его текстах — это «фон», который он при желании мог бы спрятать. Последние работы Уорнера — это почти всецело такой «фон».

341

Warner W. L. The Corporation in the Emergent Society. N. Y.: Harper & Brothers Publishers, 1962. P. 18.

342

Cm.: Radcliffe-Brown A. R. On Social Structure // Journal of the Royal Anthropological Institute. Vol. 70, 1940. P. 1-12, а также, например, «введение» к книге: Radcliffe-Brown A. R. Structure and Function in Primitive Society. L., 1952. В этой связи нелишне будет упомянуть еще один важный факт, касающийся методологических воззрений Радклифф-Брауна, отозвавшихся эхом в поздних исследованиях Уорнера: Радклифф-Браун весьма скептически относился к возможностям науки, ориентированной на аристотелевский идеал, и был ревностным сторонником той абсолютно не статической трактовки реальности, которая была представлена в философии Гераклита («все течет, все изменяется») и древнекитайской метафизике.

343

Goffman Е. The Interaction Order // American Sociological Review. Vol. 48, 1983. P. 10.

344

В этом смысле статус данного уорнеровского исследования можно приравнять к тому статусу, которым обладают «case-studies» (или исследования конкретных случаев) в психологии, психоанализе и психиатрии. Классические примеры этого жанра в психоанализе — «Толкование сновидений» и «Анализ фобии пятилетнего мальчика» 3. Фрейда.

345

Было бы полезно сопоставить эту интерпретацию с интерпретацией понятия «лицо» в работе Э. Гоффмана «О лицевой работе». «Лицо» рассматривается Гоффманом как нечто, даруемое индивиду извне, другими индивидами, во взаимодействии лицом-к-лицу. У Уорнера анализ является более широким и охватывает ту роль, которую играют в наделении «лицом» публичного политика (как частного случая публичной личности) средства массовой информации. См.: Goffman Е. On Face-Work // Goffman Е. Interaction Ritual. Essays on Face-to-Face Behavior. L.: Allen Lane The Penguine Books, 1972. P. 5-45.

346

Здесь необходимо сделать оговорку, что Уорнер отчасти связывал указанную символическую динамику с видовой жизнью, чего Дюркгейм, вероятно, делать не стал бы.

347

См., например: Радклифф-Браун А. Р. Сравнительный метод в социальной антропологии // Антология исследований культуры... С. 649-650; Radcliffe-Brown A. R. Religion and Society // Journal of the Royal Anthropological Institute. Vol. 75, 1945. P. 33-43.

348

См. приложение.

349

Warner W. L. The Corporation in the Emergent Society. N. Y.: Harper & Brothers Publishers, 1962. P. 12-17.

350

Термин из этнометодологии.

351

В качестве примера можно привести такие направления исследования, как этнометодология, исследование взаимодействия лицом-к-лицу, этология человека и т.д.

352

См.: Radcliffe-Brown A. R. Religion and Society // Journal of the Royal Anthropological Institute. Vol. 75, 1945. P. 33-43; Radcliffe-Brown A. R. The Social Organization of Australian Tribes. Glencoe, 111.: Free Press, 1948. Part I.

353

Cm.: Gluckman M. Politics, Law and Ritual in Tribal Societies. Oxford: Oxford University Press, 1965. P. 97-104.

354

Malinowski B. Argonauts of the Western Pacific. 1922.

355

Ассоциация, правда, отличается от них отсутствием совместного проживания членов на общей территории.

356

Наиболее полная подборка фрагментов этой работы в переводе на русский язык представлена в хрестоматии: Религия и общество. Хрестоматия по социологии религии. М.: Аспект Пресс, 1996.

357

Warner W. L. The Corporation in the Emergent Society. P. 51.

358

См., например: Park R. E. Human Migration and the Marginal Man // Park R. E. Race and Culture. Glencoe, 111.: The Free Press, 1950. P. 345-356.

359

Cm.: McLuhan M. Understanding Media. L.: Routledge and Kegan Paul Ltd., 1964.

360

Некрологи были помещены в «Нью-Йорк Таймс» (24 мая 1970 г.), «Вашингтон Пост» (25 мая 1970 г.), а также в журнале «Антикварный книгочей» (Antiquarian Bookman. June 15, 1970), что тоже само по себе примечательно.

361

Kimball S. Op. cit. Р. 793.

362

Partridge W. L., Eddy E. M. Op. cit. P. 13, 19.

363

Schmidt D. L. Op. cit. P. 685.

Content

Уильям Уорнер
Живые и мертвые

Часть I Политическая борьба и символический обычай

Введение

Глава 1. Бигги Малдун — герой политической сцены

Символическая роль героя

Возвышение героя

Бигги Малдун рассказывает, кто он такой

Политический и социальный миры Бигги Малдуна

Глава 2. Символы и факты политического конфликта

Символы нападения

Некоторые группы символов и содержащиеся в них темы

Особняк и сад на Хилл-стрит — объекты насилия Бигги

Глава 3. Трансформация политического героя средствами массовой информации

Маска для героя

Бигги Малдун и масс медиа

Любимец женщин и мужской символ

Мученик и клоун

Образ злодея

Влияние экономических, социальных и символических факторов на карьеру героя

Часть II Символы истории

Введение

Глава 4. Ритуализация прошлого

Граждане Янки-Сити коллективно заявляют, кто, по их мнению, они такие

Теория, метод и данные

Светские обряды легитимации в период подготовки юбилея

Глава 5. Прошлое как история: символ и факт

Социальное время и его отсчет в юбилейной процессии

Пространство, время и население

Социальные и экономические основания истории города

Дома и история

Глава 6. Прошлое, ставшее настоящим и совершенным

Период творения: сексуальность и образы мужского и женского

Родоначальники и злодеи

Символы власти и славы

Война и мир

Бенедикт Арнольд и образ этнического

Отблески славы

Автономное слово и автономный индивид

Нелогическое время и пространство вида

Часть III Символы секулярные и сакральные

Введение

Глава 7. Символическая жизнь ассоциаций

Структурная сложность и символическое разнообразие

Типы символической деятельности

Символическая деятельность разных социальных классов

Глава 8. Символические отношения между мертвыми и живыми

Культ мертвых

Церковь и жертвенный алтарь войны

Парад: ритуальная связь между мертвыми и живыми

Линкольн — американская коллективная репрезентация, созданная народом и для народа

Воздействие войны на сообщество

Функция Дня памяти павших

Глава 9. Город мертвых

Кладбище

Вакансия на кладбище Элм-Хайлендз

Коллективные репрезентации пола, возраста и социальных институтов Янки-Сити

Автономия, амбивалентность и социальная мобильность

Технические исполнители похоронных и других обрядов перехода: могущество и престиж профессий

Владелец похоронного бюро

Ограниченный срок жизни кладбища и прекращающаяся жизнь сообщества

Часть IV Сакральные символические системы

Введение

Глава 10. Протестантский бунт и протестантский символизм

Они собрались у реки, каждый сам по себе

Устный протестантизм и визуальный католицизм

Символы мужественности, женственности и деторождения в протестантизме

День матери: возвращение женщины и ее семьи в протестантский пантеон

День матери

Протестантский бунт: пол, статус и символы власти

Глава 11. Сакральная сексуальность: мать, отец и семья в христианском символизме

Семья и христианский символизм

Сексуальность, деторождение и брак в христианском символизме

Невеста и Христос: символы символа

Брак посвященной девственницы

Мария — Дева-Мать — символ идеальной женщины

Глава 12. Символическая структура сакрального года

Проблема: символы времени и сакральный год

Сакральные и секулярные обряды перехода; овеществленные знаки возраста и ритуального статуса

Священное соитие и сакральная репродукция

Нелогическая структура времени — коллективный продукт видового опыта

Глава 13. Жертва, самоубийство и трагедия

Жертвенный Бог католиков и протестантов

Месса: анализ составных частей ритуального акта наделения значением

Отец и Его Сын

Жертва, самоубийство и трагедия

Часть V Теория и метод изучения символической жизни

Введение

Глава 14. Символы и их системы; теория и метод

Теоретические представления о природе символов

Объекты и знаки как метки значения

Глава 15. Знаки, символы и ментальное действие

Анатомия актов означения

Значение знаков в непосредственных контекстах действия

Типы контекста действия

Глава 16. Структура нерационального мышления

Значимость видовой группы для понимания нерациональных символов

Нерациональные символы: их развитие и функции в видовой и социальной жизни

От автора

Литература

Приложение У.Л. Уорнер, П.С. Лайт

Понятийная схема

1. Наука, социальные науки и социальные факты

2. Индивид и общество

3. Сравнительная социология, социальная антропология и социальная эволюция

4. Биологическая группа социального сообщества

5. Общие типы социального контроля и адаптации

6. Сравнительная социология социальных типов адаптации и контроля

7. Социальная личность, индивидуальность, приспособление и неумение приспособиться

8. Некоторые тины социальной структуры

9. Фундаментальная, или интегративная система

10. Заключение

В.Г. Николаев Уорнер, его жизненный путь и книга «Живые и мертвые»

Начало

Влияние Малиновского

Первый опыт: австралийские аборигены и «Черная цивилизация»

Влияние Радклифф-Брауна

Теоретическая модель

Сотрудничество с Э. Мэйо

Исследования сообществ и работа в Чикагском университете

Программа исследования современного сообщества: шаг навстречу социологии

Янки-Сити

Исследование классовой структуры современного сообщества

Значимость исследования Янки-Сити

Social Research Со и исследования личности

Неподведенный итог: изучение крупных корпораций и эмерджентного общества.

Исследование символической жизни и книга «Живые и мертвые»

Теория символизма: основные положения

Книга «Живые и мертвые»: структура и темы

Конфуций, Платон, восточный театр, пьесы «моралите» и политическая борьба

Краеведение как история

Ритуал в современном обществе

Австралийский тотемизм, клановые шутливые отношения, кольцо Кула, членство в американских ассоциациях и сбор денежных пожертвований

Мертвые ходят среди живых: социальная личность и потенциальное бессмертие знака

Социально-структурное объяснение христианского символизма

Письменность, приватный знак и автономный человек

Тенденции развития символизма в современном сложном обществе

Ирония судьбы: на пути в забвение?

Указатель имен

Сноски