Дж. П. Делейни

Предшественница

JP Delaney

«The Girl Before»

Перевод с английского Нияза Абдуллина

под редакцией Дмитрия Харитонова

Печатается с разрешения издательства Ballantine Books, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC и литературного агентства Nova Littera SIA

Оформление обложки Влада Воронина

Copyright © 2017 by JP Delaney Title-page photograph@GG Archard / Gallery Stock

© Абдуллин Н., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Мистер Дарквуд, некогда так интересовавшийся романтической любовью и всем, что о ней говорили, теперь совершенно не выносил этой темы. Отчего эти влюбленные все время повторяются? Неужто им никогда не надоедает слушать свои разговоры?

Ева Оттенберг, «Вдовья опера»

Как и все люди, страдающие от зависимости, убийцы с индивидуальным почерком действуют по сценарию, повторяя цикличные действия до превращения их в навязчивые.

Роберт Д. Кепель, Уильям Д. Бернс, «Убийцы с индивидуальным почерком»

Можно сказать, что пациент не вспоминает то, что он забыл или вытеснил, но отыгрывает это. Он воспроизводит это не как воспоминание, а как действие; он повторяет это, не сознавая, разумеется, того, что это есть повторение.

Зигмунд Фрейд, «Воспоминание, повторение и проработка»

Моя зачарованность образами, которые повторяются и повторяются, – или, в случае кино, «набегают», – выражает мою убежденность в том, что большую часть нашей жизни мы видим, но не наблюдаем.

Энди Уорхол

1. Составьте, пожалуйста, полный список вещей, которые вы считаете жизненно важными.

Тогда: Эмма

Квартира небольшая, но симпатичная, говорит агент по аренде недвижимости с энтузиазмом, который почти можно принять за подлинный. Все необходимое рядом. Есть свой кусочек крыши: можно устроить летний солярий – с согласия домовладельца, конечно.

Милая, соглашается Саймон, избегая моего взгляда. Я поняла, что квартира не годится, как только увидела шестифутовую полосу крыши под окном. Сай тоже это понимает, но агенту говорить не хочет, по крайней мере сразу, чтобы не показаться грубым. Может быть, он даже надеется, что если я вдоволь наслушаюсь этой болтовни, то засомневаюсь. Саймону агент по душе: за словом в карман не лезет, напористый, деловой. Возможно, читает журнал, в котором Саймон работает. Мы еще по лестнице не поднялись, а они уже разговорились о спорте.

А тут – вместительная спальня, говорит агент. С широкой…

Не годится, перебиваю я, прекращая спектакль. Нам не подходит.

Агент поднимает брови. Говорит: в этом деле излишняя привередливость неуместна. К вечеру квартира уйдет. Сегодня ее уже смотрели пять раз, а ведь она еще даже на сайте не выставлена.

Здесь небезопасно, равнодушно говорю я. Идем?

На всех окнах запоры, замечает он, а на двери «Чабб»[1]. Разумеется, если соображения безопасности имеют для вас особое значение, вы сможете поставить сигнализацию. Вряд ли домовладелец будет возражать.

Он обращается к Саймону, минуя меня. Особое значение. С тем же успехом он мог бы сказать: а, ну если ваша девушка – истеричка…

Жду снаружи, говорю я и разворачиваюсь.

Осознав свой промах, агент добавляет: если вам не нравится район, то, наверное, стоит посмотреть дальше к западу.

Смотрели уже, говорит Саймон. Нам там все не по карману. Если только не с чайный пакетик размером.

Он старается скрыть досаду, но то, что ему приходится это делать, злит меня еще больше.

Агент говорит: есть квартира с одной спальней в Куинз-Парк. Средненькая, но…

Смотрели, говорит Саймон. Нам в конце концов показалось, что все-таки близковато к этим местам. По его тону понятно, что нам означает «ей».

Есть еще одна на третьем этаже, только нужно в Килберн…

И ее смотрели. Там рядом с окном проходит водосточная труба.

Агент озадачен.

По ней могут взобраться, поясняет Саймон.

Ясно. Ну, сезон только начался. Может, если подождете немного…

Агент явно решил, что мы попусту тратим его время: он тоже потихоньку отступает к двери. Я выхожу на лестничную площадку, стою там, чтобы он не оказался рядом со мной.

Мы уже сообщили владельцу, что съезжаем, слышу я слова Саймона. Вариантов у нас немного. Он понижает голос. Слушай, друг, нас ограбили. Пять недель назад. В квартиру ворвались двое, угрожали Эмме ножом. Понимаешь, почему она сейчас немного нервная?

Ох ты, говорит агент. Черт. Если бы с моей девушкой так обошлись, я бы не знаю что сделал. Слушай, есть вариант, хотя… уж не знаю, понравится ли… Он умолкает.

Да? говорит Саймон.

В агентстве не упоминали о Доме один по Фолгейт-стрит?

Вроде бы нет. Его недавно выставили?

Не совсем.

Агент, кажется, не знает, продолжать или нет.

Но он сдается? наступает Саймон.

В принципе, да, говорит агент. Дом потрясающий. Совершенно потрясающий. С этим и не сравнить. Правда, владелец… мягко говоря, требователен.

Что за район? спрашивает Саймон.

Хэмпстед, говорит агент. Ну, скорее даже Хендон. Но там реально тихо.

Эм? зовет меня Саймон.

Я возвращаюсь. Говорю: можно и посмотреть. Уж полпути прошли.

Агент кивает. Говорит: загляну в офис, узнаю подробности. Я в тот дом клиентов давно не водил. Место такое, не каждому подойдет, но вам, думаю, придется по вкусу. Это я ни на что не намекаю.

Сейчас: Джейн

– Это последняя. – Агент по имени Камилла барабанит пальцами по рулю своего «Смарта». – Давайте-ка уже определимся.

Я вздыхаю. Мы только что посмотрели квартиру в обшарпанной многоэтажке близ Вест-Энд-лейн. Она – единственная мне по карману, и я почти убедила себя, что она мне нравится, закрыла глаза на облезающие обои, на слабый запах еды, готовившейся этажом ниже, на тесную спаленку и на плесень, заведшуюся в непроветренной ванной. Но потом вдруг поблизости прозвенел колокольчик – старинный, ручной колокольчик, – и квартира наполнилась детскими криками. Подойдя к окну, я увидела школу. Разглядела класс для дошкольников; на его окнах висели вырезанные из бумаги зайчики и гуси. Все мое нутро сжалось от боли.

– Не по мне, – выдавила я из себя.

– Почему? – Камилла казалась удивленной. – Дело в школе? Предыдущим жильцам нравилось, что слышно, как во дворе дети играют.

– И все-таки они здесь недолго прожили. – Я отвернулась от окна. – Пойдемте?

Теперь, по дороге в офис, Камилла хранит долгое, тактическое молчание. Наконец она говорит: – Если ничего из того, что мы сегодня видели, вам не подходит, то вам, возможно, нужно будет расширить свой бюджет.

– К сожалению, мой бюджет не сдюжит, – сухо отвечаю я, глядя в окно.

– Тогда, наверное, вам стоит быть менее придирчивой, – язвительно говорит она.

– Насчет этой квартиры. У меня… есть причины, по которым я не могу жить возле школы. Сейчас не могу.

Я вижу, как она переводит взгляд на мой живот, еще немного дряблый после родов, и ее глаза расширяются, когда она связывает одно с другим. – Ох, – говорит она. Камилла, к счастью, поумнее будет, чем кажется. Мне не приходится ничего объяснять.

Ей самой в голову приходит мысль.

– Есть еще одно место. Его, вообще-то, нельзя показывать без разрешения владельца, но мы время от времени все равно это делаем. Кого-то этот дом пугает, но лично я думаю, что он удивительный.

– Удивительный дом, который мне по карману? Плавучий, что ли?

– Боже, нет. Наоборот. Современное здание, в Хендоне. Особняк – спальня всего одна, зато места уйма. Владелец – архитектор, который его и построил. Очень знаменитый, кстати. Вам случается покупать одежду в «Уондерер»?

– В «Уондерер»… – В прошлой жизни, когда у меня водились деньги и была приличная работа с хорошей зарплатой, я порой заходила в «Уондерер» на Бонд-стрит – помещение в ужасающе минималистском стиле, где платья по кусачим ценам были разложены по толстым каменным плитам, словно жертвенные девственницы, а продавцы-консультанты одеты в черные кимоно. – Иногда. А что?

– Все их магазины спроектированы «Монкфорд партнершип». Он из тех, кого называют техно-минималистами или как-то так. С виду вроде голые стены, но полно скрытых примочек. – Она бросает на меня взгляд. – Должна предупредить: кто-то находит этот стиль слегка… суровым.

– Переживу.

– А еще…

– Да? – приободряю я ее, когда она замолкает.

– Там не совсем обычное соглашение об аренде, – нехотя говорит она.

– То есть?

– Мне кажется, – говорит она, включая поворотник и перестраиваясь в левую полосу, – сперва надо взглянуть на дом. Вдруг вы в него влюбитесь? Тогда уж расскажу про недостатки.

Тогда: Эмма

Ладно, дом поразительный. Удивительный, потрясающий, невероятный. Словами не описать.

По улице и не скажешь. Два ряда ничем не примечательных викторианских домов: красный кирпич и створчатые окна – каких полно по всему северу Лондона; они поднимаются по холму в сторону Криклвуда, словно гирлянда; каждый следующий – копия предыдущего. Различаются только дверями и цветными окошками над ними.

В конце улицы, на углу, стоял забор. За ним я увидела небольшое приземистое здание, куб из бледного камня. На то, что это – жилой дом, а не исполинское пресс-папье, указывало лишь несколько разбросанных, как будто наобум, по фасаду горизонтальных окон-щелей.

Ого, неуверенно говорит Саймон. Это вот – он?

Агент весело отвечает: Он самый! Дом один по Фолгейт-стрит.

Он ведет нас вдоль дома; в стене совершенно неожиданно обнаруживается дверь. Звонка, похоже, нет; я также не вижу ни ручки, ни почтового ящика; нет и таблички с именем, ничего, что указывало бы на человеческое присутствие. Агент толкает дверь, та распахивается.

Кто здесь сейчас живет? спрашиваю я.

Сейчас – никто, говорит он, пропуская нас вперед.

А почему не было заперто? нервно спрашиваю я, стоя на месте.

Агент ухмыляется. Вообще-то было, говорит он. У меня в телефоне – цифровой ключ. Все управляется одним приложением. Нужно только сменить статус «Нежилой» на «Жилой». Дальше все происходит автоматически. Датчики внутри дома реагируют на кодовый сигнал и впускают меня. А если на мне электронный браслет, то и телефон не нужен.

Да вы шутите, говорит Саймон, глазея на дверь. Я едва не смеюсь над его реакцией. Для Саймона, помешанного на гаджетах, дом, управляющийся с телефона, – это как все самые лучшие подарки на день рождения в одной коробке.

Я захожу в крохотную прихожую размером не больше буфета. Следом входит агент, и нам становится тесно; я без приглашения иду дальше.

Теперь моя очередь говорить «ого». Внутри просто потрясающе. Огромные окна с видом на крохотный сад и высокую каменную стену заливают помещение светом. Дом небольшой, но кажется, что просторно. Пол и стены из бледного камня. Желобки вдоль плинтусов создают такое впечатление, будто стены парят в воздухе. И – пусто. Не в том смысле, что нет мебели: у одной из стен я вижу каменный стол, очень крутые, дизайнерского вида столовые стулья, длинный низкий диван в плотном кремовом чехле – но больше ничего, глазу не за что зацепиться. Ни дверей, ни шкафов, ни картин, ни оконных рам, ни розеток на виду, ни светильников, ни – я растерянно озираюсь – даже выключателей. Дом не выглядит заброшенным или нежилым, но в нем царит идеальный порядок.

Я повторяю: ого. Голос звучит как-то странно приглушенно. Я осознаю, что с улицы не доносится ни звука. Вечного шума Лондона – дорожного движения, монтажников-высотников, автомобильных сигнализаций – больше не слышно.

Так почти все говорят, соглашается агент. Простите за занудство, но хозяин требует, чтобы разувались. Прошу…

Он нагибается расшнуровать свои пижонские туфли. Мы следуем его примеру. Резкая, нагая пустота дома словно отбила у агента охоту молоть языком: на вид потрясенный не меньше нашего, он молча шаркает носками по дому, а мы оглядываемся.

Сейчас: Джейн

– Великолепно, – говорю я. Внутри дом напоминает картинную галерею: кругом красота и совершенство. – Просто великолепно.

– Скажите? – говорит Камилла. Задрав голову, она смотрит на голые стены из какого-то дорогого кремового камня, уходящие высоко под крышу. На второй этаж ведет самая безумная минималистская лестница, что я видела. Она словно вырублена в скале: змейка из голого неполированного камня; ни перил, ни каких-то заметных глазу опор. – Сколько ни прихожу сюда, каждый раз дух захватывает. Последний раз я приводила группу студентов-архитекторов… Это, кстати, одно из условий. Вам придется раз в полгода устраивать день открытых дверей. Но посетители всегда ведут себя очень корректно. Это вам не в поместье жить, где туристы жвачку на ковры бросать будут.

– Кто здесь живет сейчас?

– Никто. Дом почти год как пустует.

Я смотрю на следующую комнату – если можно назвать комнатой свободное пространство, где и дверного проема-то нет, не то что двери. На длинном каменном столе стоит ваза с тюльпанами, на фоне бледного камня их кроваво-красные бутоны режут глаз своей яркостью. – Откуда же тогда цветы? – Я подхожу к столу и трогаю его. Пыли нет. – И кто тут прибирается?

– Одна фирма раз в неделю присылает уборщика. Это еще одно условие – вы должны их впускать. Они и садом занимаются.

Подхожу к окну, доходящему до самого пола. Сад – тоже не совсем то слово. Это скорее двор; закрытая территория где-то двадцать на пятнадцать футов, мощенная тем же камнем, которым выложен пол. Только у самого забора – небольшой овальный пятачок травы, пугающе аккуратный и ровный, словно площадка для игры в шары. Цветов не растет. Вообще, кроме этого пятна зелени там нет ничего живого, никакого цвета. Единственная другая примета – несколько кружков из серого гравия.

Я снова смотрю на интерьер дома, и мне приходит в голову, что ему не хватает красок, тепла. Постелить ковры, очеловечить немного – и он будет очень красивым, как из глянцевого журнала. Впервые за долгое время я испытываю что-то вроде приятного волнения. Неужели судьба переменилась к лучшему?

– Что же, разумно. Это все?

Камилла нерешительно улыбается:

– Говоря одно из условий, я имела в виду, что это одно из самых очевидных. Вы знаете, что такое ограничительное условие?

Я качаю головой.

– Это условие, которое по закону бессрочно применяется к собственности, и его нельзя отменить, даже если дом будет продан. Обычно это относится к правам на застройку: можно ли использовать помещение в качестве делового офиса и так далее. Что касается конкретно этого дома, то условия – часть договора об аренде, но поскольку они являются ограничительными, то не подлежат обсуждению или изменению. Договор на редкость строгий.

– О чем же речь?

– В общем, о том, что можно и чего нельзя. Ну, в основном о том, чего нельзя. Любые изменения – только по предварительному соглашению. Никаких ковров и паласов. Никаких картин. Никаких растений в горшках. Никаких украшений. Никаких книг…

– Никаких книг! Что за бред!

– В саду ничего не сажать, никаких занавесок…

– А со светом снаружи как быть – без занавесок?

– Окна светочувствительны. Темнеют вместе с небом.

– Так, никаких занавесок. Еще условия есть?

– О да, – говорит Камилла, не обращая внимания на мой саркастический тон. – Всего условий порядка двухсот. Однако больше всего проблем вызывает последнее.

Тогда: Эмма

…Никакого освещения, кроме того, что уже есть, предупреждает агент. Никаких бельевых веревок. Никаких корзин для бумаг. Курить нельзя. Никаких салфеток и подставок под бокалы. Никаких декоративных подушек, никаких безделушек, никакой сборной мебели…

Безумие, говорит Сай. Кто ему право дал?..

Икеевскую мебель в нашей нынешней квартире Сай собирал неделями, и в результате он гордится ею, словно своими руками выпиливал и обрабатывал.

Агент пожимает плечами: я предупреждал, что дом непростой.

Я смотрю на потолок. Кстати, об освещении, говорю, как оно включается?

Оно не включается. По всему дому ультразвуковые датчики движения вкупе с детекторами, которые подстраивают внутренний свет под внешний. Технология – та же, благодаря которой в темноте включаются фары машины. Просто выбираете в приложении подходящий режим: «продуктивный», «безмятежный», «игривый» и так далее. Зимой программа даже добавляет ультрафиолет – чтобы вы не хандрили. Ну, знаете, типа как для светолечения сезонных депрессий.

Я вижу, Саймон впечатлен всем этим так, что даже хозяйский запрет на сборную мебель вдруг перестает его беспокоить.

Агент, чувствуя, что он на коне, продолжает: полы с подогревом, только тепло поступает прямиком из скважины под домом. Окна с тройным остеклением. Дом позволяет экономить энергию, поэтому государство вам еще должно будет. Больше ни одного счета за обогрев не увидите.

Саймону как будто пересказывают порнофильм. Я резко спрашиваю: а как насчет безопасности?

Все та же система, говорит агент. Снаружи в стену встроена сигнализация, ее просто не видно. Во всех комнатах – датчики, те же, что включают огни в доме. Система умная. Запоминает вас, ваш распорядок дня. Если приходят гости, спрашивает, кого впускать, а кого – нет.

Эм? зовет Саймон. Ты только посмотри на эту кухню.

Он забрел в ту часть дома, где стоит каменный стол. Сначала я даже не понимаю, как Саймон определил, что это кухня. Вдоль стены тянется каменная плита. С одного конца из нее торчит гладкая металлическая трубка, наверное, смеситель. Углубление под ней – должно быть, мойка. На другом конце – ряд из четырех небольших дырочек. Агент проводит ладонью над одной из них, и тут же из нее с шипением вырывается пламя.

Вуаля, говорит он. Конфорки. И, кстати, архитектор предпочитает говорить не кухня, а трапезная. Агент ухмыляется, как бы показывая, что сам понимает – глупость.

Присмотревшись, я замечаю между стенными панелями желобки. Нажимаю на панель, и она открывается – не со щелчком, а с плавным пневматическим выдохом. Внутри – малюсенький шкафчик.

Идемте, покажу второй этаж, говорит агент.

Лестница – просто каскад каменных плит, вделанных в стену. Для детей, как вы понимаете, небезопасно, предупреждает нас агент. Смотрите под ноги.

Дайте угадаю, говорит Саймон. Перила – тоже в списке запретов?

И домашние животные, говорит агент.

В спальне обстановка такая же скудная, как и на первом этаже. Кровать – встроенная, просто подиум из бледного камня, на котором лежит скатанный в рулон матрас типа футона. Ванная – тоже без двери, скрыта из виду за очередной стенкой. Но если внизу пустота была нервной, больничной, то здесь она спокойная, почти уютная.

Роскошная тюремная камера, высказывается Саймон.

Как я и говорил, это не всем по вкусу, соглашается агент. Но уж если приглянется…

Саймон нажимает на панель в стене рядом с кроватью, и открывается еще одна ниша – гардероб. Места в нем – всего на десяток нарядов.

Одно из правил – на полу ничего быть не должно, спешит сообщить агент. Все должно быть убрано.

Саймон хмурится. А как узнают-то?

Договор предусматривает регулярные проверки. К тому же, если какое-то правило нарушено, уборщики обязаны известить агентство.

Ну уж нет, говорит Саймон. Это как в школу вернуться. Никому не позволю выговаривать мне за то, что я не подобрал с пола грязную рубашку.

Я вдруг понимаю, что с тех пор, как я переступила порог этого дома, я не испытала ни единой панической атаки, ни разу не вспомнила об ограблении. Я чувствую себя в полной безопасности; дом изолирован от внешнего мира, словно окутан коконом. Мне вспоминается фраза из моего любимого фильма. Там все так чинно, благородно. Разве что-нибудь плохое с тобой может там приключиться?[2]

Так-то, понятное дело, все классно, продолжает Саймон. И если бы не правила, то мы бы, наверное, заинтересовались. Но мы неряхи. Сторона Эм в нашей спальне – вообще «Французский связной», когда там бомба взрывается.

А, ну раз так… говорит агент, кивая.

А мне нравится, выпаливаю я.

В самом деле? удивленно спрашивает Саймон.

Здесь необычно… но ведь хозяина можно понять, да? Если ты построил нечто подобное, невероятное, то понятно, что ты хочешь, чтобы там жили как надо, так, как бы тебе хотелось. А иначе какой смысл? И тут чудесно. Я ничего подобного раньше не видела, даже в журналах. Мы же сумеем поддерживать порядок, правда? Ради того, чтобы жить в таком месте?

Ну… ладно, неуверенно говорит Саймон.

Тебе тоже нравится? спрашиваю я.

Если тебе нравится, то мне и подавно, говорит он.

Нет уж, говорю я, тебе по-настоящему нравится? Перемены нас ждут большие. Я не хочу, чтобы мы на это пошли, если тебе по-настоящему не хочется.

Агент с удовольствием наблюдает, как разворачиваются наши прения. Но у нас всегда так: мне в голову приходит мысль, Саймон размышляет над ней и в конце концов соглашается.

Ты права, Эм, медленно произносит Саймон. Лучшего варианта нам не светит. А если уж мы хотим начать с чистого листа – то так уж почище будет, чем если мы просто в какую-нибудь обычную квартиру въедем, правда?

Он поворачивается к агенту. Ну, что дальше делать?

А, говорит агент. Вот это как раз непростая часть.

Сейчас: Джейн

– Последнее условие? А что с ним?

– Вы удивитесь, сколько людей – несмотря на все ограничения – хотят попробовать. Так вот, последняя преграда – в том, что архитектор оставляет за собой право вето. То есть он решает, подходит жилец или нет.

– Лично, хотите сказать?

Камилла кивает: – Если до этого доходит. Сначала человек заполняет внушительную анкету и, разумеется, расписывается в том, что ознакомился с условиями аренды и все понял. Если он проходит этот этап, то ему предстоит собеседование с хозяином дома – там, где тот в данный момент находится. Последние несколько лет это означало Японию, он строил небоскреб в Токио. Но сейчас он опять в Лондоне. Правда, обычно он собеседованием себя не утруждает: мы просто получаем е-мейл с отказом. Без объяснений.

– Кто обычно проходит?

Она пожимает плечами: – Мы сами так и не выявили закономерности. Хотя мы заметили, что студенты-архитекторы не проходят никогда. Также не сыграет вам на руку и опыт проживания в подобных домах. Скорее, наоборот. А так… мы знаем не больше вашего.

Я оглядываюсь по сторонам. Если бы я построила этот дом, думаю я, то кому разрешила бы в нем жить? Как распознала бы по анкете подходящего жильца?

– Честность, – медленно говорю я.

– Что-что? – озадаченно смотрит на меня Камилла.

– В этом доме главное – не то, что он красивый. А то, сколько труда в него вложено. Компромиссов тут никаких, в чем-то даже жестоко. Но человек вложил всего себя, всю свою страсть до последней капли, в создание того, что будет на сто процентов таким, как он хочет. Тут есть… это прозвучит претенциозно, но тут есть принципиальность. Мне кажется, хозяин ищет людей, готовых жить в нем так же честно.

Камилла пожимает плечами. – Может, вы и правы. – Судя по тону, она сомневается. – Так вы согласны попробовать?

Я по натуре человек осторожный. Я редко принимаю решения, тщательно их не обдумав; рассматриваю варианты, взвешиваю последствия, вычисляю за и против. И потому сама себе удивляюсь, когда внезапно отвечаю: – Да. Безусловно.

– Хорошо, – говорит Камилла. В ее голосе нет удивления; с другой стороны, кто бы не захотел жить в таком доме? – Тогда возвращаемся в офис, и я даю вам анкету.

Тогда: Эмма

1. Составьте, пожалуйста, полный список вещей, которые вы считаете жизненно важными.

Я беру ручку, потом кладу ее на место. Если я возьмусь составлять список всего, что хотела бы взять с собой, то на это уйдет вся ночь. Впрочем, стоит задуматься, и определение жизненно важный как бы наплывает на меня со страницы. Что для меня по-настоящему жизненно важно? Одежда? После ограбления я практически обхожусь двумя парами джинсов и старым мешковатым джемпером. Конечно, мне бы хотелось взять с собой какие-то платья и юбки, пару симпатичных курток, мои туфли и ботинки, но скучать по ним я не стану. Фотографии? Есть копии в Сети. Мои немногочисленные на что-то похожие украшения забрали грабители. Мебель? На Фолгейт-стрит все будет казаться убогим и неуместным.

Сдается мне, вопрос сформулирован с подвохом. Если бы меня попросили составить список того, без чего я смогу обойтись, я бы не справилась. Но когда мне внушают, что ничего из этого на самом деле не важно, я начинаю задаваться вопросом: а нельзя ли отбросить все мои вещи, мои предметы, как старую кожу?

Может, в этом – подлинный смысл Правил, как мы их уже окрестили? Может, архитектор – не просто псих, желающий все контролировать и боящийся, что мы изгадим его прекрасный дом. Может быть, это такой эксперимент. Жизненный эксперимент.

В таком случае мы с Саймоном – подопытные кролики. Меня это не сильно тревожит. Я даже хочу измениться – хочу, чтобы мы изменились, – но без посторонней помощи мне этого не сделать.

Особенно это касается нас.

Мы с Саймоном вместе с самой свадьбы Сола и Аманды, которая была год с небольшим назад. Они оба – мои друзья по работе, но я чуть моложе, а кроме них, я мало кого знаю. Но Саймон был у Сола шафером, свадьба была красивая и романтичная, и у нас все сразу и началось. Разговоры за выпивкой плавно перешли в медленный танец и обмен телефонными номерами. Потом выяснилось, что мы остановились в одной гостинице, ну и все как полагается. На другой день я думала: что я натворила? Ясное дело, это – очередная спонтанная любовь на одну ночь, я больше никогда его не увижу и буду чувствовать себя употребленной дешевкой. Однако на деле оказалось иначе. Сай, едва вернувшись домой, позвонил; на следующий день – тоже, а к концу недели мы уже стали парой – к немалому удивлению друзей. Особенно его друзей. Коллеги Саймона – сплошь гуляки и любители выпить; в их среде завести постоянную девушку значит получить пятно на репутации. В журналах вроде того, для которого пишет Саймон, все девушки – «милашки», «красотки» и «цыпы». Страницы таких изданий полнятся снимками женщин в нижнем белье, пусть даже статьи в основном о гаджетах и технических новинках. Скажем, если текст о мобильнике, то к нему идет фото: девушка с сотовым, в лифчике и трусиках. Если о ноутбуке, то девушка опять же будет в нижнем белье, но уже в очках и за клавиатурой. Если статья о нижнем белье, то вряд ли на модели это белье вообще будет надето – скорее всего, она будет держать его в руках, словно только что сняла. Когда редакция закатывает вечеринку, все их модели приходят – одетые более или менее так же, как на фотографиях, и журнал потом трещит по швам от снимков с вечеринки. Все это мне совсем не по душе, да и Саймон сразу сказал, что ему тоже; одна из причин, по которой я ему понравилась, как он говорил, – в том, что я не похожа на этих девушек, что я «настоящая».

В знакомстве на свадьбе есть нечто такое, что разгоняет первую стадию романа. Всего несколько недель спустя Саймон предложил съехаться. Этому тоже удивлялись. Обычно съехаться предлагает девушка, которой хочется или замуж, или развивать отношения. Но у нас все всегда наоборот. Возможно, потому, что Саймон немного старше меня. Он всегда говорил, что сразу увидел во мне свою единственную. И это мне тоже нравилось – что он знает, чего хочет, и хочет меня. Но мне никогда не приходило в голову спросить себя, хочу ли я этого, значит ли он для меня то же, что я явно значу для него. Недавно, после ограбления и решения съехать со старой квартиры, чтобы совместно найти новую, я начала понимать, что пришло время определиться. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на неудачные отношения.

Если, конечно, они у нас такие.

Я еще немного об этом думаю, бессознательно грызя кончик ручки; тот ломается, и мой рот наполняется острыми кусочками пластика. Это у меня дурная привычка, я и ногти грызу. Возможно, в Доме один по Фолгейт-стрит я и от нее избавлюсь. Возможно, дом изменит меня в лучшую сторону. Возможно, он внесет порядок и покой в бессистемный хаос моей жизни. Я стану человеком, который ставит цели, составляет списки, доводит дела до конца.

Я возвращаюсь к анкете. Я твердо решила ответить на вопрос как можно короче, чтобы показать, что все понимаю, что мы с архитектором на одной волне.

И вдруг я понимаю, каким должен быть верный ответ.

Я оставляю поле для ответа совершенно пустым. Пустым, полым, совершенным, как интерьер дома на Фолгейт-стрит.

Потом я отдаю анкету Саймону и рассказываю, что сделала. Он такой: а как же мои вещи, Эм? Как же Коллекция?

«Коллекция» – это пестрый набор сувениров, связанных с НАСА, которые он кропотливо собирал долгие годы, хранящиеся большей частью в коробках под кроватью. Я предлагаю арендовать ячейку на складе, разрываясь между весельем – ведь мы всерьез спорим о том, может ли куча подписанного Баззом Олдрином и Джеком Шмиттом хлама с eBay помешать нам жить в самом невероятном доме, что мы видели в жизни, – и гневом: как для Саймона его астронавты могут быть важнее того, что случилось со мной? Ты же сам всегда говорил, что хочешь найти для нее приличный дом, говорю я.

Но я же не ячейку на складе имел в виду, малыш, говорит он.

Ну и я такая: Сай, это просто предметы. Предметы ведь – не главное в жизни, так?

Я чувствую, что назревает очередной спор, и закипаю от знакомого гнева. Хочется закричать: ты опять заставил меня поверить, что собираешься что-то сделать, а как пришла пора, опять пытаешься увильнуть.

Но я, конечно, молчу. Этот гнев – не я.

Кэрол, психотерапевт, к которой я стала ходить после ограбления, говорит, что испытывать гнев – хорошо. Значит, меня не победили, или что-то в этом роде. К несчастью, мой гнев всегда направлен на Саймона. Это, наверное, тоже нормально. Самым близким достается сильнее всего.

Ладно, ладно, быстро говорит Саймон. Коллекцию на склад. Но какие-то другие вещи…

Странное дело, я уже готова оберегать милое, полое, пустое пространство своего ответа. Давай все выбросим, нетерпеливо говорю я. Начнем заново. Типа мы летим в отпуск, а авиакомпания берет за багаж?

Ну хорошо, говорит он. Но я знаю, что он говорит это, только чтобы я унялась. Он идет к раковине и принимается демонстративно отмывать все грязные чашки и тарелки, которые я туда свалила. Я знаю, он думает, что у меня ничего не выйдет, что я недостаточно дисциплинирована для упорядоченного образа жизни. Он постоянно говорит, что я притягиваю хаос, ни в чем не знаю меры. Но именно поэтому я и хочу это сделать. Я хочу придумать себя заново. И то, что я делаю это с человеком, который считает, что знает меня и что я на это не способна, меня бесит.

Я там, наверное, и писать смогу, добавляю я. В таком-то покое. Ты ведь уже который год меня ободряешь, чтобы я книгу написала.

Он хмыкает, неубежденный.

Или блог заведу, говорю я.

Я обдумываю эту идею, верчу ее в голове. Блог – это, вообще-то, довольно круто. Его можно было бы назвать МинималистскаЯ. Мое минималистское путешествие. Или даже как-нибудь попроще. Мини мисс.

Я уже начинаю загораться этим. Я думаю о том, сколько подписчиков может набраться у блога о минимализме. Может быть, я даже привлеку рекламодателей, уйду с работы, превращу блог в популярный журнал о стиле жизни. Эмма Мэтьюз, Принцесса Уменьшения.

Значит, остальные блоги, которые я для тебя завел, ты закроешь? спрашивает он, и я злюсь – он имеет в виду, что я настроена несерьезно. Да, у Подружки из Лондона всего восемьдесят четыре подписчика, а у Чиксы от чик-лита – вообще восемнадцать, но у меня и времени не было их как следует вести.

Я возвращаюсь к анкете. Ответили на один вопрос и уже ссоримся. Осталось еще тридцать четыре вопроса.

Сейчас: Джейн

Я просматриваю анкету. Некоторые вопросы решительно странные. Я понимаю, зачем спрашивать, какие вещи человек хотел бы взять с собой или что в обстановке дома он бы поменял, но как быть с такими:

23. Вы бы пожертвовали жизнью, чтобы спасти десять незнакомых людей?

24. А десять тысяч незнакомых людей?

25. Толстые люди вызывают у вас: а) грусть или б) раздражение?

Я понимаю, что была права, когда употребила слово «принципиальность». Эти вопросы – некая форма психометрического теста. Правда, риелторы нечасто употребляют слова вроде «принципиальность». Ясно, почему Камилла так удивилась.

Прежде чем заполнять анкету, я гуглю «Монкфорд партнершип». Первая же ссылка ведет на их сайт. Перехожу по ней, и возникает изображение голой стены. Это очень красивая стена, сделанная из бледного, гладкого камня, но информативнее она от этого не становится.

Кликаю еще раз, и возникают два слова:

Работы

Контакты

Нажимаю на «Работы», и на экране проявляется список:

Небоскреб (Токио)

«Монкфорд билдинг» (Лондон)

Комплекс «Уондерер» (Сиэтл)

Пляжный домик (Майорка)

Часовня (Брюгге)

Черный дом (Инвернесс)

Дом один по Фолгейт-стрит (Лондон)

Кликая на названия, вызываю еще картинки – никаких описаний, только изображения зданий. Все они предельно минималистичны. Все построены с тем же вниманием к деталям, из тех же высококачественных материалов, что и Дом один по Фолгейт-стрит. На фотографиях нет ни одного человека, ничего, что хоть намекало бы на человеческое присутствие. Часовня и пляжный домик почти взаимозаменяемы: тяжелые кубы из бледного камня и листового стекла. Только вид из окон разный.

Иду на «Википедию».

Эдвард Монкфорд (р. 1980) – британский техно-архитектор, работающий в эстетике минимализма. В 2005 году вместе со специалистом по информационным технологиям Дэвидом Тилем и двумя другими партнерами основал «Монкфорд партнершип». Вместе они стали пионерами в развитии домотики, интеллектуальной бытовой среды, в которой дом или здание становится целостным организмом, лишенным посторонних и необязательных элементов.

Обычно «Монкфорд партнершип» принимает заказы по одному. Вследствие этого объем их производства остается умышленно небольшим. В настоящее время компания занята своим самым амбициозным на данный момент проектом: «Нью-Остеллом», эко-городом на 10 000 домов на севере Корнуолла.[1][2]

Я пробегаю взглядом по списку наград. «Аркитекчурал ревью» назвал Монкфорда «блудным гением», а «Смитсониан мэгэзин» – «самым влиятельным архитектором в Великобритании… немногословным первопроходцем, чьи работы столь же глубоки, сколь неброски».

Перескакиваю к «Личной жизни»:

В 2006 году, еще не получив широкой известности, Монкфорд женился на Элизабет Манкари, коллеге по «Монкфорд партнершип». В 2007 году у них родился сын Макс. Мать и ребенок погибли в результате несчастного случая при строительстве Дома один по Фолгейт-стрит (2008–2011), который должен был стать их семейным домом, а также наглядным пособием для юных талантов «Партнершип».[3] Некоторые критики[кто?] называли эту трагедию и последовавший за ней длительный творческий отпуск Эдварда Монкфорда в Японии событиями, сформировавшими строгий, крайне минималистский стиль, принесший «Партнершип» известность.

Вернувшись из отпуска, Монкфорд отказался от первоначальных планов Дома один по Фолгейт-стрит – на тот момент еще строившегося объекта[4] – и спроектировал его заново. Получившийся в итоге дом удостоился нескольких престижных наград, в том числе Стерлинговской премии Королевского института британских архитекторов.[5]

Я перечитываю эти слова. Значит, дом начался со смерти. Точнее, с двух; двойная утрата. Что, поэтому я почувствовала себя там, как дома? Что, есть какое-то родство между его строгими пространствами и моим ощущением потери?

Я машинально бросаю взгляд на чемодан у окна. Чемодан, полный детских вещичек.

Мой ребенок умер. Моя дочь умерла, а потом, три дня спустя, родилась. Даже теперь неестественная неправильность этого, ужас этого случайного извращения должного порядка вещей мучают меня едва ли не сильнее всего прочего.

Доктору Гиффорду, врачу-акушеру, хотя он был едва старше меня, выпало посмотреть мне в глаза и сказать, что ребенка придется рожать естественным образом. Риск инфекции и прочих осложнений, а также тот факт, что кесарево сечение – это серьезная операция, означали, что больница не предлагает его в случае внутриутробной смерти. Предлагает: это слово он и употребил, как будто родить ребенка, хотя бы и мертвого, посредством кесарева сечения – какой-то подарок, вроде бесплатной корзинки фруктов в гостинице. Но они спровоцируют роды медикаментозно, через капельницу, сказал врач, и сделают так, чтобы все прошло быстро и безболезненно.

Я подумала: но я не хочу, чтобы было безболезненно. Хочу, чтобы было больно, и хочу родить живого ребенка. Стала гадать, есть ли дети у доктора Гиффорда. Подумала, что да. Доктора женятся рано, обычно на коллегах; к тому же мой был уж слишком мил, чтобы оставаться в холостяках. Вечером он, наверное, вернулся домой и за пивом перед ужином рассказал жене, как прошел его день, употребляя слова вроде внутриутробная смерть, доношенный и, возможно, жутковато. Потом его дочь показала ему рисунок, который сделала в школе, а он поцеловал ее и сказал, что она умница.

По собранным, напряженным лицам врачей, делавших свое дело, я понимала, что даже для них мой случай – редкий и ужасный. Но если они находили некое утешение в своем профессионализме, то меня одолевало и отупляло одно лишь ощущение неудачи. Когда мне ставили капельницу с гормонами, чтобы запустить процесс, я слышала вой другой женщины где-то в родильном отделении. Но этой женщине предстояло уйти оттуда с ребенком, а не с направлением к специалисту по работе с потерявшими близких. Материнство. Тоже странное слово, если задуматься. Буду ли я формально считаться матерью, или есть какой-то другой термин для того, кем я становилась? Я уже слышала, как вместо постродовой говорят постнатальный.

Кто-то спросил про отца, и я покачала головой. Отца нет и не предвидится, только вот моя подруга Миа, бледная от горя и переживаний; весь наш тщательно продуманный план родов – ароматические свечи и ванна, айпод, набитый Джеком Джонсоном и Бахом, – рухнул в сумрачной медицинской суете; о нем даже не упоминалось, словно он всегда был лишь частью иллюзии, что все безопасно и хорошо, что я управляю ситуацией, что роды – это немногим тяжелее похода в СПА-салон или какого-нибудь особенно жестокого массажа, а не смертельно опасное дело, в котором такой исход вполне возможен, даже ожидаем. Каждый двухсотый, сказал доктор Гиффорд. В трети случаев не могут найти причину. То, что я была в хорошей форме и здорова – до беременности ежедневно занималась пилатесом и хотя бы раз в неделю бегала, – значения не имело, как и мой возраст. Какие-то младенцы просто умирают. Я осталась без ребенка, а маленькая Изабель Маргарет Кавендиш – без матери. Не состоялась целая жизнь. Когда начались схватки, я глотнула смешанного с газом воздуха, и моя голова наполнилась кошмарами. В нее поплыли образы чудовищ в викторианских банках с формальдегидом. Я закричала и напрягла мышцы, хотя акушерка говорила, что еще не пора.

Зато потом, когда я родила, или мертвородила, уж не знаю, как это называется, наступило странное умиротворение. Это, наверное, были гормоны: та же смесь любви, блаженства и облегчения, которую ощущает каждая новоиспеченная мать. Она была идеальная и тихая, и я держала ее на руках и ворковала над ней, как ворковала бы любая мать. От нее пахло слизью, телесными жидкостями и сладкой новой кожей. Ее теплая ладошка вяло обвивала мой палец, как ладошка любого младенца. Я почувствовала… я почувствовала радость.

Акушерка забрала у меня ребенка, чтобы сделать слепки ладошек и ножек для памятной коробочки. Я тогда впервые услышала это словосочетание, и акушерка пояснила: мне дадут обувную коробку, в которую сложат локон волос, пеленочку, несколько фотографий и пластиковые слепки ручек и ножек. Нечто вроде гробика; сувениры на память о человеке, которого никогда не было. Слепки как будто сделал ребенок в детском саду: розовые отпечатки ладошек и голубые – ступней. Только взглянув на них, я осознала, что мой ребенок в детском саду ничего не сделает, не будет рисовать на стенах, не пойдет в школу, не вырастет из форменной одежки. Я потеряла не только ребенка. Я потеряла девочку, девушку, женщину.

Ее ножки – да и все тело – к тому времени остыли. Смывая с них остатки гипса под краном, я спросила акушерку, можно ли мне ненадолго взять ее домой. Акушерка косо на меня посмотрела и сказала, что это было бы немного странно, но в больнице ребенка у меня заберут только с моего разрешения. Но разве можно было это сравнивать? Я ответила, что готова с ней расстаться.

Потом, когда я глядела сквозь слезы в серое лондонское небо, мне казалось, будто мне ампутировали какую-то часть тела. Когда я вернулась домой, бурный гнев уступил место онемению. Друзья потрясенно говорили, что сочувствуют моей утрате. Я, конечно же, понимала, что они имеют в виду, но слово «утрата» было убийственно точным. Другие женщины победили – выиграли пари у природы, у деторождения, у генетики. Я проиграла. Я, которая во всем добивалась успеха, больших результатов, – утратила удачу. Потеря ребенка, как выяснилось, немногим отличается от чувства поражения.

Внешне жизнь как будто вернулась в прежнее русло. Стала такой, какой была до краткой, корректной связи с коллегой в женевском офисе, романа, происходившего в гостиничных номерах и простеньких, недорогих ресторанах; до утреннего токсикоза и осознания – поначалу смешанного с ужасом, – что мы пренебрегли осторожностью. До напряженных телефонных разговоров, электронных писем и вежливых намеков от него – насчет решений, приготовлений и несвоевременности, а после – рождения иного чувства, чувства, что время как раз таки подходящее, и что – пусть даже роман не перерастет в долгосрочные отношения, – у меня, незамужней тридцатичетырехлетней женщины, появился шанс. Зарплаты хватило бы на двоих, с избытком, к тому же наша фирма, специализировавшаяся на финансовом пиаре, славилась щедрыми пособиями по беременности и родам. Я почти на год могла уйти в декрет, а после вернуться на гибкий график.

Когда я сообщила о рождении мертвого ребенка, начальство проявило сочувствие и предложило бессрочный больничный. Они все равно уже успели позаботиться о страховке в связи с беременностью. Я заперлась в квартире, где все было готово к появлению ребенка: кроватка, первоклассная коляска, раскрашенный вручную фриз с клоунами в детской. Весь первый месяц я сцеживала молоко и выливала его в раковину.

Чиновники пытались проявить доброту, но не сумели. Оказалось, что нет такого закона, который предусматривал бы какие-то особые условия в случае мертворождения: женщине в моем положении надлежало зарегистрировать смерть и рождение одновременно; я до сих пор злюсь, стоит подумать об этой бюрократической жестокости. По закону же требовалось устроить похороны, да я и сама этого хотела. Произнести речь над могилой того, кто не жил, было трудно, но мы попытались.

Мне предложили помощь специалиста, и я приняла ее, однако в глубине души понимала, что толку не будет. Передо мной выросла гора скорби, и разговоры не могли помочь мне взойти на нее. Нужно было работать. Когда выяснилось, что у меня еще год не получится вернуться на прежнюю должность – от декретницы ведь так просто не избавишься, у нее прав не меньше, чем у любого другого сотрудника, – я уволилась и пошла на полставки в благотворительную организацию, ратовавшую за развитие исследований в области мертворождения. Прежняя квартира стала мне не по карману, но я в любом случае собиралась переезжать. Даже если бы я избавилась от кроватки и ярких обоев, мой дом все равно остался бы местом, где не было Изабель.

Тогда: Эмма

Меня что-то разбудило.

Я сразу понимаю, что это были не пьяные крики возле кебабной, не драка на улице, не полицейский вертолет – к этим звукам я давно привыкла и почти их не замечаю. Я поднимаю голову и слушаю. Глухой стук, еще один.

Кто-то бродит по квартире.

Недавно по соседству было несколько ограблений; от страха у меня сводит живот, но тут я вспоминаю: Саймон задержался. У них на работе очередная попойка. Я легла спать, не дождавшись его. Судя по звукам, он перебрал. Надеюсь, он примет душ, перед тем как лечь.

О том, который час, я сужу по звукам на улице – точнее, по их отсутствию. Не рычат моторы на перекрестках, не хлопают дверцы машин у кебабной. На ощупь нахожу телефон и смотрю время. Я без линз, но вижу, что на часах 2:41.

Сай идет по коридору, спьяну забыв, что половицы у ванной скрипят.

Не волнуйся, кричу ему. Я не сплю.

Он останавливается у двери спальни. Чтобы показать, что я не злюсь, добавляю: ты напился, я уж поняла.

Голоса, неразборчивые. Шепчутся.

Значит, он кого-то привел. Пьяного коллегу, который опоздал на последний пригородный поезд. Вообще говоря, это некстати. Завтра – а точнее, сегодня – предстоит напряженный день, и приготовление завтрака для похмельных коллег Саймона в мои планы не входит. Однако когда до этого дойдет, Саймон сделается ласковым и веселым, станет звать меня малышом и красавицей, расскажет приятелю, как я чуть не стала моделью, что он – счастливейший парень на свете, и я уступлю и просто опоздаю на работу. Опять.

Кричу раздраженно: увидимся утром.

Они там, наверное, решили в икс-бокс поиграть.

Но шаги не удаляются.

Разозлившись, я соскакиваю с кровати, – для коллег вид у меня приличный, старая футболка и семейные трусы, – и распахиваю дверь спальни.

Но меня опережает человек по ту сторону, весь в черном и в лыжной маске, он сильно и резко толкает ее плечом, отбрасывая меня. Я кричу – по крайней мере, мне так кажется: возможно, ужас и потрясение остановили звук в моей гортани, и раздается лишь сипение. На кухне горит свет, и в руке у него сверкает – он поднимает нож. Ножик, малюсенький, едва ли длиннее шариковой ручки.

Глаза у грабителя – ярко-белые на темном фоне – округляются.

Ого! произносит он.

За ним – еще одна лыжная маска, еще одна пара глаз, потревожнее.

Забей, братан, говорит второй первому. Один из грабителей черный, другой – белый, но оба говорят на уличном сленге.

Не ссы, говорит первый. Круто же.

Он поднимает нож к самому моему лицу. Гони телефон, ты, сучка мажорная.

Я замираю.

Но потом я его опережаю. Я тянусь за спину. Он думает, что я хочу взять телефон, однако у меня там нож, большой мясной нож с кухни, на тумбочке. Рукоятка ложится мне в руку, гладкая, тяжелая, и одним быстрым движением я вонзаю лезвие ублюдку в живот, под самые ребра. Нож входит легко. Крови нет, думаю я, вытаскиваю нож и бью снова. Кровь не хлещет, как в фильмах ужасов. Так проще. Я вонзаю нож грабителю в руку, затем в живот, а потом пониже, в пах, и яростно проворачиваю. Он валится, и я, переступив через него, подхожу ко второму.

Тебя тоже, говорю я. Ты все видел и не помешал. Гаденыш. Нож входит ему в рот, словно конверт в щель почтового ящика.

Потом пустота, и я с криком просыпаюсь.

Кэрол кивает: это нормально. Совершенно нормально. Вообще-то это даже хороший признак.

Даже в покое гостиной, где Кэрол принимает пациентов, меня все еще трясет. С улицы слышно газонокосилку.

Что в нем хорошего? тупо спрашиваю я.

Кэрол снова кивает. Она часто кивает, почти на все мои слова, как будто хочет показать, что в принципе на вопросы клиентов не отвечает, но для меня, уж так и быть, исключение сделает. Ведь я так хорошо работаю, делаю такие замечательные успехи, возможно, даже готова оставить случившееся в прошлом, как она повторяет в конце каждого сеанса. Кэрол мне рекомендовали в полиции, значит, она хороший специалист, хотя, если честно, лучше бы они там поймали сволочь, которая к нам залезла, а не раздавали направления к психотерапевту.

Кэрол продолжает: нож у вас в руке может указывать на то, что ваше подсознание стремится взять произошедшее под контроль.

Правда? спрашиваю я, подбирая под себя ноги. Я хоть и разулась, но все равно не уверена, что так можно, – диван у Кэрол девственно чистый, впрочем, за пятьдесят фунтов за сеанс можно позволить себе небольшую вольность. Я спрашиваю: то самое подсознание, которое решило, что мне следует забыть все, что было после того, как я отдала грабителям сотовый? А может, оно мне так говорит, какая я была дура, что не держала у кровати нож?

Можно и так истолковать, Эмма, отвечает Кэрол. Но мне кажется, что пользы от этого будет не много. Жертвы нападения часто винят в произошедшем себя, хотя закон нарушили не они, а те, кто на них напал.

Меня, добавляет она, интересуют не столько обстоятельства ограбления, сколько процесс выздоровления. С этой точки зрения это значительный шаг вперед. В последних воспоминаниях вы обороняетесь – вините грабителей, а не себя. Отказываетесь быть жертвой.

Но я ведь и есть жертва, говорю. Этого ничто не изменит.

Есть? тихо спрашивает Кэрол. Или была?

После затянувшейся, многозначительной паузы – «терапевтического пространства», как порой называет (довольно глупо) Кэрол обычную тишину, – она ненавязчиво интересуется: а что Саймон? Как у него дела?

Старается, говорю.

Это можно понять двояко, поэтому я поясняю: он старается изо всех сил. Без конца заваривает мне чай и сочувствует. Словно винит себя за то, что его не было рядом. Думает, наверное, что смог бы справиться с обоими взломщиками и взять их под гражданский арест. Хотя на самом деле его, наверное, пырнули бы ножом. Или стали бы выпытывать ПИН-коды от карточек.

Кэрол мягко говорит: Эмма, в обществе… приняты некие стереотипы о мужественности. Если мужчина им не соответствует, то ощущает страх и неуверенность.

На этот раз молчание длится целую минуту.

Полноценно есть получается? спрашивает она наконец.

Я зачем-то призналась Кэрол, что у меня было расстройство приема пищи. Ну, слово было не совсем годится, поскольку каждый, кто с этим сталкивался, знает, что расстройство питания никогда не проходит. Стоит пережить встряску или потерять контроль над жизнью, как оно возвращается.

Сай заставляет меня есть, говорю, все хорошо.

О том, что иногда я пачкаю тарелку и кладу ее в раковину, чтобы Саймон думал, что я поела, когда я не поела, я молчу. Как и о том, что иногда, после того как мы пообедаем не дома, я сую два пальца в рот. Некоторые моменты в моей жизни не обсуждаются. На самом деле мне нравилось, как Саймон ухаживает за мной, когда я больна. Но вот проблема – когда я не больна, его внимание и забота сводят меня с ума.

Я ничего не делала, вдруг говорю я. Когда они влезли. Вот я чего не понимаю. Меня ведь просто трясло от адреналина. Тут ведь или драться надо было, или бежать, правда? А я ни того не сделала, ни другого. Ничего не сделала.

Беспричинно расплакавшись, я хватаю декоративную подушку и прижимаю ее к груди, словно, сдавливая ее, я выдавливаю душу из этой погани.

Нет, кое-что вы все-таки сделали, говорит она. Вы «притворились мертвой». Это нормальное инстинктивное поведение. Как у кроликов или зайцев: кролики бегут, зайцы припадают к земле. В таких ситуациях не бывает правильных и неправильных реакций, никаких «что, если…». Что случилось, то случилось.

Она пододвигает ко мне через кофейный столик пачку салфеток. Эмма, я хотела бы опробовать еще один способ, говорит она, когда я высмаркиваюсь.

Какой? тупо спрашиваю я. Только не гипноз. Я же сразу сказала, что на это не пойду.

Кэрол качает головой. Это называется ДПДГ, десенсибилизация и переработка движением глаз. Поначалу процесс может показаться немного странным, но на самом деле он очень простой. Я сяду рядом и буду водить пальцами из стороны в сторону у вас перед лицом. И я хочу, чтобы вы следили за ними, мысленно переживая травматический эпизод.

А смысл? недоверчиво спрашиваю я.

Сказать по правде, говорит она, мы точно не знаем, как работает ДПДГ. Однако эта методика помогает справиться с переживаниями и дать случившемуся адекватную оценку. Особенно она полезна в тех случаях, когда человек не может вспомнить подробностей случившегося. Вы готовы попробовать?

Давайте, пожимаю плечами я.

Кэрол придвигает кресло, оказывается в двух шагах от меня и поднимает два пальца.

Она говорит: сосредоточьтесь на зрительном образе в самом начале ограбления. Но пока что остановите его. Как на стоп-кадре.

Она начинает водить пальцами из стороны в сторону. Я послушно слежу за ними. Вот так, Эмма, говорит Кэрол, а теперь начинайте «воспроизведение». Вспомните свои ощущения.

Поначалу сосредоточиться трудно, но, привыкнув, я понимаю, что могу собраться и проиграть в голове ночь ограбления.

Глухой стук в гостиной.

Шаги.

Шепот.

Встаю с кровати.

Дверь распахивается. Перед моим лицом нож…

Дышите глубоко, бормочет Кэрол, как мы упражнялись.

Два, три глубоких вдоха. Встаю с кровати…

Нож. Взломщики. Они коротко и бурно спорят: смотаться, раз я здесь? Или все же ограбить квартиру? Тот, что постарше, с ножом, указывает на меня.

Худышка. Что она сделает?

Дышите, Эмма. Дышите, руководит Кэрол.

Он приставляет нож к моей ключице. А если рыпнется, мы ее порежем, лады?

Нет, в панике вскрикиваю я. Не могу, простите.

Кэрол отстраняется. У вас прекрасно получилось, Эмма. Вы молодец.

Я продолжаю глубоко дышать, прихожу в себя. По опыту предыдущих сеансов я знаю, что теперь нарушить молчание предстоит мне. Но говорить про ограбление я больше не хочу.

Мы, кажется, нашли новое жилье, говорю я.

Правда? Тон Кэрол, как обычно, нейтрален.

Квартира у Саймона в ужасном районе. А я тут еще ухудшила криминальную статистику. Бьюсь об заклад, соседи меня ненавидят. Я им, наверное, цены на жилье процентов на пять снизила.

Я уверена, Эмма, они вас не ненавидят, говорит она.

Я сую рукав свитера в рот и сосу. Кажется, старая привычка вернулась. Я говорю: да, переезд – это признание поражения, но я там больше жить не могу. В полиции сказали, что такие взломщики могут вернуться. Начинают чувствовать власть над тобой: вроде как ты теперь принадлежишь им.

Вы им не принадлежите, тихо говорит Кэрол. Вы принадлежите самой себе, Эмма, а переезд – вовсе не поражение. Как раз наоборот, это признак того, что вы сами решаете за себя. Вы – хозяйка своей жизни. Понимаю, вам сейчас тяжело, однако такие травмы преодолеваются. Просто на это нужно время.

Она смотрит на часы. Отличная поработали, Эмма. Сегодня вы сделали настоящие успехи. Увидимся в это же время через неделю?

Сейчас: Джейн

30. Какое утверждение более всего применимо к вашим последним отношениям с другим человеком?

☉ Скорее дружеские, чем любовные

☉ Легкие и приятные

☉ Близкие и глубокие

☉ Бурные и взрывоопасные

☉ Идеальные, но недолговечные

Вопросы делаются все страннее и страннее. Сперва я пыталась обдумывать ответы, но вопросов так много, что под конец я уже почти не думаю, отвечаю наобум.

Просят дать три фотографии, из недавних. Я выбираю одну со свадьбы подруги, еще одну – селфи с Миа, где мы поднимаемся на гору Сноудон пару лет назад, и третью – формальное фото для работы. На этом все. Я пишу сопроводительное письмо: ничего лишнего, просто вежливые слова с упором на то, как мне понравился дом и что я попытаюсь жить в нем, следуя всем принципам, которых он требует. Казалось бы, все просто, но я переписываю текст с десяток раз, пока не остаюсь им довольна. Камилла сказала, чтобы я не слишком надеялась на удачу; что большинство кандидатов отсеивается уже на этом этапе, но я ложусь спать с надеждой, что пройду. Новое начало. Жизнь с чистого листа. Перерождение – проплывает в голове, когда глаза уже слипаются.

2. Когда я над чем-то работаю, то всегда добиваюсь идеального результата.

Да ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Нет

Тогда: Эмма

Проходит неделя, но ответа все нет. Проходит другая. Я отправила письмо с вопросом, получили ли там нашу анкету. Не отвечают. Я уже злюсь: заставили ответить на кучу дурацких вопросов, выбрать фотографии, написать письмо, а сами даже не удосужатся сказать, мол, вы не прошли, но вот, наконец, приходит е-мейл с адреса admin@themonkfordpartnership.com; в теме указано: «Фолгейт-стрит, 1». Сразу, не давая себе времени занервничать, открываю его:

Приглашаем Вас на собеседование: в 17:00, завтра, во вторник 16 марта, в офис «Монкфорд партнершип».

И все. Ни адреса, ни подробностей, ни сообщения о том, встретимся ли мы с самим Эдвардом Монкфордом или с кем-то из его подчиненных. Но адрес, разумеется, легко находится в Интернете, а с кем мы встречаемся, в принципе, неважно. Дело пошло. Все барьеры, кроме последнего, пройдены.

Офис располагается на последнем этаже знаменитого современного здания в Сити. У него есть адрес, но его обычно называют просто «Улей»: оно и правда похоже на огромный каменный улей. Окруженное коробкообразными небоскребами из стали и стекла Квадратной мили, оно расположилось на подходе к собору Святого Павла, как какой-то причудливый, бледный инопланетный кокон. На первом этаже все еще необычнее: стойки ресепшена нет, только длинная стена из бледного камня, а в ней – два узких прохода, наверное, ведущих к лифтам, потому что к ним и от них течет ровный людской поток. И мужчины, и женщины одеты в дорогие черные костюмы и рубашки апаш.

У меня вибрирует сотовый. На экране сообщение: «Монкфорд билдинг». Зачекиниться?

Нажимаю «да».

Добро пожаловать, Эмма и Саймон. Пройдите, пожалуйста, к третьему лифту и поднимитесь на четырнадцатый этаж.

Понятия не имею, как здание нас опознало. Наверное, в е-мейле были cookie-файлы. Саймон в этих технических делах понимает. Показываю ему сообщение на телефоне, надеясь, что он впечатлится, но он равнодушно пожимает плечами. Такие места – богатые, дорогие, самоуверенные – не его тема.

Возле третьего лифта кроме нас, никого, не считая одного человека, который тут кажется еще более неуместным, чем мы. Его длинные, седые волосы неаккуратно собраны в конский хвост. Двухдневная щетина, траченный молью кардиган и заношенные льняные брюки. Я смотрю на его ноги и вижу, что на нем даже нет ботинок, одни носки. Громко чавкая, он поедает шоколадный батончик. Двери лифта открываются, и он проходит в дальний угол кабины.

Я ищу кнопки, но их нет. Наверное, лифт запрограммирован на определенный этаж.

Мы плавно, почти незаметно поднимаемся наверх, и я вижу, что мужчина скользит по мне взглядом. Взгляд останавливается на моей талии. Не сходит с нее. Мужчина облизывает пальцы. Я неловко прикрываюсь руками: оказывается, блузка задралась. Над брюками немного виден живот.

Саймон спрашивает: в чем дело, Эм?

Ничего, говорю я, поворачиваясь к нему от незнакомца, и незаметно заправляюсь.

Не передумала еще? тихо спрашивает Саймон.

Не знаю, говорю я. На самом деле нет, но я не хочу лишать Сая надежды еще раз все обсудить.

Лифт останавливается, двери открываются, и незнакомец, шаркая ногами и доедая шоколад, выходит. Саймон, оглядевшись, говорит: ну, понеслась.

Мы в очередном просторном и стильном зале; наполненный светом, он занимает целый этаж. В одном конце изогнутое панорамное окно с видом на Сити; виден купол собора Святого Павла, Лондонский Ллойд и прочие достопримечательности, даже Кэнери-Уорф вдали; змеится Темза, огибая Айл-оф-Догс и убегая бесконечными равнинами на восток. Из кожаного кресла нам навстречу поднимается блондинка в сшитом на заказ костюме; до нашего прихода она стучала пальцами по айпаду.

Эмма, Саймон, говорит она, добро пожаловать. Прошу, садитесь. Эдвард сейчас вас примет.

Должно быть, на айпад приходит вся ее почта, потому что через десять минут тишины блондинка говорит: прошу за мной.

Она открывает дверь. По ее движению я понимаю, какая она тяжелая, какая сбалансированная. Внутри, у длинного стола, упершись в крышку сжатыми кулаками, стоит мужчина, изучающий какие-то планы. Листы такие большие, что едва умещаются на столе. Бросив на них взгляд, я вижу, что планы нарисованы не на компьютере, а рукой. В углу стола – аккуратно разложенные по размеру карандаши и ластик.

Подняв голову, мужчина произносит: Эмма, Саймон. Желаете кофе?

Так, он, значит, хорош собой. Это видно с первого взгляда. И со второго. И с третьего. Волосы светлые, неопределенного оттенка; вьются, подстрижены коротко. Черный пуловер и рубашка апаш; ничего особенного, но шерсть хорошо облегает его широкие худые плечи, и у него приятная, несколько самоироничная улыбка. Он похож на сексапильного, раскованного школьного учителя, а не на странного одержимого, которого я себе представляла.

Саймон явно тоже все это примечает или видит, что я это заметила, потому что неожиданно подходит к Эдварду Монкфорду и хлопает его по плечу.

Эдвард, значит? Или можно Эдди? Эд? Я Саймон, приятно познакомиться, чувак. Шикарное тут у тебя местечко. Это моя подружка, Эмма.

Я вся сжимаюсь. Если Саймон вот так изображает фамильярность, значит, он опасается собеседника. Я торопливо говорю: кофе – чудесно.

Алиша, два кофе, пожалуйста, очень вежливо говорит Эдвард Монкфорд помощнице. Он указывает нам с Саймоном на другую сторону стола.

Итак, скажите, говорит он, когда мы садимся, глядя прямо на меня и словно не замечая Саймона, почему вы хотите жить в Доме один по Фолгейт-стрит?

Нет: не учитель, он директор школы, а то и председатель совета правления. Взгляд его одновременно дружелюбен и пронзителен. Что, разумеется, делает его еще привлекательнее.

Этого – или подобного – вопроса мы ожидали, и я выдавливаю из себя заготовленный ответ: мы благодарны за эту возможность и постараемся воздать дому должное. Саймон молча сверлит Монкфорда взглядом. Когда я заканчиваю, Монкфорд вежливо кивает. Ему, похоже, скучновато.

А еще, неожиданно для самой себя говорю я, он нас изменит.

Он впервые проявляет интерес. Изменит? Как?

Я медленно говорю: нас ограбили. Двое мужчин. Ну, детей. Подростков. Я, правда, не помню подробностей. У меня что-то вроде посттравматического шока.

Он задумчиво кивает.

Воодушевленная, я продолжаю: не хочу быть пассивной, жертвой. Хочу принимать решения. Дать отпор. И, я думаю, в этом мне поможет ваш дом. Мы, конечно, не привыкли к такому образу жизни, к таким правилам, но хотим попытаться.

Пауза снова затягивается. Я мысленно корю себя. Какое вообще имеет значение то, что произошло со мной? Как этот дом может меня изменить?

Холодная, как лед, блондинка приносит кофе. Я вскакиваю, чтобы взять чашку, и, спеша и нервничая, умудряюсь разлить его – весь – на рисунки.

Господи, Эмма, тоже вскочив, цедит Саймон. Посмотри, что ты натворила.

Помощница выбегает за салфетками.

Простите, сокрушаюсь я; коричневая река медленно заливает планы. Господи, простите, пожалуйста.

Наши шансы тают прямо на глазах. Выразительный пустой список вещей, полные надежд ложные ответы – все это теперь не имеет значения. Меньше всего на свете этот человек захочет впустить в свой прекрасный дом неуклюжую корову, которая повсюду разливает кофе.

Как ни странно, Монкфорд смеется. Рисунки были ужасные, говорит он. Давно хотел от них избавиться. Вы избавили меня от хлопот.

Прибегает помощница и бросается промокать кофе. Алиша, резко говорит он, ты хуже делаешь. Я сам.

Он сгребает рисунки, словно гигантский подгузник, так, что кофе остается внутри. Выброси, говорит он, отдавая их блондинке.

Чувак, прости… начинает Саймон.

Монкфорд впервые смотрит прямо на него.

Никогда не извиняйся за того, кого любишь, тихо говорит он. Чтобы козлом не выглядеть.

Пораженный, Саймон молчит. Я в изумлении раскрываю рот. До сих пор ничто в поведении Монкфорда не предвещало того, что он скажет нечто настолько личное. А Саймон бил людей и не за такое – совсем не за такое. Однако Монкфорд снова поворачивается ко мне и непринужденно говорит: что же, с вами свяжутся. Спасибо, что пришли, Эмма…

Выдержав небольшую паузу, он добавляет: вам тоже, Саймон.

Сейчас: Джейн

Я жду в приемной на четырнадцатом этаже «Улья». За стеклянной стеной в комнате для переговоров спорят двое мужчин. Один из них – наверняка Эдвард Монкфорд. На нем та же одежда, что и на фото, которое я нашла в Сети: черный кашемировый пуловер, белая рубашка апаш; худое аскетичное лицо обрамляют светлые кудри. Он привлекателен; не то чтобы глаз не отвести, но излучает ауру уверенности и обаяния, и у него милая кривоватая улыбка. Собеседник кричит на него. Из-за толстой перегородки ничего не слышно. Здесь тихо, словно в лаборатории. Мужчина горячо жестикулирует, трясет руками под носом у Монкфорда. Что-то в его жестах и смуглой коже заставляет меня предположить, что он из России.

Рядом стоит и время от времени вставляет слова женщина, которая определенно может быть женой олигарха. Она куда моложе супруга, одета в пестрое платье от Версаче; ее блестящие волосы окрашены дорогой светлой краской. Муж не обращает на нее внимания, а Монкфорд время от времени вежливо поворачивается в ее сторону. Когда он наконец перестает кричать, Монкфорд спокойно произносит несколько слов и качает головой. Мужчина снова взрывается, еще более озлобленно.

Подходит безупречного вида брюнетка, которая меня впустила.

– Боюсь, Эдвард еще на встрече. Вам чего-нибудь принести? Воды?

– Нет, спасибо. – Я киваю на прозрачную перегородку. – На этой встрече, как я понимаю?

Проследив за моим взглядом, брюнетка отвечает:

– Они попусту тратят время. Он ничего не поменяет.

– Из-за чего спор?

– Клиент заказал дом, еще когда был женат предыдущим браком. Сейчас он развелся, но новая жена требует плиту «Ага». Говорит, с ней уютнее.

– «Монкфорд партнершип» не строит уютных домов?

– Дело не в этом. Если что-то не оговорено заранее, Эдвард менять ничего не станет. Если только какая-то деталь не смутит его самого. Однажды он три месяца перестраивал крышу летнего дома, чтобы сделать ее на четыре фута ниже.

– Каково это – работать на перфекциониста? – спрашиваю я. Похоже, я перешла черту, потому что брюнетка холодно мне улыбается и уходит.

Продолжаю следить за ссорой – точнее, за тирадой, потому что Эдвард Монкфорд в происходящем практически не участвует. Он позволяет злости второго мужчины омывать себя, как волны омывают скалу, и лицо его не выражает ничего, кроме вежливой заинтересованности. Наконец дверь распахивается, и клиент, топая и бормоча себе под нос, уходит. Супруга еле поспевает за ним на высоких каблуках. Монкфорд выходит последним. Я встаю и оправляю платье. Я долго думала перед встречей и остановилась на «Прада»: темно-синее, с плиссированной юбкой чуть ниже колен. Не вызывающе.

– Джейн Кавендиш, – напоминает архитектору помощница.

Он поворачивается и смотрит на меня удивленно, даже встревоженно – словно ожидал увидеть кого-то другого. Это проходит, и он протягивает мне руку.

– Джейн. Разумеется. Идемте.

С этим мужчиной я бы переспала. Я с ним только поздоровалась, а уже поняла, что какая-то часть меня, неподвластная сознанию, уже вынесла суждение. Он придерживает для меня дверь, и даже этот простой, будничный жест вежливости кажется каким-то значительным.

Мы садимся друг напротив друга за длинный стеклянный стол, почти весь занятый моделью небольшого городка. Его взгляд скользит по моему лицу. Сперва я посчитала его просто привлекательным мужчиной, но теперь я вижу его вблизи. У него пронзительные бледно-голубые глаза. Я знаю, что ему нет и сорока, но в уголках глаз уже собрались морщинки. Смеховые морщины, как называла их моя бабушка. Но лицо Эдварда Монкфорда они делают резким, почти хищным.

– Вы победили? – спрашиваю я, нарушая молчание.

– Кого? – Он как будто очнулся.

– В споре.

– Ах, вы об этом. – Он с улыбкой пожимает плечами, и черты лица его моментально смягчаются. – Мои дома предъявляют к людям требования, Джейн. Я не считаю их непереносимыми, к тому же эти требования с лихвой искупаются. В каком-то смысле, мне кажется, вы поэтому и пришли.

– Правда?

Он кивает.

– Дэвид, мой партнер в области технологий, называет это ПООП – в переводе со специального это «Пользовательский опыт». Как вы уже знаете из договора об аренде, мы собираем данные из дома на Фолгейт-стрит, чтобы улучшить пользовательский опыт других клиентов.

Правду сказать, я только по диагонали проглядела большую часть договора, занимавшего двенадцать страниц мелкого шрифта. – Какого рода данные?

Он снова пожимает широкими худыми плечами.

– В основном метаданные. Какими комнатами вы чаще всего пользуетесь, например. Еще время от времени мы будем просить вас заново заполнить анкету, чтобы посмотреть, на какие вопросы вы ответите иначе.

– Это я переживу. – Я умолкаю, понимая, что это могло прозвучать слишком самоуверенно. – Если, конечно, представится случай.

– Хорошо. – Эдвард Монкфорд тянется к подносу, на котором стоят чашки с кофе, молочник и сахарница с кубиками в бумажных обертках. Он рассеянно перекладывает сахар, спрямляя углы, пока не получается идеальный куб вроде кубика Рубика. Затем он разворачивает чашки ручками в одну сторону. – Я даже могу попросить вас встретиться кое с кем из наших клиентов, помочь убедить их, что отсутствие плиты «Ага» и шкафчика со спортивными наградами – еще не конец света. – Он снова улыбается с легким прищуром, и у меня немного слабеют коленки. Это на меня не похоже, думаю я, и затем: а это взаимно? Я чуть-чуть улыбаюсь ему, поощрительно, в ответ.

Пауза.

– Итак, Джейн, у вас ко мне есть вопросы?

Я думаю.

– Вы строили дом на Фолгейт-стрит для себя?

– Да, – коротко отвечает он.

– Где же вы тогда живете?

– Главным образом в гостиницах рядом с проектами, над которыми работаю. Они вполне сносны, если прятать декоративные подушки в шкаф. – Он снова улыбается, но, по-моему, не шутит.

– Вам не тяжело без собственного дома?

Он пожимает плечами.

– Зато я могу сосредоточиться на работе.

Он произносит это как-то так, что задавать вопросы больше не хочется.

В переговорную входит мужчина: вваливается неуклюже, распахнув дверь так, что она ударяется об ограничитель, и трещит как пулемет:

– Эд, надо обсудить полосу пропускания, а то эти придурки пытаются сэкономить на оптоволокне. Не понимают, что через сто лет медная проводка устареет, как устарел свинцовый водопровод…

Говорящий – неопрятный, грузный, мясистые щеки заросли щетиной. Волосы седее щетины, собраны в конский хвост. Хотя в здании работают кондиционеры, на нем шорты и шлепанцы.

Монкфорда это вторжение не смущает.

– Дэвид, это Джейн Кавендиш. Она подала заявку, хочет жить в доме на Фолгейт-стрит.

Значит, это – Дэвид Тиль, партнер Монкфорда, специалист по технологиям. Он равнодушно смотрит на меня. Его глаза посажены так глубоко, что их выражения почти не распознать.

– Нет, правда, – снова обращается Тиль к Монкфорду, – единственный выход для городка – завести собственный спутник. Нам надо все обдумать заново…

– Специализированный спутник? Интересно, – задумчиво говорит Монкфорд. Переводит взгляд на меня. – Боюсь, нам придется закончить, Джейн. Извините.

– Ничего страшного. – Я поднимаюсь, и взгляд Дэвида Тиля падает на мои голые ноги. Монкфорд тоже это видит и хмурится. Мне кажется, что он хочет что-то сказать, но сдерживается.

– Спасибо за внимание, – вежливо добавляю я.

– Я с вами скоро свяжусь, – говорит он.

Тогда: Эмма

Уже на следующий день приходит е-мейл: Ваша заявка одобрена.

Я просто не верю – хотя бы потому, что в письме больше ничего нет; не сказано, когда нам можно въезжать, не указаны банковские реквизиты, не говорится, что нам делать дальше. Я звоню агенту, Марку. За то время, что я занималась заявкой, я его неплохо узнала, – он, оказывается, не такой неприятный, каким мне показался сначала.

Вроде бы он искренне радуется, когда я говорю, что мы прошли. Он говорит: в доме никого, так что въезжайте прямо на выходных. Осталось подписать кое-какие бумаги, и мне нужно будет поставить вам приложение на телефоны. Вот на самом деле и все.

Вот на самом деле и все. Я начинаю осознавать, что мы прошли отбор и будем жить в одном из самых удивительных домов в Лондоне. Мы. Я и Саймон. Теперь все будет по-другому.

3. Вы попали в аварию и знаете, что сами виноваты. Водительница другого автомобиля растеряна и считает виноватой себя. Полицейским вы скажете, что виноваты вы или она?

☉ Вы

☉ Она

Сейчас: Джейн

Всем довольная, я сижу в разреженной, полой строгости дома на Фолгейт-стрит.

Мой взгляд усваивает нетронутую пустоту сада. Я выяснила, почему в нем не растут цветы. Сад устроен по образу японских карэсансуй, о которых я прочла в Интернете: это формальные медитационные сады при буддийских храмах. Формы в них символичны: гора, вода, небо. Там ничего не растят, там размышляют.

После гибели жены и ребенка Эдвард Монкфорд год провел в Японии. Потому я и догадалась посмотреть.

Даже Интернет здесь работает иначе. Камилла установила мне на телефон и ноутбук приложение, выдала браслет, настроенный на датчики дома, подключилась к вай-фай и ввела пароль. С тех пор, стоит включить прибор, меня приветствует не «Гугл» и не «Сафари», а пустая страница с надписью «Домоправитель». Вкладки всего три: «Дом», «Поиск» и «Облако». Нажимаешь «Дом» и видишь, что в Доме один по Фолгейт-стрит с освещением, обогревом и прочая. Выбирать можно из четырех режимов: «продуктивный», «безмятежный», «игривый» и «целеустремленный». «Поиск» открывает Интернет. «Облако» – резервное хранилище данных.

Ежедневно «Домоправитель» советует, что мне надеть, исходя из того, какая погода на улице, какие дела меня ждут и что сейчас в стирке. Если я ем дома, то приложение знает, что в холодильнике, как это можно приготовить и сколько калорий я наберу. «Поиск» автоматически блокирует рекламу, всплывающие окна, в которых мне предлагаются методики похудания, пугающие новости, топ-10 чего-нибудь, сплетни о второстепенных знаменитостях, спам и cookie-файлы. Закладок нет, нет истории посещения сайтов, данные не сохраняются. Каждый раз, как я закрываю экран, все стирается. Это дает странное ощущение свободы.

Иногда я наливаю полбокала вина и просто брожу по дому, дотрагиваюсь до предметов, привыкаю к холодным, дорогим поверхностям, поправляю кресло или вазу, чтобы стояли ровно. Я, конечно, знала слова Мис ван дер Роэ[3]: «Меньше – значит больше», но даже не думала, каким чувственным может быть это «меньше», каким роскошным и богатым. Немногочисленные предметы мебели – классика дизайна: столовые стулья от Ханса Венгера из бледного дуба, белые стулья «Николь» на кухне, гладкий диван «Лиссони». К дому также прилагаются специально подобранные и не менее роскошные мелочи: пухлые белые полотенца, простыни из плотного льна, ручной работы бокалы на тончайших ножках. Каждое прикосновение – маленький сюрприз, тихое воздаяние должного качеству.

Я чувствую себя героиней фильма. В доме, построенном и обставленном с таким вкусом, я начинаю двигаться изящнее, обдумываю каждую позу, как можно эффектнее вписываюсь в интерьер. Меня, разумеется, никто не видит, но сам дом словно становится моим зрителем, заполняя пустоты тихой, кинематографической музыкой из автоматического плейлиста «Домовладельца».

Ваша заявка одобрена. Это все, что говорилось в письме. Я сделала дурные выводы из того обстоятельства, что собеседование оказалось таким коротким, однако Эдвард Монкфорд, похоже, во всем стремится к краткости. И я уверена, что не выдумала этот полутон, это легкое напряжение, свидетельствующее об ответном влечении. Что ж, он знает, где меня найти, думаю я. Само ожидание кажется напряженным, чувственным, некоей беззвучной прелюдией.

И еще цветы. В день, когда я въехала, на пороге лежал большой букет лилий, обернутых пленкой. Записки не было; непонятно, одаривает ли он так всех новых жильцов или это – особый жест в мой адрес. На всякий случай я отправила ему письмо с благодарностью.

Два дня спустя прибыл второй, точно такой же букет. Через неделю – третий, лилии в том же порядке, оставленные на том же самом месте у входной двери. Каждый угол Дома один по Фолгейт-стрит наполнен их густым ароматом. Но это уже немного чересчур.

Когда появляется четвертый букет, я решаю, что хорошенького понемножку. На пленке напечатано название цветочного магазина. Я звоню туда и спрашиваю, нельзя ли заказать что-нибудь другое.

Женщина на том конце провода озадаченно отвечает:

– Нам не поступал заказ на ваш адрес.

– От Эдварда Монкфорда? Или «Монкфорд партнершип»?

– Ничего похожего. В ваш район мы вообще цветов не отправляли. Мы находимся в Хаммерсмите и так далеко на север города не доставляем.

– Понятно, – недоумевая, говорю я. На следующий день прибывает очередной букет. Я беру его, намереваясь выбросить в мусорное ведро.

И тут я вижу карточку – впервые за все это время, – на которой написано:

Я всегда буду любить тебя, Эмма. Доброй ночи, дорогая.

Тогда: Эмма

Все чудесно, наши ожидания оправдались. Точнее, мои ожидания. Саймон вроде бы смирился, но я вижу, что ему не все по душе. Или же ему претит чувствовать себя обязанным архитектору за то, что тот позволил нам жить здесь, не переплачивая.

Однако даже Саймона впечатлила душевая лейка: она размером с тарелку и включается сама по себе, когда открываешь дверь кабинки, кабинка узнает нас по водонепроницаемым браслетам, которые нам выдали, и сразу выставляет нужную температуру воды. Нашим первым утром мы просыпаемся от медленно загорающегося света – электронная заря, шума с улицы не слышно за толстыми стенами и стеклом, – и я понимаю, что уже много лет так хорошо не спала.

Переезд почти не занял времени: в доме и так много хороших вещей, так что наши пожитки просто отправились в камеру хранения, к Коллекции.

Иногда я сижу на лестнице с чашкой кофе, подтянув колени к груди, и наслаждаюсь красотой вокруг. Смотри, кофе не пролей, завидев меня, восклицает Саймон. Это наша дежурная шутка. Наверное. Ведь именно пролитый кофе обеспечил нам этот дом.

О том, как Монкфорд назвал Саймона козлом – а Саймон не ответил, – мы не вспоминаем.

Довольна? спрашивает Сай, садясь рядом со мной на лестнице.

Довольна, соглашаюсь. Но-о-о-о…

Хочешь съехать, говорит он. Надоело уже. Я так и знал.

На следующей неделе у меня день рождения.

Правда, малыш? Я как-то забыл. Само собой, он шутит. Для Дней святого Валентина и моих дней рождения Саймон всегда расстарается.

Может, пригласим кого-нибудь?

Вечеринку хочешь устроить?

Я киваю. В субботу.

Саймон обеспокоен. А нам разве можно устраивать вечеринки?

А мы тихо. Не как в прошлый раз.

В прошлый раз, когда мы гуляли, местный совет пожаловался в службу по контролю за уровнем шума.

Ну ладно, неуверенно говорит Саймон. В субботу так в субботу.

В субботу к девяти вечера дом уже полон гостей. Я зажгла свечи на лестнице и в саду, приглушила свет. Поначалу я волновалась: программа не предусматривает режима «праздник», но я сверилась с перечнем правил, и запрета на вечеринки там нет. Может, его просто забыли внести, однако перечень есть перечень.

Само собой, друзья обалдели от дома, но вовсю шутят по поводу того, куда делась мебель и почему мы еще не распаковали вещи. Саймон в своей стихии – обожает, чтобы ему завидовали, чтобы у него были самые лучшие часы, самые новые приложения, самый модный телефон, а теперь вот он живет в самом лучшем доме. Он на глазах приспосабливается к этой новой версии себя, гордо демонстрирует плиту на кухне, автоматические замки на двери, розетки – три тонкие щелочки в стене, – и ящики для белья под кроватью, с мужской стороны одни, с женской другие.

Я думала пригласить Эдварда Монкфорда, но Саймон меня отговорил. Сейчас, когда по дому разносится «Can’t Get You Out of My Head» Кайли, я понимаю, что Саймон был прав: Монкфорду были бы отвратительны шум, суматоха и танцы. Он, наверное, тут же придумал бы новый запрет и выгнал гостей вон. Я представляю на мгновение, как хозяин является незваным, выключает музыку и велит всем убираться, – и мне становится хорошо. Глупо, это ведь вечеринка в мою честь.

Мимо проходит Саймон с бутылками в руках, целует меня и говорит: чудесно выглядишь, именинница. Это что, новое платье?

Ему сто лет в обед, вру я. Он снова меня целует. Уединитесь уже где-нибудь, перекрикивает музыку Сол, и Аманда утягивает его в гущу танцующих.

Море выпивки, немного дури, музыка и крики. Гости высыпают в сад покурить, и на них кричат соседи. Но к трем ночи народ начинает рассасываться. Сол минут двадцать уговаривает нас с Саймоном пойти в клуб, но я, хоть и вынюхала две дорожки кокаина, валюсь с ног, а Саймон говорит, что слишком пьян, и в конце концов Аманда уводит Сола домой.

Пошли спать, Эм, говорит Саймон, когда они уходят.

Сейчас, говорю я. Я устала так, что не могу двинуться с места.

Пахнешь роскошно, роскошно, говорит Саймон и трется носом о мою шею. Пошли спать.

Сай… нерешительно говорю я.

Что?

Мне сегодня не до секса. Прости.

Секса у нас не было с самого ограбления. И мы толком об этом не говорили. Как-то не пришлось.

Ты же сказала, что здесь у нас все будет иначе, мягко произносит Саймон.

И будет, говорю я. Попозже.

Конечно, отвечает Саймон. Нам спешить некуда, Эм. Совсем.

Потом, когда мы лежим в темноте, он тихо говорит: помнишь, как мы отметились в том отеле, в Бельфоре?

Мы тогда поставили себе дурацкую задачу: за неделю позаниматься сексом в каждом номере.

Больше он ничего не говорит. Тишина затягивается, и в конце концов я засыпаю.

Сейчас: Джейн

Я устраиваю маленькое новоселье: приглашаю на обед нескольких друзей. Миа и Ричард приходят с детьми: Фредди и Мартой, а Бэт и Пит приводят Сэма. Миа – моя ближайшая и самая старая подруга еще с Кембриджа. Разумеется, я знаю о ней кое-что, чего не знает ее муж. Например, незадолго до свадьбы она переспала на Ибице с другим мужчиной и даже собиралась разорвать помолвку, а когда была беременна Мартой, думала сделать аборт, потому что после рождения Фредди у нее была очень тяжелая послеродовая депрессия.

Я, конечно, люблю этих людей, но не следовало, наверное, приглашать их всех разом. Однако места в доме много, и я не устояла; проходит немного времени, и мои друзья, при всей своей деликатности, начинают обсуждать своих детей. Ричард и Пит, как привязанные невидимыми вожжами, ходят за малышами в страхе перед каменным полом, гибельными ступенями и окнами во всю стену, которых ребенок может даже не заметить на бегу. Девочки тем временем наливают себе полные бокалы белого вина и тихонько – но устало и с гордостью, будто выдержав трудный бой, – жалуются, какой скучной стала их жизнь:

– Господи, я на прошлой неделе уснула, пока смотрела новости в шесть!

– Это что! Я под «Сибибиз» вырубилась!

Марта извергает обед на каменную столешницу, а Сэм развозит по оконному стеклу шоколадный мусс. Я невольно думаю, что в бездетности есть преимущества. Какая-то часть меня хочет, чтобы гости уже поскорее ушли, чтобы я могла прибраться.

С Миа, кстати, еще и неловкость вышла. Она помогает мне приготовить салат и спрашивает: – Джей, а где у тебя африканские ложки?

– А. Я их в благотворительный магазин отдала.

Миа странно на меня смотрит.

– Это же мой подарок был.

– Я помню. – Однажды Миа пошла волонтером в африканский приют и привезла мне деревянные салатные ложки ручной работы, сделанные детьми. – Мне показалось, они в интерьер не вписываются. Ничего?

– Да ничего, – говорит Миа с немного расстроенным видом. Понятно, что «чего». Но вскоре обед готов, и она об этом забывает.

– Ну, Джей, как светская жизнь? – спрашивает Бэт, наливая себе второй бокал вина. Протягивает бутылку мне, но я качаю головой.

– Глухо. – В нашей компании у меня стойкая роль неудачницы: от меня ждут исключительно рассказов о провалах в личной жизни; друзья слушают и чувствуют, что для них еще не все потеряно, утверждаются в мысли, что их жизнь куда лучше, чем она есть на самом деле.

– А как с твоим архитектором? – спрашивает Миа. – Складывается что-нибудь?

– О, – говорит Бэт, – а я ничего про архитектора не знаю. Рассказывай.

– Ей нравится мужчина, который построил этот дом. Правда, Джей?

Пит вывел Сэма на улицу. Ребенок сидит в саду и швыряет гравий на газончик. Я думаю: если я попрошу его перестать, значит, я брюзга?

– Да я для этого и не делала ничего, – говорю.

– Не затягивай, – говорит Бэт. – Хватай его, пока не поздно. – Испугавшись своих слов, она осекается. – Черт, я не то хотела…

Скорбь и мука грызут меня изнутри, но я спокойно отвечаю:

– Ничего, я понимаю, что ты имела в виду. Все равно мои биологические часы пока приостановились.

– Все равно прости. Это было ужасно бестактно.

– Интересно, это не его я на улице видела? – говорит Миа. – Архитектора твоего.

– Ты о чем? – нахмурившись, говорю я.

– Я доставала из машины Мартиного пингвина и увидела, как к твоей двери подходит мужчина с цветами.

– С какими цветами? – медленно говорю я.

– С лилиями. Джейн?

Я уже бегу к двери. С тех пор, как я прочла ту странную записку, тайна букетов не дает мне покоя. Я распахиваю дверь и вижу, что букет уже положен, а мужчина почти вернулся к дороге.

– Постойте! – кричу я ему вслед. – Минуточку, пожалуйста!

Он оборачивается. Примерно моего возраста, может, на пару лет старше, в темных волосах ранняя седина. Лицо у него изможденное, а взгляд – странно пронзительный.

– Да?

– Кто вы? – Я указываю на букет. – Зачем носите цветы? Меня зовут не Эмма.

– Цветы, вообще-то, не для вас, – с отвращением произносит он. – Я их меняю, потому что вы их забираете. Поэтому я и оставил записку – чтобы до вас наконец дошло, что они не для украшения вашей дизайнерской кухни. – Он останавливается. – Завтра ее день рождения. Точнее, был бы завтра.

Наконец я понимаю. Эти цветы – не подарок, а дань памяти. Вроде тех, что приносят на место трагедии. Я мысленно корю себя за то, что, поглощенная мыслями об Эдварде Монкфорде, даже не подумала об этом.

– Простите, – говорю я. – А она… Это произошло здесь, неподалеку?

– В этом доме. – Он указывает на Дом один по Фолгейт-стрит, и у меня по спине пробегает холодок. – Там она и умерла.

– Как? – Чтобы не казаться назойливой, я добавляю: – Это, конечно, не мое дело, просто…

– Смотря кого спросить, – перебивает он меня.

– В каком смысле?

Он смотрит мне в лицо. У него усталые глаза.

– Ее убили. Коронер вынес «открытый вердикт», но все, даже полицейские, знали, что ее убили. Сначала он отравил ей разум, а потом убил.

На мгновение я задумываюсь, не бред ли все это, не безумен ли этот человек. Но он кажется слишком искренним для этого, слишком заурядным.

– Кто? Кто ее убил?

Он лишь качает головой, поворачивается и идет к машине.

Тогда: Эмма

Утро после вечеринки. Мы еще спим. Звонит телефон, но я не сразу просыпаюсь под непривычный рингтон – телефон новый, куплен взамен старого, украденного. Голова все еще тяжелая, но я все равно замечаю, как светлеет в комнате – под звук телефонного звонка окна постепенно становятся прозрачнее.

Эмма Мэтьюз? говорит женский голос.

Да? отвечаю я хрипловатым после вчерашнего голосом.

Это сержант Уиллан, ваша связная в полиции. Мы с коллегой у вашей квартиры. Звоним в дверь. Можно войти?

Я и забыла предупредить полицию о переезде. Говорю: мы больше не живем по этому адресу. Мы теперь в Хендоне, в Доме один по Фолгейт-стрит.

Подождите, просит сержант Уиллан. Прижав телефон к груди, она с кем-то совещается – голос ее звучит приглушенно. Затем она снова произносит в трубку: будем минут через двадцать, Эмма. По вашему делу есть кое-что серьезное.

К приезду полицейских мы почти разобрали оставшийся от вечеринки завал. На каменном полу еще остались злополучные красные винные пятна, с которыми нам еще предстоит разделаться. Дом, конечно, не в лучшем виде, но сержант Уиллан все равно восхищена.

Немного отличается от вашего прошлого жилища, замечает она, озираясь.

Я весь прошлый вечер разъясняла Правила друзьям, и делать это снова у меня нет сил. Я говорю: нам дали большую скидку, а мы смотрим за домом.

Вы сказали, что есть новости, нетерпеливо говорит Саймон. Поймали грабителей?

Второй полицейский говорит: по-видимому, да. Он уже представился как инспектор уголовной полиции Кларк. Голос у него низкий и спокойный; сам он коренастый и румяный, как фермер. Мне он сразу понравился.

Ночью в пятницу арестовали двоих, на месте ограбления. Они подходят под описание, которое дала Эмма. Когда мы прибыли по адресу в Луишеме, то обнаружили там предметы из списков украденного.

Потрясающе, восторженно говорит Саймон. Смотрит на меня: правда ведь, Эмма?

Великолепно, говорю я.

Пауза.

Велик шанс, что задержанные пойдут под суд, Эмма, и мы должны задать вам еще несколько вопросов, говорит сержант Уиллан. Возможно, вы пожелаете ответить на них без свидетелей.

Все нормально, говорит Саймон. Здорово, что вы взяли этих козлов. Мы окажем любую посильную помощь, правда, Эм?

Сержант смотрит на меня: Эмма? Вы хотите, чтобы Саймон удалился?

Как я могу ответить да на такой вопрос? И, раз уж на то пошло, уединиться в Доме один по Фолгейт-стрит негде. Все комнаты перетекают друг в друга, даже спальня с ванной.

Давайте тут, говорю я. Надо будет явиться в суд? Дать показания?

Полицейские переглядываются. Если они сознаются, говорит сержант Уиллан. Надеемся, улик хватит и отпираться они не станут.

Пауза, потом она говорит: Эмма, по упомянутому нами адресу мы обнаружили несколько мобильных телефонов. Один из них ваш.

У меня вдруг возникает ужасное предчувствие. Дыши, говорю я себе.

В некоторых телефонах были фотографии и видеозаписи, продолжает она. Женские изображения порнографического характера.

Я жду. Я знаю, что будет дальше, но мне кажется, что проще будет ничего не говорить, дать словам пройти мимо, как будто их нет.

Эмма, в вашем телефоне были обнаружены улики, указывающие на то, что некий мужчина, подходящий под описание одного из арестованных, записал на него половой акт, совершенный им с вами, говорит он. Вы можете что-нибудь об этом сказать?

Я чувствую, как Саймон поворачивает голову в мою сторону. Я на него не смотрю. Тишина растягивается, словно нить расплавленного стекла, делается все тоньше и тоньше и вот уже должна порваться.

Да, говорю я. Из-за шума в ушах я себя почти не слышу. Но я знаю, что должна что-то сказать, что я не могу делать вид, что ничего не было.

Глубоко вдыхаю. Он сказал, что разошлет эту запись, говорю я. Всем. Каждому, кто у меня в списке контактов. Он заставил меня… сделать это. То, что вы видели. И на мой же телефон записал.

Я останавливаюсь. Я словно смотрю вниз с обрыва. У него был нож, говорю я.

Не спешите, Эмма. Я понимаю, как вам, должно быть, трудно, мягко говорит сержант Уиллан.

Посмотреть на Саймона я не могу, но заставляю себя продолжить. Он сказал, что если я кому-нибудь расскажу – своему парню или полиции, – то он узнает об этом и разошлет видео. А это рабочий телефон, у меня там все. Начальник. Вся компания. Мои родные.

Еще один момент, виновато говорит инспектор Кларк. Боюсь, я должен спросить: есть вероятность, что этот человек оставил следы ДНК? Может быть, на кровати? Или на вашей одежде?

Я качаю головой.

Вы понимаете суть вопроса, Эмма? уточняет сержант Уиллан. Деон Нельсон эякулировал?

Краем глаза я вижу, что Саймон сжимает кулаки.

Он зажал мне нос, говорю я. Зажал нос и заставил проглотить. Сказал, чтобы ничего не осталось, ни капельки, чтобы полиция не нашла никакой ДНК. Поэтому не было смысла вам говорить. Простите.

Теперь у меня получается посмотреть на Саймона. Прости, говорю я.

Снова долгое молчание.

Ранее вы утверждали, мягко говорит инспектор Кларк, что не помните, что произошло во время ограбления. Не могли бы вы пояснить, своими словами, почему?

Я хотела все забыть, говорю я. Я не желала признавать, что молчу из страха. Мне было стыдно.

Я начинаю плакать. Я не хотела говорить Саймону, говорю я.

Раздается звон. Саймон швырнул в стену чашку с кофе. Осколки фарфора и кофейные брызги разлетаются по бледному камню. Саймон, в отчаянии говорю я, постой. Но он уже ушел.

Утирая рукавом слезы, я спрашиваю: вам этого хватит? Чтобы им обвинение предъявить?

Они снова переглядываются. Ситуация сложная, говорит сержант Уиллан. Сегодня присяжные ждут улик, ДНК. А опознать подозреваемого по этой записи невозможно, потому что ни его лица, ни ножа на ней не видно.

Она делает паузу. К тому же мы будем обязаны сообщить защите обвиняемого, что сначала вы заявили, что ничего не помните. Боюсь, они попытаются сыграть на этом.

Вы же сказали, что есть и другие телефоны, отрешенно говорю я. Разве другие женщины не могут дать показаний?

Мы подозреваем, что с ними он сделал то же, что с вами, говорит инспектор Кларк. Преступники – особенно если речь идет о сексуальных преступлениях – постепенно вырабатывают схему. Они повторяют то, что дает результат, и отказываются от того, что не дает. Они получают удовольствие, повторяясь, – превращают то, что делают, в некий ритуал. К несчастью, пока нам не удалось обнаружить других жертв.

Вы хотите сказать, что никто из них не заявлял? спрашиваю я, понимая, что подразумевается. Его угрозы подействовали, и все молчат.

Похоже на то, говорит инспектор Кларк. Эмма, я понимаю, почему вы раньше ничего не хотели говорить, но сейчас нам очень важно услышать подробный рассказ о случившемся. Поедете с нами в участок, дополните показания?

Я жалко киваю головой. Инспектор надевает куртку и тепло говорит: спасибо, что были откровенны. Я понимаю, как вам тяжело, но вы не сомневайтесь: согласно закону, любой вид сексуального принуждения – даже к оральному сексу – считается изнасилованием, и в изнасиловании мы этого человека и обвиним.

Саймона нет больше часа. Я собираю осколки и дочиста оттираю стену. Как маркерную доску, думаю я. Только того, что тут написано, не стереть.

Когда он возвращается, я всматриваюсь в его лицо, пытаюсь понять его настроение. Глаза у него красные, и кажется, что он плакал.

Прости, жалобно говорю я.

Почему, Эм? тихо спрашивает он. Почему ты не рассказала?

Я боялась, что ты разозлишься, говорю я.

То есть ты думала, что я тебе не посочувствую? Он и недоумевает, и негодует. Думала, мне будет все равно, что с тобой случилось?

Я не знаю, говорю я. Я не хотела об этом думать. Мне было… мне было стыдно. Мне было намного проще притворяться, что ничего не случилось. И мне было страшно.

Господи, Эм! кричит он. Я знаю, что иногда веду себя по-идиотски, но что, ты правда думаешь, что мне было бы все равно?

Я сглупила, жалобно говорю я. Я не могла с тобой об этом говорить. Прости.

Правильно Монкфорд сказал. В глубине души ты считаешь меня козлом.

А Монкфорд здесь при чем? озадаченно спрашиваю я.

Он указывает на пол, на красивые каменные стены, на выразительную пустоту под высоченным потолком. Мы поэтому здесь, да? Я тебя не устраиваю. Наша прежняя квартира тебя не устраивала.

Дело не в тебе, отрешенно говорю я. И вообще, я так не думаю.

Он вдруг мотает головой, и я вижу, что его злость ушла так же стремительно, как появилась. Он говорит: если бы только ты мне рассказала.

Полицейские думают, что ему это может сойти с рук, говорю я. Пусть уж все плохие новости теперь узнает.

Он такой: Чего?

Я говорю: они прямо так не сказали, но преступнику это может сойти с рук – потому что я изменила свои показания и больше ни одна женщина на него не заявила. Они говорят, что, возможно, и смысла нет дальше этим заниматься.

Ну уж нет, говорит Саймон, сжав кулаки и стуча ими по каменной столешнице. Я тебе обещаю, Эмма, если эту сволочь оправдают, я его сам убью. Я теперь знаю, как его зовут. Деон Нельсон.

Сейчас: Джейн

Когда друзья расходятся по домам, я открываю ноутбук и пишу в поисковике: «Фолгейт-стрит, 1». Добавляю «смерть», а потом «Эмма».

Результатов нет, но я уже понимаю, что «Домоправитель» работает не совсем так, как «Гугл». «Гугл» вываливает на тебя тысячи, а то и миллионы ссылок, а «Домоправитель» предпочитает выбрать одно полное совпадение и на этом остановиться. В принципе, хорошо, когда тебя не накрывает вариантами. Но если не знать наверняка, что ты ищешь, то это уже проблема.

Наступил завтрашний день, понедельник, один из дней, когда у меня смена в благотворительной организации «Надежда есть». Она занимает три тесные комнаты в здании в районе Кингс-Кросс. Контраст с резкой, строгой красотой дома на Фолгейт-стрит бросается в глаза. На работе я делю с другим совместителем, Тессой, стол. И старенький трескучий компьютер.

Я ввожу те же сочетания в строку поиска «Гугла». Большинство результатов связано с Эдвардом Монкфордом. К моему раздражению, журналистка-архитектурщица, которую тоже звали Эммой, когда-то написала о нем статью под названием «Смерть хлама», и штук пятьсот ссылок – на нее. Но вот на шестой странице результатов я нахожу нужное. Архивную копию статьи из местной газеты.

Следствие по делу о смерти в Хендоне: вынесен «открытый вердикт»

В прошлом июле суд по делу о смерти двадцатишестилетней Эммы Мэтьюз вынес открытый вердикт. Напомним, что ее тело было найдено в арендованном ею доме на Фолгейт-стрит на юге Хендона. Несмотря на полугодовую отсрочку, следствие так и не обнаружило виновного.

«У нас было несколько подозреваемых, – заявил инспектор Джеймс Кларк, – один из которых был арестован. Однако Королевская служба уголовного преследования сочла, что улик, свидетельствующих о насильственной смерти Эммы, недостаточно. Мы, разумеется, приложим все силы, чтобы выяснить остающиеся необъясненными обстоятельства этой смерти».

В своем отчете коронер назвал вышеупомянутый дом, построенный известным архитектором международного уровня Эдвардом Монкфордом, «кошмаром для здоровья и безопасности». Ранее поступила информация, что тело Эммы было обнаружено под открытой, неогороженной лестницей.

Жители района упорно противились строительству дома, однако в конце концов проект был одобрен городской администрацией. Мэгги Эванс, живущая по соседству, сказала вчера: «Мы неоднократно предупреждали планировщиков, что нечто в этом роде непременно произойдет. Лучшее, что можно сделать, – снести его и построить что-нибудь менее опасное».

Компания «Монкфорд партнершип», никем не представленная во время следствия, от комментариев отказалась.

Так. Не две смерти, думаю я, а три: сначала семья Монкфорда, потом эта девушка. Дом один по Фолгейт-стрит – еще более трагическое место, чем я себе представляла.

Я воображаю труп девушки у подножия гладких каменных ступеней, из проломленного черепа по полу растекается кровь. Коронер, конечно же, прав: эта лестница несусветно опасна. И почему, получив тому столь жуткое подтверждение, Эдвард Монкфорд не сделал ступеньки безопаснее, не поставил, скажем, стеклянный барьер или какие-нибудь перила?

Но, разумеется, я сама знаю ответ. Мои дома предъявляют к людям требования, Джейн. Я не считаю их непереносимыми. Где-нибудь в условиях договора наверняка сказано, что жильцы дома пользуются лестницей на свой страх и риск.

– Джейн? – Это Трейси, наш офис-менеджер. Я поднимаю голову. – К тебе пришли.

Она немного взволнована, даже разрумянилась.

– Представился Эдвардом Монкфордом. Должна сказать, очень хорош собой. Ждет внизу.

Он стоит в крохотной приемной, одетый примерно так же, как во время нашей первой встречи: черный кашемировый пуловер, белая рубашка апаш, черные брюки. Единственная уступка промозглой погоде – шарф, повязанный на французский манер, скользящим узлом.

– Добрый день, – говорю я, хотя на самом деле хочу спросить: как вас сюда занесло?

Когда я вошла, он изучал плакаты «Надежда есть» на стенах, но сейчас повернулся ко мне.

– Теперь все ясно, – мягко говорит он.

– Что именно?

Он указывает на один из плакатов:

– Вы тоже потеряли ребенка.

Я пожимаю плечами: да, потеряла.

Монкфорд не говорит сочувствую или другой банальности из тех, что говорят, когда сказать нечего. Он просто кивает.

– Я бы хотел пригласить вас выпить кофе, Джейн. Я не могу перестать о вас думать. Но если я тороплю события, так и скажите, и я уйду.

Всего три коротких предложения, но в них столько допущений, столько вопросов и откровений, что я просто не успеваю осмыслить их все. Однако первой в голове проносится мысль: я не ошиблась. Это взаимно.

А второй – еще тверже: хорошо.

– И вот я окончила Кембридж. Правда, выпускников факультета истории искусств ждет не так много вакансий. Сказать честно, я не очень задумывалась над тем, чем займусь после учебы. Была, конечно, практика в «Сотбис», но в работу она не превратилась, потом я работала в паре галерей, называлась примерно «старший арт-консультант», но самом деле была просто титулованной секретаршей. Потом меня как-то прибило к пиару. Начинала в Вест-Энде, работала с медиа, но во всей этой Сохо-тусовке мне всегда было не по себе. Мне нравилось в Сити, там публика как-то попроще. Честно говоря, мне и деньги зарабатывать нравилось, но работа была интересная. Нашими клиентами были крупные финансовые компании – им пиар был нужен не для того, чтобы их названия попадали в газеты, а для того, чтобы они туда не попадали. Я заговорилась.

Монкфорд с улыбкой качает головой.

– Мне нравится вас слушать.

– А вы? – спрашиваю я. – Вы всегда хотели быть архитектором?

Он пожимает худыми плечами.

– Я некоторое время занимался семейным делом – у нас типография. Терпеть это не мог. А друг отца строил в Шотландии загородный дом и бился с местным архитектором. Я предложил ему свои услуги – за те же деньги. Учился в процессе. Мы с вами пойдем в постель?

От резкой смены курса у меня отвисает челюсть.

– Человеческие отношения, как и человеческие жизни, накапливают ненужное, – мягко говорит он. – Валентинки, романтические поступки, памятные даты, бессмысленные нежности – все это тоска, инерция робких, общепринятых отношений, которые исчерпывают себя, не успев начаться. А если без всего этого обойтись? В отношениях, не обремененных общепринятым, есть некая чистота, ощущение простоты и свободы. Меня это бодрит – двое людей сходятся, не загадывая наперед. А если я чего-то хочу, то добиваюсь этого. Но я хочу, чтобы вы ясно понимали, что я вам предлагаю.

Он имеет в виду секс без обязательств. Многие мужчины, приглашавшие меня на свидания, хотели того же, а не любви, и отец Изабель был из их числа. Но не многим доставало уверенности в себе, чтобы так буднично об этом сообщить. И хотя одна часть меня разочарована – мне очень нравятся романтические жесты, – другая заинтригована.

– А вы какую постель имели в виду? – спрашиваю я.

Ответ, конечно же, – постель в доме на Фолгейт-стрит. Мой опыт общения с Эдвардом Монкфордом заставил меня предположить, что он может оказаться скаредным и сдержанным любовником – сложит ли минималист перед сексом брюки? Проявит ли человек, презирающий мягкую мебель и подушки с узором, аналогичную брезгливость в отношении телесных выделений и прочих признаков страсти? – но меня ждет приятное удивление, потому что в действительности все совершенно иначе. Слова же о необремененных отношениях не были эвфемизмом для отношений, единственная цель которых – радовать мужчину. В постели Эдвард внимателен, щедр и отнюдь не стремится к краткости. Лишь когда мои чувства затуманивает оргазм, он наконец позволяет себе кончить; его ляжки дергаются, сжимаются, он содрогается внутри меня, раз за разом громко произнося мое имя.

Джейн. Джейн. Джейн.

Как если бы, думаю я потом, он хотел запечатлеть его в своем сознании.

После, когда мы лежим рядом, я вспоминаю, о чем недавно читала.

– Какой-то человек приносит сюда цветы. Он сказал, что они для некоей Эммы, которая тут погибла. Это ведь как-то связано с лестницей, правда?

Его рука, лениво поглаживающая меня по спине, не прекращает движения.

– Верно. Он тебе докучает?

– Да нет. К тому же если он потерял близкого человека…

– Он винит меня, – помолчав, говорит Эдвард. – Он убедил себя, что в этом как-то виноват дом. Но вскрытие показало, что она была выпивши, а когда ее нашли, был включен душ. Она, наверное, сбегала по лестнице, а ноги мокрые были.

Я хмурюсь. Покой дома на Фолгейт-стрит не слишком располагает к бегу.

– То есть она от кого-то убегала?

Он пожимает плечами.

– Или спешила кого-то встретить.

– В статье говорится, что полиция кого-то арестовала. Кого, не сказано. Но его потом все равно пришлось отпустить.

– Правда? – Его светлые глаза непроницаемы. – Я не помню всех подробностей. Меня тогда здесь не было.

– А еще он сказал, что кто-то, мужчина, отравил ее разум…

Взглянув на часы, Эдвард садится.

– Прости, Джейн, я совсем забыл: мне надо ехать на объект.

– Что, даже не перекусишь? – спрашиваю я, расстроенная тем, что он уходит.

Он качает головой.

– Спасибо, но я уже опаздываю. Потом позвоню.

Он уже тянется за одеждой.

4. Мне нет дела до тех, кто не стремится стать лучше.

Верно ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Неверно

Тогда: Эмма

Мы ведь, напористо говорит Брайан, не можем сформулировать наши задачи, пока не решим, каких ценностей держаться. Он с вызовом оглядывает собравшихся в переговорной.

Мы собрались в кабинете 7b, коробке со стеклянными стенами, такой же, как 7а и 7с. Кто-то написал на маркерной доске цель нашего совещания: Формулирование задач компании. На стекле еще висят листки бумаги с предыдущего. На одном написано: Круглосуточное реагирование? Работа складов в аварийных ситуациях? Уж поинтереснее, чем у нас.

Я больше года стремилась попасть в отдел маркетинга. Я подозреваю, что то, что я сегодня здесь, наверное, больше связано с тем, что я дружу с Амандой и, соответственно, с Солом, чем с заинтересованностью во мне Брайана: Сол – большой человек по части финансов. Всякий раз, как Брайан смотрит в мою сторону, я стараюсь энергично кивать. Мне почему-то казалось, что в маркетинге будет как-то побольше блеска.

Кто-нибудь хочет побыть хроникером? спрашивает, глядя на меня, Леона. Я понимаю намек, вскакиваю с места и встаю к доске с маркером в руке – ревностная новенькая. Вверху листа я пишу: ЦЕННОСТИ.

Кто-то предлагает: Энергичность. Я послушно записываю.

Позитивность, говорит кто-то другой.

Раздаются другие голоса. Ответственность. Динамичность. Надежность.

Чарльз говорит: Эмма, ты Динамичность не записала.

Динамичность предложил он. А это не то же самое, что Энергичность? спрашиваю я. Брайан хмурится. Я записываю: Динамичность.

Мне кажется, мы должны задаться вопросом: в чем высшая цель «Флоу»? говорит Леона, самодовольно глядя по сторонам. Какой уникальный вклад в жизнь людей мы, сотрудники «Флоу», можем сделать?

Долгое молчание. Доставка бутилированной воды? предлагаю я. Я говорю это потому, что «Флоу» занимается поставкой баллонов воды для офисных кулеров. Брайан снова хмурится, и я зарекаюсь раскрывать рот.

Вода необходима. Вода – это жизнь, говорит Чарльз. Запиши, Эмма. Я смиренно подчиняюсь.

Я где-то читала, добавляет Леона, что мы сами состоим в основном из воды. Так что вода – это буквально большая часть нас.

Водный баланс в организме, задумчиво произносит Брайан. Несколько человек кивают, я в том числе.

Открывается дверь, и к нам заглядывает Сол. А, маркетинговой креативный гений в деле, добродушно говорит он. Как продвигается работа?

Брайан хмыкает. Мучаемся с задачами компании, говорит он.

Сол смотрит на доску. А что тут, собственно, гадать? Избавить народ от необходимости вертеть кран и взять за это втридорога.

Иди, куда шел, смеется Брайан. Без тебя забот хватает.

Все хорошо, Эмма? весело спрашивает Сол, подчиняясь. Он подмигивает. Я вижу, как голова Леоны поворачивается ко мне. Она-то не знала, что у меня есть друзья в руководстве.

Я пишу: В основном из воды и Водный баланс.

Когда совещание наконец заканчивается – похоже, задача и высшая цель «Флоу» такая: Сделать так, чтобы люди чаще беседовали возле кулера – ежедневно и повсеместно; эту идею все признали в достаточной мере креативной и яркой, – я возвращаюсь за свой стол, жду, пока офис в обеденный перерыв опустеет, и набираю номер.

«Монкфорд партнершип», произносит поставленный женский голос.

Соедините меня, пожалуйста, с Эдвардом Монкфордом.

Тишина. Музыку в «Монкфорд партнершип» не играют. Потом: Эдвард слушает.

Мистер Монкфорд, это Эмма. С Фолгейт-стрит.

Просто Эдвард.

Эдвард, мне нужно кое-что спросить насчет нашего договора.

Я знаю, что с этим нужно обращаться к Марку, агенту, но мне кажется, что он расскажет Саймону.

Боюсь, что правила обсуждению не подлежат, Эмма, сурово говорит Эдвард Монкфорд.

Правила меня не смущают, говорю я. Наоборот. И я не хочу съезжать.

Пауза. А зачем вам съезжать?

В этом договоре, который мы с Саймоном подписали… Что будет, если один из нас больше не будет там жить? А другой захочет остаться?

Вы с Саймоном расстались? Мне жаль это слышать, Эмма.

Я пока… так спрашиваю, теоретически. Просто интересно, что было бы в таком случае, вот и все.

В голове у меня стучит. От одной мысли, что мы с Саймоном расстанемся, у меня возникает странное чувство, вроде головокружения. Это из-за ограбления? Из-за разговоров с Кэрол? Или из-за самого дома, его могучих пустот, в которых все вдруг так проясняется?

Подумав, Эдвард Монкфорд отвечает: в принципе, это нарушение договора. Но, наверное, вы могли бы подписать дополнительный договор об изменении условий, чтобы взять всю ответственность на себя. Любой опытный юрист составит такой за десять минут. Вы одна сможете платить за аренду?

Не знаю, честно говорю я. Дом один по Фолгейт-стрит, может, и сдается по смехотворной для такого великолепия цене, но с моей зарплатой это все равно многовато.

Ну, я уверен, мы что-нибудь придумаем, говорит он.

Вы очень добры, говорю я. И теперь мне кажется, что я поступила совсем вероломно, потому что Саймон, если бы слышал этот разговор, сказал бы, что я позвонила Эдварду Монкфорду, а не агенту, потому что именно на такой результат и рассчитывала.

Саймон возвращается домой на час позже меня. Что это ты делаешь? спрашивает он.

Готовлю, говорю я, улыбаясь ему. Твое любимое. Говядина по-веллингтонски.

Ого, удивляется он, оглядывая кухню. Ну да, я ее немного загваздала, но он хоть увидит, сколько я приложила сил. Сколько же у тебя времени ушло?

Купила все в обед, а с работы так ушла, чтобы вовремя приготовить, гордо говорю я.

Положив трубку после разговора с Эдвардом Монкфордом, я почувствовала себя ужасно. Как мне это только в голову пришло? Саймон так старается, а я эти последние несколько недель вела себя как чудовище. Я решила загладить перед ним свою вину – и начать сегодня.

Я и вина купила, сообщаю я ему. При виде опустошенной на треть бутылки у Саймона округляются глаза, но он молчит. А еще оливок, чипсов и всяких других закусок.

Я схожу в душ, говорит он.

Когда он возвращается, вымывшись и переодевшись, мясо уже в духовке, а я навеселе. Саймон вручает мне бумажный сверток. Я знаю, что надо бы завтра, малыш, но я захотел сейчас подарить, говорит он. С днем рождения, Эм.

По очертаниям я догадываюсь, что в свертке – чайник, но лишь сняв обертку, понимаю, что это не простой чайник, а красивый чайник в стиле ар деко, с узором в виде павлиньих перьев, словно с океанского лайнера 1930-х годов. Я ахаю. Говорю: фантастика.

Нашел на «Этси шоп», гордо говорит Саймон. Узнаешь? Такой у Одри Хепберн был в «Завтраке у Тиффани». В твоем любимом фильме. Из антикварного магазина в Америке привезли.

Ты просто чудо, говорю. Ставлю чайник, подхожу к Саймону и сажусь к нему на колени. Я люблю тебя, бормочу я, целуя его ухо.

Я так давно этого не говорила. Мы не говорили. Я запускаю руку ему между ног.

Что это в тебя вселилось? спрашивает он, довольный.

Ничего, говорю я, может, ты в меня вселишься? Хотя бы частично?

Я ерзаю у него на коленях и чувствую, что у него встает. Ты такой терпеливый, шепчу я ему на ухо. Я сползаю и становлюсь на колени между его ног. Я собиралась сделать это потом, после ужина, но момент подходящий и вино способствует. Я расстегиваю его ширинку и извлекаю член. Поднимаю глаза, улыбаюсь распутной и соблазнительной (надеюсь) улыбкой и беру губами головку.

С минуту все получается. Но я чувствую, что он делается мягче, а не тверже. Я удваиваю усилия, но от этого только хуже. Когда я снова поднимаю взгляд, глаза Саймона зажмурены, а кулаки сжаты, как будто он отчаянно пытается вызвать эрекцию усилием воли.

Ммм, стону я, чтобы его подбодрить. Мммммм.

При звуке моего голоса Саймон тут же распахивает глаза и отталкивает меня. Господи, Эмма. Он встает и прячет член в брюки. Господи, повторяет он.

В чем дело? тупо спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз. На его лице – странное выражение. В Деоне Нельсоне, говорит он.

А что он?

Как ты можешь со мной так же, как с… с этой сволочью? говорит он.

Теперь уже я впериваюсь в него. Не говори глупостей.

Ты дала ему кончить тебе в рот, говорит он.

Я вздрагиваю, как от удара. Я ему не давала, говорю я. Он меня заставил. Как ты можешь такое говорить? Как ты смеешь?

Настроение у меня снова поменялось: от эйфории к горестному унижению. Говядину есть пора, говорю я, вставая.

Погоди, говорит он. Саймон. Я должен тебе кое-что сказать.

Вид у него такой несчастный, что я думаю: ну вот и все. Сейчас он порвет со мной.

Полиция сегодня приходила, говорит он. По поводу… нестыковок в моих показаниях.

Каких еще нестыковок?

Он подходит к окну. Уже стемнело, но он глядит наружу, словно ему там что-то видно. После ограбления, говорит он, я давал показания. Я сказал полиции, что был в пабе.

Это я помню, говорю. В «Портленде», да?

Да нет, не в «Портленде», говорит он. Они проверили. В «Портленде» по ночам спиртного не подают, лицензии нет. Поэтому они посмотрели мои платежи по карте.

Неужели все ради того, чтобы узнать, в каком баре был Саймон? Зачем? спрашиваю я.

Сказали, что, если бы они этого не сделали, то адвокат Нельсона обвинила бы их в халатности.

Он делает паузу.

Той ночью я не был в пабе, Эмма. Я был в клубе. В стриптиз-клубе.

То есть ты хочешь сказать, медленно говорю я, что пока меня… меня насиловало это чудовище, ты смотрел на голых женщин?

Я же не один был, Эм. С Солом и другими ребятами. Это не я придумал. Мне даже не понравилось.

Сколько ты потратил?

Он смотрит на меня в недоумении. А это здесь при чем?

Сколько ты потратил? кричу я. Мой голос эхом отражается от каменных стен. Я и не думала, что в этом доме есть эхо. Дом как будто подхватывает, кричит на него вместе со мной.

Он вздыхает. Не знаю. Триста фунтов.

Господи, говорю я.

Полиция говорит, что в суде это, скорее всего, всплывет, говорит он.

До меня доходит, что это означает. Дело не только в том, что Саймон способен тратить деньги, которых у него нет, на то, чтобы глазеть на голых женщин, которых не может трахнуть, только потому, что его дружки затащили. Не только в том, что он думает, что я теперь как-то попорчена тем, что со мной сделал тот человек. Не в том даже, что он мне солгал. А в том, что это может означать для дела против Деона Нельсона. Его адвокат скажет, что отношения у нас ни к черту, что мы врем и друг другу, и полиции.

Она скажет, что той ночью я дала согласие на секс и поэтому не сообщила о случившемся.

Я не успеваю добежать до раковины, меня тошнит красным вином, черными оливками, закусками для нашего незаурядного домашнего ужина – все вылетает у меня изо рта потоком горячей, горькой рвоты.

Убирайся, говорю я, когда меня перестает тошнить. Убирайся давай. Собирай вещи и уходи.

Я жила как во сне, позволяя этому слабому, никчемному человеку притворяться, будто он меня любит. Пора покончить с этим. Уходи, повторяю я.

Эм, умоляюще говорит он. Эм, ты только послушай себя. Это не ты. Ты сейчас просто под впечатлением от всего, что случилось. Мы любим друг друга, мы справимся. Не говори того, о чем завтра пожалеешь.

Я не пожалею об этом завтра, говорю я. Я никогда об этом не пожалею. Мы расстаемся, Саймон. У нас уже давно не ладится. Я больше не хочу быть с тобой, и у меня наконец хватило духу тебе об этом сказать.

Сейчас: Джейн

– Что он сказал?!

– Он сказал, что в необремененных отношениях есть бодрящая чистота. То есть это не дословная цитата, но смысл такой.

Миа, кажется, в ужасе. – Он это всерьез?

– В том-то все и дело. Он настолько… отличается от всех, с кем я раньше встречалась.

– Ты уверена, что у тебя не стокгольмский синдром или как там это называется? – Миа оглядывает бледные каменные стены Дома один по Фолгейт-стрит. – Тут жить… как, наверное, в голове у него сидеть. Может, он тебе мозги промыл.

Я смеюсь.

– Думаю, Эдвард показался бы мне интересным, даже если бы я не жила в доме, который он построил.

– А ты? Что он в тебе находит, милая моя? Кроме возможности необремененно трахаться, или как там это у него называется?

– Не знаю. – Я вздыхаю. – Как бы то ни было, выяснить, наверное, уже не получится.

Я рассказываю, как внезапно он ушел из моей постели, и она хмурится.

– У него, похоже, серьезные проблемы, Джей. Может, лучше с ним не связываться?

– Проблемы есть у всех, – беззаботно говорю я. – Даже у меня.

– Две разбитые половинки не склеишь. Тебе сейчас нужен милый, надежный парень. Который о тебе заботиться будет.

– Как это ни печально, милые и надежные меня не привлекают.

На это Миа ничего не говорит.

– Больше он не объявлялся?

Я качаю головой.

– Я ему не звонила. – О показательно непринужденном письме, которое я отправила на следующий день и на которое не получила ответа, я молчу.

– Вот это я понимаю, необремененно. – Она секунду молчит. – А человек с цветами? Его ты больше не видела?

– Нет, но Эдвард сказал, что та смерть была несчастным случаем. Эта несчастная, по-видимому, упала с лестницы. Полиция заподозрила, что дело нечисто, но доказать ничего не смогла.

Миа пристально смотрит на меня:

– Вот с этой лестницы?

– Да.

– Говоришь, дело нечисто? Ничего себе. Тебя это не пугает? Живешь, можно сказать, на месте преступления.

– Да не особенно, – говорю я. – Ну то есть это трагедия, конечно. Но я же говорю, может, это и не место преступления. К тому же во многих домах кто-то умирал.

– Но не так же. А ты здесь одна…

– Страшно мне не бывает. В этом доме очень спокойно. – Я ведь своего мертвого ребенка на руках держала, думаю я. Смерть незнакомого человека несколько лет назад вряд ли будет меня беспокоить.

– Как ее звали? – Миа достает айпад.

– Погибшую? Эмма Мэтьюз. А что?

– Тебе разве не любопытно? – Она стукает пальцем по экрану. – Боже ты мой.

– Что?

Она молча показывает. На экране фотография девушки лет двадцати с небольшим: хорошенькая, стройная, темноволосая. Вид у нее какой-то знакомый.

– Ну и? – говорю я.

– Что, не видишь? – искренне удивляется Миа.

Я снова вглядываюсь в снимок.

– Чего не вижу?

– Джей, она же с тобой одно лицо. Точнее, ты одно лицо с ней.

Наверное, Миа по-своему права. У нас с этой девушкой один и тот же необычный колорит: голубые глаза, каштановые волосы и очень бледная кожа. Она стройнее меня, моложе и, говоря по чести, красивее, и косметики на ней больше – два выразительных мазка черной туши – но сходство определенно есть.

– Вы не только внешне похожи, – добавляет Миа. – Видишь, как она держится? Прямо. Ты держишься точно так же.

– Правда?

– Сама же знаешь. Все еще думаешь, что у него нет проблем?

– Это может быть совпадением, – наконец говорю я. – И потом, мы даже не знаем, было ли у Эдварда что-нибудь с этой девушкой. В мире миллионы голубоглазых шатенок.

– А он тебя до переезда видел?

– Да, – признаюсь я. – Было собеседование. – А до того – просьба прислать три фотографии. Тогда я об этом не подумала, но зачем хозяину смотреть на фотографии жильцов?

Глаза у Миа округляются: ей пришло в голову что-то еще.

– А жена-то его? Ее как звали?

– Миа, не надо… – слабым голосом говорю я. Что-то мы увлеклись. Но она уже стучит по экрану.

– Элизабет Монкфорд, урожденная Манкари, – вскоре говорит Миа. – Посмотрим картинки… – Она быстро прокручивает изображения. – Это не она… Национальность не та… Ага, вот. – Она тихонько присвистывает от удивления.

– Что там?

Миа поворачивает экран ко мне.

– Все-таки не совсем необремененно, – тихо говорит она.

На фото – молодая шатенка, сидящая за каким-то архитекторским мольбертом и улыбающаяся в объектив. Снимок довольно зернистый, но все равно видно, что эта женщина очень похожа на Эмму Мэтьюз. А значит, наверное, и на меня тоже.

Тогда: Эмма

Сказать Саймону и полицейским, что я солгала насчет воспоминаний об изнасиловании, было трудно, но говорить об этом Кэрол едва ли не труднее. К моему облегчению, она очень хорошо на это реагирует.

Эмма, говорит психотерапевт, вы ни в чем не виноваты. Порой мы просто не готовы взглянуть правде в глаза.

К моему удивлению, фокусируется она не на Деоне Нельсоне и его ужасных угрозах, а на Саймоне. Спрашивает, как он воспринял разрыв, связывался ли он со мной с тех пор – а он, разумеется, все время пытается это сделать, но я больше не отвечаю на его сообщения, – и как я думаю в связи с этим себя вести.

Итак, к чему вы пришли, Эмма? наконец спрашивает она. Чего вы теперь ждете?

Не знаю, говорю я, пожимая плечами.

Тогда поставлю вопрос так: этот разрыв – окончательный?

Мне приходится признать: Саймон так не считает. Мы и раньше расставались, но он всякий раз умолял, умолял, и в какой-то момент мне казалось, что проще будет согласиться. Но на этот раз все будет иначе. Я избавилась от старых вещей, от всякого бесполезного хлама. Я думаю, это дало мне сил избавиться и от него тоже.

Человеческие отношения и вещи – совсем не одно и то же, говорит Кэрол.

Я пристально смотрю на нее. Вы думаете, я поступаю неправильно?

Кэрол задумывается. У травматических опытов наподобие того, что имели вы, есть один любопытный аспект, говорит она наконец, – они иногда размывают границы, которые человек для себя установил. Порой эти перемены имеют временный характер, но иногда человек понимает, что ему нравится эта новая сторона его личности, и она становится его частью. Не мне решать, Эмма, к добру это или к худу. Только вы можете об этом судить.

После терапевтического сеанса я отправляюсь к юристу, который составил дополнение к договору об аренде дома. Эдвард Монкфорд оказался прав: я обратилась в местную контору, и выяснилось, что там его за пятьдесят фунтов подготовят. Единственная загвоздка, как сказал мне юрист, с которым я договаривалась, – в том, что Саймону, возможно, тоже нужно будет его подписать. Еще за пятьдесят фунтов он согласился посмотреть все документы, чтобы это выяснить.

Сегодня этот же юрист говорит мне, что никогда прежде не видел подобного договора. Тот, кто его составлял, не собирался пропускать ни единой лазейки, говорит он. Если не хотите неприятностей, попросите Саймона подписать все бумаги.

Вряд ли Саймон подпишет хоть что-нибудь, что формально подтвердит наш разрыв, но я все равно беру документ с собой. Вручая мне конверт, юрист непринужденно говорит: я, кстати, поискал в архиве местного совета сведения о доме. Удивительное дело.

Правда? спрашиваю я. Почему?

Похоже, у Дома один по Фолгейт-стрит довольно трагическая история, говорит он. Он стоит на месте другого, уничтоженного во время немецкой бомбардировки, – все, кто был внутри, погибли, целая семья. Родственников не осталось, поэтому местный совет принял постановление о принудительном отчуждении, чтобы снести развалины. Место пустовало, пока его не выкупил ваш архитектор. Изначально он планировал построить куда более традиционный дом; кто-то из жителей района потом жаловались в совет, что их, мол, одурачили. Судя по всему, спор разгорелся жаркий.

Но строительство не прекратилась, говорю я; прошлое дома меня не особенно интересует.

Не прекратилось. А потом владелец еще и насыпал им соли на рану – подал заявку на разрешение похоронить там кое-кого. Двоих человек.

Похоронить? озадаченно переспрашиваю я. Это, вообще, законно?

Юрист кивает. Процесс на удивление прост. Если Агентство по охране окружающей среды не имеет возражений и если нет препятствующих захоронению подзаконных правовых актов, то местный совет более или менее обязан дать добро. Единственное требование – на планах должно быть обозначено место упокоения и указаны имена усопших. По понятным причинам. Вот, взгляните.

Он достает подшивку ксерокопий и разворачивает план. Читает вслух: Место упокоения миссис Элизабет Джорджины Монкфорд и Максимилиана Монкфорда.

Спрятав подшивку в конверт вместе с остальными бумагами, он передает его мне. Вот. Можете не возвращать.

Сейчас: Джейн

Миа ушла, я иду к ноутбуку и набираю «Элизабет Манкари». Я хочу взглянуть еще раз сама, когда Миа не будет нависать. Но «Домоправитель» не выдает ни одной фотографии из тех, что она нашла.

Я сказала Миа правду: за то короткое время, что я живу в этом доме, мне ни разу не было страшно. Однако сейчас тишина и пустота приобретают зловещий оттенок. Что за глупости? Это все равно что бояться детских страшилок. И все же я включаю свет на максимальную яркость и иду смотреть, нет ли… чего? Не взломщиков же. Но почему-то я уже не чувствую себя под защитой этого дома, как раньше.

Я чувствую себя так, словно за мной наблюдают.

Я прогоняю это чувство. С самого начала, напоминаю я себе, дом казался мне неким подобием съемочной площадки. Это ощущение мне понравилось. Все, что случилось с тех пор, – это дурацкий, куцый секс с Эдвардом Монкфордом и открытие того факта, что он предпочитает женщин определенного типа.

Лежит под лестницей с разбитой головой. Я невольно подхожу и смотрю на это место. Что это, едва заметный контур давным-давно оттертого кровавого пятна? Но я ведь даже не знаю, была ли тут кровь.

Я поднимаю взгляд. Надо мной, вверху лестницы, что-то виднеется. Полоска света, которой раньше там не было.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, не сводя с полоски глаз. Я приближаюсь, и она принимает очертания дверцы не больше пяти футов высотой – скрытая в стене панель, сделанная так же, как скрытые шкафы на кухне и в спальне. Я и не знала, что она там есть.

– Ау? – кричу я. Ответа нет.

Я тянусь и распахиваю дверь. За ней – вместительный чулан с принадлежностями для уборки: швабрами, запасные валики для них, пылесос, полироль для пола, даже стремянка. Я едва не смеюсь. Можно было предположить, что в доме окажется нечто в этом роде. Должно быть, уборщица – пожилая японка, которая почти не говорит по-английски и во время своих еженедельных визитов ни в какую не хочет общаться, – забыла запереть.

Кажется, чулан устроен так, чтобы обеспечивать доступ и к другим домовым службам. На одной стенке – электропроводка. Компьютерные кабели змеями уходят в нутро Дома один по Фолгейт-стрит через люк в потолке.

Пробравшись мимо уборочного инвентаря, я просовываю голову в люк. При свете телефона вижу что-то вроде технического лаза через весь дом; весь его пол тоже покрыт кабелями. Он ведет в более просторное помещение, вроде чердака, над спальней. В дальнем его конце я с трудом различаю водопроводные трубы.

Мне кажется, что я, возможно, нашла выход из беспокоившего меня положения. Я никак не могла себя заставить отдать неношеную одежду Изабель, а заодно свои книги и другие вещи в «Оксфам»[4], но и разбирать все это и раскладывать по шкафам Дома один по Фолгейт-стрит я сочла неправильным. Чемодан так и стоит с самого переезда у лестницы, ждет, когда я решу, что с ним делать. Я приношу его и тащу по лазу на чердак. Пусть тут постоит, не на проходе.

Света от телефона недостаточно, поэтому я смотрю под ноги, лишь наступив на что-то мягкое, и вижу между стропилами спальный мешок. Он здесь давно лежит – весь покрыт пылью и грязью. Я поднимаю его, и из него вываливаются девчачьи пижамные штаны с узором из яблочек. Я засовываю в мешок руку, но там больше ничего нет, кроме скомканных носков в самом низу. А еще визитка, сильно помятая: «Кэрол Йонсон. Сертифицированный психотерапевт».

Повернувшись, я вижу, что тут же разбросано кое-что еще: консервные банки из-под тунца, свечные огарки, перевернутый флакон духов, пластиковая бутылка энергетика.

Странно. Странно и необъяснимо. Я понятия не имею, кто, кроме Эммы, жил в этом доме, поэтому не знаю, принадлежал ей этот мешок или нет. И если даже это был ее мешок, я никогда не узнаю, какой безымянный страх заставил ее перебраться из красивой, стильной спальни сюда.

Очень громко в замкнутом пространстве звонит мой телефон. Я достаю его.

– Джейн, это Эдвард, – говорит знакомый голос.

Тогда: Эмма

Я пытаюсь назначить Саймону встречу на какой-нибудь нейтральной территории вроде паба. Но хотя он и сказал, что подпишет бумаги, делать это где-либо, кроме дома на Фолгейт-стрит, он наотрез отказывается.

Мне все равно надо туда заглянуть, говорит он. Я кое-что оставил, когда съезжал.

Я неохотно соглашаюсь.

Включаю свет на максимальную яркость, надеваю потертые джинсы и свою самую неприглядную поношенную футболку. Я прибираюсь на кухне – поразительно, что вещей почти нет, а беспорядок все равно наводишь, – когда слышу за спиной какой-то звук. Подскакиваю.

Привет, Эм, говорит Саймон.

Господи, напугал, в сердцах говорю я. Как ты вошел?

Я себе код оставил, пока вещи не заберу, говорит он. Не волнуйся, потом удалю.

Ну ладно, неохотно говорю я. Мысленно делаю памятку: спросить у Марка, как заблокировать код.

Как дела? спрашивает Саймон.

Все в порядке, говорю я. Я знаю, что надо спросить, как дела у него, но сама вижу, что неважно. Его кожа побледнела и пошла пятнами, как всегда, когда он начинает выпивать, и он ужасно постригся.

Вот договор, говорю я, протягиваю ему бумаги. И ручка. Я уже подписала.

Так, так! Мы что, сперва не выпьем?

Я такая: по-моему, не стоит, Сай. Но по его ухмылке я понимаю, что он уже.

Неправильно это все, говорит он, прочитав.

Юрист составлял, говорю я.

Я имел в виду, что мы неправильно поступаем. Мы ведь любим друг друга, Эм. У нас бывали проблемы, но в глубине души мы любим друг друга.

Саймон, пожалуйста, не усложняй.

Это я усложняю? говорит он. Вот здорово. Ты меня выгнала, мне жить негде. Если бы я не знал, что ты в конце концов меня обратно пустишь, я был бы очень недоволен.

Обратно я тебя не пущу, говорю я.

Пустишь.

Нет, не пущу.

Да ты уже пустила, нет разве? Вот он я.

За вещами только.

Или к вещам, обратно.

Саймон, уходи, говорю я, начиная злиться.

Он облокачивается о столешницу. Только после того, как мы выпьем и как следует все обсудим.

Твою мать, Саймон! кричу я. Ты хоть раз в жизни можешь вести себя по-взрослому?

Эм, Эм, вкрадчиво говорит он. Ты не бесись. Я же просто говорю, что люблю тебя и не хочу тебя терять.

Прекрасный способ, нахожусь я.

А, говорит он. Так, значит, способ все-таки есть?

Я разрываюсь. Может, если сказать, что когда-нибудь мы, возможно, снова сможем быть вместе, то он уйдет без скандала? Прежняя Эмма сказала бы «да». Но новая Эмма сильнее ее.

Нет, Саймон, твердо говорю я, никакой вероятности того, что мы снова будем друг с другом, не существует.

Он подходит и кладет мне руки на плечи. Я слышу запах спиртного в его дыхании. Я люблю тебя, Эм, повторяет он.

Не надо, говорю я, высвобождаясь.

Я не могу просто взять и разлюбить тебя, говорит он. Взгляд у него немного безумный.

Звонит телефон. Я оглядываюсь. Мой телефон светится, гудит, ползет к краю столешницы.

Пусти, говорю я, толкаю его в грудь.

Теперь он меня отпускает, и я хватаю телефон. Говорю: Да?

Эмма, это Эдвард. Звоню удостовериться, что вам удалось решить вопрос с договором. Тон Эдварда Монкфорда официален и вежлив.

Да, спасибо. Саймон, собственно говоря, здесь, собирается подписать бумаги.

Невольно добавляю: то есть я надеюсь, что собирается.

Короткая пауза. Не дадите ему трубку?

Я вижу, как Саймон, слушая Эдварда, темнеет лицом. Разговор длится около минуты, и за все это время Саймон не произносит ни слова, только время от времени агакает и мычит.

На, угрюмо говорит он, возвращая мне телефон.

Алло? говорю я.

Эдвард говорит: Эмма, Саймон сейчас подпишет бумаги, а потом уйдет. Я зайду проверить, ушел ли он, но еще и потому, что хочу с вами переспать. Об этом, разумеется, Саймону не говорите.

Он кладет трубку. Я, ошарашенная, смотрю на телефон. Не ослышалась ли я? Но я знаю, что нет.

Что он тебе сказал? спрашиваю я Саймона.

Я бы тебя не обидел, грустно говорит он, не отвечая на мой вопрос. Никогда бы не обидел. Намеренно. Я не могу тебя не любить, Эм. И я тебя верну. Вот увидишь.

Скоро ли Эдвард Монкфорд придет? Душ-то я успею принять? Оглядев интерьер, я понимаю, что налицо с десяток нарушений условий договора: вещи на полу, предметы на столешницах, на каменном столе – выпуск «Метро», мусорная корзина полна до краев. Не говоря уже о том, что в спальню как будто попала бомба, а винные пятна после вечеринки я так и не оттерла. Наскоро принимаю душ, затем прихорашиваюсь, попутно выбирая наряд: простенькую юбку и блузку. Я колеблюсь насчет духов, но решаю, что будет слишком. Какая-то часть меня все еще думает, что Эдвард пошутил или я недослышала.

Хотя я надеюсь, что это не так.

Телефон жужжит снова. На этот раз это «Домоправитель» сообщает мне, что кто-то пришел. Нажимаю кнопку «видео» и вижу снаружи Эдварда. С цветами и бутылкой вина.

Значит, я не ошиблась. Нажимаю «принять» и впускаю его.

Когда я спускаюсь по лестнице, он уже стоит внизу, глядя на меня голодным взглядом. По этой лестнице не сбежишь: приходится спускаться осторожно, чинно, по ступенечке. Я еще не подошла к нему, а голова у меня кругом идет от предвкушения.

Здравствуйте, нервно говорю я.

Эдвард просто смотрит на меня. Он протягивает руку и убирает выбившуюся прядку волос мне за ухо. Она еще мокрая после душа и холодит мне шею. Его пальцы задевают мочку, и я вздрагиваю.

Все хорошо, тихо говорит он. Все хорошо. Его пальцы добираются до подбородка и нежно приподнимают мою голову.

Эмма, говорит он. Я не могу перестать о вас думать. Но если я тороплю события, так и скажите, и я уйду.

Он расстегивает две верхние пуговицы моей блузки. Лифчика на мне нет.

Ты дрожишь, говорит он.

Меня изнасиловали.

Я не думала, что это у меня так вырвется. Я просто хочу, чтобы он понимал, что это имеет для меня значение, что он – особенный.

Его лицо немедленно мрачнеет. Саймон? гневно спрашивает он.

Нет. Он бы никогда… Один из грабителей. О которых я рассказывала.

Значит, все-таки тороплю, говорит он.

Он выводит руку из-под моей блузки и застегивает ее. Я чувствую себя ребенком, которого одевают в школу.

Я вам хочу сказать, что если… Если вы хотите, мы можем переспать, робко говорю я.

Нет, не можем, говорит он. Не сегодня. Сегодня ты пойдешь со мной.

5. а) Перед вами выбор: спасти «Давида» Микеланджело или голодного бездомного ребенка. Вы выберете…

☉ Статую

☉ Ребенка

Сейчас: Джейн

– Остановите здесь, – говорит Эдвард водителю. Такси останавливается, и мы выходим. Мы посреди Сити. Со всех сторон высятся выразительные современные сооружения из стали и стекла, над которыми виднеются верхушки «Осколка» и «Сыротерки»[5]. Эдвард видит, что я смотрю вверх, на них.

– Показуха, – пренебрежительно говорит он. – Нам сюда.

Он ведет меня к церкви, к самой обыкновенной приходской церквушке, так зажатой между этими кичливыми современными чудовищами, что ее едва видно. Внутри очень мило: просто, непритязательно, зато много света – он льется из больших, высоко расположенных окон. Каменные стены – такие же бледно-кремовые, как в Доме один по Фолгейт-стрит. Солнце разложило по полу решетку от свинца на прозрачном стекле. Кроме нас, в церкви никого.

– Это мое любимое здание в Лондоне, – говорит он. – Смотри.

Я поднимаю вслед за ним глаза, и у меня перехватывает дыхание. Над нашими головами – огромный купол. Его бледный свод тяготеет над крохотной церквушкой, покоясь на тончайших столпах в центральной ее части. Прямо под ним – алтарь (во всяком случае, мне кажется, что это алтарь): массивная круглая плита в самой середине церкви.

– До Великого лондонского пожара было два типа церквей. – Я замечаю, что он не шепчет. – Темные, мрачные готические, которые строили одинаково с тех пор, как в Англию пришел католицизм: сплошь арки, орнамент и витражи, и простые, неприкрашенные, – пуританские. После пожара те, кто восстанавливал город, решили воспользоваться случаем и создать новый тип архитектуры; места, где мог бы молиться всякий, вне зависимости от вероисповедания. Поэтому они сознательно освоили этот упрощенный, лаконичный стиль. Но им нужно было чем-то заменить готическую мрачность.

Он указывает на пол, на решетку солнечного света: камень как бы светится изнутри.

– Свет, – говорит он. – Все Просвещение – это буквально свет.

– А кто архитектор? – спрашиваю я.

– Кристофер Рен. Туристы сбегаются к собору Святого Павла, но вот его шедевр.

– Она прекрасна, – искренне говорю я.

Когда Эдвард позвонил незадолго до этого, он ни словом не обмолвился о том, как внезапно покинул мою постель наделю назад, не стал вести светской беседы. Только:

– Джейн, я бы хотел показать тебе кое-какие здания. Ты согласна?

– Да, – не раздумывая, ответила я. О предостережениях Миа я не забыла. Но уж если на то пошло, они лишь усилили мое любопытство в отношении этого человека.

То, что Эдвард привез меня сюда, меня успокаивает. Зачем бы он стал это делать, если бы его привлекало во мне только легкое внешнее сходство с его покойной супругой? Я решила, что придется принять заданные им для нас параметры: ценить каждое мгновение, какое оно есть, и не обременять наши отношения излишними размышлениями и ожиданиями.

Из церкви Святого Стефана мы идем к дому-музею Джона Соуна на Линкольнс-Инн-Филдс. Объявление гласит, что сегодня экскурсий нет, но Эдвард звонит в дверь и дружески приветствует хранителя. После недолгого разговора нас приглашают внутрь и разрешают погулять без надзора. Маленький дом полон разных изделий и диковинок: от фрагментов греческих скульптур до мумий кошек. Я удивлена тем, что Эдварду здесь нравится, но он, словно читая мои мысли, мягко говорит:

– То, что я работаю в каком-то определенном стиле, не значит, что другие мне не нравятся. По-настоящему важно мастерство. Мастерство и оригинальность.

Из сундука в библиотеке он достает чертеж небольшого неоклассического храма.

– Вот хорошая вещь.

– Что это?

– Усыпальница, которую он построил для своей покойной жены.

Я беру чертеж и притворяюсь, что рассматриваю его, хотя на самом деле я думаю о слове усыпальница.

Я продолжаю думать об этом в такси, на обратном пути к дому на Фолгейт-стрит. Приближаясь к нему, я смотрю на дом иными глазами, провожу параллели со зданиями, которые мы смотрели.

У двери он останавливается.

– Ты хочешь, чтобы я зашел?

– Конечно.

– Не думай, что для меня эта часть сама собою разумеется. Ты ведь понимаешь, что все должно быть взаимно, правда?

– Очень приятно слышать. Но я правда хочу, чтобы ты зашел.

Тогда: Эмма

Куда мы едем? спрашиваю я, когда Эдвард подзывает такси.

В Уолбрук, говорит он и мне, и таксисту. Следом: Я хочу показать тебе кое-какие здания.

Несмотря на все мои вопросы, он больше ничего не говорит, пока мы не останавливаемся в центре Сити. Нас окружают современные постройки, и я гадаю, в которую из них мы идем. Но он ведет меня к церкви, неуместной среди всех этих сверкающих банков.

Внутри мило, хотя и скучновато. Наверху большой купол, прямо под ним алтарь, огромная каменная плита, помещенная в самый центр. Мне вспоминаются языческие кромлехи и жертвоприношения.

До Великого пожара в Лондоне было два типа церквей, говорит он. Темные готические – и простые церковки, где собирались пуритане. После пожара люди, которые восстанавливали город, воспользовались случаем и создали новый, гибридный стиль. Но им нужно было чем-то заменить готическую мрачность.

Он указывает на пол, куда большие окна из прозрачного стекла бросают скрещения тени и света.

Свет, говорит он. Все Просвещение – это буквально свет.

Пока он ходит по залу, все оглядывая, я забираюсь на алтарную плиту. Она примерно три фута в высоту и пять в ширину. Подобрав под себя ноги, я выгибаю спину, пока затылком не упираюсь в камень. Затем я принимаю еще несколько поз: мост, лук, спящий герой. Я где-то полгода занималась йогой и все, что надо, еще помню.

Что ты делаешь? спрашивает голос Эдварда.

Отдаюсь на ритуальное жертвоприношение.

Этот алтарь сделал Генри Мур, неодобрительно говорит он. Он взял камень из того же карьера, что Микеланджело.

Спорим, он занимался на нем сексом.

Думаю, нам пора, говорит Эдвард. Не хочу, чтобы мне запретили ходить в эту церковь.

Мы ловим такси до Британского музея. Эдвард говорит с кем-то у касс, нам поднимают красную ленту, и мы каким-то образом оказываемся в той части музея, куда пускают только ученых. Работник музея открывает витрину и уходит. Надень, говорит Эдвард, вручая мне пару тонких белых хлопковых перчаток, и надевает такие же сам. Затем он достает из витрины какой-то каменный предмет.

Это ритуальная маска ольмеков. Это первая цивилизация в Америке, которая начала строить города. Ее стерли с лица земли три тысячи лет назад.

Он дает маску мне. Я беру ее, боясь уронить. Глаза у нее как живые.

Поразительно, говорю я. По правде сказать, это все не совсем мое, как и церковь, но я рада, что я здесь с ним.

Он кивает, довольный. У меня правило: смотреть в музее что-то одно за раз, говорит он, когда мы возвращаемся к выходу. Переберешь – и уже ничего не оценишь.

Так вот почему я не люблю музеи, говорю я, – просто неправильно в них ходила.

Он смеется.

Я проголодалась, и мы идем в японский ресторан, который он знает. Я закажу для нас обоих, объявляет он. Что-нибудь простое, вроде кацу. Настоящая японская кухня англичан пугает.

А меня нет, говорю я. Я всеядная.

Он поднимает брови. Это вызов, мисс Мэтьюз?

Если угодно.

Он начинает испытание с суши с сырыми морепродуктами: осьминогом, морским ежом, разными креветками.

Ну, это мой покой не нарушает, говорю я ему.

Хм, говорит Эдвард. Он обращается к шеф-повару на беглом японском; явно посвящает его в задуманную шутку, и шеф-повар широко улыбается возможности подать гайдзинке что-то такое, с чем ей не справиться. Вскоре приносят блюдо, полное каких-то склизких мешочков.

Попробуй, говорит Эдвард.

Что это?

Это называется ширако.

В порядке эксперимента я кладу пару штучек в рот. Они лопаются на зубах, испуская соленую, густую слизь.

Неплохо, говорю я, глотая, хотя на самом деле довольно мерзко.

Это рыбьи семенники, говорит Эдвард. В Японии считаются деликатесом.

Отлично. Но я все-таки предпочитаю человеческие. Что дальше?

Фирменное блюдо.

Официантка приносит тарелку с целой рыбой. Потрясенная, я понимаю, что она еще живая. Хотя и едва-едва: она лежит на боку, слабо поднимая и опуская хвост, и разевает рот, словно пытается что-то сказать. Обращенный к нам бок порезан на сасими. Секунду я хочу отказаться. Но потом просто закрываю глаза и беру.

Второй кусок ем с открытыми.

А ты отчаянный едок, неохотно признает Эдвард.

И не только едок, отвечаю я в тон.

Я должен тебе кое-что сказать, Эмма.

Вид у него серьезный, поэтому я кладу палочки и внимательно слушаю.

Я не строю ни обыкновенных домов, говорит Эдвард, ни обыкновенных отношений.

Хорошо. А какие тогда строишь?

Человеческие отношения, как и человеческие жизни, накапливают ненужное. Валентинки, романтические поступки, памятные даты, бессмысленные нежности. А если без всего этого обойтись? В отношениях, не обремененных общепринятым, есть некая чистота, ощущение простоты и свободы. Но это возможно лишь в том случае, если обе стороны очень хорошо понимают, что происходит.

Запомню: валентинок не ждать, говорю я.

А когда станет неидеально, пойдем каждый своей дорогой и ни о чем не будем жалеть. Согласна?

И когда это случится?

А это имеет значение?

Да нет.

Мне порой кажется, что всякий брак был бы лучше, если по прошествии какого-то времени обязательно нужно было бы развестись, рассуждает он. Года через три, например. Люди ценили бы друг друга намного больше.

Эдвард, говорю я, если я соглашусь, то мы переспим?

Нам вообще не обязательно спать вместе. Если тебе это трудно.

Ты ведь не считаешь, что я порченая?

В каком смысле?

Некоторые… Я умолкаю. Но это нужно сказать. Я делаю глубокий вдох. Когда Саймон узнал, что меня изнасиловали, говорю, мы перестали заниматься сексом. Он не мог.

Господи, говорит Эдвард. А ты? Ты уверена, что готова?

Я порывисто хватаю под столом его за руку и сую ее себе под юбку. Вид у него удивленный, но он не противится. Мне хочется рассмеяться. Раз, два, три, четыре, пять, вышли пальчики гулять; этот пальчик влез под стол, этот – трусики нашел.

Я завожу его руку себе в промежность, чувствую, как костяшки его пальцев скользят по моим трусам.

Я определенно готова, говорю.

Я держу его запястье, прижимаюсь к нему, трусь об него. Сдвинув трусы, его палец входит в меня. Мои коленки вскидываются и трясут столик, словно медиум на спиритическом сеансе. Я гляжу ему в глаза. Взгляд у него остановившийся.

Нам пора, говорит он. Но руки не отнимает.

Сейчас: Джейн

После секса я сонная и сытая. Приподнявшись на локте, Эдвард внимательно меня рассматривает, исследует свободной рукой мою кожу. Когда он добирается до растяжек от Изабель, я вдруг смущаюсь и хочу откатиться, но он меня останавливает.

– Не надо. Ты красавица, Джейн. В тебе все красиво.

Его пальцы набредают на шрам под моей левой грудью.

– Что это?

– В детстве поранилась. С велосипеда упала.

Он кивает, как бы удовлетворенный ответом, и доходит до пупка.

– Словно хвостик воздушного шарика, – говорит он, раздвигая его. Он проходится пальцами по мягкой тропке волос, ведущей вниз. – Не эпилируешь, – замечает он.

– Нет. А надо? Моему бывшему… Витторио так нравилось. Он говорил – их у тебя так мало.

Эдвард задумывается.

– Тогда хотя бы сделай симметрично.

Мне вдруг становится дико смешно.

– Ты что, просишь меня упорядочить лобковые волосы, Эдвард? – прыснув, говорю я.

Он склоняет голову набок.

– Получается, что так. А что тут смешного?

– Ничего. Я постараюсь минимизировать количество волос на теле.

– Спасибо. – Он целует меня в живот, будто ставит печать. – Я пойду в душ.

Я слышу тихое шипение за каменной перегородкой, отделяющей спальню от ванной. По тому, как меняется звук, я представляю себе, как отстраняется от воды и возвращается под нее его тело, как поворачивается туда-сюда его гладкий торс. Я лениво думаю о том, как система его определила, пользуется ли он какими-нибудь привилегиями, по-прежнему заданными в ней, или же там есть просто какой-то общий, ничем не выделяющийся режим для гостей.

Вода выключается. Когда проходит несколько минут, а он все не возвращается, я сажусь. Из душа доносится шуршание.

Идя на звук, обхожу перегородку. Эдвард в белом полотенце на бедрах сидит на корточках и вытирает каменные стены тряпкой.

– В этом районе вода жесткая, Джейн, – не поднимая взгляда, говорит он. – Если не следить, то на камне образуется известковый налет. Его уже видно. Правда, вытирай всякий раз после того, как примешь душ.

– Эдвард… – говорю я.

– Что?

– Тебе не кажется, что это уже… не знаю, одержимость?

– Нет, – говорит он. – Это называется противоположность лени. – Он задумывается. – Возможно, щепетильность.

– Ты не считаешь, что жизнь слишком коротка, чтобы каждый раз вытирать душевую?

– А может быть, – рассудительно говорит он, – жизнь слишком коротка, чтобы проживать ее не так идеально, как можно. – Он встает. – Ты ведь еще не производила оценку?

– Оценку?

– Через «Домоправителя». Он, кажется, сейчас поставлен на месячный интервал. Я тебе перенастрою на завтра. – Он делает паузу. – Я уверен, Джейн, что у тебя все получается. Но с цифрами тебе будет проще стать лучше.

Утром я просыпаюсь радостной и чуть задеревеневшей. Эдвард уже ушел. Я спускаюсь выпить кофе перед душем и вижу на экране ноутбука сообщение от «Домоправителя»:

Джейн, оцените, пожалуйста, следующие утверждения по шкале от 1 до 5, где 1 – это «полностью согласна», а 5 – «категорически не согласна».

1. Я порой совершаю ошибки

2. Меня легко разочаровать

3. Я тревожусь по незначительным поводам

Вопросов еще с десяток. Я оставляю их на потом, делаю кофе и несу наверх. Захожу в душевую в ожидании роскошного каскада тепла. Ничего не происходит.

Повожу из стороны в сторону рукой с браслетом, но все равно ничего. Электричества нет? Я пытаюсь вспомнить, есть ли в чулане щиток. Но нет, дело не в этом: внизу ведь электричество есть, иначе «Домоправитель» бы не работал.

Тут я понимаю, в чем, должно быть, дело.

– Черт подери, Эдвард, – говорю я вслух. – Я же душ хотела принять.

Разумеется, когда я смотрю в «Домоправителя» повнимательнее, то вижу слова: Некоторые функции дома отключены до завершения оценки.

Ну, хотя бы кофе дал выпить. Я сажусь отвечать на вопросы.

Тогда: Эмма

Секс хорош.

Хорош, но не великолепен.

У меня такое чувство, что Эдвард сдерживается, старается быть джентльменом. Но как раз джентльмен мне в постели совершенно не нужен. Мне нужен эгоистичный альфа-самец, которым он явно может быть.

Тем не менее говорить тут есть о чем.

Потом я сижу в халате на каменном столе, а Эдвард готовит нам на воке. Перед этим он надел фартук – какой-то очень женственный поступок для столь мужественного мужчины. Но вот все подготовлено, и он принимается за дело: сосредоточенность и точность, пламя и энергия, подкидывает содержимое вока в воздух и ловит, как какой-то большой, разваливающийся блин. Через несколько минут еда готова. Я умираю с голоду.

У тебя всегда были такие отношения? спрашиваю я за столом.

Какие – такие?

Как ты говорил. Необремененные. Полусмежные.

Да, уже с давних пор. Понимаешь, я ничего не имею против традиционных отношений. Просто мой образ жизни не позволяет их заводить. Поэтому я принял сознательное решение приспособиться к непродолжительным. Я обнаружил, что, когда это сделаешь, отношения бывают даже лучше: насыщеннее, спринт, а не марафон. Зная, что ты с человеком ненадолго, начинаешь больше его ценить.

И как долго они обычно длятся?

До тех пор, пока один из нас не решает их прекратить, говорит он без улыбки. Все это возможно лишь в том случае, если обе стороны хотят одного и того же. И не думай, что под необремененными отношениями я подразумеваю отношения без обязательств и старания. Это просто другой вид обязательств, другой вид старания. Некоторые из самых совершенных моих отношений длились не больше недели, некоторые годами. Продолжительность не имеет значения. Только качество.

Расскажи о тех, которые длились годами, говорю я.

Я никогда не рассказываю о своих бывших возлюбленных, твердо говорит он. И о тебе никому рассказывать не буду. Ладно, теперь моя очередь. Как у тебя расставлены специи?

Специи?

Да. Я не смог найти кумин, и теперь этот вопрос не дает мне покоя. Они явно расставлены не в алфавитном порядке и не по сроку годности. Может, по вкусовому профилю? Или по континентам?

Шутишь, что ли?

Он смотрит на меня. Ты хочешь сказать, что они стоят в случайном порядке?

В абсолютно случайном.

Ого, говорит он. Мне кажется, недоумевает он иронически. Но Эдварда иногда не поймешь.

Уходя, он говорит мне, что вечер был чудесный.

5. b) Теперь перед вами выбор: пожертвовать небольшую сумму денег местному музею, собирающему средства на важное произведение искусства, или перевести их на борьбу с голодом в Африке. Вы выберете…

☉ Музей

☉ Голод

Сейчас: Джейн

– Мне нравится, что работа раскрывается строго, в разных типологиях… – говорит мужчина в вельветовом пиджаке, широко взмахивая бокалом шампанского в сторону крыши из стали и стекла.

– …слияние не-картезианской инфраструктуры и социальной функциональности… – убежденно говорит женщина.

– Линии желания подразумеваются, а затем отвергаются…

Если не считать жаргона, решаю я, то завершение строительства мало чем отличается от открытия галерей, на которые мне приходилось ходить: много народу в черном, много шампанского, много хипстерских бород и дорогих скандинавских очков. Сегодня открывают новый концертный зал работы Дэвида Чипперфилда. Я постепенно узнаю имена известнейших архитекторов Англии: Нормана Фостера, покойной Захи Хадид, Джона Поусона, Ричарда Роджерса. Многие сегодня придут, сказал мне Эдвард. Потом будут фейерверк и лазерное шоу, которые покажут сквозь стеклянную крышу; их будет видно даже в Кенте.

Я брожу в толпе с бокалом шампанского, подслушиваю. Брожу я потому, что, хотя Эдвард предложил мне к нему присоединиться, я твердо решила его не обременять. К тому же общение здесь совсем не проблема, было бы желание. Общество в основном мужское, очень уверенное в себе, подвыпившее. Меня уже не раз останавливали и спрашивали: «Мы знакомы?», или: «А вы где работаете?», или просто здоровались.

Поймав на себе взгляд Эдварда, я иду к нему. Он отворачивается от людей, с которыми стоит.

– Слава богу, – тихо говорит он. – Если при мне еще кто-нибудь заговорит о важности программных требований, я с ума сойду. – Он смотрит на меня с удовольствием. – Тебе уже говорили, что ты здесь самая красивая?

– Не раз. – На мне платье «Хельмут Ланг» с глубоким вырезом на спине, оно выше колен, свободного кроя и поэтому движется, когда двигаюсь я, а на ногах – простые балетки «Хлоя» с зубчатым вырезом. – Иносказательно.

Эдвард смеется.

– Иди сюда.

Он заводит меня за низкую стенку. Ставит на нее бокал, кладет руки мне на бедра, его пальцы сбегают по ткани.

– Ты надела трусики, – замечает он.

– Да.

– Мне кажется, их лучше снять. Они портят контур. Не беспокойся, никто не заметит.

Я на миг застываю. Потом оглядываюсь. В нашу сторону никто не смотрит. Я как можно незаметнее спускаю трусики. Когда я тянусь их поднять, он берет меня за руку.

– Постой.

Правая его рука приподнимает край моей юбки.

– Никто не заметит, – повторяет он.

Рука скользит по бедру, потом оказывается у меня между ног. Я потрясена.

– Эдвард, мне…

– Не двигайся, – мягко говорит он.

Его пальцы скользят туда-обратно, едва прикасаясь. Я чувствую, что пристраиваюсь к нему, жажду, чтобы он нажимал. Это не я, думаю я. Я такого не делаю. Он дважды, трижды оглаживает мой клитор, а потом, без предупреждения, его палец легко проскальзывает в меня.

Он делает паузу, берет у меня бокал и ставит рядом со своим, и вдруг там уже две руки – одна сзади, два пальца ходят туда-сюда, другая спереди, углубляется, оглаживает. Шум вечеринки становится глуше. Задыхаясь, я перекладываю все заботы насчет того, что нас могут увидеть, на него. Он теперь главный. Хотя обстоятельства к этому и не располагают, меня начинает обдавать волнами удовольствия.

– Не хочешь где-нибудь уединиться? – шепчу я.

– Нет, – просто говорит он. Его пальцы решительно набирают темп. Я чувствую приближение пика. Мои колени подгибаются, и руки Эдварда поддерживают меня. И тут я кончаю, дрожа, содрогаясь на нем. Вспыхивают огни фейерверка, настоящего фейерверка, начинается лазерное шоу, которое будет видно даже в Кенте, осознаю я, возвращаясь к действительности. Вот почему все аплодируют. Я тут ни при чем. Слава богу.

Ноги у меня все еще дрожат, когда Эдвард убирает руку и говорит:

– Прости, Джейн. Мне еще кое с кем нужно поговорить.

Он направляется к, если я не ошибаюсь, самому именитому архитектору Англии, члену палаты лордов, и с непринужденной улыбкой протягивает ему руку. Ту самую, которая несколько секунд назад побывала во мне.

Вечеринка подходит к концу, а меня все еще пошатывает. Мы что, правда это сделали? Я действительно только что испытала оргазм в комнате, полной людей? Я теперь такая? Он ведет меня в японский ресторан по соседству – такой, где посередине стойка, за которой стоит шеф-повар. Посетители – японские бизнесмены в темных костюмах. Шеф-повар приветствует Эдварда как старого знакомого: кланяется, говорит по-японски. Эдвард отвечает на том же языке.

– Я попросил его выбрать для нас блюда, – говорит он, когда мы садимся. – Довериться выбору итамаэ – знак уважения.

– У тебя, кажется, хороший японский.

– Я там недавно строил кое-что.

– Я знаю. – Его японский небоскреб – изящная, чувственная спираль, исполинский бур, пронизывающий облака. – Ты тогда впервые побывал в Японии?

Я, конечно, знаю, что нет. Я смотрю, как он выравнивает палочки, чтобы они лежали строго параллельно.

– Я провел там год после гибели жены и сына, – тихо говорит он, и этот первый проблеск откровенности, доверия, меня приятно волнует. – Меня пленила не столько сама страна, сколько культура, акцент на сдержанности и самодисциплине. В нашем обществе аскетизм ассоциируется с лишениями и бедностью. В Японии он считается высшей формой красоты; это называется сибуй.

Официантка приносит две пиалы супа. Они сделаны из крашеного бамбука, такие легкие и маленькие, что помещаются в ладонь.

– Например, эти пиалы, – говорит он и берет одну. – Старые, не совсем одинаковые. Это и есть сибуй.

Я пробую суп. Что-то извивается у меня на языке – странное щекочущее ощущение.

– Они, кстати, живые, – добавляет он.

– Кто они? – встревоженно спрашиваю я.

– В бульон входят маленькие живые креветки. Шируо – новорожденные. Повар кладет их в последний момент. Считается большим деликатесом. – Он указывает на стойку, и повар снова нам кланяется. – Атара-сан специализируется на икидзукури, блюдах из живых морепродуктов. Надеюсь, ты не против?

Официантка приносит новое блюдо и ставит между нами. На нем – красный луциан, его медного цвета чешуя сверкает на фоне белых ломтиков редьки. Один бок рыбы аккуратно порезан на сасими до самого позвоночника. Но она еще жива: хвост выгибается, как у скорпиона, и обессиленно падает; рот хватает воздух, глаза тревожно бегают.

– Боже мой, – в ужасе говорю я.

– Попробуй. Уверяю тебя, это вкусно. – Он берет палочками кусочек белой плоти.

– Эдвард, я не могу это есть.

– Ничего страшного. Я закажу тебе что-нибудь другое. – Он жестом подзывает официантку, и та мигом оказывается рядом с нами. Но внезапно бульон у меня в животе грозит вернуться обратно. Новорожденные. Это слово начинает гвоздить у меня в голове.

– Джейн, все хорошо? – Он озабоченно смотрит на меня.

– Я не… я не…

У горя есть одна странная особенность – оно может накрыть в самый неожиданный момент. Я вдруг вернулась в родильную палату и держу на руках Изабель, кутаю ее в пеленку, чтобы сохранить драгоценное тепло тела – тепло моего тела, – пытаясь оттянуть момент, когда ее ручки и ножки остынут. Я смотрю в ее глаза, в ее закрытые глазки с милыми опухшими веками, гадая, какого они цвета – голубые, как у меня, или карие, как у ее отца.

Я моргаю, и воспоминание уходит, но свинцовая тяжесть отчаяния и потери оглушает меня снова, и я всхлипываю, закрываясь рукой.

– Боже мой! – Эдвард хлопает себя по лбу. – Шируо. Как я мог так сглупить? – Он что-то торопливо говорит официантке по-японски, показывая на меня, и заказывает что-то еще. Но мне уже не до еды, вообще ни до чего. Я несусь к двери.

Тогда: Эмма

Спасибо, что пришли, Эмма, говорит инспектор Кларк. Вам ведь один сахар?

Его кабинет – клетушка, заваленная бумагами. Фотография в рамке, довольно старая, на которой он в первом ряду рэгбийной команды с карикатурно большим кубком в руках. На чашке с растворимым кофе, которую он мне вручает, изображен кот Гарфилд. Как-то уж больно весело для полицейского участка.

Да не за что, нервно отвечаю я. А в чем дело?

Отхлебнув кофе, инспектор ставит чашку на стол. Рядом с ней тарелка с печеньем, которую он пододвигает ко мне.

Двое обвиняемых по вашему делу отрицают вину и просят выпустить их под залог, говорит он. Что касается сообщника, Гранта Льюиса, то здесь мы мало что можем сделать. Но тот, кто вас изнасиловал, Деон Нельсон, – это другой разговор.

Понятно, говорю я, хотя мне и не очень понятно, почему он вызвал меня в участок, чтобы об этом рассказать. Плохо, конечно, что те двое отрицают вину, но разве он не мог сообщить мне об этом по телефону?

Как жертва, продолжает инспектор Кларк, вы имеете право выступить с личным заявлением. В прессе это иногда называется заявлением о воздействии. Во время слушаний о залоге вы сможете рассказать, как на вас сказалось преступление и какие чувства вызывает у вас возможность освобождения Нельсона из-под стражи до начала суда.

Я киваю. Какие чувства? Да вообще-то никаких. Мне главное, чтобы он в конце концов оказался в тюрьме.

Видя, что я не горю энтузиазмом, инспектор Кларк мягко говорит: дело в том, Эмма, что Нельсон – умный и склонный к жестокости человек. Лично я чувствовал бы себя намного лучше, если бы он сейчас остался за решеткой.

Он ведь не рискнет повторить, если выйдет под залог? спрашиваю я. И тут я понимаю, на что намекает инспектор Кларк.

Вы думаете, что я окажусь в опасности, говорю я, глядя на него. Что он попытается помешать мне дать показания.

Я не хочу вас пугать, говорит инспектор. К счастью, свидетелям редко угрожают. Но в таких делах, когда исход, по сути, зависит от показаний конкретного человека, лучше перестраховаться.

Что мне нужно делать?

Подготовить заявление для слушаний о залоге. Мы можем дать вам какие-то советы, но на самом деле чем более личным оно получится, тем будет лучше.

Он делает паузу. Но я должен сказать, что после того, как ваше заявление будет зачитано в суде, оно станет юридическим документом. Когда дойдет до суда, защита обвиняемого будет иметь право устроить вам перекрестный допрос.

А кто будет его зачитывать?

Ну, прокурор может или офицер полиции. Но такое всегда действует сильнее, если исходит непосредственно от жертвы. Судьи – они ведь тоже люди. И мне кажется, что вы произведете на них очень сильное впечатление.

На мгновение лицо инспектора Кларка смягчается, и у него даже как-то немного затуманивается взгляд. Потом он откашливается. Мы также будем настаивать на особых условиях. Это значит, что во время слушаний вы будете отгорожены от Нельсона. Вам не придется на него смотреть, когда будете зачитывать заявление, и он не будет вас видеть.

Но он там будет, говорю я. И услышит.

Инспектор Кларк кивает.

А что, если судья все же выпустит его под залог? Есть шанс, что я только хуже сделаю?

Мы обеспечим вашу безопасность, заверяет меня инспектор Кларк. Тем более вы сменили адрес и Нельсон не знает, где вы живете.

Он пристально смотрит на меня добрым, заботливым взглядом. Что же, Эмма, вы напишете заявление? Зачитаете его в суде?

Вот почему я здесь, понимаю я. Он знал, что, если бы он просто мне позвонил, то я могла бы отказаться.

Ну, если вы думаете, что это поможет… – говорю я.

Вот умница, говорит он.

В устах любого другого это прозвучало бы снисходительно, но его облегчение так заметно, что меня это не смущает.

Слушания назначены на четверг, добавляет он.

Так скоро?

К сожалению, у него очень напористый адвокат. И все, разумеется, за счет налогоплательщиков.

Инспектор Кларк встает. Пойду попрошу кого-нибудь, чтобы вам нашли свободную комнату. А пока можете набросать черновик.

Сейчас: Джейн

Спустя несколько дней после случая в ресторане приходят две посылки. Одна – это широкая плоская коробка с узнаваемым логотипом «У» магазина «Уондерер» на Бонд-стрит. Вторая поменьше, размером с книгу карманного формата. Я кладу ту, что больше, на каменный стол. Несмотря на размер, она почти ничего не весит.

Внутри – платье, обернутое в папиросную бумагу. Оно ниспадает мне на руку, облекает ее черным шелком. Я уже чувствую, как чувственно и нежно оно ляжет на мою кожу.

Поднявшись наверх, я примеряю его. Стоит мне поднять руки, и ткань как бы сама собой одевает мое тело. Когда я поворачиваюсь из стороны в сторону, материал следует за мной – почти игриво. Я смотрю, как оно скроено, и вижу диагональный разрез.

К нему нужно ожерелье, думаю я. И в ту же секунду догадываюсь, что во второй коробке.

Там карточка, на которой красивым, почти каллиграфическим почерком написано: Джейн, прости нечуткого дурака. Эдвард. И створчатый футляр, в котором на бархатной подкладке лежит жемчужное ожерелье из трех нитей. Жемчужины небольшие, но необычных цвета и формы. Они кремовые, неровные; перламутр переливчато светится изнутри.

Я понимаю, что это цвет стен Дома один по Фолгейт-стрит.

Ожерелье маленькое, даже слишком маленькое, думаю я, только его надев: горлу туго. На секунду мне кажется, что оно жмет так, что душит, так непохоже на струящееся, чувственное платье. Но затем я гляжусь в зеркало, и их сочетание меня ошеломляет.

Я приподнимаю рукой волосы, – посмотреть, как оно будет. Да, вот так, чтобы набок лежали. Я делаю селфи и отправляю Миа.

Эдварду тоже нужно показать, думаю я. Отправляю ему фотографию. Прощать нечего, но спасибо.

Меньше чем через минуту приходит ответ: Хорошо, потому что я в двух минутах от тебя и скоро буду.

Я спускаюсь и занимаю позицию у окна, лицом к двери – для максимального эффекта. Жду своего возлюбленного.

Он берет меня на каменном столе, прямо в платье и ожерелье; без прелюдий и разговоров, стремительный, прямой.

Раньше у меня не было таких отношений. Раньше я не занималась любовью нигде, кроме спальни. Раньше мне говорили, что я замкнутая и отчужденная; а также, по мнению одного мужчины, скучная в постели. И вот, полюбуйтесь, что я делаю.

Потом он словно выходит из какого-то транса, и верх снова берет учтивый, внимательный Эдвард. Он готовит простую пасту: всей приправы – немного оливкового масла из бутылки без этикетки, мазок свежего козьего сыра и порядочно молотого перца. Это масло называется lacrima, сообщает он мне, это первые драгоценные слезы, выступающие, когда оливки моют перед отжимом. Ему присылают пару бутылок из Тосканы с каждого урожая. Перечные зерна – из Теличерри, с Малабарского берега.

– Но иногда я использую кампотийский перец, из Камбоджи. Он ароматнее.

Секс и хорошая простая еда. Почему-то это кажется мне верхом изысканности.

Мы сметаем пасту, он загружает посудомойку и чистит сковородки. И только после этого достает из кожаной паки бумагу.

– Результаты проверки. Я подумал, что ты захочешь узнать о своих успехах.

– Я прошла?

Он не улыбается:

– Ну, в сумме у тебя восемьдесят баллов.

– А сколько надо?

– Проходного балла нет. Но – будем надеяться – со временем твой балл опустится до пятидесяти или даже ниже.

Мне почему-то кажется, что он меня критикует.

– А что я делаю не так?

Он пробегает глазами бумагу: там одни цифры, как в гроссбухе.

– Ты могла бы уделять больше времени физическим упражнениям. Двух занятий в неделю будет достаточно. После переезда ты сбросила вес, но могла бы, наверное, сбросить еще немного. Уровень стресса в пределах нормы: в телефонных разговорах темп речи повышается, но это обычное дело. Ты почти не выпиваешь, что радует. Температура тела, дыхание, функции почек – все хорошо. Ты спишь достаточно, а стадия быстрого сна соответствует норме. Самое же главное – ты более оптимистично настроена. Уровень твоей личностной целостности высок и повышается, ты становишься более дисциплинированной, и тебе удается не допускать образования известкового налета в душе.

Он улыбается, чтобы показать, что по крайней мере последнее – шутка, но я задыхаюсь от негодования.

– Ты все это обо мне разузнал!

– Разумеется. Если бы ты внимательно прочитала условия договора, не удивлялась бы.

Мой гнев улетучивается, стоит мне осознать, что я, в конце концов, сама на это подписалась, да и в противном случае я бы вообще не смогла позволить себе Дом один по Фолгейт-стрит.

– Это будущее, Джейн, – говорит Эдвард. – Наблюдение за здоровьем и самочувствием, их контроль через домашние приборы. Если бы у тебя возникли серьезные проблемы, то «Домоправитель» заметил бы их задолго до того, как ты бы решила сходить к врачу. Эта статистика позволяет человеку контролировать свою жизнь.

– А если кто-то не хочет, чтобы за ним шпионили?

– За ним и не будут шпионить. Твои подробные данные у нас есть только потому, что мы все еще работаем над бета-версией. В будущем мы будем только наблюдать общие тенденции, а не собирать данные отдельных людей. – Он встает. – Позанимайся этим, – доброжелательно говорит он. – Посмотрим, привыкнешь ли. Если нет – ну, все польза, и мы попытаемся сделать систему более приемлемой. Впрочем, все, что я узнал, говорит о том, что вскоре ты поймешь, сколько в этом преимуществ.

Тогда: Эмма

Я гляжу на заметки, которые сделала для заявления, и понятия не имею, как его начать, когда звонит телефон. Я смотрю на экран. Эдвард.

Привет, Эмма. Ты получила мою посылку? спрашивает он. Голос у него довольный, даже веселый.

Какую посылку?

Которую я оставил тебе в офисе.

Я не на работе, говорю я. Я в полицейском участке.

Все в порядке? Голос у него озабоченный.

Не совсем, говорю я. Смотрю на свои заметки. Инспектор Кларк посоветовал сгруппировать главные положения по категориям. ЧТО ОН СДЕЛАЛ. ЧТО Я ТОГДА ЧУВСТВОВАЛА. ВОЗДЕЙСТВИЕ НА МОИ ОТНОШЕНИЯ. КАК Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ СЕЙЧАС. Я таращусь на слова, которые написала. Отвращение. Ужас. Стыд. Грязь. Просто слова. Как-то я не думала, что до такого дойдет.

На самом деле совсем не в порядке, говорю я.

В каком ты участке?

В Вест-Хэмпстеде.

Буду через десять минут.

Телефон умолкает. И мне сразу становится лучше, намного лучше, потому что сейчас я больше всего на свете хочу, чтобы пришел кто-нибудь сильный и решительный, вроде Эдварда, взял бы мою жизнь, перебрал ее детали и сделал так, чтобы все заработало.

Эмма, говорит он. Ох, Эмма.

Мы в кафе недалеко от Вест-Энд-лейн. Я плакала. Время от времени на нас бросают подозрительные взгляды – кто эта девушка? Что этот мужчина ей сделал, что она так плачет? Но Эдвард не обращает на это внимания. Он нежно накрывает мою руку своей в знак утешения.

Ужасно такое говорить по такому жуткому поводу, но я чувствую себя особенной. Забота Эдварда совершенно не похожа на неуверенную ярость Саймона.

Эдвард берет черновик моего заявления. Мягко спрашивает: можно? Я киваю, и он читает его, время от времени хмурясь.

Что было в посылке? спрашиваю я. Которую ты в офис отправил?

А… так, подарочек. То есть два. Я их забрал.

Он поднимает с пола пакет с узнаваемым логотипом «У» – «Уондерер».

Это мне? восхищенно спрашиваю я.

Я собирался пригласить тебя на одно очень скучное мероприятие. Подумал, что в качестве компенсации должен подобрать тебе наряд. Но ты сейчас не в том настроении.

Я достаю из пакета створчатый футляр. Открой, если хочешь, мягко говорит он.

Внутри ожерелье. Но не просто ожерелье. Мне всегда хотелось жемчужное ожерелье, как у Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». И вот оно. Не такое же – оно из трех нитей, а не из четырех, и без фермуара спереди, – но я уже вижу, как оно облегает мою шею высоким и твердым воротником.

Оно прекрасно, говорю.

Я тянусь к коробке побольше, но он меня останавливает. Лучше не здесь.

А что за мероприятие? Куда ты хотел меня позвать?

Вручение одной архитектурной награды. Скука смертная.

Ты ее выиграл?

Вроде бы да.

Я улыбаюсь ему; теперь мне уже хорошо. Пойду домой, переоденусь, говорю я.

Я с тобой, говорит Эдвард. Он встает и шепчет мне на ухо:…потому что как только я увижу тебя в этом платье, сразу захочу тебя в нем трахнуть.

Сейчас: Джейн

Я просыпаюсь и вижу, что Эдварда нет. Вот, наверное, каково иметь роман с женатым мужчиной, думаю я. Эта мысль меня немного утешает. Во Франции, где к таким вещам относятся проще, наши отношения, скорее всего, считались бы абсолютно нормальными.

Миа, конечно, уверена, что меня ждет очередная катастрофа; что он не изменится, что человек, который столько лет жил так замкнуто, по-другому уже не сможет. Когда я возражаю, она сердито цокает языком.

– Джей, ты как школьница, решила, что ты-то и растопишь его ледяное сердце. А на самом деле он просто разобьет твое.

Но мое сердце уже разбила Изабель, думаю я, а нерегулярные вторжения Эдварда в мою жизнь упрощают задачу – не дать Миа понять, насколько для меня все это становится серьезно.

К тому же Эдвард, оказывается, прав: есть что-то идеальное в том, что два человека сходятся без ожиданий и требований. Мне не приходится выслушивать, как прошел его день, или беспокоиться о том, кому выносить мусор. Одному не надо подстраиваться под график другого, не угнетает домашний быт. Мы не бываем вместе достаточно долго, чтобы друг другу надоесть.

Вчера он довел меня до первого оргазма, еще не раздевшись. Я заметила, что ему это нравится. Оставаться полностью одетым, снимая с меня все, кроме ожерелья, и превращая меня в дрожащую немочь пальцами и языком. Ему как будто мало сохранять контроль над собой: надо, чтобы я его утратила. Только тогда он может спокойно кончить.

Мне кажется, что это интересная догадка на его счет, и я обдумываю ее, спускаясь вниз. Меня ждет стопка сырой вчерашней почты, с которой я не успела разобраться. При доме нет ящика, и почтальон оставляет почту у двери, где она мокнет под дождем. Я спросила об этом у Эдварда – странное все-таки упущение для такого продуманного дома, и он сказал, что, когда дом строился, его партнер, Дэвид Тиль, предрекал, что в течение десяти лет бумажные письма будут полностью вытеснены электронными.

Я просматриваю ее. Главным образом проспекты, посвященные предстоящим муниципальным выборам. Я, наверное, явиться не соберусь. Споры по поводу местной библиотеки и частоты вывоза мусора мало касаются моей жизни в Доме один по Фолгейт-стрит. Есть пара писем, адресованных мисс Эмме Мэтьюз. Явно мусор, но я все равно переадресую их Камилле и откладываю для пересылки.

Последнее письмо адресовано мне. Конверт совершенно безликий, и сперва я думаю, что это тоже мусор. Потом вижу логотип Национальной службы здравоохранения, и в груди у меня екает.

Уважаемая мисс Кавендиш,

Результаты посмертного вскрытия Изабель Маргарет Кавендиш.

Я согласилась на вскрытие, потому что хотела получить хоть какие-то ответы. Доктор Гиффорд сказал мне потом, что вскрытие ничего не выявило, но мне все равно пришлют отчет. Это было месяц назад. Наверное, письмо где-то застряло.

Голова у меня идет кругом, я сажусь и читаю его дважды, пытаясь понять медицинский язык. Оно начинается с краткого очерка моей беременности. Отмечен день, когда – за неделю до того, как врачи заподозрили неладное, – я почувствовала боль в спине и пришла в роддом на осмотр. У меня взяли анализы, послушали сердце ребенка и отправили меня домой – принять горячую ванну. После этого Изабель стала пинаться активнее, и я успокоилась. В письме ясно говорится, что были приняты адекватные меры, включая оценку высоты дна матки в соответствии с рекомендациями НИЗСМП[6]. Далее – описание моего следующего визита, когда стало понятно, что сердце Изабель остановилось. И, наконец, собственно результаты вскрытия. Множество цифр, которые мне ни о чем не говорят: количество тромбоцитов и прочий анализ крови, за которым следуют примечания:

Печень – в норме.

При мысли о том, как какой-то патологоанатом спокойно извлекает ее крохотную печень, у меня сдавливает горло. Но это еще не все.

Почки – в норме.

Легкие – в норме.

Сердце – в норме.

Я перескакиваю к резюме:

На данном этапе невозможно поставить точный диагноз, однако признаки плацентарного тромбоза могут указывать на частичное отслоение плаценты (abruptio placentae), приведшее к смерти из-за удушья.

Abruptio placentae. Звучит, как заклинание из «Гарри Поттера», а не как причина смерти моей девочки. Имя доктора Гиффорда внизу страницы расплывается: мои глаза наполняются слезами, и я снова начинаю плакать – громким, захлебывающимся, сопливым рыданием, которое не могу остановить. Это для меня слишком, к тому же большинства слов я не понимаю. Потом я вспоминаю, что Тесса, женщина, с которой я делю стол в офисе, раньше работала акушеркой. Я решаю взять письмо на работу, чтобы она мне его разъяснила.

Тесса внимательно читает письмо, время от времени озабоченно на меня поглядывая. Она, разумеется, знает, что мой ребенок родился мертвым: многие из работниц фонда оказались здесь по схожим причинам.

– Ты понимаешь, что это значит? – спрашивает она наконец. Я качаю головой.

– В общем, abruptio placentae – это разрыв плаценты. По сути, тут говорится, что плод перестал получать питательные вещества и кислород до того, как ты обратилась к врачам.

– Как мило с их стороны выражаться понятным языком.

– Да уж. Возможно, это неспроста.

Что-то в ее тоне заставляет меня насторожиться. Хмурясь, она перечитывает письмо.

– Когда ты пришла с болью в спине, – медленно говорит она, – что конкретно происходило?

– Так. – Я припоминаю. – Они, понятное дело, решили, что я перенервничала: первая беременность и все такое. Но они были очень милы. Я, правда, не помню, чтобы мне делали анализы, о которых тут говорится…

– Измерение высоты стояния дна матки на врачебном языке означает измерение живота мерной лентой, – перебивает она. – Да, Институт здравоохранения рекомендует проводить его при каждом дородовом посещении врача, но отслоения плаценты оно никак не покажет. На кардиотахографе тебя проверяли?

– Сердце ребенка? Да, медсестра его послушала.

– Кому она показала результаты?

Я пытаюсь вспомнить. – Вроде бы она звонила доктору Гиффорду и сообщила результаты ему. Во всяком случае, сказала, что они нормальные.

– Еще на чем-нибудь тебя проверяли? УЗИ? Доплер? – Голос Тессы мрачнеет.

Я качаю головой.

– Нет, больше ничего не делали. Мне велели идти домой, принять горячую ванну и ни о чем не волноваться. Потом Изабель стала пинаться сильнее, и я решила, что они были правы.

– Кто они?

– Ну… медсестра.

– Она еще с кем-нибудь говорила? Со старшей акушеркой? С ординатором?

– Не помню такого. Тесса, в чем дело?

– Просто мне кажется, что это письмо похоже на осторожную попытку внушить тебе, что смерть Изабель не была связана с врачебной халатностью, – прямо говорит Тесса.

Я смотрю на нее во все глаза. – С халатностью? Как?

– Если исходить из того, что смерть жизнеспособного ребенка должна была быть предотвращена, то причин может быть две. Первая – неудачные роды. Тут явно не тот случай. Но вторая, самая распространенная причина – это когда переработавшая акушерка или врач-стажер неправильно читает показания кардиотахографа. Наблюдавший тебя специалист должен был лично просмотреть результаты обследования и, учитывая боль в спине – которая может указывать на проблемы с плацентой, – направить тебя на доплер. – Про доплер я знаю: наша организация борется за то, чтобы каждая будущая мать проходила этот тест в обязательном порядке. Каждое обследование стоит около пятнадцати фунтов; без направления старшего врача его не делают, и это – одна из причин, по которым Англия занимает одно из первых мест в Европе по числу мертворожденных. – Боюсь, то, что Изабель стала пинаться, когда ты пришла домой, могло быть признаком ухудшения состояния, а не того, что все в порядке. Мы за твоей клиникой следим: у них постоянно не хватает людей, особенно врачей-консультантов. Имя доктора Гиффорда всплывает все время. У него слишком большая нагрузка.

Я с трудом понимаю смысл этих слов. Но ведь он был такой милый, думаю я.

– Ты, конечно, можешь сказать, что это не его вина, – добавляет она. – Но добиться того, чтобы клиника расширила свой штат, можно будет, только взявшись за старшего врача и доказав, что они не смогли оказать пациенту помощь.

Я вспоминаю, что доктор Гиффорд, сообщая о смерти Изабель, сказал, что в большинстве таких случаев причины не обнаруживается. Что, он уже тогда пытался скрыть ошибки своих подчиненных?

– Что мне делать?

Тесса возвращает мне отчет.

– Напиши им, чтобы прислали всю твою историю. Ее посмотрит эксперт; если возникнет впечатление, что клиника пытается скрыть врачебную некомпетентность, нужно будет подумать об иске.

Тогда: Эмма

И в этом году премия «Аркитектс джорнэл» «За инновации» достается…

Ведущий делает театральную паузу и вскрывает конверт. «Монкфорд партнершип», объявляет он.

Сотрудники «Партнершип» за нашим столиком ликуют. На экране мелькают изображения зданий. Эдвард встает и пробирается к сцене, вежливо отвечая по пути доброжелателям.

Совсем не похоже на вечеринки в журнале Саймона, думаю я.

Взяв в руки награду, Эдвард подходит к микрофону. Возможно, мне придется убрать это в шкаф, говорит он, с сомнением глядя на плексигласовую каплю. Смех. Минималист, оказывается, умеет пошутить над собой! Но вот он снова становится серьезен.

Кто-то однажды сказал, чем хороший архитектор отличается от великого. Хороший поддается любым соблазнам, а великий – нет, говорит он.

Он делает паузу. В большом зале наступает тишина. Присутствующим, похоже, по-настоящему интересно, что он скажет.

Как архитекторы мы одержимы эстетикой, возводим здания, приятные глазу. Но если решить, что настоящая задача архитектуры состоит в том, чтобы помочь людям противостоять соблазнам, тогда, наверное, архитектура…

Он умолкает, словно на ходу додумывает мысль.

Наверное, архитектура – это вовсе не здания, говорит он. Ведь мы же не спорим с тем, что городское проектирование – это своего рода архитектура. Сеть дорог, аэропорты тоже можно сюда отнести, с натяжкой. Но что же технология? Что же архитектура того невидимого города, где мы гуляем, таимся, играем, – Интернета? Что же рамки нашей жизни, связи, которые соединяют нас друг с другом, правила и законы, которым мы подчиняемся, наши верования, наши устремления, наши низменные желания? Разве все это в некотором смысле не конструкции?

Еще одна пауза, потом он продолжает:

Сегодня я общался с одним человеком. С молодой женщиной, на которую напали в ее собственном доме. Границы ее пространства были нарушены. Ее собственность была украдена. Ее отношение к окружающему было окрашено – хочется даже сказать, искажено – этим простым трагическим фактом.

Он не смотрит на меня, но у меня такое чувство, что все присутствующие понимают, о ком он говорит.

Разве настоящая задача архитектуры не в том, что сделать подобное невозможным? спрашивает он риторически. Наказать злоумышленника, исцелить жертву, изменить будущее? Почему мы, архитекторы, должны останавливаться под стенами своих зданий?

Долгая тишина. Гости озадачены.

«Монкфорд партнершип», как известно, работает в небольших масштабах, с богатыми клиентами, говорит он. Но теперь я понимаю, что наше будущее – не в строительстве убежищ от уродств общества, а в строительстве другого общества.

Он поднимает награду. Благодарю за оказанную честь.

Раздаются вежливые аплодисменты, но, оглядываясь, я вижу, что кое-кто улыбается друг другу и закатывает глаза.

Я тоже аплодирую, потому что этому человеку, моему возлюбленному, плевать, смеются над ним или нет.

Этой ночью я спрашиваю его о жене.

Я не снимаю платья, пока мы занимаемся любовью, но потом аккуратно вешаю его в шкафчик и возвращаюсь в постель, голой, в одном ожерелье, ложусь в тепло рядом с ним.

Юрист сказал мне, что тут похоронена твоя семья, с опаской говорю я.

Откуда… а, говорит он. Выписки из архива.

Эдвард молчит так долго, что мне кажется, что больше он ничего не ответит. Потом он говорит: это была ее идея. Она прочитала о хитобасира и захотела, чтобы ее похоронили под порогом одного из наших домов, если она умрет раньше меня. Мы, разумеется, и не думали…

Хитобасира?

По-японски это значит «живой столб». Считается, что это приносит в дом удачу.

Ничего, что я о ней говорю?

Посмотри на меня, говорит он, вдруг посерьезнев, и я поворачиваюсь, чтобы видеть его глаза.

По-своему Элизабет была идеальна, мягко говорит он. Но теперь она в прошлом. И это тоже идеально. То, что сейчас у нас. Ты идеальна, Эмма. Нам больше не нужно о ней говорить.

Наутро, когда он уходит, я ищу сведения об Элизабет в Интернете, но «Домоправитель» ничего не находит.

Какое японское слово произнес Эдвард? Хитобасира. Ищу по нему.

Я хмурюсь. В статье, которую я нашла, говорится, что хитобасира – это не погребение мертвых под зданиями. Это погребение живых.

Обычай принесения в жертву человека при строительстве дома или крепости – очень древний. Фундамент и балки закладывались на человеческой крови по всему миру, и еще несколько веков назад этот ужасный обычай практиковался в Европе. В известных маорийских сказаниях о Тарайе говорится, что он приказал заживо похоронить под одной из опор своего нового дома собственного сына.

Я перескакиваю к другой статье:

Строительная жертва должна соответствовать важности строящегося здания. Обычный шатер или дом можно выкупить животным, дом богача – рабом, но сакральное сооружение вроде храма или моста требует особой жертвы, возможно, предполагающей боль и страдания того, кто ее приносит.

На один безумный миг я задумываюсь, не это ли подразумевал Эдвард, не принес ли он в жертву своих жену и сына. Потом я нахожу статью, которая проясняет ситуацию:

Сегодня отголоски этой традиции сохраняются в обычаях множества народов мира. Спуская на воду корабль, разбивают о борт бутылку шампанского; под дверной косяк зарывают кусок серебра, а на крышу небоскреба кладут ветку вечнозеленого дерева. В других странах закапывают сердце животного; Генри Перселл завещал, чтобы его похоронили «под органом» в Вестминстерском аббатстве. Во многих культурах, особенно на Дальнем Востоке, в честь усопших возводят здания; эта практика не слишком отличается от наименования Карнеги-холла и Рокфеллер-плазы в честь именитых филантропов.

Уф. Я возвращаюсь в постель, утыкаюсь носом в подушку, ищу его след, его запах; на простыни еще видны очертания его тела. Мне вспоминаются его слова. Это идеально. Я засыпаю с улыбкой.

Сейчас: Джейн

– То, что вы почувствовали за входной дверью, оказавшись в маленькой, чуть ли не клаустрофобической прихожей, а потом в перетекающих друг в друга пространствах дома, – это классический архитектурный прием сжатия и выпуска. Хороший пример того обстоятельства, что дома Эдварда Монкфорда – хотя они и кажутся новаторскими – строятся по традиционным техникам. Однако еще важнее то, что это выделяет его как архитектора, чья основная цель – повлиять на ощущения жильца.

Гид ведет послушную стайку из полудюжины гостей в сторону кухни.

– Например, жильцы отмечали, что в этой столовой зоне, которая визуально подчеркивает аскетичность и сдержанность, они ели меньше, чем раньше.

Камилла предупреждала, что время от времени мне придется впускать посетителей. Тогда это не казалось большой проблемой, однако чем ближе делался первый день открытых дверей, тем больший ужас он у меня вызывал. Мне казалось, что показывать будут не только дом, но и меня. Я несколько дней подряд наводила порядок, стараясь не нарушить и самого незначительного правила.

– Архитекторы и их клиенты с давних пор пытаются создавать здания, в которых чувствовалось бы предназначение, – продолжает гид. – Банки выглядят внушительно и основательно отчасти потому, что их заказчики хотели внушить потенциальным клиентам чувство уверенности. Суды должны внушать уважение к закону и порядку. Дворцы строились так, чтобы вызывать восхищение и смирение у тех, кто в них входит. Однако сегодня некоторые архитекторы используют новые достижения в области технологий и психологии, чтобы добиться куда большего.

Гид очень молод, с чрезмерно ухоженной бородой, но по тому, как властно он держится, я предполагаю, что он преподаватель. Впрочем, не все посетители похожи на студентов. Кто-то из них, возможно, – любопытный сосед или турист.

– Вы, вероятно, этого не чувствуете, но вас окружает плотная сеть ультразвуковых волн, регулирующих настроение. Эта технология пока что находится в зачаточной форме, однако потенциал ее применения огромен. Представьте себе больницу, где сама конструкция становится частью процесса лечения, или дом для страдающих деменцией, который помогает им помнить. Этот дом может быть прост на вид, но его замысел грандиозен.

Он поворачивается и указывает путь к лестнице.

– Прошу, следуйте за мной по одному. Будьте очень осторожны на ступеньках.

Я остаюсь внизу. Я слышу голос гида, который рассказывает о том, как освещение в спальне положительно воздействует на суточные биоритмы жильца. И лишь когда они спускаются, я проскальзываю наверх, уединиться.

Я потрясена: один человек из группы остался в спальне. Он открыл шкаф, и хотя он стоит ко мне спиной, я уверена, что он роется в моих вещах.

– Какого черта вы делаете? – гневно спрашиваю я.

Он оборачивается. Это один из тех, кого я приняла за туристов. Его глаза за стеклами очков без оправы – светлые и спокойные.

– Проверяю, как вы сложили вещи. – У него легкий акцент. Датский, наверное, или норвежский. Ему лет тридцать, на нем несколько военного вида анорак. Волосы светлые, редеющие.

– Как вы смеете! – взрываюсь я. – Это личные вещи.

– Никто, живущий в этом доме, не вправе рассчитывать на личное пространство. Вы же на это подписывались, помните?

– Кто вы? – Для туриста он слишком хорошо осведомлен.

– Я подавал заявку, – говорит он, – я подавал заявку на проживание здесь. Семь раз. Я подхожу идеально. Но он выбрал вас. – Он поворачивается к шкафу и начинает быстро расправлять и складывать мои футболки – ловко, словно продавец-консультант в магазине одежды. – Что Эдварду от вас нужно? Секс, наверное. Женщины – его слабость. – Я задыхаюсь от злости, но осознание того, что этот человек совершенно безумен, парализует меня. – Его вдохновляют монастыри и религиозные общины, но он забывает, что женщин неспроста туда не пускали. – Он берет и складывает юбку. – Честное слово, вам нужно уйти. Эдварду будет куда лучше, если вы уйдете. Как остальные.

– Какие остальные? О чем вы говорите?

Он улыбается почти по-детски мило.

– Ах, он вам не рассказывал? Те, кто был раньше. Никто из них тут не задержался. В этом весь смысл.

– Он был не в себе, – говорю я. – Жуть. И говорил так, как будто он тебя знает.

Эдвард вздыхает. – Ну, в каком-то смысле так и есть. По крайней мере, ему так кажется. Потому что он знает мою работу.

Мы сидим на кухне. Эдвард принес вино, что-то изысканное и итальянское. Однако меня все еще слегка трясет, к тому же я с самого переезда почти не пила.

– Откуда? Кто он такой?

– В компании его называют моим соглядатаем. – Он улыбается. – Разумеется, это шутка. На самом деле он вполне безобиден. Йорген что-то. Он не доучился в архитектурном из-за проблем с психикой и слегка помешался на моих работах. Случай не редкий. За Барраганом, за Корбюзье, за Фостером ходили нездоровые личности, которые думали, что у них с теми какая-то особая связь.

– Ты в полицию обращался?

Он пожимает плечами. – Зачем?

– Эдвард, разве ты не понимаешь, что это значит? Когда погибла Эмма Мэтьюз, никто не догадался проверить, не при чем ли тут этот Йорген?

Эдвард бросает на меня настороженный взгляд.

– Ты все еще об этом думаешь?

– Это часть истории этого дома. Разумеется, думаю.

– Ты снова говорила с ее другом? – Он говорит это так, что понятно: в таком случае он будет недоволен.

Я качаю головой:

– Он больше не приходил.

– Хорошо. И, поверь, Йорген пальцем никого не тронет. – Эдвард делает еще глоток вина и целует меня. Губы у него сладкие, в виноградной крови.

– Эдвард… – говорю я и отстраняюсь.

– Что?

– Вы с Эммой были любовниками?

– Это важно?

– Нет, – говорю я. Разумеется, я имею в виду да.

– У нас был короткий роман, – все-таки говорит он. – Он кончился незадолго до ее смерти.

– Это было… – Я не знаю, как спросить. – Это было как у нас?

Он подходит ко мне вплотную, берет мою голову руками и пристально смотрит в глаза.

– Послушай, Джейн. Эмма была чудесным человеком, – мягко говорит он. – Но она теперь в прошлом. То, что происходит между нами сейчас – идеально. Нам не нужно больше о ней говорить.

Несмотря на его слова, меня гложет любопытство, и я не могу его унять.

Потому что мне кажется, что, если я больше узнаю о женщинах, которых он любил, то лучше пойму его самого.

Пророю подкоп под стены, которыми он окружил себя, под этот странный лабиринт, который не дает мне к нему подступиться.

Наутро, когда он уходит, я достаю карточку, которую нашла в спальном мешке Эммы. «Кэрол Йонсон. Сертифицированный психотерапевт». Адрес вебсайта и номер телефона. Я уже хочу зайти на сайт с ноутбука, но почему-то вспоминаю, что сказал человек в моей спальне. Никто, живущий в этом доме, не вправе рассчитывать на личное пространство. Вы же на это подписывались, помните?

Я беру айпад и отхожу в дальний угол гостиной, где мне удается поймать слабенький сигнал незащищенного соседского вай-фая. Его хватает, чтобы зайти на сайт Кэрол Йонсон. У нее диплом в области под названием «интегративная психотерапия», а специализируется она на посттравматических стрессах, помощи жертвам изнасилования и пережившим утрату.

Я набираю номер.

– Здравствуйте, – говорю я, когда мне отвечает женский голос. – Я недавно пережила утрату. Я бы хотела обратиться к вам за помощью.

6. Близкий человек признается вам по секрету, что пьяным сбил пешехода. В результате он навсегда бросил пить. Сочтете ли вы своим долгом сообщить в полицию?

☉ Сообщу

☉ Не сообщу

Тогда: Эмма

Смотреть, как Эдвард собирается готовить, – все равно что смотреть, как хирург готовится оперировать: все оказывается на своем месте еще до того, как он приступает. Сегодня он принес двух омаров, еще живых, с похожими на боксерские перчатки клешнями, перехваченными стяжками. Я прошу занять меня и получаю дайкон, японскую редьку, на терку.

Сегодня он в хорошем настроении. Я надеюсь, что оно вызвано тем, что он со мной, но он говорит, что узнал хорошие новости.

Помнишь мою речь на церемонии награждения, Эмма? Кое-кто из гостей попросил нас принять участие в тендере.

В крупном?

Да. Если победим, будем строить целый город. Это случай сделать то, о чем я говорил, спроектировать не только здания. Может быть – сообщество нового типа.

Целый такой город? спрашиваю я, глядя на суровый минимализм Дома один по Фолгейт-стрит.

Почему бы нет?

Просто мне не кажется, что большинство людей захочет так жить, говорю я. Я не сообщаю ему, что перед каждым его приходом мечусь по дому, распихивая грязную одежду по шкафам, соскребая объедки в мусорное ведро и пряча журналы с газетами под диван.

Ты – доказательство того, что это возможно, говорит Эдвард. Ты обычный человек, которого изменила архитектура.

Это ты меня изменил. Но вряд ли даже ты сумеешь перезаниматься сексом со всем городом.

К омарам Эдвард принес японский чай в бумажной обертке, напоминающей маленькую головоломку-оригами. Этот чай был выращен в районе Удзи, говорит он. Называется «Гёкуро», что буквально означает «жемчужная роса». Я пробую произнести это, и он несколько раз поправляет меня, прежде чем с притворным отвращением сдаться.

Впрочем, когда я достаю свой чайник в стиле ар деко, его реакцию притворной не назовешь.

Это еще что такое? спрашивает он.

Саймон подарил на день рождения. Не нравится?

Сойдет, наверное.

Он оставляет чай завариваться, а сам тем временем занимается омарами, которые еще живы. Взяв нож, он поддевает лезвием бронированные шлемы. С хрустом скручивает головы. Ножки еще конвульсивно подергиваются, когда он принимается за хвосты, разрезает их с обеих сторон. Быстро обнажается мясо, толстые столбцы бледной плоти. Еще несколькими движениями он снимает коричневую шкурку, снова моет хвосты холодной водой и разделывает их на сасими. Соус из лимонного сока, сои и рисового уксуса – последний штрих. На все уходит несколько минут.

Мы едим палочками, потом одно, другое, и мы оказываемся в постели. Обычно я кончаю раньше него, и сегодняшний вечер – не исключение; таков, наверное, замысел: наш секс продуман так же, как все, что он делает.

Я гадаю, что будет, если я заставлю его утратить контроль, какие откровения, какие сокровенные истины таятся за этой жесткой выдержкой? Когда-нибудь, думаю я, я это выясню.

После, засыпая, я слышу, как он бормочет: теперь ты моя, Эмма. Ты же знаешь это? Моя.

Ммм, мычу я сквозь сон. Твоя.

Проснувшись, я вижу, что его рядом нет. Я выхожу на лестницу и вижу, что он на кухне, прибирается.

Все еще голодная, я иду к нему. На полпути вниз я вижу, как Эдвард берет чайник Саймона и аккуратно сливает остатки чая в мойку. Потом раздается звон, и осколки чайника разлетаются по полу.

Я, наверное, невольно издаю какой-то звук, потому что он поднимает глаза и видит меня. Прости, пожалуйста, спокойно говорит он. Поднимает руки. Надо было сначала их вытереть.

Я тороплюсь помочь, но он меня останавливает. Не босиком. Порежешься.

Само собой, я тебе новый подарю, добавляет он. Есть хороший, «Маримекко Хенника». Или «Баухаус», очень недурной.

Я все равно спускаюсь и начинаю подбирать осколки. Ничего, говорю я. Это же просто чайник.

Да, именно, рассудительно говорит Эдвард. Просто чайник.

И я чувствую какой-то странный трепет удовлетворения оттого, что мной обладают. Ты моя.

Сейчас: Джейн

Офис Кэрол Йонсон располагается на тихой зеленой улочке в Куинз-Парк. Открыв дверь, она смотрит на меня с любопытством, едва ли не с испугом, потом быстро берет себя в руки и ведет меня в гостиную. Указав мне на диван, она сообщает, что сегодня – просто ознакомительная встреча, чтобы она поняла, сумеет ли помочь. Если мы решим продолжать, то будем встречаться в это же время каждую неделю.

– Итак, – говорит она, покончив с прелиминариями. – Что заставило вас обратиться к терапии?

– Причин несколько, – говорю я. – Например, мертворождение, о котором я по телефону сказала.

Кэрол кивает:

– Разговоры о переживании скорби помогают разобраться в нем и начать процесс отделения нужных эмоций от разрушительных. Что-нибудь еще?

– Да, мне кажется, к вам ходил один человек, с которым я связана. Я хочу знать, что ее беспокоило.

Кэрол Йонсон решительно качает головой:

– Я не могу обсуждать других пациентов.

– По-моему, этот случай особый. Видите ли, та женщина умерла. Ее звали Эмма Мэтьюз.

Я уверена: в глазах Кэрол Йонсон – явственное потрясение. Но она быстро приходит в себя.

– И все же я не имею права рассказывать, о чем беседовала с Эммой. Смерть пациента не избавляет меня от обязанности соблюдать врачебную тайну.

– Я правда немного на нее похожа?

Она медлит, потом кивает:

– Да. Я это заметила, как только открыла дверь. Вы, наверное, ее родственница? Сестра? Соболезную…

Я качаю головой. – Мы даже не были знакомы.

Она озадачена.

– Тогда позвольте поинтересоваться, как вы связаны?

– Я живу в том же доме. В доме, где она погибла. – Теперь мой черед медлить. – И у меня отношения с тем же мужчиной.

– С Саймоном Уэйкфилдом? – медленно говорит Кэрол. – С которым она встречалась?

– Нет, хотя его я тоже видела – когда он приносил цветы. Мужчина, о котором я говорю, – это архитектор, построивший этот дом.

Кэрол смотрит на меня долгим взглядом.

– То есть, если я правильно поняла, вы живете в доме на Фолгейт-стрит, как и Эмма. И состоите в связи с Эдвардом Монкфордом. Как и Эмма.

– Все верно. – Эдвард сказал, что его отношения с Эммой были всего лишь кратким романом, но я решаю не задавать наводящих вопросов.

– В таком случае, Джейн, я расскажу, о чем мы с Эммой беседовали во время сеансов, – тихо говорит она.

– Несмотря на то, что вы только что сказали? – Я удивлена тем, что она сдалась без боя.

– Да. Видите ли, есть одно условие, при котором нам разрешается нарушить врачебную тайну. – Она делает паузу. – Если это не повредит пациенту и позволит уберечь от вреда другого человека.

– Не понимаю. От какого вреда? Кому?

– Я говорю о вас, Джейн, – говорит она. – Мне кажется, вам грозит опасность.

Тогда: Эмма

Деон Нельсон лишил меня радости, говорю я. Он разбил мою жизнь и заставил меня бояться каждого встречного мужчины. Он заставил меня стыдиться собственного тела.

Я делаю паузу, отпиваю воды из стакана. В зале суда очень тихо. Судьи – мужчина и женщина – смотрят на меня со своих мест не мигая. Очень жарко, стены без окон и бежевые, адвокаты потеют в своих париках.

От скамьи подсудимых меня отгородили двумя ширмами. Я ощущаю там присутствие Деона Нельсона. Но мне не страшно. Даже наоборот. Эта сволочь отправится в тюрьму.

Я плакала, но теперь повышаю голос. Мне пришлось переехать, потому что я думала, что он может вернуться, говорю я. Меня мучили флешбэки и потеря памяти, и я стала ходить к психотерапевту. Я рассталась со своим молодым человеком.

Адвокат Нельсона, невысокая, ладная женщина в элегантном деловом костюме под черной мантией, поднимает глаза, внезапно задумавшись, и делает пометку.

Какие чувства вызывает у меня вероятность того, что Деон Нельсон выйдет под залог? говорю я. Она вызывает у меня тошноту. Он угрожал мне ножом, ограбил и изнасиловал меня самым унизительным образом, и я знаю, на что он способен. Мысль о том, что он сможет как ни в чем не бывало гулять по городу, приводит меня в ужас. Я буду чувствовать себя под угрозой, просто зная, что он там.

На последнем соображении настоял инспектор Кларк. Адвокат Нельсона наверняка заявит, что ее подзащитный не собирается даже близко ко мне подходить. А если меня пугает сам факт того, что он будет свободен, то есть риск, что я отзову показания. В таком случае все дело развалится. Сейчас я – самый важный человек в этом зале.

Судьи так и смотрят на меня. Публика тоже затихла. Пока я не начала говорить, я нервничала, но сейчас чувствую в себе силы, чувствую, что все под контролем.

Деон Нельсон не просто меня изнасиловал, говорю я. Он заставил меня жить в страхе, что он разошлет запись того, что сделал, всем, кого я знаю. Он действует угрозами и запугиванием. Я надеюсь, что система правосудия отнесется к его прошению о выпуске под залог соответственно.

Браво, говорит голосок у меня в голове.

Благодарим вас, мисс Мэтьюз. Мы отнесемся к вашим словам со всей подобающей серьезностью, доброжелательно говорит судья-мужчина. Если хотите, посидите немного на свидетельской скамье. А когда передохнете, можете идти.

В тишине зала суда я собираю свои вещи. Адвокат Нельсона уже встала и ждет разрешения подойти к судьям.

Сейчас: Джейн

– Что значит опасность? – Я улыбаюсь – такой мне это кажется нелепостью, но вижу, что Кэрол Йонсон совершенно серьезна. – Не со стороны же Эдварда?

– Эмма рассказывала… – Кэрол замолкает и хмурится, словно ей трудно нарушить это табу. – Как психотерапевт я в основном занимаюсь вскрытием неосознанных схем поведения. Если меня спрашивают: «Почему все мужчины такие?» – то я отвечаю: «Почему все мужчины, которых вы выбираете, такие?» Фрейд писал о «навязчивом повторении». Это схема, согласно которой человек постоянно отыгрывает одну и ту же сексуальную психодраму с разными людьми на одних и тех же неизменных ролях. Подсознательно или даже сознательно он пытается переписать финал, исправить что-то, что раньше пошло не так. Однако те же самые ошибки и изъяны, которые он привносит в отношения, с неизбежностью их разрушают – точно так же, как раньше.

– Как это относится ко мне и к Эмме? – спрашиваю я, хотя уже начинаю догадываться.

– В любых отношениях есть две линии навязчивых повторений – его и ее. Их взаимодействие может иметь положительный эффект. Или же разрушительный – ужасно разрушительный. У Эммы была заниженная самооценка, которая еще понизилась после того, как она подверглась изнасилованию. Как многие жертвы сексуальных преступлений, Эмма винила себя – разумеется, совершенно ошибочно. В Эдварде Монкфорде она нашла источник жестокого обращения, которого она на определенном уровне жаждала.

– Минутку, – говорю я, поражаясь. – Эдвард – и жестокое обращение? Вы с ним знакомы?

Кэрол качает головой.

– Я работаю с тем, что вызнала у Эммы. Не без труда, кстати сказать. Эмма не спешила раскрываться – а это классический признак заниженной самооценки.

– Это просто невозможно, – решительно говорю я. – Я знаю Эдварда. Он никогда никого не ударит.

– Жестокое обращение не всегда физическое, – тихо говорит Кэрол. – Одна из разновидностей – потребность в полном контроле.

Полный контроль. Эти слова как будто бьют меня по лицу. Потому что я понимаю, что они в каком-то смысле верны.

– Поведение Эдварда казалось Эмме вполне разумным, пока она была готова ему подыгрывать, – продолжает Кэрол. – Она не заметила тревожных признаков: необычных требований к жильцам дома, того, что Эдвард принимал за нее самые незначительные решения и отделил ее от друзей и родных. Это все – классическое поведение нарцисса-социопата. Однако настоящие проблемы начались, когда она попыталась с ним расстаться.

Социопат. Я знаю, что у профессионалов это слово означает не совсем то же самое, что у широкой общественности, но все равно не могу не думать о том, что сказал бывший Эммы – Саймон Уэйкфилд, как назвала его Кэрол, – тогда, возле дома. Сначала он отравил ей разум, а потом убил.

– Джейн, вам что-нибудь из этого кажется знакомым? – спрашивает она.

Прямо я не отвечаю.

– Что стало с Эммой? Я имею в виду, после всего этого?

– Постепенно она – с моей помощью – начала осознавать, насколько неблагоприятными стали ее отношения с Эдвардом Монкфордом. В процессе разрыва с ним она впала в депрессию и замкнулась в себе; у нее даже началась паранойя. – Кэрол делает паузу. – Тогда же она прекратила всякое общение со мной.

– Подождите, – озадаченно говорю я. – Откуда же вы тогда знаете, что он ее убил?

Кэрол Йонсон хмурится.

– Я не говорила, что он убил ее, Джейн.

– А, – с облегчением говорю я. – А что же вы имеете в виду?

– Депрессия, паранойя, негативные эмоции и низкая самооценка, вызванные этими отношениями, – мне представляется, что все это были способствующие факторы.

– Вы думаете, это было самоубийство?

– Да, я пришла к такому выводу. Я думаю, что она бросилась с лестницы во время острого приступа депрессии.

Я молчу, думаю.

– Расскажите мне о ваших отношениях с Эдвардом Монкфордом, – предлагает Кэрол.

– Тут-то и странность. Если так посмотреть, совпадений не слишком много. Все началось вскоре после того, как я переехала. Он сразу дал понять, что хочет меня. Но при этом не хочет традиционных отношений. Он сказал…

– Постойте, – перебивает Кэрол. – Я кое-что возьму.

Она выходит из комнаты и вскоре возвращается с красным блокнотом.

– Это мои заметки о сеансах с Эммой, – сообщает она, перелистывая страницы. – Вы говорили…

– Эдвард сказал, что есть некая чистота…

– …в необремененных отношениях, – заканчивает за меня Кэрол.

– Да. – Я удивленно смотрю на нее. – Он так и сказал.

И, судя по всему, не мне одной.

– По словам Эммы, Эдвард – отчаянный, чуть ли не одержимый перфекционист. Вы с этим согласны?

Я неохотно киваю.

– Но, разумеется, предшествующие отношения невозможно усовершенствовать, сколько бы раз они ни отыгрывались. Каждая последующая неудача лишь упрочивает неадаптивное поведение. Иными словами, разрушительная схема со временем становится все более отчетливой. И безнадежной.

– Разве человек не может измениться?

– Как ни странно, Эмма спрашивала о том же. – Она задумывается. – Иногда это возможно. Однако это болезненный и трудный процесс, даже при участии хорошего специалиста. А полагать, что именно мы способны фундаментально изменить природу другого человека, – это проявление нарциссизма. Изменить можно только самого себя.

– Вы говорите, что мне грозит та же опасность, что Эмме, – возражаю я. – Но получается, что она ничем не была на меня похожа.

– Возможно. Но вы сказали мне, что ваш ребенок родился мертвым. Нельзя не отметить того, что вы обе были по-своему травмированы, когда он с вами познакомился. Социопатов привлекают уязвимые люди.

– Почему Эмма перестала ходить к вам?

Лицо Кэрол выражает сожаление.

– Честное слово, не знаю. Но я уверена: если бы она продолжила приходить ко мне, то сейчас была бы жива.

– У нее осталась ваша визитка, – говорю я. – Я нашла ее спальный мешок на чердаке дома, там же были какие-то консервы. Я думаю, она там спала. Я думаю, что она могла собираться вам позвонить.

Кэрол медленно кивает.

– Полагаю, это уже кое-что. Спасибо.

– Но я не думаю, что вы правы насчет всего остального. Если у Эммы была депрессия, то из-за разрыва с Эдвардом, а не потому, что он ее контролировал. А если она покончила с собой… это, конечно, ужасно грустно, но не он в этом виноват. Вы же сами сказали, что мы должны нести ответственность за свои поступки.

Кэрол лишь печально улыбается и качает головой. Такое впечатление, что она уже слышала нечто в этом духе – может быть, даже от Эммы.

Я вдруг утомляюсь от этой комнаты, от мягкой мебели, беспорядка, диванных подушек, салфеток и психотрепа. Встаю.

– Спасибо, что уделили мне время. Было интересно. Но я, наверное, все-таки не хочу обсуждать смерть дочери. И Эдварда тоже. Я больше не приду.

Тогда: Эмма

Зачитав свое заявление, я не могу занять место среди публики из-за особых условий. Поэтому я жду у здания суда. Вскоре оттуда быстро выходят инспектор Кларк и сержант Уиллан, вид у них встревоженный. С ними обвинитель, мистер Брум.

Эмма, идите сюда, говорит сержант Уиллан.

Зачем? Что происходит? спрашиваю я; меня уводят в другую часть коридора. Я оглядываюсь на двери зала суда; из них выходит адвокат Нельсона. С ней темнокожий юноша в костюме. Он смотрит в мою сторону, и мне видится в его глазах проблеск узнавания. Потом его адвокат что-то говорит, и он поворачивается к ней.

Эмма, судьи выпустили его под залог, говорит сержант Уиллан. Мне очень жаль.

Как? спрашиваю я. Почему?

Судьи согласились с доводами миссис Филдз – адвоката, – что в деле имеются некоторые сложности.

Сложности? Что это значит? спрашиваю я. Из двери, ведущей к местам для публики, выходит Саймон. Он устремляется ко мне.

Процедурные трудности, мрачно говорит инспектор Кларк. Связанные в первую очередь с опознанием.

Потому что нет ДНК?

И отпечатков пальцев, добавляет обвинитель.

Инспектор Кларк на него не смотрит. Когда Нельсона задержали, ему предъявили обвинение только в ограблении. Об изнасиловании речи не шло. Дежурный офицер решил не снимать отпечатков.

Он вздыхает. А потом, наверное, надо было устроить опознание. Но так как вы сказали, что на нем была лыжная маска, мы решили, что смысла нет. К сожалению, сообразительный адвокат может воспользоваться этим, чтобы намекнуть, что полиция поспешила с выводами.

Но если проблема в этом, то почему не устроить опознание сейчас? спрашиваю я.

Кларк с обвинителем переглядываются. Когда дойдет до суда, это может пригодиться, задумчиво говорит обвинитель.

Это очень важно, Эмма, говорит инспектор Кларк. Вы сегодня во время слушания сумели хотя бы мельком разглядеть обвиняемого?

Я качаю головой. Я ведь даже не уверена, что видела именно Нельсона. Но как бы то ни было, разве он должен выйти сухим из воды только потому, что полицейские – такие растяпы?

Это надо обдумать, кивая, говорит обвинитель.

Эмма? говорит Саймон, которому не терпится встрять в разговор. Эмма, я так и знал.

Что знал? спрашиваю я.

Что мы расстались только из-за этого подонка.

Что? Нет, говорю я, качая головой. Это для суда было, Сай. Я не… я не вернусь к тебе.

Эмма, произносит позади нас голос Эдварда, спокойный и властный. Я с благодарностью поворачиваюсь к нему. Молодец, говорит он. Я все видел. Ты была великолепна. Он заключает меня в объятия, и я вижу, как ужасается Саймон, осознав, что это значит.

Господи, шепчет он. Господи, Эмма, ты не можешь…

Чего не могу, Саймон? с вызовом спрашиваю я. Выбирать, с кем встречаться?

Полицейские и мистер Брум понимают, что присутствуют при частной драме, опускают глаза и бочком отходят в сторонку. Как обычно, Эдвард оказывается главным.

Идем, говорит он. Обнимает меня и уводит прочь. Я оглядываюсь и вижу, что Саймон смотрит нам вслед, онемев от горя и злости.

Сейчас: Джейн

На выходных Эдвард ведет меня в Британский музей, где сотрудник открывает витрину и оставляет нас разглядывать маленькую доисторическую скульптуру. Резьбу на ней почти стерло время, но все равно видно, что это двое влюбленных, сплетшихся друг с другом.

– Ей одиннадцать тысяч лет: древнейшее изображение секса, – говорит Эдвард. – Натуфийская культура. Натуфийцы создали первые сообщества.

Мне трудно сосредоточиться. Я не могу перестать думать о том, что Эмме он говорил то же самое, что мне. Некоторыми соображениями Кэрол я могу пренебречь, учитывая, что она не знает Эдварда, но записи в ее блокноте – это веские свидетельства, от которых отмахнуться уже труднее.

С другой стороны, думаю я, мы все грешим тем, что прибегаем к привычным фразам, одним и тем же клишированным оборотам. Рассказываем одни и те же анекдоты разным людям, иногда даже одним и тем же людям, порой одними и теми же словами. Кто время от времени не повторяется? Разве навязчивое повторение и отыгрывание – не просто заумные обозначения верности своим привычкам?

Затем Эдвард дает мне подержать изваяние, и все мои мысли немедленно обращаются к предмету в моих руках. Я вдруг думаю: все-таки удивительно, что люди вот уже столько тысячелетий занимаются любовью, хотя это, конечно, одна из немногих констант истории человечества. Один и тот же акт, повторяющийся из поколения в поколение.

Потом я хочу посмотреть на мраморы Элгина[7], но Эдвард против.

– Залы для публики забиты туристами. К тому же у меня правило: смотреть в музее только что-то одно. Переберешь – перегрузишь мозг.

Он направляется к выходу.

Мне вспоминаются слова Кэрол Йонсон. Поведение Эдварда казалось Эмме вполне разумным, пока она была готова ему подыгрывать – то есть пока она позволяла ему себя контролировать…

Я останавливаюсь как вкопанная. – Эдвард, я очень хочу их посмотреть.

Он смотрит на меня озадаченно. – Ладно. Но не сейчас. Я договорюсь с директором… Вернемся, когда музей закроется…

– Сейчас, – говорю я. – Обязательно сейчас.

Я знаю, что звучит это инфантильно и нервически. Сотрудник музея поднимает взгляд от стола и хмурится на нас.

Эдвард пожимает плечами.

– Ладно.

Через другую дверь он проводит меня в открытую для публики часть музея. Люди шныряют меж экспонатов, словно рыбы, объедающие коралл. Эдвард идет сквозь толпу прогулочным шагом, не глядя по сторонам.

– Сюда, – говорит он.

В этом зале народу еще больше. Школьники с планшетами для набросков болтают по-французски; культурные зомби с аудиогидами и остекленевшими взглядами кивают своим наушникам; парочки, взявшись за руки, ходят по залу, точно с бреднем; толкатели колясок, рюкзачники, селфиманы. А еще, за металлическим ограждением – несколько цоколей с фрагментами разбитых скульптур и знаменитый фриз.

Безнадежно. Я пытаюсь как следует их разглядеть, но того волшебства, которое я ощутила, держа в руках маленькое тысячелетнее изваяние, как не бывало.

– Ты был прав, – сокрушенно говорю я. – Это чудовищно.

Он улыбается:

– Они и в лучшие времена не впечатляют. Если бы не сыр-бор из-за права собственности, на них никто бы и смотреть лишний раз не стал. А само здание – Парфенон – унылое, как сточная канава. По иронии судьбы, он олицетворял мощь греческой империи, поэтому только справедливо, что другая жадная империя его поклевала. Идем?

Мы заходим к нему в офис забрать кожаный саквояж, а после – в рыбную лавку, где Эдвард заказал ингредиенты для рагу. Продавец просит прощения: одной из рыб в списке Эдварда был хек, но его пришлось заменить морским чертом.

– Цена, разумеется, та же, сэр, хотя за черта мы обычно берем больше.

Эдвард качает головой:

– По рецепту нужен хек.

– Что же я могу поделать, сэр? – Продавец разводит руками. – Не поймали – не продаем.

– Вы хотите сказать, – медленно произносит Эдвард, – что утром на Биллингсгейт вообще не было хека?

– Только за дикие деньги.

– Почему же вы их не заплатили?

Улыбка на лице продавца меркнет.

– Морской черт лучше, сэр.

– Я заказывал хека, – говорит Эдвард. – Вы меня подвели. Я больше не приду.

Он поворачивается на каблуках и выходит вон. Продавец, пожав плечами, возвращается к рыбе, которую разделывал, но прежде бросает на меня любопытный взгляд. Я чувствую, что у меня пылают щеки.

Эдвард ждет меня на улице.

– Идем, – говорит он и машет рукой такси. Машина немедленно разворачивается и подъезжает к нам. Я заметила, что у Эдварда просто какой-то дар: таксисты словно сами его высматривают.

Злым я его еще не видела и не знаю, сколько он в этом настроении пробудет. Но он спокойно заговаривает о другом, словно никакого недоразумения не было.

Если Кэрол права и Эдвард – социопат, то разве ему не положено сейчас рвать и метать? Еще одно доказательство того, что она заблуждается на его счет, решаю я.

Он оглядывает меня.

– Ты, кажется, меня не слушаешь, Джейн. Все хорошо?

– Ой… прости, я задумалась. – Нельзя, решаю я, чтобы беседа с психотерапевтом отвлекала меня от того, что происходит здесь и сейчас. Я указываю на саквояж: – Куда ты собрался?

– Думал перебраться к тебе.

На секунду мне кажется, что я ослышалась.

– Перебраться?

– Если пустишь, конечно.

Я ошеломлена.

– Эдвард…

– Я тороплю события?

– Я еще ни с кем не жила.

– Потому что еще не встречала нужного человека, – рассудительно говорит он. – Я понимаю, Джейн, потому что я думаю, что мы с тобой в чем-то схожи. Ты человек закрытый, сдержанный и немного замкнутый. Это, помимо многого другого, я в тебе и люблю.

– Правда? – спрашиваю я, хотя на самом деле думаю: Я что, замкнутая? И Эдвард действительно только что сказал «люблю»?

– Разве не заметно? Мы идеально друг другу подходим. – Он касается моей руки. – С тобой я счастлив. И, мне кажется, я смогу осчастливить тебя.

– Я уже счастлива, – отвечаю я. – Эдвард, ты уже меня осчастливил.

И я улыбаюсь ему, потому что это правда.

Тогда: Эмма

В следующий раз Эдвард приезжает с саквояжем и рыбой для рагу.

Весь секрет – в соусе руйе, говорит он, раскладывая все на столе. Столько народу экономит на шафране.

Я понятия не имею, что такое руйе и шафран. Ты куда-то уезжаешь? спрашиваю я, глядя на саквояж.

В некотором роде. Хотя, скорее, приезжаю – если ты меня примешь, конечно.

Хочешь оставить у меня вещи? удивленно спрашиваю я.

Нет, весело говорит он. Это все, что у меня есть.

Саквояж – такой же красивый, как и все, что ему принадлежит, кожа мягкая и гладкая, как на седле. Под ручкой – неброский знак, на котором вытиснены слова: «Суэйн Адени, дорожные принадлежности. Поставщики Королевского двора». Я открываю его. Внутри все сложено красиво, как двигатель машины. Я достаю предметы по одному, описывая их.

Полдюжины белых рубашек «Комм де гарсон», очень, кстати сказать, хорошо выглаженных и сложенных. Два шелковых галстука «Шарве». Макбук-эйр. Записная книжка «Фиорентина» в кожаном переплете и стальной механический карандаш. Цифровой фотоаппарат «Хассельблад». Хлопковый сверток, в котором, – посмотрим, – три японских поварских ножа.

Не трогай, предупреждает он. Они очень острые.

Я снова заворачиваю ножи и откладываю их в сторону. Несессер. Два черных кашемировых пуловера. Две пары черных брюк. Восемь пар черных носков. Восемь белых трусов-«боксеров». Неужели это и правда все?

Ну, еще в офисе кое-что. Костюм и так далее.

Как ты этим обходишься?

А что мне еще нужно? говорит он. Ты не ответила на мой вопрос, Эмма.

Это так неожиданно, говорю я, хотя какая-то часть меня готова скакать от радости.

Можешь выставить меня на улицу в любой момент.

С какой стати? Это ты от меня устанешь.

Я от тебя никогда не устану, Эмма, серьезно говорит Эдвард. Мне кажется, что в тебе я наконец нашел идеальную женщину.

Я чего-то не понимаю. Мне казалась, что у нас просто необремененный роман, или как он там это назвал. Спрашиваю: Но почему?..

Потому, что ты не задаешь вопросов, рассудительно говорит Эдвард. Он поворачивается к рыбе. Передай, пожалуйста, эти ножи.

Эдвард!

Он изображает вздох. Ну хорошо. Потому что в тебе есть нечто, какая-то энергия, жизнь, от которой и я оживаю. Потому что ты импульсивна, ты экстраверт, ты во всем не такая, как я. Потому что ты так отличаешься от всех прочих женщин, которых я знал. Потому что ты вернула мне желание жить. Потому что ты – это все, что мне нужно. Такое объяснение тебя устраивает?

Пока сойдет, говорю я, не в силах сдержать улыбки.

7. Подруга показывает вам свою работу. Она ею гордится, однако работа не очень хороша. Вы:

☉ Честно и беспристрастно критикуете ее

☉ Предлагаете одну незначительную поправку, чтобы посмотреть, будет ли она принята

☉ Меняете тему

☉ Издаете неопределенные ободряющие звуки

☉ Говорите, что она большой молодец

Сейчас: Джейн

– Мне кажется, что по-настоящему вы ждете извинений, – говорит медицинский посредник. Это средних лет дама в сером кашемировом кардигане; обращается она ко мне внимательно и сочувственно. – Я права, Джейн? Если клиника признает все, что вам пришлось перенести, это поможет вам мысленно поставить точку в переживании вашей утраты?

По другую сторону стола – имеющий изможденный вид доктор Гиффорд, по бокам – администратор клиники и адвокат. Посредник, ее зовут Линда, сидит с краю, как бы подчеркивая свою нейтральность. Тесса сидит рядом со мной.

Я смутно осознаю, что в пределах одной фразы Линда каким-то образом сумела понизить обещанные извинения до признания моих страданий. Это немного похоже на извинения прохиндея-политика, который говорит, что ему очень жалко, если кто-то чем-то недоволен.

Тесса предупредительно накрывает мою руку своей, как бы говоря: с этим я разберусь.

– Признание, – с легким нажимом произносит она, – клиникой того факта, что были допущены ошибки, которых можно было избежать и которые способствовали смерти Изабель, разумеется, будет приветствоваться. В качестве первого шага.

Линда вздыхает; то ли из профессионального сочувствия, то ли от осознания того, что тут придется повозиться, – неясно. – Позиция больницы – поправьте меня, Дерек, если я ошибаюсь, – заключается в том, чтобы расходовать ценные бюджетные средства на помощь пациентам, а не на судебные разбирательства. – Она переводит взгляд на администратора, и тот покорно кивает.

– Разумеется, – рассудительно говорит Тесса. – Впрочем, если бы направление на доплер давали каждой беременной, то мы бы почти наверняка сегодня здесь не сидели. Однако кто-то посмотрел на цифры и высчитал, что дешевле будет платить адвокату и выплачивать компенсации в тех редких, но статистически значимых случаях, когда направление на доплер сыграло бы решающую роль. И до тех пор, пока организации вроде нашей не сделают так, чтобы эта бездушная, негуманная практика стала такой дорогостоящей и такой времязатратной, что эти цифры изменятся, ситуация останется прежней.

Первый раунд за Тессой, думаю я.

Дерек, администратор, говорит:

– Если нам придется отстранить мистера Гиффорда от работы – а мы будем вынуждены это сделать, если речь официально пойдет о серьезном несчастном случае, – то его место займет исполняющий обязанности, и множество пациентов лишатся помощи опытного и уважаемого специалиста.

Серьезный несчастный случай. Я понемногу, со скрипом, знакомлюсь с медицинским жаргоном. Аускультация. Кардиотокография. Партограммы. Разница между численностью персонала в родильном доме, где я была, и отделении, где я должна была оказаться.

Представители клиники назначили встречу практически сразу, как только Тесса официально запросила мою медицинскую историю. Они явно хотели проверить, подействовало ли их уклончивое, успокоительное письмо. Это – понимание того, что они хотели от меня отделаться, и если бы не Тесса, то им бы это удалось, – злит меня едва ли не так же, как то, что Изабель на пустом месте лишилась жизни.

– Дело в том, – объяснила мне по пути на встречу Тесса, – что если дойдет до компенсации, то дело обойдется им очень дорого.

– Почему? – Я знаю, что выплаты за детей, которые не должны были умирать, чуть ли не смехотворно малы.

– Сама компенсация не так уж велика, но есть еще упущенные доходы. У тебя была хорошо оплачиваемая работа. Если бы не смерть Изабель, ты ушла бы в декрет, а после вернулась бы на свое место, так?

– Наверное, но…

– А теперь ты работаешь в благотворительной организации, которая борется с мертворождением, на минимальном окладе. Если прибавить зарплату, которую ты недополучила, то сумма получится приличная.

– Это был мой выбор.

– Которого ты бы не сделала при иных обстоятельствах. Не церемонься с клиникой, Джейн. Чем дороже ты им обойдешься, тем больше вероятность того, что они изменятся.

Она великолепна, понимаю я. Удивительное дело: думаешь, что знаешь человека, а на самом деле совсем его не знаешь. В офисе, деля с ней стол, я видела забавную, живую женщину, смешливую и любящую посплетничать. Но здесь, в этой темноватой переговорной, я вижу закаленного в боях воина, с отработанной легкостью уклоняющегося от выпадов руководства клиники.

– Мне представляется, – говорит она, – что вы пытаетесь применить к мисс Кавендиш моральный шантаж, когда говорите, что если она не отступится, то погибнут другие дети. Это к сведению принято. Хотя более ответственно с вашей стороны было бы увеличить штат клиники, а не сокращать его, по крайней мере до завершения разбирательства по несчастному случаю.

На нас смотрят каменные лица.

Наконец доктор Гиффорд говорит:

– Мисс Кавендиш… Джейн. Позвольте сперва выразить искренние соболезнования. А во-вторых, я хочу попросить прощения за совершенные ошибки. Мы упустили возможности вовремя вмешаться. Я не могу точно сказать, выжила бы Изабель или нет, если бы мы заметили проблемы раньше. Но у нее определенно было бы больше шансов. – Он говорит в крышку стола, подбирая слова, но потом поднимает взгляд и встречается с моим. Глаза у него красные от усталости. – Я был старшим врачом в ту смену и беру на себя всю ответственность.

Долгая тишина. Администратор Дерек делает кислую мину и вскидывает руки, словно говоря: Ах, чтоб тебя! Линда осторожно говорит:

– Что же, я думаю, что нам всем нужно время подумать над этим. Как и над всеми прочими важными соображениями, которые сегодня были высказаны.

– Это было ужасно, – говорю я потом Эдварду. – Но не в том смысле, в котором должно было быть. Я вдруг поняла, что если не отступлюсь, то разрушу карьеру этого человека. Который тут вообще ни при чем. Я думаю, он по-настоящему хороший.

– Возможно, если бы он не был таким хорошим и подчиненные боялись бы его, то акушерка перепроверила бы результаты обследования.

– Вряд ли его нужно уничтожать за то, что он хороший начальник.

– Почему? Если он – посредственность, то и поделом.

Я, разумеется, понимаю, что такие идеальные здания, как те, что строит Эдвард, требуют определенного жестокосердия. Он однажды рассказал мне, как полгода бился с планирующими органами из-за пожарной сигнализации на кухонном потолке. У ответственного чиновника случился нервный срыв, и Эдвард от дымоуловителя отделался. Но, наверное, мне никогда не нравилось думать об этой его стороне.

Я слышу незваный голос Кэрол Йонсон. Это все – классическое поведение нарцисса-социопата…

– Расскажи о Тессе, – просит Эдвард, наливая себе вина. Я заметила, что он никогда не наливает больше половины бокала. Он предлагает мне, но я качаю головой.

– Она, кажется, человек рьяный, – замечает Эдвард, когда я заканчиваю словесный портрет.

– Да, она такая. То есть она кому угодно отпор даст. Но у нее и чувство юмора есть.

– А что она думает об этом докторе Гиффорде?

– Она думает, что он говорил по сценарию, – признаюсь я. Тут дело в разнице между ответственностью как таковой и ответственностью юридической, Джейн, сказала она мне потом, за печеньем и латте в «Старбаксе». Между ошибкой конкретного врача и институциональными огрехами организации. Они пойдут на все, чтобы клиника оказалась ни при чем.

– И теперь тебе нужно решить, хочешь ли ты, чтобы смерть твоей дочери стала частью кампании, которую ведет эта женщина, – задумчиво говорит Эдвард.

Я удивленно смотрю на него.

– Ты думаешь, мне нужно оставить это дело?

– Ну, решать, разумеется, тебе. Но вот твоя подруга явно намерена идти до конца.

Я задумываюсь. Действительно: я убеждена, что в Тессе я нашла друга. Мне нравится ее общество, но больше всего меня восхищает ее твердость. Я тоже хочу ей нравиться, и, само собой, если я откажусь от этого дела, то это наверняка будет невозможно.

Отделил Эмму от друзей и родных…

– Ты ведь не против? – спрашиваю я.

– Разумеется, нет, – легко говорит он. – Я лишь желаю тебе счастья, вот и все. Кстати, от этого дивана я избавлюсь.

– Почему? – удивляюсь я. Диван прекрасный: длинное, низкое раздолье плотного кремового льна.

– Живя тут, я заметил, что кое-что можно улучшить, вот и все. Столовые приборы, например… Не понимаю, как я мог выбрать Жана Нувеля. А диван, как мне кажется, располагает к праздности. Лучше два кресла. «Lс3» Ле Корбюзье, скажем. Или «Призрак Людовика» Филиппа Старка. Я еще подумаю.

Эдвард переехал сюда совсем недавно, а я уже вижу разницу – не столько в отношениях с ним, сколько в отношениях с Домом один по Фолгейт-стрит. Ощущение того, что я выступаю перед невидимой аудиторией, которое было у меня раньше, сменилось непреходящим сознанием того, что на меня смотрят взыскательные глаза Эдварда; чувством, что мы с домом стали частью какой-то неделимой мизансцены. Я чувствую, что моя жизнь делается более продуманной, более красивой, ведь я знаю, что он над ней думает. Однако по той же причине мне делается все труднее взаимодействовать с миром вне этих стен, с миром, где правят хаос и уродство. Если так трудно выбрать столовые приборы, то как же мне решить, судиться с клиникой или нет?

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я.

Эдвард думает. – Нам следует более дисциплинированно убирать туалетные принадлежности. Например, этим утром ты забыла про шампунь.

– Я знаю. Забыла.

– Ну, не казнись. Такая жизнь требует дисциплины. Однако мне кажется, ты уже понимаешь, что она окупается с лихвой.

Тогда: Эмма

Опознания я ждала с ужасом. Я воображала, что мы с Деоном Нельсоном окажемся лицом к лицу, когда я медленно пойду вдоль ряда мужчин в ярко освещенной комнатке, как в кино. Но, разумеется, сегодня так уже не делается.

Это «СОВА», добродушно сообщает мне инспектор Кларк, ставя две чашки кофе рядом с ноутбуком. Сокращение от «Системы опознания через видеоанализ», хотя мне кажется, что кому-то в МВД просто пришло в голову, что из-за классной аббревиатуры она быстрее приживется. В общем, мы снимаем подозреваемого на камеру, а потом система находит в своей базе восемь очень похожих на него людей, пользуясь технологией распознавания лиц. Без этого у нас недели уходили на опознание. За дело?

Он достает из файла какие-то бумаги. Перед тем как мы начнем, виновато говорит он, вам нужно будет кое-что подписать: вы заявляете, что видели подозреваемого только в момент совершения им преступления, в котором его обвиняют.

Да, конечно, беззаботно отвечаю я. Можно ручку?

Видите ли, Эмма, говорит он. Видно, что ему не по себе. Очень важно, чтобы вы были абсолютно уверены в том, что не могли даже мельком увидеть его во время слушаний.

Да не припомню, говорю я и мысленно корю себя: если я утверждаю, что сумела разглядеть Нельсона в момент нападения достаточно хорошо, чтобы его опознать, то, разумеется, должна помнить, видела я его где-то еще или нет. Но инспектор Кларк, похоже, моего промаха не заметил.

Конечно, я вам верю. Но вам следует знать – потому что это может прозвучать на суде, – что обвиняемый утверждает, будто вы с ним обменялись взглядами вне зала суда.

Ну, это чепуха, говорю я.

Далее, его адвокат утверждает, что Нельсон ей об этом сказал. Она говорит, что видела, как вы прошли в пяти метрах от ее клиента.

Я нахмуриваюсь. Вряд ли, говорю.

Хорошо. Так или иначе, адвокат здорово по этому поводу завелась. Официальная жалоба плюс уведомление о том, что… э-э… достоверность свидетельских показаний может оказаться под сомнением.

Достоверность свидетельских показаний… повторяю я. То есть правду я говорю или нет?

Боюсь, что так. Она может попытаться соединить это со всей темой потери памяти. Буду с вами честен, Эмма: это не самое приятное – когда ушлый адвокат прощупывает вашу версию. Но такая уж у нее работа. А предупрежден – значит вооружен, так? Ни на шаг не отходите от того, что произошло, и все будет в порядке.

Я подписываю документ, опознаю Нельсона и возвращаюсь домой, закипая от гнева. Теперь, значит, на меня в суде будет нападать адвокат, твердо решивший подкопаться под мою версию. У меня неприятное чувство, что, пытаясь исправить ошибки полиции, я сделала только хуже.

Я так глубоко погружена в свои мысли, что не сразу замечаю парня на велосипеде BMX, который, поравнявшись со мной, сбавил скорость до пешеходной. Осознав его присутствие, я вижу, что это подросток лет четырнадцати-пятнадцати. Я инстинктивно отхожу на дальнюю сторону тротуара.

Он легко въезжает на бордюр. Я хочу вернуться, но он чуть позади меня и перегораживает мне путь. Он подается вперед. Я подбираюсь и жду нападения, но он ощеривается на меня.

Слышь, ты. Сука лживая. Тебе привет, манда. Сама знаешь от кого.

Он как ни в чем не бывало съезжает обратно на мостовую и, развернувшись, укатывает. Но перед этим делает в мою сторону пыряющий жест. Сука, снова кричит он для верности.

Эдвард обнаруживает меня сжавшейся в комочек в спальне, в слезах. Не говоря ни слова, он обнимает меня, и когда меня уже не так трясет, я рассказываю ему, что произошло.

Он, наверное, просто пытается тебя напугать, говорит он, когда я заканчиваю. Ты сообщила в полицию?

Плача, я киваю. Я позвонила инспектору Кларку, как только вернулась, не сказала лишь о том, что меня назвали лгуньей. Инспектор сказал, что он покажет мне несколько фотографий сообщников Нельсона, но они почти наверняка задействовали того, кого в полиции не знают.

А пока, Эмма, добавил инспектор, запишите мой личный номер. Пишите в любое время, если почувствуете какую-то угрозу. Мы сразу к вам кого-нибудь пришлем.

Эдвард слушает мой рассказ. Значит, полиция считает, что это – просто попытка тебя запугать? То есть он перестанет, если ты отзовешь обвинения?

Я гляжу на него. То есть – если я позволю ему выйти сухим из воды?

Я не говорю, что ты непременно должна так поступить. Это просто вариант. Если ты хочешь избавиться от всего этого давления. Ты можешь забыть об этом и больше никогда не думать о Деоне Нельсоне.

Он нежно проводит рукой по моим волосам, убирает за ухо выбившуюся прядку. Приготовлю нам поесть, говорит он.

Сейчас: Джейн

Я сижу не шевелясь, повернувшись к окну, чтобы на меня падал свет.

Единственный звук – мягкий скрип карандаша Эдварда, рисующего меня. Он повсюду носит с собой блокнот в кожаном переплете и стальной механический карандаш «Ротринг», тяжелый, как патрон. Он рисует, чтобы расслабиться. Иногда показывает мне рисунки. Но чаще всего просто со вздохом вырывает страницу и несет ее в мусорную корзину на кухне.

– А с этим что не так? – спросила я как-то раз.

– Ничего. Это дисциплинирует – выбрасывать то, что тебе нравится, но без чего ты можешь обойтись. А изображение – любое изображение, – оставленное на виду, уже через несколько минут делается невидимым глазу.

Когда-то эти слова показались бы мне странными, даже немного смешными. Но теперь я начинаю лучше его понимать. И в какой-то мере я с ним согласна. Многое из того, что прежде казалось обременительным, стало привычным. Нынче я разуваюсь, как только вхожу в маленькую прихожую Дома один по Фолгейт-стрит. Специи я расставляю по алфавиту, как ему нравится, и для меня не составляет большого труда возвращать их на законные места по использовании. Свои брюки и блузки я складываю по методу японского гуру, написавшего на эту тему несколько книг. Зная, что Эдвард не засыпает, если я иду в душ после него – вдруг полотенце будет бездумно брошено на пол, я каждый раз расправляю его и возвращаюсь им заняться, когда оно высыхает. Чашки и тарелки моются, сушатся и убираются в первые же минуты после использования. Всему отведено свое место, а то, чему места не находится, считается лишним и подлежит ликвидации. Наша совместная жизнь обрела рациональную, размеренную безмятежность; она состоит из спокойных домашних ритуалов, которые сами по себе успокаивают.

Он тоже пошел на компромиссы. В доме нет книжных полок, но он готов терпеть аккуратную стопку книг в спальне – если края идеально выровнены и конструкция имеет четыре угла. Только если штабель скашивается, Эдвард начинает хмуриться, одеваясь.

– Высоковато?

– Да, наверное, чуть-чуть.

Я по-прежнему не могу заставить себя выбрасывать книги, даже если их потом и переработают, но благотворительная лавка на Хендон-Хай-стрит всегда рада этим девственно чистым, незачитанным дарам.

Эдвард редко читает ради удовольствия. Как-то я спросила его почему, и он сказал, что дело в несимметричном расположении слов на разворотах.

– Ты шутишь? Никогда не знаю, шутишь ты или нет.

– Процентов на десять шучу.

Иногда, рисуя, он разговаривает со мной, точнее, думает вслух, и это самые дорогие мне моменты. Он не любит, когда его расспрашивают о прошлом, но не уходит от этой темы, когда она возникает в разговоре. Его мать, как я узнала, была неорганизованной, хаотического склада женщиной; не сказать, чтобы она не могла обходиться без алкоголя или таблеток; другой ребенок с таким же детством мог вырасти совершенно нормальным, однако в силу чувствительности или упрямства Эдвард пошел другим путем. Я в свою очередь рассказываю о своих родителях, об их беспощадно высоких стандартах; отца было трудно впечатлить: он писал мне на рабочую почту, заклиная стараться усерднее, добиваться большего, завоевывать все новые награды; привычка к добросовестности и прилежанию осталась у меня на всю жизнь. Мы решаем, что дополняем друг друга: мы оба не смогли бы быть с человеком, который довольствовался бы состоянием посредственности.

Он заканчивает рисунок, несколько секунд его рассматривает и переворачивает страницу, не вырывая его.

– Этот оставишь?

– Возможно. До поры до времени.

– Эдвард… – говорю я.

– Да, Джейн?

– Кое-что из того, что мы делали этой ночью, мне не очень по душе.

Он принимается за новый рисунок, щурится на мои ноги над кончиком карандаша.

– Мне казалось, что тогда тебе нравилось, – говорит он наконец.

– Ну, в пылу-то страсти – да. Но потом… Я бы просто не хотела, чтобы это повторялось регулярно, вот.

Он начинает рисовать, карандаш легко скользит по бумаге.

– Зачем отказывать себе в удовольствии?

– Что-то может не нравиться, даже если себе это вдруг ни с того ни с сего позволяешь. Это не то, что надо. Уж ты-то должен понять.

Карандаш ходит мягко, не колеблясь, как перо сейсмографа в тихий день без землетрясений.

– Поконкретнее, пожалуйста.

– Рукоприкладство.

– Продолжай.

– В общем, все, от чего остаются синяки. Применение силы, обездвиживание, отметины на теле, таскание за волосы – все сюда же. И раз уж мы об этом заговорили, то имей в виду, что мне не нравится вкус спермы, а анал – вообще ни-ни.

Карандаш останавливается. – Ты устанавливаешь мне правила, Джейн?

– Ну, наверное. Границы, скажем так. Но это, разумеется, двусторонний процесс, – добавляю я. – Если хочешь что-нибудь мне сказать – не стесняйся.

– Только то, что ты просто замечательная женщина. – Он возвращается к рисунку. – Даже если у тебя одно ухо все же больше другого.

– А она тебе подыгрывала?

– Кто?

– Эмма. – Я знаю, что это опасная почва, но ничего не могу с собой поделать.

– Подыгрывала, – повторяет он. – Интересная формулировка. Но я никогда не обсуждаю тех, с кем был раньше. Ты же знаешь.

– Я это буду понимать как да.

– Понимай как хочешь, только не притопывай так ногой.

Часть моего курса истории искусств была посвящена палимпсестам – средневековым листам пергамента, которые стоили так дорого, что когда текст на них становился не нужен, его просто соскребали, а листы использовали снова, и старые строчки слегка проглядывали сквозь новые. Впоследствии художники Возрождения пользовались словом pentimenti, покаяния, для ошибок или переделок, которые однажды закрашивались и проступали наружу годы или даже столетия спустя, когда краска блекла от времени, являя взгляду и оригинал, и его вариант.

Иногда мне кажется, что этот дом – наши отношения в нем; с ним; друг с другом – похож на палимпсест или pentimento; что как бы мы ни пытались закрасить Эмму Мэтьюз, она прокрадывается обратно: смутный образ, таинственная улыбка, проникающие в угол полотна.

Тогда: Эмма

Господи боже.

На полу блестят осколки стекла. Моя одежда разодрана. Простынь сдернута с постели и забита в угол. По моему бедру размазана кровь, откуда она – я не знаю. В углу комнаты – разбитая бутылка и растоптанная еда.

Некоторые части моего тела болят: я даже думать об этом не хочу.

Мы с ним смотрим друг на друга, словно двое уцелевших при землетрясении или взрыве, словно мы были без сознания и приходим в себя.

Его взгляд скользит по моему лицу. В нем ужас. Он говорит: Эмма, я… Он замолкает. Я потерял контроль, тихо говорит он.

Все хорошо, говорю я. Все хорошо. Я снова и снова повторяю эти слова, как будто успокаиваю отбившуюся испуганную лошадь.

Мы цепляемся друг за друга, измотанные, словно кровать – это плот и мы нашли друг друга после кораблекрушения.

Не ты один, добавляю я.

Все это было вызвано совершеннейшей мелочью. С тех пор, как Эдвард перебрался ко мне, я старалась соблюдать порядок, но порой для этого мне приходилось рассовывать вещи по шкафам за считаные минуты до его прихода. Он открыл ящик и увидел там, не знаю, кучу грязных тарелок или еще чего. Я сказала ему, что это неважно, попыталась увести его в постель, чтобы он от них отвлекся.

А потом… БА-БАХ!

Он разозлился.

И я получила лучший секс в своей жизни.

Я забираюсь в теплый уголок между его рукой и грудью и повторяю слова, которые не так давно кричала ему.

Да, папочка. Да.

8. Я стараюсь все делать на совесть, даже когда этого никто не видит.

Верно ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Неверно

Сейчас: Джейн

– Мне надо уехать.

– Уже? – Эдвард перебрался ко мне всего несколько недель назад. Нам было хорошо вдвоем. Так мне говорит мое сердце, но то же говорят и тесты, которые Эдвард проходил вместе со мной. Его средний балл – пятьдесят восемь, мой – чуть выше шестидесяти пяти, но это все равно большой прогресс по сравнению с тем, что было сначала.

– Мне надо быть на стройке. Планировщики мешают. Они не хотят понять, что мы не собираемся просто построить дома и вручить их людям, чтобы те делали что им вздумается. Речи и не шло только о кирпичах и растворе. Речь о построении сообщества нового типа. В котором люди не только обладают правами – на них также возлагается ответственность.

Эко-город, который его компания строит в Корнуолле. Эдвард редко говорит о работе, но из немногого сказанного им я поняла, что «Нью-Остелл» – это колоссальный труд не только из-за масштабов строительства, но и из-за всех хитростей и уловок, с которыми застройщики все время к нему подступают. Он подозревает, что его наняли лишь из-за имени, которое придало вес неоднозначной заявке на строительные работы; подозревает также, что те же самые люди теперь развернули против него пиар-компанию, пытаясь заставить его смягчить правила, втиснуть больше домов и таким образом сделать проект более выгодным. Пресса уже вовсю потешается над «Монахоградами», аскетическими сообществами, живущими по-монастырски простой жизнью.

– Помнишь, что ты сказал на собеседовании? Что ты можешь попросить меня рассказать твоим клиентам о том, каково так жить? Я с радостью, если это поможет.

– Спасибо. Но у меня же есть твои данные. – Он поднимает стопку бумаг. – Кстати, Джейн. «Домоправитель» сообщает, что ты искала сведения об Эмме Мэтьюз.

– А. Ну, наверное, разок-другой да. – Вообще говоря, я по большей части любопытствовала на этот счет на работе или через соседский вай-фай, но несколько раз, поздно ночью, я теряла бдительность и выходила в Интернет через домашнюю сеть. – А что такого?

– Я просто не знаю, какой с этого может быть прок. Прошлое кончено, на то оно и прошлое. Оставь его, пожалуйста.

– Как скажешь.

– Пообещай. – Тон у него мягкий, но глаза стальные.

– Обещаю.

– Спасибо. – Он целует меня в лоб. – Меня не будет несколько недель, может, чуть дольше. Но я все возмещу, когда вернусь.

Тогда: Эмма

На работе я ищу «Элизабет Монкфорд» и сохраняю изображения на рабочий стол. Меня не удивляет, что его жена была немного похожа на меня. Мужчины часто выбирают женщин одного типа. Женщины мужчин, конечно, тоже. Только нам обычно нужно не физическое сходство, а психологическое.

Саймон, как я теперь понимаю, был отклонением от курса. По-настоящему меня влечет к таким, как Эдвард. К альфа-самцам.

Я внимательно изучаю фотографию. Волосы у Элизабет Монкфорд были короче, чем у меня. Это делает ее лицо более хрупким на вид и придает ему что-то французское, мальчишеское.

Я иду в уборную, встаю перед зеркалом, приподнимаю одной рукой челку, а другой завожу волосы назад, так, что их становится не видно. Мне нравится, решаю я. Немного от Одри Хепберн. И ожерелье будет совсем на виду.

От мысли о том, понравится ли Эдварду, у меня слабеют коленки.

Если он придет в ужас – если разозлится, – то, по крайней мере, будет реакция.

А если он разозлится всерьез? шепчет голос у меня в голове.

Да, папочка, пожалуйста.

Я поворачиваю голову туда-сюда. Мне нравится, что так моя шея кажется даже стройнее. Эдвард может обхватить ее одной рукой. Я еще вижу следы, оставленные ночью его пальцами.

Я все еще смотрюсь, когда заходит Аманда. Она улыбается мне, однако вид у нее усталый, измотанный. Я распускаю волосы. Спрашиваю: ты в порядке?

Не совсем, говорит она. Плещет себе в лицо водой. Работать в одной компании с мужем, утомленно говорит она, затруднительно потому, что если случится жопа, то от нее никуда не денешься.

В чем дело?

Да как обычно. Снова блядует.

Она начинает плакать, вытаскивая из коробки бумажные полотенца, промокает глаза.

Он сам сказал?

Я и так вижу, говорит она. Он еще с Полой не развелся, когда мы с ним первый раз переспали. Могла бы догадаться, что верность он хранить не будет.

Она смотрится в зеркало и пытается поправить ущерб. Говорит: он ходит по клубам с Саймоном. Но ты, наверное, сама знаешь. Вы как расстались, Сол возжелал холостяцкой свободы. А это забавно, потому что Саймон-то только и твердит о том, как хочет снова быть с тобой.

Она встречается со мной взглядом в зеркале. Но это, наверное, невозможно, да?

Я качаю головой.

Жаль. Он ведь тебя обожает.

То-то и оно, говорю я, мне надоело быть обожаемой. По крайней мере, таким тюфяком, как Саймон. А что ты думаешь насчет Сола?

Она уныло пожимает плечами. Да ничего, наверное. По крайней мере, пока. Непохоже, что он с кем-то там встречается. По-моему, просто снимает каких-то на ночь, когда поддаст. Может, пытается доказать Саймону, что и он еще чего-то может.

При мысли о том, что Саймон спит с другими женщинами, я вдруг ощущаю укол ревности. Гоню ее. Он мне не подходил.

А когда же ты познакомишь нас с Эдвардом? продолжает она. Не терпится посмотреть, правда ли он такой, как ты говоришь.

Сейчас не получится. Он завтра уезжает – начинается большое строительство в Корнуолле. Сегодня у нас последний вечер.

Что-нибудь особое запланировала?

Вроде того, говорю я. Это означает, что я подстригусь.

Сейчас: Джейн

Без Эдварда я должна чувствовать себя как-то по-другому. Но оказывается, этот дом – до такой степени его часть, что я ощущаю его присутствие, даже когда его нет.

Хотя, конечно, приятно иметь возможность отложить книгу, пока готовишь, а потом просто взять ее и читать за едой. Приятно иметь возможность поставить на стойку вазу с фруктами и таскать из нее. Приятно также слоняться по дому в футболке, без лифчика, освобожденной от необходимости ежесекундно поддерживать безупречный вид себя и Дома один по Фолгейт-стрит.

Он оставил мне образцы трех видов столовых приборов на пробу: «Пиано 98» от Ренцо Пиано, «Читтерио 98» от Антонио Читтерио и «Качча» от Луиджи Доминиони и братьев Кастильони. Мне льстит, что он меня к этому привлек, но я также подозреваю, что это еще и своего рода проверка – совпадет ли его выбор с моим.

Постепенно, впрочем, я отмечаю зуд. Как Эдвард не может не обращать внимания на неубранную ложку или не идеально ровную стопку книг, так и мой аккуратный, добросовестный рассудок отказывается оставить в покое тайну смерти Эммы Мэтьюз. Я изо всех сил стараюсь его не замечать. В конце концов, я обещала. Но вибрация в голове лишь усиливается. К тому же обещание, которое он из меня вытащил, не учитывало того обстоятельства, что вот эта вот тайна преграждает нам путь к близости, к тихому совершенству нашей жизни. В самом деле, какой смысл выбирать идеально подходящую вилку – а в настоящий момент я отдаю предпочтение весомым, чувственным изгибам «Пиано», – когда над нами нависает жуткая, неопрятная тень из прошлого?

Дом хочет, чтобы я узнала, я в этом уверена. Если бы стены могли говорить, то Дом один по Фолгейт-стрит рассказал бы мне, что тут произошло

Я удовлетворю свое любопытство, решаю я, только тайно. А упокоив эти призраки, никогда их больше не потревожу. Я никогда не заговорю с ним о том, что узнаю.

Кэрол Йонсон назвала его нарциссом-социопатом, поэтому первым делом я выясняю, что это на самом деле значит. Согласно разным психологическим сайтам, социопат проявляет:

Поверхностное обаяние

Чувство, что ему все должны

Патологическую лживость

Он или она:

Быстро впадает в скуку

Манипулирует окружающими

Не знает угрызений совести

Проявляет узкий диапазон эмоций

Люди с нарциссическим расстройством личности:

Считают себя лучше других

Требуют всего самого лучшего

Эгоцентричны и хвастливы

Легко влюбляются, возводят объект своих чувств на пьедестал и так же легко обнаруживают в нем недостатки

Все не то, думаю я. Конечно, Эдвард сильно отличается от большинства людей, но от сознания своего предназначения, а не превосходства. Его уверенность в себе хотя и граничит с надменностью, никогда не переходит в хвастовство или в поиск внимания. И я не думаю, что он лжет. Принципиальность для него очень важна.

Первый список поближе, но все равно не сходится. Сдержанность и неприступность Эдварда, конечно, можно принять за свидетельство того, что ему недостает эмоционального диапазона. Но я все же не думаю, что это так. Пожив с ним, пусть и недолго, я думаю, что он скорее…

Я думаю, ищу нужные слова.

Он, скорее, закрытый, что ли. В прошлом он перенес травму и отреагировал на нее, укрывшись за этими самодельными преградами в идеальном, упорядоченном мире, который сам создал.

Может, дело в детстве?

Может, дело в гибели его жены и ребенка?

А может, даже в смерти Эммы Мэтьюз?

Или в чем-то совершенно другом, о чем я и не догадываюсь?

Какова бы ни была причина, странно, что Кэрол так ошиблась в Эдварде. Хотя, конечно, она с ним не знакома и полагалась исключительно на слова Эммы.

А это, в свою очередь, означает, что и Эмма на его счет заблуждалась. Или – мне в голову приходит другая мысль – Эмма намеренно сбила своего психотерапевта с толку. Вот только зачем?

Лишь один человек может ответить на этот вопрос, понимаю я. Достаю телефон и нахожу номер.

– Агентство «Недвижимость в Хэмпстеде», – отвечает голос Камиллы.

– Камилла, это Джейн Кавендиш.

Короткая пауза: она вспоминает меня.

– Здравствуйте, Джейн. У вас все хорошо?

– Все в порядке. Я просто нашла кое-какие вещи на чердаке дома. Я думаю, что они принадлежали Эмме Мэтьюз. Вы не знаете, как можно связаться с человеком, с которым она сюда въезжала, Саймоном Уэйкфилдом?

– А… – Камилла настораживается. – Значит, вы узнали о… случае с Эммой. После него дом и перешел в наше ведение – прежнее агентство лишилось контракта после расследования. Так что данных тех жильцов у меня нет.

– Какой агент ими занимался?

– Марк Ховарт из «Ховарт и Стаббс». Могу прислать вам его телефон, если хотите.

– Спасибо. – Что-то заставляет меня прибавить: – Камилла… Вы сказали, что ваша фирма приняла Дом один по Фолгейт-стрит три года назад. Сколько людей жило там с тех пор?

– Не считая вас? Двое.

– Но вы говорили, что он почти год пустовал.

– Верно. Сначала была медсестра – ее хватило на две недели. Второй жилец продержался три месяца. Однажды утром я нашла под дверью плату за месяц и записку, в которой говорилось, что если она пробудет там еще хоть день, то сойдет с ума.

– Оба жильца – женщины? – медленно говорю я.

– Да, а что?

– Вам это не кажется странным?

– Да нет. То есть не более странным, чем все, что с этим домом связано. Но я рада, что с вами все хорошо. – Она дает этим словам повисеть в воздухе, словно приглашая меня возразить. Я ничего не говорю. – Ну что же, до свидания, Джейн.

Тогда: Эмма

Он не торопится уходить; собранный саквояж «Суэйн Адени» ждет на каменном столе; у нас последний завтрак.

Я ненадолго, говорит Эдвард. При возможности буду приезжать на одну-две ночи.

Напоследок он оглядывает дом, бледные открытые пространства. Я буду думать о тебе, говорит он. Указывает на меня. В этой одежде. Живущей этой жизнью. Так, как надо жить в этом доме.

Я ем тост в его белой рубашке «Комм де гарсон» и его трусах-«боксерах». Минимализм в доме – минимализм в одежде.

Я делаюсь слегка одержим тобой, Эмма, добавляет он.

Только слегка?

Может быть, расставание пойдет нам на пользу.

Почему? Не хочешь быть одержимым мной?

Он смотрит на мою шею, на мою короткую стрижку: волос как раз столько, чтобы он мог ухватить, когда меня трахает.

Моя одержимость не бывает здоровой, тихо говорит он.

Когда он уходит, я открываю ноутбук.

Пора узнать побольше о таинственном мистере Монкфорде.

Его вчерашняя реакция на мою новую стрижку навела меня на мысль. Такую безумную, что мне самой не верится.

Мистер Эллис? зову я. Том Эллис?

На мой голос ко мне поворачивается мужчина. Костюм, желтая каска, насупленный вид.

Это строительная площадка, немедленно говорит он. Вам сюда нельзя.

Меня зовут Эмма Мэтьюз. В вашем офисе сказали, что вы здесь. Я буквально на пару слов.

О чем? Барри, я отойду, говорит он человеку, с которым разговаривал. Тот кивает и уходит в одно из недостроенных зданий.

Об Эдварде Монкфорде.

Он напрягается. А в чем дело?

Я пытаюсь выяснить, что случилось с его женой. Знаете, я боюсь, что со мной может случиться то же самое.

Вот теперь мне удалось завладеть его вниманием. Он ведет меня в кафе рядом со стройкой, старомодную грязноватую забегаловку, где рабочие в светоотражающих жилетах уплетают яичницу с фасолью.

Отыскать четвертого члена исходного состава «Монкфорд партнершип» было нелегко. После нескольких часов поисков в Сети я нашла старую вырезку из «Аркитекчурал джорнэл», в которой сообщалось об учреждении этой компании. С зернистого черно-белого снимка на меня уверенно смотрели четверо молодых выпускников. Было видно, что уже тогда Эдвард естественным образом оказался их лидером. Скрестив руки на груди, с безучастным лицом он стоял между Элизабет и гораздо более худым, чем сейчас, Дэвидом Тилем с конским хвостом. Том Эллис стоял справа, чуть в стороне от остальных, и единственный улыбался в объектив.

Он приносит две чашки чая и кладет в свою две ложки сахара. Я знаю, что снимок для «Аркитекчурал джорнэл» был сделан меньше десяти лет назад, но он сильно изменился. Располнел, волосы поредели.

Вообще-то я ни с кем не говорю об Эдварде Монкфорде, говорит он. Да и о других партнерах тоже.

Я знаю, говорю, я почти ничего в Сети не нашла. Поэтому в ваш офис и позвонила. Хотя, признаюсь честно, я не думала, что вы работаете в месте вроде «Таун энд вэйл констракшн».

Том Эллис устроился в огромную компанию, застраивающую пригороды домами-клонами.

Я смотрю, Эдвард вас хорошо вышколил, сухо говорит он.

В каком смысле?

«Таун энд вэйл» строит доступные дома для семейных людей. Они располагаются возле дорог, школ, больниц и пабов. При них есть дворики, чтобы дети могли играть, и они хорошо утеплены, чтобы меньше платить за обогрев. Архитектурных наград за них, может, и не дают, зато люди довольны. Что вам не нравится?

Значит, вы с Эдвардом разошлись во мнениях, говорю я. Вы поэтому ушли из компании?

Секунду спустя Том Эллис качает головой. Он меня выжил, говорит он.

Как?

Тысячью разных способов. Спорил с каждым моим предложением. Высмеивал мои идеи. С ним и до смерти Элизабет было нелегко, но когда он вернулся из Японии и уже некому было его сдерживать, он превратился в чудовище.

Он горевал, говорю я.

Горевал, повторяет он. Ну конечно. Вот – великий миф, который Эдвард Монкфорд сам же и запустил. Терзающийся гений, который потерял любовь всей своей жизни и в результате стал архиминималистом.

Вы думаете, это не так?

Я знаю, что это не так.

Том Эллис рассматривает меня, словно размышляя, говорить или нет. Эдвард с самого начала проектировал бы свои голые клетушки, если бы мы ему позволили, наконец говорит он. Это Элизабет его обуздывала, к тому же мы с ней друг друга поддерживали, и он был в меньшинстве. Дэвида Тиля интересовала только инженерная сторона дела. А вот мы с Элизабет были близки. У нас были схожие представления. По ранним работам компании это видно.

Как – близки?

Так. То есть я был в нее влюблен.

Он смотрит на меня.

Вы, кстати, немного на нее похожи. Но вы, наверное, и сами уже знаете.

Я киваю.

Я ей ничего не сказал, говорит он. Точнее, сказал, когда уже поздно было. Я думал, что будет неловко, если это не взаимно, ведь на работе мы все время были рядом. Правда, Эдвард сомнениями не мучился.

Если бы она была нужна Эдварду, то он бы ей об этом сказал, говорю я.

Он добивался Элизабет только для того, чтобы отобрать ее у меня, без выражения говорит Том Эллис. Все дело было во власти и контроле. С ним так всегда. Он влюбил ее в себя и приобрел союзника, а я потерял.

Я хмурюсь. Спрашиваю: по-вашему, это все было ради зданий? Вы думаете, что он женился на ней только для того, чтобы компания строила дома так, как ему хотелось?

Я понимаю, что это звучит безумно, говорит он. Но Эдвард Монкфорд и сам безумен. В каком-то смысле.

Разве можно быть таким жестокосердным?

Он невесело смеется. Вы и половины всего не знаете.

Но ведь первый дом, который построила компания, Дом один по Фолгейт-стрит, должен был быть совсем другим, возражаю я.

Да. Но только потому, что Элизабет забеременела. В планы Эдварда это совершенно не входило. Она вдруг захотела семейный дом с двумя спальнями и садом. Двери, чтобы комнаты закрывались, а не свободную планировку с переходящими друг в друга пространствами. Они спорили из-за этого – и как спорили! Элизабет могла показаться милым, кротким созданием, но по-своему она была такой же упрямой, как он. Удивительная была женщина.

Он медлит.

Как-то вечером, еще до рождения Макса, я застал ее в офисе. Она плакала. Она сказала, что не хочет возвращаться домой, что они несчастны друг с другом. Сказала, что Эдвард не способен ни на малейший компромисс.

Том Эллис отводит от меня невидящий взгляд.

Я обнял ее, говорит он. И поцеловал. Она меня остановила – она была безупречно порядочна, никогда бы ничего не сделала за спиной у мужа. Но она сказала, что ей нужно принять решение.

Уйти от него или нет?

Он пожимает плечами. На следующий день она сказала, что мне нужно забыть о случившемся, что это гормоны ее довели. Что с Эдвардом жить нелегко, но она твердо намерена сделать все, чтобы сохранить их брак. Ей, похоже, удалось заставить его все-таки пойти на компромисс, потому что финальные чертежи были хороши. Нет, не просто хороши. Дом был чудесен. В нем превосходно использовалось доступное пространство. Наград бы за него не дали. Из-за него, наверное, о нашей компании не заговорили бы. С удобными, продуманными домами всегда так. Но им было бы там хорошо втроем.

Пауза. Но у Эдварда были другие соображения. Какие?

Вы знаете, как она умерла? тихо спрашивает он.

Я качаю головой.

Элизабет с Максом погибли, когда пустой экскаватор покатился и въехал в штабель бетонных блоков, рядом с которым они стояли. Было решено, что блоки сложили неправильно и штабель был неустойчивый. А экскаватор поставили на откосе, без ручника. Я говорил с прорабом. Он сказал, что, когда он уходил со стройки в пятницу днем, блоки лежали ровно, а экскаватор стоял безопасно. Несчастный случай произошел на следующий день.

Где был Эдвард?

На другом конце площадки, наблюдал за работой. Во всяком случае, так он сказал на следствии.

А прораб? Он дал показания?

Он их смягчил. Сказал, что на стройке ночевали бездомные и кто-то из них мог залезть в экскаватор. Он как-никак работал на Эдварда.

Вы помните, как его звали?

Джон Уоттс из «Уоттс и сыновья». Это семейная фирма.

Правильно ли я вас поняла? говорю я. Вы полагаете, что Эдвард убил своих родных всего лишь потому, что они мешали ему построить дом так, как ему хотелось?

Я произношу это так, словно думаю, что Том Эллис сумасшедший, что эта догадка настолько несуразна, что я не могу в нее поверить. Но на самом деле могу. Точнее, я знаю, что Эдвард способен на все – на все, что решит сделать.

Всего лишь, говорите? без выражения говорит он. Эдвард Монкфорд не знает, что такое всего лишь. Добиться своего – это для него главное. Я не сомневаюсь, что он по-своему любил Элизабет. Но я не думаю, что она была для него важна – если вы меня понимаете. Знаете, есть порода акул, такая свирепая, что ее зародыши жрут друг друга в утробе? Как только у них появляются зубы, они начинают грызться – пока не останется один, самый здоровый, он и рождается. Вот Эдвард такой. Он просто не может иначе. Бросишь ему вызов, и он тебя уничтожит.

Вы в полицию не обращались?

Глаза у Тома Эллиса затравленные. Нет, сознается он.

Почему?

Когда следствие закончилось, Эдвард уехал. Мы потом узнали, что он задержался в Японии. Он там даже не архитектурой занимался, а так, подрабатывал где придется. Мы с Дэвидом уже думали, что избавились от него.

Но он вернулся, говорю я.

В какой-то момент. Однажды он как ни в чем не бывало вошел в офис и объявил, что отныне компания будет двигаться в другом направлении. Он разрекламировал его Дэвиду как слияние визуальной простоты и современных технологий, и убедил его, что я им мешаю. Так он отомстил мне за то, что мы с Элизабет объединились против него.

Значит, пока его не было, вы не хотели раздувать скандала, потому что думали, что компания у вас в руках? Поэтому вы молчали о том, как погибли Элизабет и Макс.

Том Эллис пожимает плечами. Можно и так сказать.

Мне кажется, что вы хотели выехать на таланте Эдварда.

Думайте что хотите. Но я согласился поговорить с вами, потому что вы сказали, что боитесь.

Я не говорила, что боюсь. Просто он мне интересен.

Господи. Вы тоже в него влюбились, да? неприязненно спрашивает Том Эллис, глядя на меня. И как это только у него получается – зачаровывать таких, как вы? Я вам говорю, что он убил свою собственную жену с ребенком, а вас это не ужасает. Такое чувство, что вас это даже возбуждает, заставляет думать, что он и вправду какой-то гений. А он просто детеныш акулы в утробе.

Сейчас: Джейн

Чтобы найти Саймона Уэйкфилда, требуется чуть больше сыскной работы. Мне удалось поговорить с Марком, агентом, который занимался домом на Фолгейт-стрит до Камиллы, но и он не знает, как связаться с бывшим другом Эммы.

– Но если все же будете с ним общаться, – говорит он, – то передавайте самые лучшие пожелания. Нелегко ему пришлось.

– Вы про смерть Эммы?

– Про это тоже. Но к ним еще раньше в квартиру залезли, да и вообще.

– Их ограбили? Я не знала.

– Они потому и захотели снять дом на Фолгейт-стрит – для безопасности. – Он делает паузу. – Вот ведь ирония судьбы. Саймон ради Эммы был готов на что угодно. Ему самому там не очень хотелось жить, но она сказала, что ей нравится, и все. Полиция спрашивала, не видел ли я каких-то признаков того, что он мог жестоко с ней обращаться. Я сказал, что ничего подобного. Он ее обожал.

Я не сразу понимаю, что подразумевают его слова.

– Погодите. В полиции думали, что Саймон мог убить Эмму?

– Ну, так прямо они не говорили. Но мне пришлось общаться с ними после гибели Эммы: я впускал в дом команды экспертов и всякое такое, поэтому я неплохо узнал инспектора, который руководил расследованием. Он и спрашивал о Саймоне. Вроде бы Эмма однажды пожаловалась на побои… – Он понижает голос. – Если честно, мне сразу показалось, что в Эмме есть что-то не то. Весь мир как будто для нее одной существовал, понимаете? Истеричная немного. Мне показалось, что Саймона она не очень-то слушала.

Как с ним связаться, Марк не знает, но помнит, где Саймон работал, и этого мне достаточно, чтобы отыскать того в LinkedIn. Журнал, для которого писал Саймон, закрылся, и, как большинство фрилансеров, он держит свое резюме в открытом доступе. Но я все равно не решаюсь ему написать. Да, он приносил цветы для Эммы к порогу дома на Фолгейт-стрит, но как мне только что сказал Марк, полиция еще и подозревала его в убийстве Эммы. Разумно ли расспрашивать его о том, что произошло?

Буду осторожна, решаю я, и ни в коем случае не стану давить или угрожать. Пусть думает, что я просто хочу попросить прощения за то, что забирала себе его цветочные приношения.

Я посылаю простое письмо с вопросом, можем ли мы поговорить. Через несколько минут приходит ответ, в котором предлагается «Коста кофе» в Хендоне.

Я прихожу раньше, но и он тоже. Он одет примерно так же, как при нашей встрече у Дома один по Фолгейт-стрит: рубашка-поло, брюки чинос; модные туфли; парадно-повседневная униформа лондонского медийщика. У него приятное открытое лицо, но когда он садится напротив меня, взгляд у него встревоженный, словно он знает, что разговор предстоит непростой.

– Значит, вам стало любопытно, – говорит он после того, как мы наконец представляется друг другу по-человечески. – Я не удивлен.

– Я, скорее, сбита с толку. С кем ни поговорю, у всех своя версия гибели Эммы. Ее психотерапевт, например, полагает, что Эмма покончила с собой из-за депрессии. – Я решаю идти напрямик. – А еще я слышала, что полиция допрашивала вас – из-за заявления, сделанного Эммой. В чем там было дело?

– Не знаю. Я понятия не имею, почему она это утверждала, да и утверждала ли вообще. Я бы никогда в жизни ее пальцем не тронул. – Он смотрит мне в глаза и произносит, выделяя каждое слово: – Я готов был целовать землю, по которой ходила Эмма.

Когда я шла сюда, я говорила себе, что буду осторожна, не стану принимать все его слова за чистую монету, но все равно верю ему.

– Расскажите о ней, – прошу я.

Саймон медленно выдыхает. – Что можно сказать о любимом человеке? Мне с ней повезло, я это всегда знал. Она училась в престижной школе, потом в хорошем университете. А еще она была красива, очень красива. К ней все время обращались из модельных агентств. – Он бросает на меня слегка смущенный взгляд. – Вы, кстати, немного на нее похожи.

– Да, мне уже говорили.

– Правда, у вас нет ее… – Он хмурится, ищет нужное слово, и я понимаю, что он, наверное, не хочет сказать бестактность. – Ее огня. Надо сказать, он ей доставлял кучу хлопот. Она была очень дружелюбна, и мужчинам все время казалось, что к ней можно взять и подкатить. Я сказал полицейским, что Эмма могла слышать, как я кому-то угрожаю, исключительно в тех случаях, когда какой-нибудь кретин не желал оставить ее в покое. Тогда она смотрела на меня особым взглядом, и это был сигнал, чтобы я подошел и сказал ему, чтобы отвалил.

– Почему же она утверждала, что вы ее ударили?

– Правда не знаю. Сначала я решил, что полицейские это выдумали, чтобы меня попугать, якобы у них на меня есть что-то такое, чего на самом деле у них не было. Но, к их чести, они довольно быстро извинились и отпустили меня. Я думаю, что они просто делали все, что полагается. Ведь чаще всего убийства совершаются кем-то из близкого окружения жертвы, так? Вот они, естественно, и вызывают бывшего. – Он ненадолго умолкает. – Только они не того бывшего вызвали. Я им все время говорил, что им нужен Эдвард Монкфорд, а не я.

Я чувствую, как при упоминании Эдварда волосы у меня на затылке шевелятся.

– Почему?

– Его, как нарочно, после смерти Эммы тут почти не было – уехал куда-то, занимался каким-то большим заказом. Но я никогда не поверю, что это не он ее убил.

– Зачем ему было это делать?

– Потому что она от него ушла. – Он подается вперед, глаза у него горят. – Где-то за неделю до гибели она говорила мне, что совершила ужасную ошибку, что она поняла, что Эдвард – манипулятор и деспот. Она сказала – и в этом на самом деле есть некая ирония, ведь он ей практически не позволял иметь ничего своего, – что он обращался с ней, как с деталью интерьера, очередным украшением его дома. Он не мог допустить, чтобы она думала и действовала самостоятельно.

– Никто не будет убивать другого человека только потому, что тот думает самостоятельно.

– Эмма сказала, что со временем Монкфорд совершенно переменился. А когда она испугалась и захотела все это прекратить, он просто помешался.

Я пытаюсь вообразить помешанного Эдварда. Да, временами я чувствовала под этим сверхъестественным спокойствием страсть, бурю намертво сдержанных эмоций. Когда он разозлился на продавца рыбы, например. Но это длилось всего несколько секунд. Я просто не узнаю портрета, который изображает Саймон.

– Есть еще кое-что, – говорит Саймон. – Почему еще он мог хотеть убить Эмму.

Я снова обращаю внимание на него. – Так.

– Эмма выяснила, что он убил свою жену и ребенка.

– Что?! – говорю я в смятении. – Как?

– Его жена оказала ему сопротивление: заставила пойти на уступки в проекте дома на Фолгейт-стрит. Тоже непокорность и самостоятельность. Почему-то Эдвард Монкфорд патологически неспособен мириться как с одним, так и с другим.

– Вы полиции об этом рассказывали?

– Разумеется. Мне сказали, что для повторного расследования не хватает улик. Еще меня предупредили, чтобы во время следствия по делу Эммы я не повторял этих обвинений – сказали, что это может быть расценено как клевета. Иными словами, просто проигнорировали. – Он проводит рукой по волосам. – Я с тех пор сам немного копаю, собираю улики как могу. Но тут даже журналисту трудно продвинуться без тех возможностей, которые есть у полиции.

На мгновение меня охватывает сочувствие к Саймону. Милый, надежный, обыкновенный парень, не веривший своему счастью, когда ему досталась девушка не по чину. Потом случился ряд непредвиденных событий, и ей вдруг пришлось выбирать между ним и Эдвардом Монкфордом. Особого соперничества тут быть не могло. Неудивительно, что он так и не оправился. Неудивительно, что ему нужно было поверить в то, что за ее гибелью был злой умысел или тайна.

– Если бы она не погибла, то мы снова были бы вместе, – добавляет он. – Я в этом совершенно уверен. Да, расстались мы нехорошо – когда она захотела, чтобы я подписал какие-то бумаги: я попытался ее переубедить, но был слегка пьян и у меня не получилось. Я, наверное, уже тогда к Монкфорду ревновал. Так что я знал, что мне придется постараться, чтобы загладить вину. В первую очередь нужно было убедить ее съехать из этого ужасного дома. И она согласилась, по крайней мере в принципе, – там были какие-то проблемы с договором об аренде, какой-то штраф за его прекращение. Если бы только она оттуда вырвалась, то, я думаю, была бы сейчас жива.

– Дом не ужасен. Мне очень жаль, что вы потеряли Эмму, но винить в этом дом все-таки не надо.

– Однажды вы поймете, что я прав. – Саймон смотрит на меня. – А к вам он уже клеился?

– О чем вы? – негодую я.

– Монкфорд. Рано или поздно он приударит за вами. Если еще не приударил. А потом он и вам промоет мозги. Такой вот он.

Почему-то – наверное, потому, что если я признаюсь, что мы с Эдвардом любовники, то лишь подкреплю уверенность Саймона в том, что женщины так и вешаются Эдварду на шею, – я спрашиваю:

– А с чего вы взяли, что я соглашусь?

Он кивает. – Хорошо. Если мой рассказ о гибели Эммы спасет хотя бы одного человека от хватки этого подонка, значит, я не напрасно стараюсь.

Кафе наполняется. За соседний столик садится мужчина, сжимающий тост с луком и сосиской. К нам плывет едкая вонь дешевого непропеченного хлеба и пережаренного лука.

– Господи, как же этот бутерброд смердит, – говорю я.

Саймон хмурится. – Я не слышу. Ну, что вы теперь будете делать?

– Как вам кажется, могло ли быть так, что Эмма сгущала краски? Меня все-таки удивляет, что она говорила вам такие странные вещи об Эдварде и не менее странные вещи – полиции о вас. – Я колеблюсь. – Один человек, с которым я беседовала, сказал, что она любила быть в центре внимания. Иногда таким людям нужно почувствовать, что они как-то значимы. Даже если для этого требуется приврать.

Он качает головой.

– Эмма и правда любила чувствовать себя особенной, но ведь она и была особенной. Я думаю, этот дом ей потому и понравился – не из-за безопасности, а потому, что он так отличался от среднестатистических домов. Но если вы хотите сказать, что она какой-то выдумщицей была… Нет уж. – Он говорит сердито.

– Хорошо, – быстро говорю я. – Забыли.

– У вас не занято? – Женщина с сэндвичем в руке указывает на свободный стул рядом. Саймон неохотно кивает – мне кажется, ему бы хотелось говорить об Эмме весь день. Женщина садится, и до меня доносится тошнотворный запах жареных грибов. Он похож на запах псины и грязных простыней.

– Как же тут отвратительно кормят, – вполголоса говорю я. – Не понимаю, как это можно есть.

Он смотрит на меня с раздражением. – Вы бы, наверное, предпочли что-нибудь пошикарней. В вашем стиле.

– Да нет. – Я делаю в уме пометку, что Саймон Уэйкфилд не лишен комплекса неполноценности. – Обычно мне «Коста» нравится. Просто тут необычайно сильно пахнет.

– Мне не мешает.

Меня подташнивает, и я встаю, стремясь выйти на свежий воздух. – Что ж, спасибо, что уделили мне время, Саймон.

Он тоже встает. – Взаимно. Вот моя визитка. Свяжетесь со мной, если что-нибудь разузнаете? И дадите мне свой номер, на всякий случай?

– На какой?

– На тот, если я наконец найду какие-нибудь доказательства того, что Эдвард Монкфорд действительно убийца, – ровным голосом говорит Саймон. – Если получится, то я бы хотел иметь возможность вам сообщить.

Дома я поднимаюсь в ванную и раздеваюсь перед зеркалом. Дотронувшись до грудей, я чувствую, что они побаливают и налились. Соски заметно потемнели, и вокруг них появились пупырышки, вроде гусиной кожи.

Месячные должны начаться через неделю, поэтому на тест нельзя будет положиться. Да он мне и не очень нужен. Повышенная чувствительность к запахам, тошнота, потемнение сосков, пупырышки, которые, как сказала мне акушерка, называются бугорками Монтгомери, – все то же самое было, когда я забеременела в прошлый раз.

9. Я расстраиваюсь, когда что-то идет не по плану.

Верно ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Неверно

Тогда: Эмма

Давно вас не было, Эмма, говорит Кэрол.

Да, дел много, отвечаю я, подбирая под себя ноги на диване.

Незадолго до того, как мы говорили в прошлый раз, вы попросили Саймона съехать из дома, в котором вы жили. И мы говорили о том, что пережившие сексуальную травму часто задумываются о больших переменах, и это часть процесса выздоровления. Что вы можете сказать о таких переменах в вашей жизни?

Она, разумеется, имеет в виду – не передумали ли вы насчет Саймона. Я начинаю понимать, что Кэрол хотя и клянется, что не может выносить суждений и направлять наши беседы к каким-то определенным выводам, зачастую именно это и делает.

Ну, говорю я, у меня новые отношения.

Пауза. И они хорошо развиваются?

С человеком, который спроектировал дом. На Фолгейт-стрит. Если честно, после Саймона это как глоток свежего воздуха.

Кэрол поднимает брови. А как вы думаете, почему?

Саймон – мальчик. Эдвард – мужчина.

И у вас нет проблем на сексуальной почве, которые были с Саймоном?

Я улыбаюсь. Определенно нет.

Что-то заставляет меня прибавить: но я бы хотела кое о чем с вами поговорить. Кое о чем конкретном.

Разумеется, говорит Кэрол. Я, наверное, замялась, потому что она добавляет: Эмма, вы не скажете мне ничего такого, чего бы я уже много раз не слышала.

Я думаю о том, каково это – находиться в чужой власти, говорю я.

Понятно. Это вас возбуждает?

Наверное, да.

Но в то же время беспокоит?

Просто мне это кажется… странным. После случившегося. Разве не наоборот должно быть?

Ну, начинает она, прежде всего тут не может быть должно или не должно. И на самом деле это – не редкость. В масштабах населения страны примерно треть женщин признается, что регулярно фантазируют на тему подчинения.

К тому же тут есть и физический аспект, добавляет психотерапевт. Это иногда называется «перенос возбуждения». После того как вы испытали прилив адреналина во время секса, ваш мозг может подсознательно стремиться к повторению. Главное – тут нечего стыдиться. Это не значит, что вам это будет нравиться в обычной жизни. Отнюдь нет.

Я не стыжусь, говорю. И в обычной жизни мне это нравится.

Кэрол моргает. Вы отыгрываете эти мысли?

Я киваю.

С Эдвардом?

Киваю еще раз.

Хотите мне об этом рассказать?

Хотя она и говорит все время, что не может осуждать, ей настолько не по себе, что я немного приукрашиваю – просто чтобы ее шокировать.

Удивительное дело, подытоживаю я, – когда я злю его, то почему-то чувствую себя сильнее.

Сегодня вы определенно положительнее настроены, Эмма. Увереннее в принятых решениях. Вопрос, которым я сейчас задаюсь, – полезны ли для вас эти решения в настоящий момент.

Я делаю вид, что думаю над этим. Решаю: наверное, да.

Это явно не тот ответ, на который надеялась Кэрол, тщательно формулируя свой вопрос.

Выбор партнера для экспериментов очень важен, говорит она.

Я бы не назвала это экспериментами, говорю я. Это, скорее, открытия.

Но если все так чудесно, Эмма, тихо говорит она, то почему вы здесь?

Хороший вопрос, думаю я.

Мы уже говорили о том, что пережившие изнасилование иногда – ошибочно – винят себя, прибавляет она. Что им может казаться, будто они заслуживают наказания или почему-то стоят меньшего, чем другие. Не могу не предположить, что это отчасти ваш случай.

Она произносит это так искренне, что я едва не расклеиваюсь.

А что, если меня вообще не насиловали? спрашиваю я. Что, если это была какая-то фантазия?

Она хмурится. Я вас не вполне понимаю, Эмма.

Неважно. А вот допустим, я узнала, что некий человек… узнала о преступлении. Если бы я рассказала об этом вам, вам бы пришлось сообщить в полицию?

Если бы о преступлении еще не было известно или если бы о нем было известно, но ваше свидетельство могло бы сыграть роль в расследовании, то ситуация была бы непростая, говорит она. Как вы знаете, у психотерапевтов есть профессиональный этический кодекс, куда относится и врачебная тайна. Но мы также обязаны помогать правосудию. Если между одним и другим возникает конфликт, то правосудие перевешивает.

Я молчу, думаю о том, что это означает.

Что вас беспокоит, Эмма? мягко спрашивает она через некоторое время.

Да ничего, правда, говорю я, широко ей улыбаясь.

Сейчас: Джейн

Анализ крови в клинике все подтвердил. Я никому не сказала, кроме Миа и Тессы.

Разумеется, первый вопрос Миа:

– Вы планировали?

Я качаю головой: – Эдвард как-то раз… немного увлекся.

– Мистер Контроль – и увлекся? Значит, он все-таки человек. Даже не знаю, тревогу это должно вызывать или облегчение.

– Это был единственный раз. Мы потом даже повздорили. – Я знаю: Миа подумает – потому, что не предохранялись. В подробности не вдаюсь.

– Он знает?

– Нет еще. – Сказать по правде, я не знаю, как Эдвард к этому отнесется.

Миа меня опережает. – Я, может, ошибаюсь, но разве в правилах не говорилось «Без детей»?

– В правилах дома – да. Но это все же другое дело.

– Разве? – Она поднимает бровь. – Всем известно, как мужчины любят незапланированные беременности.

Я ничего не говорю.

– А ты что? – спрашивает она. – Ты что чувствуешь, Джей?

– Мне страшно, – признаюсь я. – Я в ужасе. – Потому что когда круговерть чувств – неверия, радости, тревоги, восторга, потрясения, новой скорби по Изабель, счастья – прекращается, остается один незамутненный, голый страх. – Я больше такого не перенесу. Такого… горя. Это меня доконает.

– Тебе ведь сказали, что опасаться за здоровье следующего ребенка оснований нет, – напоминает она.

– Тогда тоже не было оснований. И все равно.

– Но ты ведь собираешься его оставить?

В мире очень мало людей, которые могут задать мне такой вопрос, и еще меньше тех, кому я честно отвечу: какая-то часть меня говорит – не надо. Ты вышла на свет, так долго пробыв в темноте и одиночестве. Зачем еще раз так искушать судьбу? Это та же часть моего мозга, которая оглядывает Дом один по Фолгейт-стрит и думает: зачем этим рисковать?

Но во мне есть и другая часть, та часть, которая взяла на руки мертвую девочку, посмотрела на ее идеальное лицо и все равно ощутила экстатическую радость материнства, которая и думать бы не стала о том, чтобы уничтожить жизнеспособного ребенка по моей трусости.

– Да, я его оставлю, – говорю я. – Я рожу этого ребенка. Ребенка Эдварда. Я знаю, что сначала эта мысль ему не понравится, но, думаю, он с ней свыкнется.

Тогда: Эмма

От Эдварда вот уже две недели нет никаких вестей, и я отправляю ему селфи.

Папочка, я сделала татуировку. Тебе нравится?

Ответ приходит немедленно. ЧТО ТЫ НАТВОРИЛА?

Я знаю, что надо было сначала попросить у тебя разрешения. Но я хотела узнать, что случится, если я буду очень, очень плохой…

На самом деле татуировка миленькая, небольшая и невидная в обычной одежде – стилизованное изображение крыльев чайки сразу над правой ягодицей. Но я знаю, какое отвращение вызывают у Эдварда татуировки.

PS очень больно.

Ответ приходит через несколько минут.

Будет еще больнее. Сегодня. Я возвращаюсь в Лондон. Злой.

Это самое длинное сообщение из всех, что он мне когда-либо присылал. Я улыбаюсь, отправляя ответ. Тогда я приготовлюсь.

Я принимаю душ, тщательно вытираюсь, наношу на кожу капельку духов. Надеваю подаренные Эдвардом платье и жемчужное ожерелье, но остаюсь босиком. Кожу уже покалывает. Предвкушение сладостно, но оно смешано с нервным возбуждением, даже неким дурным предчувствием. Не переборщила ли я? Вытерплю ли я то, что он со мной сделает?

Я устраиваюсь на диване. Через какое-то время слышу негромкое гудение «Домоправителя», сигнализирующего, что кто-то у двери, потом звоночек, когда он его впускает.

Он шагает ко мне, лицо у него потемнело.

Покажи, рявкает он.

Я только успеваю повернуться, как он одной рукой хватает мои запястья и перегибает меня через диван, а другой задирает платье, едва его не порвав.

Он застывает. Какого?..

Тут меня разбирает смех.

Он злобно трясет мои запястья. Что еще за игры?

Это Аманда, с трудом выговариваю я. Она сделала татуировку в честь расставания с мужем. Я с ней в салон ходила.

Ты прислала мне фото чужой задницы? медленно спрашивает он.

Я киваю, все еще не справляясь со смехом.

Я отменил ужин с мэром и членами регионального комитета по планированию, чтобы сегодня приехать, рычит Эдвард.

И что бы ты предпочел? спрашиваю я, призывно виляя задом.

Он не отпускает моих запястий. Я в ярости, задумчиво произносит Эдвард. Ты намеренно меня разозлила. Ты заслуживаешь всего, что с тобой сейчас будет.

Я подаюсь в сторону, чтобы проверить его хватку, но он держит меня крепко.

С возвращением, папочка, радостно вздыхаю я.

Позже, много позже, когда он собирается уходить, я даю ему письмо.

Сейчас не читай, говорю я. Прочти, когда будешь один. Подумай о нем на какой-нибудь скучной встрече с планировщиками. Отвечать не обязательно. Но я хотела объясниться.

Сейчас: Джейн

Первый визит к гинекологу. Напротив меня за уродливым столом сидит доктор Гиффорд.

Пару дней назад мне пришло автоматическое уведомление: причин для беспокойства нет, но из-за анамнеза меня поместили в категорию повышенного риска и закрепили за консультантом, доктором Гиффордом.

Кто-то явно заметил ошибку, потому что в тот же день мне позвонили и сказали, что полностью меня поймут, если я захочу к другому врачу. И в любом случае сообщают о том, что доктор Гиффорд подал заявление об отставке.

Говорят, беременность затрудняет мыслительный процесс. У меня пока что все наоборот. Или, возможно, дело в том, что какие-то решения принимать стало проще. Я наконец-то я знаю, как поступить.

– Знаете, – говорю доктору Гиффорду, – я не считаю, что вы должны уходить в отставку из-за чужой ошибки. И мы с вами понимаем, что тот, кто вас заменит, будет занят так же, как вы.

Он настороженно кивает.

– Вот что я предлагаю. Давайте вместе надавим на клинику. Я напишу письмо, в котором скажу, что не буду официально требовать признания смерти Изабель серьезным несчастным случаем, но потребую гарантий того, что штат увеличат, а доплерография будет применяться шире. Если вы скажете, что на тех же условиях заберете заявление об уходе, есть шанс, что они найдут возможным пойти на сделку. Ну, как вам?

Тессе не слишком понравилось – она бы предпочла официальное расследование и большой эффект. Но я была тверда, и она в конце концов уступила.

– Она всегда такая? – горестно спросила она у Миа.

– Была такая до смерти Изабель, – ответила Миа, улыбаясь мне. – Самая организованная, упрямая, дотошная из всех, кого я знаю. Мне кажется, прежняя Джейн наконец-то к нам вернулась.

Доктор Гиффорд поначалу тоже колеблется.

– Сейчас, когда средств не хватает… – осторожно начинает он.

– Сейчас, когда средств не хватает, как никогда важно отстаивать то, что считаешь правильным, – перебиваю его я. – Вы не хуже меня знаете, что обследования и увеличение штата спасут больше жизней, чем какое-нибудь новое дорогостоящее лекарство от рака. Я просто пытаюсь помочь сделать так, чтобы ваше отделение услышали.

Через некоторое время он кивает.

– Спасибо.

– А сейчас осмотрите меня, – говорю я. – Если уж меня к вам приписали, то я этим воспользуюсь по полной.

Осматривают меня тщательно; куда тщательней, чем когда я была беременна Изабель на этом сроке. Я знаю, что ко мне особое отношение – из-за того, через что мы с доктором Гиффордом прошли. Но я не против. Я больше не считаю себя одной из многих, обыкновенным человеком.

Размер и положение матки в норме. У меня берут цитологический мазок на рак, затем образец ткани для анализов на ЗППП. Я не беспокоюсь. Нет ни малейшей вероятности того, что у изуверски брезгливого Эдварда может быть нелеченная венерическая болезнь. Давление в норме. Все в порядке. Доктор Гиффорд объявляет, что доволен.

Я всегда хорошо сдавала тесты, шучу я.

Пока я лежу, рассказываю, как хотела родить Изабель: в воде, с ароматическими свечами, под музыку. Он говорит, что в этот раз можно так и сделать, противопоказаний нет. Потом мы говорим о БАД. Фолиевая кислота – самой собой; он советует восемьсот микрограммов. Витамин D тоже не помешает. Следует избегать комплексов, в состав которых входит витамин А, но иметь в виду витамин С, кальций и железо.

Разумеется, я буду все это принимать. Я не из тех, кто пренебрегает советами или не делает чего-то, что может помочь, пусть это даже какая-то мелочь. По пути домой я покупаю все необходимое, внимательно читая этикетки – не закрался ли по ошибке витамин А. Первое, что я делаю, повесив пальто, – иду к компьютеру посмотреть, о каких переменах в диете мне следует задуматься.

Джейн, оцените, пожалуйста, следующие утверждения по шкале от 1 до 5, где 1 – это «полностью согласна», а 5 – «категорически не согласна».

Некоторые функции дома отключены до завершения оценки.

Я замираю. Мне кажется, что с тех пор, как Эдвард уехал, тестов прибавилось. Он как будто меня проведывает. Проверяет из своего далекого офиса на стройке, по-прежнему ли я спокойна, умиротворена, живу по правилам.

А главное – если бы «Домоправитель» не был отключен, я бы, не задумавшись, напечатала «Беременность рекомендуемая диета». Теперь я должна помнить, что нужно пользоваться соседским вай-фаем для всего. По крайней мере, пока я не рассказала Эдварду.

И, думаю я, пока не узнала, что на самом деле произошло с Эммой. Потому что сообщение Эдварду моего секрета и раскрытие мной его секретов теперь связаны друг с другом, и раскрыть их мне нужно как никогда. Я должна узнать правду ради своего ребенка.

Тогда: Эмма

Инспектор Кларк снова вызывает меня в участок на разговор. Процесс явно набирает обороты, потому что он проводит меня не в свой малюсенький кабинет, а в просторную, ярко освещенную переговорную. С одной стороны стола сидят пять человек. Один из них в форме – мне кажется, что он высокого звания. Рядом с ним миниатюрная женщина в темном брючном костюме. Затем Джон Брум, обвинитель, который был на слушаниях о залоге. И сержант Уиллан, мой офицер поддержки[8]; она сидит чуть в стороне от остальных, словно показывая, что ей не по рангу всерьез участвовать в происходящем.

Инспектор Кларк, который до этого момента имел обычный свой обычный благодушный вид, указывает мне на место напротив миниатюрной женщины, а сам садится через стол от сержанта Уиллан. Передо мной графин воды и стакан, но, как я вижу, печенья и кофе нет. Сегодня никаких чашек с Гарфилдом.

Спасибо, что пришли, Эмма, говорит женщина. Я – прокурор Патрисия Шептон, а это – старший суперинтендант Питер Робертсон.

Тяжелая артиллерия. Здравствуйте, говорю я и машу им рукой. Я Эмма.

Патрисия Шептон вежливо улыбается и продолжает: мы собрались, чтобы обсудить доводы Деона Нельсона, обвиняемого в изнасиловании и краже со взломом. Как вам, наверное, известно, по нынешним правилам защита и обвинение должны обмениваться информацией до начала процесса, чтобы дела не доходили до суда без необходимости.

Мне об этом не было известно, но я все равно киваю.

Деон Нельсон заявляет, что был ошибочно опознан, продолжает она. Она достает документ из лежащей перед ней стопки и надевает очки. Потом смотрит на меня поверх стекол, словно ждет от меня реакции.

Я не видела его во время слушаний о залоге, быстро говорю я.

Несколько свидетелей утверждают обратное. Однако мы не этот момент собирались обсуждать.

Мне от этого почему-то не легче. В ее тоне и безмолвных, настороженных лицах остальных есть что-то, от чего мне не по себе. Атмосфера стала серьезной. Даже агрессивной.

Деон Нельсон предоставил медицинские доказательства – медицинские доказательства интимного характера – того, что он никак не может быть человеком, сделавшим запись орального секса с вами. Эти доказательства убедительны. На самом деле я бы даже назвала их неопровержимыми.

Я чувствую головокружение, плавно переходящее в тошноту. Говорю: не понимаю.

Разумеется, с юридической точки зрения его защите больше ничего не нужно, чтобы добиться оправдания, продолжает она, как будто я ничего не говорила. Она достает еще какие-то документы. – Но она на этом не остановилась. Это – сделанные под присягой заявления нескольких ваших коллег по «Флоу». Наиболее актуально сейчас заявление мистера Сола Аксоя, который описывает свой недавний сексуальный контакт с вами. Во время него, как он утверждает, по вашей просьбе была сделана запись, соответствующая описанию той, которую инспектор Кларк обнаружил в вашем телефоне.

Есть такое выражение – «хотеть провалиться сквозь землю». Оно и близко не передает того, что происходит, когда весь твой мир схлопывается, когда вся твоя ложь вдруг обрушивается тебе на уши. Долгая, ужасная пауза. Мои глаза жжет от слез. Я борюсь с ними. Я знаю, Патрисия Шептон подумает, что это – уловка, чтобы вызвать сочувствие.

Мне удается сказать: а как же остальные телефоны, которые вы нашли? Вы говорили, что Деон Нельсон уже такое делал. Как он может быть невиновен?

Отвечает старший суперинтендант Робертсон. Ранее считалось, что существует связь между совершением ограблений и просмотром порнографии. Потому что у взломщиков часто изымали необычно большие собрания DVD с фильмами откровенного содержания. Потом кто-то сообразил, что взломщики просто оставляли себе порнографию, которую находили в чужих домах. Деон Нельсон делал то же самое с телефонами. Он оставлял себе те, на которых были записи сексуального характера. Вот и все.

Патриция Шептон снимает очки и складывает их. Деон Нельсон принуждал вас к оральному сексу, Эмма?

Долгая, долгая тишина. Нет, шепчу я.

Почему же вы сказали полицейским, что принуждал?

Вы спросили меня перед Саймоном! взрываюсь я. Вот теперь льются слезы, слезы жалости к себе и гнева, но я продолжаю говорить, отчаянно желая, чтобы они поняли, осознали, что они виноваты так же, как я. Я указываю на сержанта Уиллан и инспектора Кларка. Они сказали, что нашли запись, и было похоже, что это Нельсон и что он меня принуждает. Они сказали, что ни лица, ни ножа не видно. Что мне оставалось? Сказать Саймону, что я занималась сексом с другим мужчиной?

Вы обвинили человека в том, что он изнасиловал вас, угрожая ножом. И грозился разослать запись вашим родным и знакомым. Вы не отказались от этого обмана, когда ваша версия была оспорена. Вы даже зачитали личное заявление в суде.

Инспектор Кларк меня заставил, говорю я. Я хотела отказаться, но он не позволил. А Нельсон все равно это заслужил. Он вор. Он украл мои вещи.

Эти слова, такие ничтожные и мелкие, повисают в воздухе. Краем глаза я вижу лицо инспектора Кларка. На нем написана целая библиотека чувств. Презрение. Жалость. И гнев – гнев, вызванный тем, что он позволил себе быть обманутым мной, что я злоупотребила его желанием защитить меня, громоздя одну ложь на другую.

Снова долгая тишина. Патриция Шептон бросает взгляд на старшего суперинтенданта Робертсона. Это явно условный знак, потому что тот спрашивает: Эмма, у вас есть адвокат?

Я качаю головой. Есть юрист, составивший дополнение к договору, когда съезжал Саймон, но я не думаю, что в этой ситуации от него будет много пользы.

Эмма, я помещаю вас под арест. Это означает, что вам будет предоставлен дежурный адвокат – когда вас будут допрашивать. Я смотрю на него. Что вы хотите сказать?

Мы очень серьезно относимся к делам об изнасиловании. То есть исходим из того, что каждая женщина, утверждающая, что ее изнасиловали, говорит правду. Аналогичным образом, мы не менее серьезно относимся к ложным обвинениям в изнасиловании. На основании того, что мы здесь услышали, мы можем обвинить вас в трате времени полиции и попытке воспрепятствовать правосудию.

Вы меня арестовываете? спрашиваю я, не веря ушам. А как же Нельсон? Он ведь преступник.

Обвинения против Деона Нельсона придется снять, говорит Патрисия Шептон. Все. Ваши показания полностью дискредитированы.

Но он меня обокрал. С этим-то никто не спорит, правда?

Вообще-то спорит, говорит Робертсон. Деон Нельсон утверждает, что купил телефоны у кого-то в пабе. Мы можем ему не верить, но с точки зрения улик нет ничего, что связывало бы его с вами.

Вы же не думаете… начинаю я.

Эмма Мэтьюз, вы арестованы по подозрению в попытке воспрепятствовать правосудию и трате времени полиции, нарушив тем самым закон «Об отправлении правосудия по уголовным делам» от 1967 года, статья пятая пункт второй. Вы имеете право хранить молчание, однако если вы умолчите о чем-то на допросе и позже заявите об этом на суде, то это может повредить вашей защите. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Вам все ясно?

Я не могу говорить.

Эмма, нужно, чтобы вы ответили. Вы понимаете суть предъявленных вам обвинений?

Да, шепчу я.

После наступает оцепенение; я словно попала в зазеркалье. Внезапно я уже не жертва, с которой нужно обращаться с нежностью и сочувствием и которой нужно подносить кофе. Внезапно я совсем в другой части отделения, где лампы забраны металлическими решетками, а полы воняют блевотиной и хлоркой. Дежурный сержант, глядя на меня сверху вниз с возвышения за столом, зачитывает мне права. Я опустошаю карманы. Мне выдают экземпляр «Норм и правил»[9] и сообщают, что если я пробуду здесь до ужина, то меня накормят. У меня забирают обувь и отводят в камеру. Там есть приделанная к стене койка и короткая полка на противоположной стороне. Стены белые, ковролин серый, свет рассеян решеткой. Мне приходит в голову, что Эдварду бы здесь понравилось, но, разумеется, это не так – тут все грязное, вонючее, неудобное и дешевое.

Дежурного адвоката я жду три часа. В какой-то момент мне приносят копию обвинительного акта. На бумаге все это кажется еще мрачнее, чем звучало наверху.

Я пытаюсь не думать о выражении на лице инспектора Кларка, когда я выходила. Гнев ушел, осталось только отвращение. Он мне поверил, а я его подвела.

Наконец приводят толстого молодого человека с гелем в волосах и здоровенным виндзорским узлом на галстуке. Он встает на пороге и пожимает мне руку, удерживая кипу бумаг.

Э-э… Грэм Китинг, говорит он. Боюсь, что все комнаты для общения с адвокатами заняты. Придется поговорить здесь.

Мы садимся рядом на жесткую койку, словно двое застенчивых студентов, не знающих, как приступить к делу, и адвокат просит меня рассказать о том, что случилось. Даже мне самой объяснения кажутся неубедительными.

Что со мной будет? спрашиваю я, закончив.

Все зависит от того, на чем сосредоточится обвинение: на трате времени полиции или на попытке воспрепятствовать правосудию, говорит он. Если на первом и если вы признаете вину, то вас могут приговорить к общественным работам или к условному сроку. Если на втором… ну, приговор, который может назначить судья, ничем не ограничивается. Предел – пожизненный срок. Разумеется, это только для особо тяжких случаев. Но должен вас предупредить, к этому преступлению судьи обычно относятся серьезно.

Я снова начинаю плакать. Грэм лезет в портфель и находит пачку салфеток. Это напоминает мне о Кэрол, а следом я думаю о другой проблеме.

Они ведь не смогут допросить моего терапевта, правда? спрашиваю я.

О каком терапевте речь?

После ограбления я стала ходить к психотерапевту. Мне ее в полиции рекомендовали.

И вы рассказали терапевту правду?

Нет, жалобно говорю я.

Понятно, говорит он, хотя он определенно сбит с толку. Ну, если мы не будем говорить о вашем душевном состоянии, то у них не будет причин к ней обращаться.

Он на миг умолкает. И тут самое время обсудить, какой будет наша защита. Точнее сказать, попытка добиться смягчения приговора. Вы ведь уже рассказали полиции, что произошло. Но о том, почему, вы, по сути, не говорили.

Что вы имеете в виду?

В делах, касающихся преступлений сексуального характера, контекст играет решающую роль. Поскольку это дело началось с обвинения в изнасиловании, то и вести его будут, как относящееся к таковым. Мне, например, приходилось представлять в суде женщин, которых угрозами вынуждали сделать или, наоборот, отозвать заявление. Это полезный опыт.

Этого не… начинаю я, потом замолкаю. То есть если я кого-то боялась, то меня оправдают?

Не совсем, говорит он. Но это может существенно сократить срок приговора.

Так ведь я боялась, говорю я. Боялась рассказать Саймону правду. Он бывает очень агрессивен.

Так, говорит Грэм. Он не говорит: вот это дело, но за него говорят его движения: он раскрывает желтый блокнот и готовится делать заметки. Как проявляется его агрессивность?

Сейчас: Джейн

– Инспектор Кларк?

Мужчина в коричневой ветровке, сидящий с полпинтой пива, поднимает взгляд.

– Он самый. Правда, я больше не инспектор. Зовите меня просто Джеймс. – Он встает и протягивает руку. У его ног – пакет с фруктами и овощами. Он указывает на бар. – Разрешите вас угостить?

– Я сама возьму. Спасибо, что согласились встретиться.

– Не стоит благодарности. Я все равно по средам в городе, за покупками.

Я беру имбирную газировку и возвращаюсь к нему. Поразительно, как нынче легко найти человека. Один звонок в Скотленд-ярд, и я узнала, что инспектор Кларк вышел в отставку; казалось бы, загвоздка, но я просто написала «как найти отставного полицейского» в строке поиска – не «Домоправителя», разумеется, – и сразу вышла на организацию под названием НАОП, Национальную ассоциацию отставных полицейских. На сайте была форма обратной связи, и я отправила запрос. Ответ пришел в тот же день. Они не могли предоставить частной информации о члене ассоциации, но передали ему мой запрос.

Мужчина, сидящий напротив меня, не похож на пенсионера. Он, наверное, догадался, о чем я думаю, потому что говорит: – Я двадцать пять лет оттрубил в полиции. Для пенсии достаточно, но я не совсем от дел отошел. Мы с коллегой открыли маленькую фирму, сигнализации устанавливаем. Ничего сверхъестественного, но деньги приличные. Я так понимаю, вы хотите поговорить об Эмме Мэтьюз?

Я киваю. – Если можно.

– Вы – родственница?

Он явно отметил наше сходство. – Не совсем. Я сейчас живу в доме на Фолгейт-стрит, там, где она погибла.

– Хмм. – Поначалу кажется, что Джеймс Кларк – нормальный, обычный мужик, тип благополучного работяги, у которого может быть домик в Португалии с площадкой для гольфа. Но теперь я вижу, что взгляд у него проницательный и уверенный. – Что именно вы хотели бы знать?

– Я знаю, что Эмма выдвинула какие-то обвинения против человека, с которым встречалась, Саймона. Вскоре после этого она погибла. Я слышала противоречащие друг другу версии того, кто ее убил или что ее убило: депрессия, Саймон, даже тот человек, с которым у нее потом были отношения. – Я специально не называю имени Эдварда, чтобы Кларк не догадался, что тот меня интересует. – Я просто пытаюсь пролить какой-то свет на то, что произошло. Живя там, трудно не заинтересоваться.

– Эмма Мэтьюз обвела меня вокруг пальца, – без выражения говорит инспектор Кларк. – Нечасто со мной такое случалось. Почти никогда, на самом деле. Но эта женщина убедила меня в том, что боится сообщить об очень, очень неприятном нападении, потому что нападавший снял его на видео и угрожал разослать запись всем, кто был у нее в списке контактов. Я захотел ей помочь. К тому же тогда на нас давили, чтобы мы увеличили число осужденных за изнасилования. Я подумал, что с такими уликами я смогу в кои-то веки порадовать начальство, добиться справедливости для жертвы и заодно надолго упечь за решетку гниду по имени Деон Нельсон. Трех зайцев одним выстрелом. Но я ошибся по всем трем пунктам. Она нам с самого начала врала.

– Врать она, значит, умела.

– Или я был стареющий дурень. – Он печально пожимает плечами. – За год до этого умерла моя Сью. А эта девушка, которая мне в дочери годилась… Я хотел все сделать как надо. Наверное, слишком ей верил. Уж во всяком случае, так это было представлено во внутреннем расследовании. Полицейский предпенсионного возраста, хорошенькая женщина, здравый смысл летит к чертям. И в этом было сколько-то правды. Достаточно, чтобы я ушел в отставку раньше, чем следовало, – когда мне предложили.

Он делает большой глоток пива. Я потягиваю имбирную газировку. Мне кажется, что безалкогольный напиток буквально кричит: я беременна, но если Кларк это и заметил, то ничего не говорит. – Теперь-то я понимаю, что кое-что упустил из виду, – говорит он. – Она как-то уж слишком уверенно опознала Нельсона по «СОВА», учитывая, что он, по ее же словам, во время ограбления был в лыжной маске. А обвинения в адрес ее бывшего… – Он пожимает плечами.

– Теперь вы и этому не верите?

– Этому мы и тогда не поверили. Это ее адвокат придумал, чтобы ее оправдали. «Я боялась, я не отвечаю за свои слова». Сработало, кстати. К тому же Королевская служба уголовного преследования вовсе не горела желанием рассказывать на открытом слушании о том, как Эмма оставила нас в дураках. Ей вынесли предупреждение за трату нашего времени, но это же так, легкий выговор.

– Но вы все равно задержали Саймона Уэйкфилда после ее гибели.

– Да. Но это чтобы подстраховаться. Внезапно возникла вероятность того, что мы ошибались. Женщина заявляет об изнасиловании, потом признается, что соврала, но утверждает, что ее кавалер – какой-то Джекил и Хайд, который жестоко с ней обращается. Вскоре после этого ее находят мертвой. Если выяснится, что это он ее убил, то нам крышка. Если окажется, что она покончила с собой, то все равно получится, что полиция как-то не очень хорошо с ней обошлась, так? Как бы то ни было, имело смысл кого-нибудь арестовать.

– То есть вы просто соблюдали формальности?

– Так, не поймите меня неправильно. Начальству, может, и было все равно, кого арестовывать, но моя команда работала как следует, когда мы его допрашивали. Ничто не говорило о том, что Уэйкфилд имел какое бы то ни было отношение к гибели Эммы. Единственной его ошибкой было с ней связаться. Но я, в общем, не могу его винить. Как я уже говорил, она очаровывала мужчин постарше и помудрее него. – Он хмурится. – Но вот что было необычно. Большинство людей, которых полиция ловит на вранье, довольно быстро раскалываются. А Эмма ответила очередной ложью. Может, ей адвокат присоветовал, но все равно реакция нетипичная.

– А по-вашему, как она погибла?

– Версии две. Первая – суицид. Из-за депрессии? – Он качает головой. – Вряд ли. Скорее, ее ложь ей же боком вышла.

– А вторая?

– Самая очевидная.

Я хмурюсь. – Какая это?

– Вы, кажется, не рассматривали вероятность того, что ее мог убить Деон Нельсон.

Это правда – я слишком сосредоточилась на Эдварде и Саймоне, и вероятность того, что это мог быть кто-то другой, не приходила мне в голову.

– Нельсон был – да и остается, наверное, – поганым типом, – продолжает он. – Его впервые обвинили в рукоприкладстве, когда ему было двенадцать лет. Когда Эмма едва не посадила его по выдуманному поводу, он мог захотеть отомстить. – Он на миг умолкает. – Эмма, кстати, так и говорила. Она сказала нам, что Нельсон ей угрожает.

– Вы что-нибудь предприняли?

– Мы приняли к сведению.

– А это не одно и то же?

– Ей вынесли предупреждение насчет траты времени полиции. Думаете, после этого мы стали бы носиться с каждым ее обвинением? И так уже сложилось впечатление, что мы слишком поспешно предъявили Нельсону обвинение в изнасиловании. Его адвокат заявила о дискриминации по расовому признаку, поэтому мы бы ни за что к нему не сунулись без надежных улик.

Я думаю. – Расскажите о записи в телефоне Эммы. Как так получилось, что вы решили, что это изнасилование, хотя его там и близко не было?

– Потому что это было жестоко, – без выражения говорит он. – Может, я старомоден. Я не знаю, как такое может нравиться. Впрочем, если я за двадцать пять лет полицейской службы что-то узнал, так это то, что чужую сексуальную жизнь понять нельзя. Сегодня молодежь смотрит это грязное, жестокое порно в Интернете и думает, что было бы забавно снять то же самое на свой телефон. Мужчины обращаются с женщинами, как с вещами, женщины готовы им подыгрывать. Почему? Просто ума не приложу. Но в случае Эммы Мэтьюз так и было. Причем с лучшим другом ее кавалера.

– Кто это был?

– Человек по имени Сол Аксой, работал в одной компании с Эммой. Адвокат Нельсона наняла частного детектива, чтобы тот проследил за ним и заставил его дать показания. Отличная сыскная работа была, надо сказать. Аксой, конечно, законов не нарушал, но все же. Положеньице.

– Но если ее убил Нельсон, – говорю я, прокручивая в голове гипотезу Кларка, – то как он проник в дом?

– Этого не знаю. – Кларк ставит пустой стакан. – У меня через десять минут автобус. Мне пора.

– Система безопасности в доме на Фолгейт-стрит – настоящее произведение искусства. В том числе поэтому Эмме там и нравилось.

– Произведение искусства? – фыркает Кларк. – Может, лет десять назад. Сегодня ничего из того, что связано с Интернетом, по-настоящему безопасным не считается. Слишком легко взломать.

Вдруг у меня в голове звучит голос Эдварда. Когда ее нашли, был включен душ. Она, наверное, сбегала по лестнице, а ноги мокрые были.

– А почему был включен душ? – спрашиваю я.

Кларк в замешательстве.

– Простите?

– Душ управляется чипом в браслете. – Я показываю инспектору свой. – Он тебя опознает, когда входишь, и включает воду по твоим установкам. А когда выходишь, выключается.

Он пожимает плечами.

– И что с того?

– Кто-то поменял настройки. Или браслет почему-то остался в душе. – Я смотрю на него. – А другие данные из дома? Записи с домофона и так далее? Вы их смотрели?

Он качает головой. – Когда ее нашли, с момента смерти прошло сорок восемь часов и жесткий диск очистился. Многие охранные системы так работают, экономят память. Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

– С домом что-то случилось. Все это как-то связано.

– Возможно. Эту тайну мы уже, наверное, не раскроем. – Инспектор встает и берет пакет. Я тоже встаю. Хочу протянуть ему руку, но он вдруг подается вперед и целует меня в щеку. – Приятно было познакомиться, Джейн. Удачи. Если честно, я сомневаюсь, что вы найдете что-то, чего не нашли мы, но если найдете, то дадите знать? То, что случилось с Эммой, до сих пор не дает мне покоя. А таких дел немного.

Тогда: Эмма

Было время, когда Дом один по Фолгейт-стрит казался мне тихой, безмятежной гаванью. Больше не кажется. Теперь он давящий, враждебный. Дом будто зол на меня.

Но, разумеется, я просто накладываю на эти пустые стены свои собственные чувства. На меня злятся люди, не дом.

Это наводит меня на мысль об Эдварде, и я паникую по поводу письма, которое ему дала. О чем я только думала? Я посылаю ему смс. Пожалуйста, не читай. Просто выкинь. Большинству этого бы хватило, чтобы уж наверняка прочесть, но Эдвард не такой, как большинство.

Правда, проблемы это не решает, и рано или поздно мне придется рассказать ему о Саймоне, Соле, Нельсоне и полиции. А это будет невозможно сделать, не сознавшись в том, что я ему врала. От одной мысли об этом мне хочется плакать.

Я слышу голос матери, слова, которые она всегда говорила, когда я ребенком попадалась на лжи.

Любишь врать – умей не плакать.

Еще она вспоминала стишок про маленькую девочку Матильду, которая так часто вызывала пожарных, что когда пожар действительно случился, они не приехали:

На каждый ее крик: «Горим!»

Ей отвечали: «Больше ври!»

Когда ее тетка обратно пришла,

От дома с Матильдой осталась зола[10].

С матерью я, впрочем, поквиталась. Когда мне было четырнадцать лет, я перестала есть. Врачи диагностировали анорексию, но я-то знала, что никакого расстройства пищевого поведения у меня не было. Я просто доказывала, что моя воля сильнее, чем ее. Вскоре весь дом сходил с ума на почве моей диеты, моего веса, моего потребления калорий, того, хорошо или плохо прошел мой день, прекратились ли у меня месячные, не чувствую ли я дурноты, не вылез ли у меня на руках и лице бледный пушок под названием лануго. Трапезы тянулись бесконечно долго – родители уговорами, посулами и угрозами пытались заставить меня проглотить еще хоть ложечку. Мне было позволено изобретать все более и более диковинные диеты: предполагалось, что если я пойму, что мне что-то нравится, то появится надежда, что я буду это есть. С неделю мы питались исключительно супом из авокадо с крошевом из жареных яблочных долек. В другой раз – салатом из груши и жерухи, трижды в день. Прежде мой отец был отстраненным, отрешенным родителем, но стоило мне заболеть, как я стала для него важнее всего на свете. Меня водили по частным клиникам, где мне говорили о заниженной самооценке и потребности чувствовать себя успешной в чем-нибудь. Но я уже добилась кое в чем успеха: в том, чтобы не есть. Я научилась улыбаться усталой, но ангельской улыбкой и говорить, что я уверена, что они правы, и что я отныне постараюсь, очень постараюсь думать о себе в более положительном ключе.

Я прекратила, когда одна суровая дама-психолог посмотрела мне в глаза и сказала, что она прекрасно понимает, что я просто манипулирую людьми и что если я в скором времени не начну есть, то будет поздно. Вроде бы анорексия влияет на работу мозга. Ты начинаешь думать по определенным шаблонам, которые проявляются, когда этого совсем не ждешь. Задержишься в этом состоянии – и будешь носить в себе эти шаблоны до конца жизни. Прямо по бабкиной присказке: будешь кривляться – кривой останешься.

Я перестала быть анорексичной, но осталась худой. Окружающим, как я поняла, это нравится. Мужчины особенно хотели меня оберегать. Они думали, что я хрупкая, тогда как на самом деле я человек железной решимости.

Но иногда – когда все идет прахом, как сейчас, – я вспоминаю восхитительное, упоительное чувство, которое испытывала, когда не ела. Когда я знала, что все-таки сама распоряжаюсь своей судьбой.

Сейчас мне удается устоять перед искушением. Но как только я думаю о том, что случилось, я чувствую в животе сосущую боль. Это – сделанные под присягой заявления нескольких ваших коллег. Скольких? С кем, кроме Сола, они говорили? Хотя это, наверное, уже не важно. Новости разлетятся по всему зданию.

А Аманда – одна из моих лучших подруг – узнает, что ее муж занимался со мной сексом.

Я пишу в отдел кадров, говорю, что больна. Пока я не придумаю, как быть, на работе мне лучше не показываться.

Чтобы чем-то себя занять, я принимаюсь за уборку, которую уже давно пора сделать. Не думая, оставляю входную дверь открытой, когда выношу мусор. Лишь услышав у себя за спиной какой-то шум, стремительно оборачиваясь; сердце уходит в пятки.

Костлявая мордочка, огромные, как у обезьяньего детеныша, глаза смотрят на меня снизу. Это котенок, маленький сиамец. Взглянув на меня, он с выжидающим видом садится на каменный пол, словно хочет сказать, что теперь поиски его хозяина – моя забота.

Ты кто? спрашиваю я. Он лишь мяукает. Не пугаясь, дается. Он весь – кожа, кости и мягкая, похожая на замшу шерстка. Оказавшись у меня на руках, он тут же начинает громко мурлыкать.

Ну и что мне с тобой делать? спрашиваю я.

С котенком я хожу от дома к дому. Ни с кем из соседей я не знакома. Я иногда здороваюсь с индийской семьей, которая держит магазинчик на углу, с молодой полячкой из «Старбакса» у автобусной остановки, и, пожалуй, все.

Почти нигде двери не открывают. Эта улица – из тех, где обоим приходится работать, чтобы платить по ипотеке или за съем. Но дверь дома номер три мне идет открывать кудрявая рыжеволосая женщина с веснушками, вытирающая мучные руки о фартук. За ней я вижу кухню и двух рыжеволосых детей, мальчика и девочку, тоже в фартуках.

Здравствуйте, говорит она. Потом она видит котенка, по-прежнему сладострастно мурлычущего у меня на руках. Ой, какой хорошенький, говорит она ему.

Вы, наверное, не знаете, чей он? спрашиваю я. Только что забрел ко мне в дом.

Она качает головой. Не слышала, чтобы тут у кого-то кошка была. Вы из какого?

Из первого, отвечаю я, показывая на соседнюю дверь.

Из Бункера фюрера? неодобрительно говорит она. Ну, должен же кто-то там жить, наверное. Я, кстати, Мэгги Эванс. Не хотите зайти? Я другим мамашам позвоню.

Тут же налетают дети, кричат, чтобы я дала им погладить котенка. Мать велит им сначала вымыть руки. Я жду, пока она обзвонит соседей. Трое рабочих в касках поднимаются из подвала и проходят через кухню, аккуратно поставив в мойку пустые чашки. Добро пожаловать в сумасшедший дом, говорит Мэгги Эванс, повесив трубку, хотя таким уж сумасшедшим он не кажется. И дети, и строители на редкость хорошо воспитаны.

Боюсь, дохлый номер, добавляет она. Хлоя, Тим, не хотите порисовать объявления «НАЙДЕН КОТЕНОК»?

Дети охотно соглашаются. Хлоя спрашивает, можно ли будет оставить котенка, если его не заберут. Мэгги твердо говорит, что со временем котенок вырастет в большущего кота и сожрет Гектора. Кто такой Гектор, остается для меня загадкой. Дети рисуют объявления, Мэгги заваривает чай и спрашивает, сколько я живу в Доме один по Фолгейт-стрит.

Мы вообще-то не очень хотели, чтобы его тут строили, доверительно говорит она. Он совершенно сюда не вписывается. И архитектор так грубо себя вел. Устроили встречу, чтобы он выслушал наши претензии. Он постоял, не сказал ни слова. Потом вышел и ничего не поменял. Ничего! Не сомневаюсь, что жить там – врагу не пожелаешь.

На самом деле там хорошо, говорю я.

Я была знакома с предыдущим жильцом, она его терпеть не могла, говорит Мэгги. Всего несколько недель продержалась. Она сказала, что дом словно на нее ополчился. И там все эти странные правила, да?

Их немного. В принципе, они довольно разумные, говорю я.

Ну, я бы там жить не смогла. Тимми! кричит она. Не мажь краской фарфоровые тарелки. А чем вы занимаетесь, кстати? спрашивает она меня.

Маркетингом. Но сейчас я на больничном.

А, говорит она. Озадаченно косится на меня. Вид у меня явно не очень больной. Потом она бросает тревожный взгляд на детей.

Не волнуйтесь, это не заразно. Я понижаю голос. Просто курс химиотерапии. Выматывает, вот и все.

Ее глаза немедленно наполняются участием. Ах ты господи, я вам так сочувствую.

Не стоит. Ничего страшного, правда. Все путем, храбро говорю я.

Когда я ухожу, держа в руках кипу самодельных объявлений «ЭТО ВАШ КОТЕНОК?» и собственно котенка, мы с Мэгги Эванс уже подруги навек.

Котенок все увереннее исследует дом, маленькими тигриными прыжками поднимается по лестнице в спальню. Отправившись на поиски, я нахожу его у себя на кровати – он растянулся на спине и крепко спит, вытянув вверх одну лапу.

Я приняла решение насчет работы. Беру телефон и набираю номер фирмы.

«Флоу». Чем могу помочь? произносит голос.

Соедините меня, пожалуйста, с Хелен из отдела кадров.

Пауза, затем трубку берет заведующая отделом кадров. Слушаю?

Хелен, это Эмма, говорю я. Эмма Мэтьюз. Я хочу подать жалобу на Сола Аксоя.

Сейчас: Джейн

Выследить инспектора Кларка было нетрудно, а раздобыть адрес электронной почты Сола Аксоя оказалось еще проще. Написав в «Гугле» его имя и «Флоу», я узнаю, что он ушел из этой компании три года назад. Теперь он – основатель и генеральный директор «Волкейно», нового бренда минеральной воды, добываемой, как сообщается на лощеном сайте, из-под спящего вулкана на Фиджи. На фотографии – привлекательный смуглый мужчина с обритой головой, очень белыми зубами и алмазной сережкой-гвоздиком в ухе. Я посылаю ему письмо уже ставшего мне привычным содержания: Дорогой Сол, надеюсь, Вы не против, что я вдруг Вам пишу. Я пытаюсь кое-что узнать о предыдущем жильце дома, в котором сейчас живу – Дома один по Фолгейт-стрит…

Мы все теперь связаны, думаю я, отправляя письмо в киберпространство. Все и всё. Но впервые с тех пор, как я все это затеяла, происходит сбой. Ответ приходит быстро, но это «нет».

Спасибо за письмо. Но об Эмме Мэтьюз я не говорю. Ни с кем. Сол.

Я пробую еще раз. Завтра вечером я буду неподалеку от Вашего офиса. Может, встретимся и выпьем?

На этот раз я прикрепляю к письму свои данные из «Мессенджера». То немногое, что я знаю о Соле Аксое, внушает мне некоторую уверенность в том, что он найдет меня на «Фейсбуке». И я полагаю, хотя, наверное, это и нескромно, что он будет не прочь со мной выпить.

На этот раз ответ скорее положительный: Хорошо. Я смогу уделить вам полчаса. Встретимся в восемь в баре «Зебра» на Даттон-стрит.

Я прихожу пораньше и заказываю содовую с лаймовым соком. Грудь у меня немного увеличилась, и мне чаще нужно в туалет. А так и не скажешь, что я беременна, хотя Миа утверждает, что я необычайно похорошела. Свечусь, говорит. Я этого как-то не чувствую, когда меня рвет по утрам.

Мое первое впечатление от Сола Аксоя – украшения. Вдобавок к гвоздику в ухе на нем тонкая золотая цепочка, заправленная в V-образный вырез рубашки апаш. Из-под рукавов пиджака выглядывают запонки, на правой руке – перстень-печатка, а на левой – дорогие на вид часы. Он, похоже, расстроен тем, что я уже заказала себе напиток, а главное – что безалкогольный, и всячески пытается навязать мне бокал шампанского; сдавшись, заказывает его себе.

Я ловлю себя на мысли, что Сол не имеет ничего общего с Саймоном Уэйкфилдом. А Эдвард Монкфорд во всем отличен от них обоих. Кажется невероятным, что у Эммы могли быть отношения со всеми тремя. Если Саймон предупредителен, но также обидчив и уязвим, а Эдвард спокоен и несокрушимо уверен в себе, то Сол напорист, порывист и шумен. Еще у него привычка заканчивать фразу агрессивным «да?», как будто он пытается заставить меня с ним соглашаться.

– Спасибо, что согласились встретиться, – говорю я после краткой вступительной беседы. – Понимаю, моя просьба кажется странной, ведь я даже не знала Эмму. Но мне кажется, что ее почти никто по-настоящему не знал. У всех, с кем я говорила, свое представление о том, какой она была.

Сол пожимает плечами: – Я ведь не ради этого с вами встретился, да? Мне все еще противно о ней говорить.

– Почему?

– Потому что она озабоченная была, – прямо говорит Сол. – И она стоила мне работы. Я по этой работе не скучаю, она была говно, но Эмма на меня наговорила, а я такого не прощаю.

– Что она сделала?

– Пожаловалась в отдел кадров, что я ее напоил и склонил к сексу. Среди прочего сказала, что я обещал перевести ее в отдел маркетинга, если она со мной переспит. Утверждала, что отказала мне, а я на этом не успокоился. Так вышло, что я действительно замолвил за нее словечко перед директором отдела маркетинга, хотел ей по-дружески помочь, только это было после того, как мы переспали, а не до. Но она выступила с этими обвинениями прежде, чем выяснилось, что она попалась на вранье про изнасилование, да? И так вышло, что несколько девиц в компании, которые подрасстроились, когда друг о друге узнали, и моя жена – теперь бывшая жена, решили меня подставить, вот я и попал. Потом выяснилось, что это было лучшее, что в моей жизни случилось, но она-то этого тогда знать не могла.

– То есть у вас с Эммой было… что? Интрижка? Роман? – На стойке бара стоит блюдце с солеными орешками, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не съесть их все, пока он говорит. Отодвигаю их подальше.

– Позанимались сексом пару раз, и все. Выездной тренинг, ночевка в отеле. Выпивка халявная была, ну и забылись. – Он морщится. – Послушайте, я этим не горжусь. Саймон – мой друг, точнее, был им до всего этого. Но я никогда не умел отказывать, и это она все ко мне подкатывала, уж поверьте. Она, кстати, хотела продолжения – уже когда я решил, что все, баста, наигрались. Ее, кажется, заводило, что в этом риск был. Ей точно нравилось, что мы крутим у Саймона за спиной. Да и у Аманды тоже. А на самом деле я Саймону услугу оказал, только он этого так и не понял.

– Вы с Саймоном общаетесь?

Он качает головой: – Уж несколько лет не разговаривали.

– Не могу не сказать… один человек, видевший запись с телефона Эммы, говорил, что там все было довольно грубо.

Он не смущается. – Ну да. Ей такое нравилось. Да и многим женщинам нравится, на самом-то деле. – Он смотрит мне прямо в глаза. – А мне нравятся женщины, которые знают, чего хотят.

По коже у меня пробегают мурашки, но виду я стараюсь не подавать.

– А зачем вообще было записывать?

– Да просто так. Все же это делают, да? Потом она мне говорила, что стерла, но, значит, оставила. Вот она, Эмма, – ей нравилось знать, что у нее есть что-то эдакое, что-то, что может расхерачить всю ее жизнь и мою заодно, если выйдет наружу. Чуток власти. Наверное, мне надо было удостовериться. Но тогда уже не до этого было.

– Вы ее еще на какой-нибудь лжи ловили? Я еще слышала, что она не всегда говорила правду.

– А кто ее всегда говорит, да? – Сол откидывается на стуле, немного расслабившись. – Хотя я обращал внимание, что она иногда говорит какие-то глупости. Саймон вот рассказывал, что она чуть не стала моделью – какое-то топовое агенство из кожи вон лезло, чтобы заключить с ней контракт, но она решила, что это не для нее. Да уж, конечно – берегла себя для секретарской карьеры в компании по доставке бутилированной воды. Ну так вот, мне она рассказывала, что к ней однажды на улице подъехал местный фотограф, но вид у него был слегка извращенский, поэтому она ничего делать не стала. Я и задумался: какая версия правдивая? То есть иногда она немного преувеличивала для эффекта, а иногда ни в чем себе не отказывала и создавала себе целый сказочный мир.

И учтите, – добавляет он, – если бы вы услышали, как я общаюсь с ретейлерами, то, наверное, решили бы, что оборот у меня – уже миллион фунтов. Ловко гонишь – фарт догонишь, так? – Он допивает шампанское. – Слушайте, хватит о ней, да? Возьмем бутылку и поговорим о вас. Вам кто-нибудь говорил, что у вас очень красивые глаза?

– Спасибо, – говорю я, уже соскальзывая со стула. – Мне надо в другое место, но я вам очень благодарна за встречу.

– Чего? – Он изображает потрясение. – Уже уходите? С кем встречаетесь? Со своим парнем? Мы же только начали. Ладно вам, садитесь. Коктейлей закажем, да?

– Нет, правда…

– Ну, немного признательности. Я вам время уделил, с вас причитается. Выпьем по-человечески. – Он улыбается, но в глазах у него черствость и отчаяние. Стареющий ловелас, пытающийся повысить свою падающую самооценку сексуальными победами.

– Нет, правда, – твердо повторяю я. Я выхожу из бара, а он уже сканирует взглядом помещение, высматривая, за кем бы еще приударить.

Тогда: Эмма

Говорят, алкоголики рано или поздно достигают дна. Никто тебе не скажет, когда бросать пить, никто не убедит сделать это. Ты сам должен дойти до точки, все осознать и тогда, только тогда у тебя появится шанс что-то изменить.

Я до своей точки дошла. Жалоба на Сола была в лучшем случае временной мерой. Он, конечно, получил по заслугам – он вечно домогался девчонок в офисе за спиной у Аманды; все знают, что он за человек, и пришла пора его остановить, но с другой стороны, мне нужно признать, что это я позволила ему напоить себя в хлам, я позволила ему сделать то, что он сделал. После неуверенности Саймона и его постоянного докучного обожания мне даже было приятно, что кому-то я нужна для эгоистичного, необременительного секса. Правда, от этого мой поступок не делается менее глупым.

Мне нужно измениться. Мне нужно стать человеком, который смотрит на вещи трезво. Перестать быть жертвой.

Кэрол как-то мне сказала, что большинство людей тратят все силы на попытки изменить других, тогда как изменить можно только самого себя, и то это невероятно трудно. Теперь я понимаю, что она имела в виду. Я думаю, что готова стать другим человеком. Не таким, который позволит всякому говну на себя валиться.

Я ищу визитку с номером Кэрол, собираясь ей позвонить, но не могу ее найти. Ума не приложу, как в Доме один по Фолгейт-стрит что-то может пропасть, однако пропадает постоянно, все подряд: от вещей из стиральной машины до наполовину полного флакона духов, который совершенно точно был в ванной. У меня уже нет сил это искать.

Но вот на котенка я не могу не обращать внимания. Несмотря на детские объявления, насчет него – я установила, что это мальчик, – никто не звонил, а он тем временем расхаживает по дому, словно он тут хозяин. Ему нужна кличка. Первое, что приходит на ум, – назвать его Котом, в честь безымянного кота из «Завтрака у Тиффани», но потом мне в голову приходит кое-что получше. Я – как мой кот, безымянный лентяй. Мы никому не принадлежим, и никто не принадлежит нам.

Пусть будет Лентяй. Я иду в магазинчик на углу и покупаю ему кошачью еду и другую провизию.

Когда я возвращаюсь, возле дома кто-то есть, мальчишка на велосипеде. Секунду я думаю, что он приехал за Лентяем. Потом я понимаю, что это тот парень, который обругал меня после слушаний о залоге.

Увидев меня, он ухмыляется и снимает с руля ведерко. Нет, не ведерко: банку краски, уже открытую. Без всякой паузы он прочно ставит ноги на землю, не слезая с велосипеда, и выплескивает содержимое на дом, на девственно чистый бледный камень, едва не попав в меня. На фасаде Дома один по Фолгейт-стрит появляется красная черта, похожая на огромный кровоточащий порез. Банка с грохотом падает на землю и откатывается, оставляя за собой красную спираль.

Мы знаем, где ты живешь, сука, выкрикивает он мне в лицо и уезжает.

Дрожащими руками я достаю телефон и нахожу номер, который мне дал инспектор Кларк. Лепечу: это я, Эмма. Вы велели позвонить, если это случится снова, и это случилось. Он только что разлил краску по всему фасаду дома…

Эмма Мэтьюз, говорит он. Он словно объявляет мое имя другим присутствующим в помещении. Зачем вы звоните по этому номеру, Эмма?

Вы сами мне его дали, помните? Вы велели позвонить, если будут новые угрозы…

Это мой личный номер. Если вы хотите о чем-то сообщить, то вам надо позвонить дежурному. Я дам вам правильный телефон. Есть чем записать?

Вы сказали, что защитите меня, медленно говорю я.

Как вы понимаете, обстоятельства изменились. Я пришлю вам номер, говорит он. Затем в трубке затихает.

Подонок, цежу я сквозь зубы. Я снова плачу – слезами бессилия и стыда. Иду и смотрю на огромное красное пятно. Я совершенно не представляю, как его убрать. Я знаю, это значит, что теперь мне придется поговорить с Эдвардом.

10. Ваша новая подруга признается, что отбыла срок за кражу в магазине. Это было давно, и она с тех пор изменила свою жизнь. Вы:

☉ Считаете это несущественным – у всех есть право на второй шанс

☉ Благодарите ее за откровенность

☉ Отвечаете взаимностью, рассказывая о каком-нибудь своем проступке

☉ Сочувствуете тому, что она оказалась в таком положении

☉ Решаете, что вам такие друзья ни к чему

Сейчас: Джейн

Я возвращаюсь со встречи с Солом Аксоем на метро, жалея, что нет денег на такси: мне делается все труднее выносить человеческое давление, въевшуюся грязь, запах влажных, грязных под конец дня тел. Места мне никто не уступает; я, в общем, этого пока что не жду, но на Кингс-кросс заходит женщина с восьмимесячным животом и значком «На борту ребенок», и кто-то встает. Громко выдыхая, она падает на сиденье. Через пару месяцев, думаю я, буду такой же.

Зато Дом один по Фолгейт-стрит – моя гавань, мой кокон. Я поняла, что откладываю сообщение Эдварду о своей беременности потому, что какая-то часть меня пребывает в ужасе от того, что Миа права и он просто вышвырнет меня на улицу. Я говорю себе, что к своему ребенку он отнесется иначе; что наши отношения сильнее его драгоценных правил, что его не смутят радионяни, коляски, настенные рисунки в детской, развивающие коврики и прочая сумбурная атрибутика родительства. Я даже вникла в фазы развития ребенка. Учитывая, что мы – родители класса А, дисциплинированные, то, возможно, наш ребенок уже в три месяца будет спать до утра, в течение года пойдет, в полтора приучится к горшку, а к трем научится читать. Ведь это не слишком долгий срок, чтобы потерпеть немного хаоса?

Но все-таки мне не хватает решимости ему позвонить.

Ну и, разумеется, какая бы безмятежность меня ни окружала, от своих страхов мне никуда не деться. Изабель родилась безмолвной и неподвижной. Этот ребенок, даст Бог, будет другим. Я вновь и вновь воображаю этот момент: ожидание, первый глоток воздуха и этот ликующий, хнычущий крик. Что я почувствую? Торжество? Или что-то посложнее? Иногда я даже ловлю себя на том, что мысленно прошу прощения у Изабель. Я обещаю, что не забуду тебя. Обещаю, что никто не займет твоего места. Ты навсегда останешься моим первенцем, моей любимой, драгоценной девочкой. Я всегда буду горевать по тебе. Но теперь мне нужно будет любить другого, и найдутся ли во мне такие неистощимые запасы любви, чтобы мои чувства к Изабель не потускнели?

Я пытаюсь сосредоточиться на насущной проблеме: Эдварде. Чем чаще я говорю себе, что мне нужно с ним поговорить, тем чаще внутренний голос напоминает, что этого человека, отца моего ребенка, я совсем не знаю. Все, что я знаю, это что он человек незаурядный, а это то же самое, что необычный и одержимый. Я ведь по-прежнему не знаю, что произошло между ним и Эммой: ответственен ли он – морально или как-то иначе – за ее гибель, или Саймон с Кэрол по-своему заблуждались на его счет.

Я, как всегда, методична и расторопна. Покупаю три пачки разноцветных бумажек-самоклеек и превращаю одну из кухонных стен в огромную диаграмму связей. По левую руку я приклеиваю бумажку, на которой написано «НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ», затем, в ряд, «САМОУБИЙСТВО», «УБИТА САЙМОНОМ УЭЙКФИЛДОМ», «УБИТА ДЕОНОМ НЕЛЬСОНОМ» и «УБИТА НЕИЗВЕСТНЫМ». В конце, несколько неохотно, клею «УБИТА ЭДВАРДОМ МОНКФОРДОМ». Под каждой наклеиваю бумажки с уликами в пользу соответствующей версии. Если таковых нет, ставлю вопросительные знаки.

Под Эдвардом, к моей радости, оказывается всего пара листочков. Против Саймона улик тоже меньше, чем против остальных, хотя после беседы с Солом мне приходится добавить листок со словами «МЕСТЬ ЗА СЕКС С ЛУЧШИМ ДРУГОМ???».

Подумав немного, я прибавляю к ряду еще один листок: «УБИТА ИНСПЕКТОРОМ КЛАРКОМ». Ведь даже у полицейского был мотив. Оказавшись из-за Эммы в дураках, он лишился работы. Разумеется, на самом деле я не верю, что он это сделал, как не верю и в то, что это сделал Эдвард. Но Эмма явно вскружила ему голову, а я не хочу раньше времени отбрасывать какую бы то ни было версию.

Думая об инспекторе Кларке, я вспоминаю, что забыла спросить у него, знала ли полиция о соглядатае Эдварда. Йоргене что-то. Добавляю бумажку: «УБИТА СОГЛЯДАТАЕМ ЭДВАРДА». Итого девять версий.

Я смотрю на стену, и мне становится ясно, что все это ни к чему меня не привело. Как сказал инспектор Кларк, одно дело строить догадки и совсем другое – искать доказательства. У меня же тут одни предположения. Неудивительно, что коронер вынес «открытый вердикт».

Яркие цвета бумажек – как кричащее «современное искусство» на девственно чистом камне Дома один по Фолгейт-стрит. Вздохнув, я снимаю их и выбрасываю в корзину.

Корзина теперь полна, и я несу ее на улицу. Мусорные баки стоят сбоку от дома, почти на границе с домом номер три. Когда я высыпаю мусор, он вываливается в обратном порядке, сначала последнее, потом более давнее. Я вижу вчерашние продуктовые упаковки, «Санди мэгэзин» с прошлых выходных, пустой флакон из-под шампуня с той недели. И рисунок.

Я достаю его. Это тот, что Эдвард сделал перед отъездом, который он назвал хорошим, но оставить не захотел. Кажется, он нарисовал меня не один, а два раза. На главном рисунке моя голова повернута вправо. Он очень подробный: видны напряжение моих шейных мышц и изгиб ключицы. Но под ним, или поверх него, – второй рисунок, всего лишь несколько неровных, откровенных линий, сделанных неожиданно энергично и агрессивно: моя голова повернута в другую сторону, рот приоткрыт в каком-то оскале. Две головы, смотрящие в разные стороны, придают рисунку пугающее ощущение движения.

Который из них pentimento, а который – законченная работа? И почему Эдвард сказал, что с ним все в порядке? По какой-то причине не хотел показывать мне это двойственное изображение?

– Здравствуйте.

Я вздрагиваю. У самого забора стоит женщина лет сорока с рыжими кудрявыми волосами; она выбрасывает свой мусор.

– Простите, это я от неожиданности, – говорю я. – Здравствуйте.

Она показывает на первый дом: – Вы, я так понимаю, новый жилец? Я Мэгги.

Я пожимаю ей руку через ограду. – Джейн Кавендиш.

– Вообще-то, – признается она, – я тоже напугалась. Я сначала приняла вас за другую. За эту бедняжку.

По спине у меня пробегает холодок. – Вы знали Эмму?

– Говорили разок. Но она милая была. Симпатичная такая. Заглянула как-то с котенком, которого нашла, мы и поболтали.

– Когда это было?

Мэгги морщится: – Всего за пару недель до… ну, вы знаете.

Мэгги Эванс… Теперь я вспоминаю: это ее после смерти Эммы цитировали в местной газете; она говорила, как жителям района не нравится Дом один по Фолгейт-стрит.

– Так жалко ее было, – продолжает Мэгги. – Она сказала, что сидит на больничном, лечится от рака. Когда ее нашли, я подумала, не связано ли одно с другим, может, химиотерапия не помогла и она решила покончить с собой? Ясное дело, она мне по секрету сказала, но я решила, что должна сообщить полиции. Но мне сказали, что делалось вскрытие и рака у нее не было. Помню, я еще подумала, как это ужасно – победить такую страшную болезнь и вот так вот умереть.

– Да, – говорю я, но думаю: рак? Я уверена, что это была очередная ложь, но зачем?

– Учтите, – добавляет она, – я ей сказала, чтобы она этого котенка хозяину дома не показывала. Человек, построивший такой дом… – Ей хочется, чтобы эти слова повисли в воздухе, но молчать дольше нескольких секунд она не способна, и вскоре возвращается к своей любимой теме – этому дому. Несмотря на то, что она говорит, она явно наслаждается тем, что живет по соседству с пресловутым зданием. – Ну ладно, побегу, – наконец говорит она. – Пора детей чаем поить.

Я гадаю, как я справлюсь с этой стороной материнства – приостановкой своей жизни ради того, чтобы поить чаем детей и судачить с соседями. Но, наверное, есть вещи и похуже.

Я смотрю на рисунок у себя в руке. Мне в голову приносится еще одна ассоциация из тех времен, когда я изучала историю искусств. Янус, двуликий бог. Бог обмана.

Второе изображение – это вообще я? Или это – думаю я вдруг – Эмма Мэтьюз? И если это так, то почему Эдвард был на нее так зол?

Я жду, пока Мэгги уйдет, осторожно проникаю в слои содержимого бака и нахожу бумажки. Они слиплись, получился слоеный пирог из ярко-зеленых, красных и желтых листков. Я несу их обратно в дом. Все-таки они мне еще пригодятся.

Тогда: Эмма

С выходом на работу я тяну до последнего. Но к пятнице понимаю, что дальше так все-таки продолжаться не может. Я оставляю Лентяю немного корма, наполняю туалетный лоток и иду.

В офисе, по пути к своему столу, я чувствую, что на меня смотрят. Единственный, кто со мной заговаривает, это Брайан.

О, Эмма, говорит он, тебе уже лучше? Хорошо. Приходи на собрание по итогам месяца в десять.

По его поведению я понимаю, что ему ничего не сказали, но вот женщины – другое дело. Никто не смотрит мне в глаза. Каждый раз, когда я гляжу по сторонам, головы нарочито склоняются к экранам компьютеров.

Потом я вижу направляющуюся ко мне Аманду. Я быстро встаю и иду в туалет. Я знаю, что столкновения не избежать, но будет лучше, если оно состоится в каком-нибудь укромном месте, чем тут, у всех на глазах. Я едва успеваю – дверь еще не закрылась, как она распахивает ее так, что та отскакивает от маленького резинового стопора.

Какого хера? кричит она.

Аманда, говорю я, погоди.

Вот только не надо, вопит она. Не говори, что тебе жаль, или еще чего такого. Ты была моей подругой, и ты трахалась с моим мужем. Даже запись оставила на телефоне, как ты ему сосешь. И ни хера же – тебе еще хватает наглости жаловаться на него. Мерзкая, лживая сука.

Она машет руками перед моим лицом, и на секунду мне кажется, что она меня ударит.

А Саймон, говорит она. Ты врала ему, врала мне, врала полиции…

Насчет Сола я не врала, говорю я.

Я знаю, что он не ангел, но когда такие, как ты, на него вешаются…

Это Сол меня изнасиловал, говорю я.

Это ее останавливает. Она спрашивает: Что?

Это прозвучит очень странно, торопливо говорю я. Но честное слово, сейчас я говорю правду. И я знаю, что я тоже виновата. Сол меня напоил, так напоил, что я еле на ногах стояла. Нельзя было этого допускать – знала ведь, зачем он это делает, но не сознавала, как далеко он может зайти. Может, он мне даже что-то подмешал. Потом сказал, что проводит меня до номера. Я опомниться не успела, как он на меня насел. Я просила его этого не делать, но он не слушал.

Она смотрит на меня. Говорит: врешь.

Не вру. Раньше врала, признаю. Но я клянусь, что сейчас не вру.

Он не мог этого сделать, говорит она. Он мне изменял, но он не насильник.

Однако особой уверенности в ее голосе нет.

Он, поди, и не думал, что это было изнасилование, говорю я. Потом он мне все говорил, как это было чудесно. А я совсем запуталась, думала, вдруг я как-то неправильно запомнила. Но он прислал мне запись. Я даже не поняла, что он нас снимает, в таком была состоянии. Он сказал, что с огромным удовольствием ее пересматривает. Это он мне вроде как напоминал, что может в любой момент рассказать Саймону. Я не знала, что делать. Запаниковала.

Почему ты никому не говорила? подозрительным тоном спрашивает она.

А кому я могла сказать? Ты тогда казалась такой счастливой, я не хотела, чтобы из-за меня развалился твой брак. А Саймон, ты же знаешь, немного перед Солом благоговеет. Я не понимала, поверит ли он мне, не говоря уже о том, как он отреагирует, если узнает, что его лучший друг со мной такое сделал.

Но запись ты не удалила. Почему?

Оставила как улику, говорю я. Просто никак не могла набраться храбрости пойти в полицию. Или хотя бы в отдел кадров. Чем дольше тянула, тем труднее становилось. Когда я увидела запись, то и сама поняла, что там ничего не ясно. А показать ее кому-то мне было стыдно. Я думала, что, может, сама виновата. А потом полицейские нашли ее в моем телефоне и предположили при Саймоне, что это – Деон Нельсон, и все так перепуталось.

Господи, недоверчиво говорит Аманда. Господи. Эмма, ты сочиняешь.

Нет. Клянусь, нет.

Добавляю: Аманда, Сол – сволочь. Я думаю, в глубине души ты сама это знаешь. Ты же в курсе, что у него были и другие женщины – в офисе, в клубах, все, что движется. Если ты меня поддержишь, он получит по заслугам, – может быть, не по полной программе, но по крайней мере работы лишится.

А как же полиция? спрашивает Аманда, и я понимаю, что она наконец-то начинает мне верить.

Полиция не станет вмешиваться, если не предоставить улик. Речь же не о том, чтобы он в тюрьму сел, а о том, чтобы работы лишился. После того, как он с тобой обошелся, ты разве не думаешь, что это только справедливо будет?

И вот она кивает. Я знаю, что он спал как минимум с двумя женщинами из этой фирмы. С Мишель из бухгалтерии и с Леоной из маркетинга. Я сообщу в отдел кадров.

Спасибо, говорю я.

Ты Саймону что-нибудь об этом говорила?

Я качаю головой.

Ты должна сказать.

При мысли о Саймоне – добром, обожающем, доверчивом Саймоне – происходит нечто странное. Я больше не чувствую к нему того презрения. Раньше меня бесило, что Саймон так лебезит перед Солом, что без умолку распространяется о том, какой Сол клевый мужик, тогда как все это время Сол был эгоистичным, агрессивным засранцем. Но это прошло. Теперь какая-то часть меня вспоминает, как приятно было получить прощение.

К своему удивлению я понимаю, что плачу. Я вытираю слезы бумажным полотенцем из коробки.

Я не могу вернуться, говорю я. С Саймоном все кончено. Когда что-то идет настолько не так, этого уже не исправишь.

Сейчас: Джейн

– Чуть-чуть геля, будет прохладно, – дружелюбно говорит сонографист. Я слышу кетчупное чавканье смазки, потом зонд развозит гель по моему животу. Это ощущение напоминает мне мое первое обследование с Изабель, липкость кожи, оставшуюся на весь день, как некая тайна под одеждой; маленькую скрученную распечатку в сумочке с изображением призрачных, напоминающих листок папоротника очертаний эмбриона.

На меня вдруг нахлынули чувства, и я делаю глубокий вдох.

– Расслабьтесь, – бормочет врач, неправильно его истолковав. Она крепко прижимает зонд к моему животу, водит им из стороны в сторону. – Вот.

Я смотрю на экран. Из мрака возникает контур, и я ахаю. Она улыбается моей реакции.

– Сколько у вас детей? – непринужденно спрашивает она.

Наверное, мне требуется больше времени, чем другим, чтобы должным образом сформулировать ответ на этот вопрос, потому что она заглядывает в мою карту.

– Прошу прощения, – тихо говорит она. – Я вижу, было мертворождение.

Я киваю. Сказать тут больше нечего.

– Вы хотите знать пол ребенка? – спрашивает она.

– Да, если можно.

– У вас мальчик.

У вас мальчик. От уверенности, прозвучавшей в этом утверждении, от ожидания того, что на этот раз все будет в порядке, меня одолевают чувства, радость сталкивается с горем так, что я плачу слезами и того, и другого.

– Вот, пожалуйста. – Она протягивает мне коробку салфеток, которыми тут вытирают гель. Я сморкаюсь, она возвращается к работе. Через несколько минут она говорит: – Попрошу-ка я консультанта заглянуть.

– Зачем? Что-то не так?

– Он просто расскажет вам о ваших показателях, – успокаивает она меня. Потом уходит. Я не слишком волнуюсь. Дело в том, что формально я – пациент группы риска. Учитывая, что проблемы с Изабель начались примерно на последней неделе беременности, нет причин думать, что что-то может быть не так сейчас.

Кажется, что проходит вечность, прежде чем открывается дверь и я вижу лицо доктора Гиффорда.

– Здравствуйте, Джейн.

– Здравствуйте. – Теперь я приветствую его как старого друга. – Как поживаете?

– Замечательно, спасибо. Джейн, я хотел разъяснить вам одну из главных причин проведения этого исследования примерно на двенадцатой неделе. Это делается для того, чтобы на раннем этапе заметить какие-то самые распространенные отклонения от нормы в развитии плода.

Нет, думаю я. Не может быть…

– Это исследование не позволяет выявить их определенно, но оно показывает, где может быть повышенный риск. В вашем случае мы, разумеется, искали проблемы с плацентой или пуповиной, но я рад сообщить, что и с тем, и с другим у вас все хорошо.

Я хватаюсь за эти слова. Слава богу. Слава богу…

– Но еще мы измеряем так называемую шейную прозрачность. Это состояние скопления подкожной жидкости в задней части шейки ребенка. В вашем случае ширина шейной складки указывает на несколько повышенный риск синдрома Дауна. У нас считается, что высокий риск – это один к ста пятидесяти. А у вас сейчас – один к ста. Это значит, что у одной из ста матерей в вашей группе риска родится ребенок с синдромом Дауна. Понимаете?

– Да, – говорю я. Я и понимаю – то есть мой ум осознает смысл его слов. С математикой у меня хорошо. А вот с чувствами разобраться не очень получается. Столько переживаний, и они так наваливаются на меня, что чуть ли не отменяют друг друга; голова у меня ясная, но я оцепеневаю.

Все мои планы, все мои тщательно составленные планы разваливаются…

– Единственный способ узнать наверняка – провести исследование, для которого нужно будет ввести вам в матку иглу и взять пробу жидкости, – говорит доктор Гиффорд. – К сожалению, само это исследование связано с незначительным риском выкидыша.

– Насколько незначительным?

– Где-то один к ста. – Он виновато улыбается, словно хочет сказать, что понимает – у меня достанет ума осознать иронию ситуации. Вероятность выкидыша в результате исследования равна вероятности синдрома Дауна без него.

– Есть новое, неинвазивное исследование, которое может дать достаточно точный результат, – добавляет он. – Тестирование частичек ДНК ребенка в крови матери. К сожалению, в нашей клинике оно в настоящее время не проводится.

Я вдумываюсь в его слова.

– То есть я могу сделать это частным образом?

Он кивает. – Оно стоит примерно четыреста фунтов.

– Я согласна, – быстро говорю я. Уж как-нибудь найду на него денег.

– Тогда я выпишу направление. И мы можем дать кое-какие буклеты. Сегодня многие дети с синдромом Дауна ведут долгую и относительно полноценную жизнь. Но гарантировать ничего нельзя, и родители должны принимать решение самостоятельно.

Я понимаю, что он подразумевает под решением: делать аборт или нет.

Я ухожу из больницы в том же оцепенении. У меня будет ребенок. Мальчик. Еще один шанс стать матерью.

Или нет.

Смогу ли я растить ребенка-инвалида? У меня нет иллюзий насчет того, что такое дети с синдромом Дауна. Да, сегодня у них больше перспектив, чем раньше, но все равно этим детям требуется больше ухода, больше помощи, больше внимания, больше любви и поддержки, чем другим. Мне встречались матери с такими детьми – бесконечно терпеливые, явственно измотанные, и я думала: какие же они удивительные. Сумею ли я стать одной из них?

Лишь вернувшись в дом на Фолгейт-стрит, я понимаю: откладывать разговор с Эдвардом больше нельзя. Одно дело – ждать удобного случая сказать ему, что он станет отцом, и совсем другое – скрывать нечто в таком роде. Во всех буклетах подчеркивается необходимость обсуждения этой ситуации с партнером.

Впрочем, первым делом я – с неизбежностью – ищу в Интернете информацию о синдроме Дауна. Уже через несколько минут мне становится плохо.

…Трисомия 21, как правильно называется синдром Дауна, предполагает проблемы с щитовидной железой, расстройства сна, осложнения работы ЖКТ, нарушения зрения, пороки сердца, нестабильность позвоночника и тазобедренного сустава, слабый мышечный тонус и затруднения в учебе…

…Какие меры безопасности можно принять, чтобы ребенок не потерялся? Установите на всех дверях в доме хорошие замки, на входных дверях повесьте знаки «СТОП», и задумайтесь над обнесением всего вашего двора забором…

…Приучение к горшку ребенка со слабым мышечным тонусом – несомненно, задача повышенной сложности! В течение трех лет у нас происходили «несчастные случаи», но дело понемногу налаживается…

…Мы ели йогурт перед зеркалом, чтобы дочка видела, почему проливает его, – и это сработало! Со зрительно-моторной координацией не все благополучно…

Потом, виня себя еще сильнее, я пишу «синдром Дауна+аборт».

В Великобритании из всех пар, которым сообщается о дородовом диагнозе «синдром Дауна», 92 % выбирают аборт. Согласно «Закону об абортах», аборт при синдроме Дауна разрешен вплоть до родов.

…Мы поняли, что для нас с партнером будет лучше испытывать чувства вины и горя из-за аборта, чем позволить нашей дочери всю жизнь страдать…

Боже мой. Боже мой. Боже мой.

Изабель уже спала бы всю ночь. Сидела бы, хватала бы все подряд, совала в рот. Она бы ползала, а может, и ходила. Она была бы умной, спортивной и целеустремленной, как ее мать. Вместо этого мне приходится решать, взваливать ли на себя…

Я останавливаюсь. Я неправильно об этом думаю. Доктор Гиффорд записал меня на прием в диагностический центр, завтра ранним утром. Пообещал, что через пару дней оттуда позвонят и сообщат результаты. Заранее расстраиваться не следует. В конце концов, вероятность того, что все обойдется, очень высока. Тысячи будущих матерей этого боятся, а потом выясняется, что бояться было нечего.

Я звоню Миа и плачусь ей, наверное, несколько часов.

Тогда: Эмма

Я сижу в поезде и гадаю, что я ему скажу. За окном мелькают электростанции и поля. Появляются и исчезают пригороды и деревушки.

Все слова, которые приходят мне в голову, кажутся неправильными. И я знаю, что чем дольше репетировать, тем фальшивее получится. Лучше говорить от души и надеяться, что он меня выслушает.

Сойдя с поезда и дожидаясь такси, я пишу ему сообщение. Еду к тебе. Нам нужно поговорить.

Таксист даже не верит, что то место, куда мне надо, существует, – барышня, да там нет ничего, ближайший дом – в Трегерри, в пяти милях оттуда, – пока мы не сворачиваем на проселочную дорогу и не обнаруживаем лагерь из вагончиков и кабинок-биотуалетов, стоящий в грязи. Кругом поля, лес и живые изгороди, но через долину по далекой двухрядной дороге ездят грузовики, и я понимаю, что через какое-то время тут и вправду может возникнуть целый новый город.

Из одного из вагончиков выходит Эдвард, его лицо потемнело от тревоги. Эмма, говорит он. Что случилось? Зачем ты здесь?

Я делаю глубокий вдох. Мне нужно объясниться. Это очень сложно. Мне нужно было тебя увидеть, чтобы сказать.

Вагончики забиты геодезистами и проектировщиками, поэтому мы отходим к лесу. Я рассказываю ему то же, что рассказала Аманде, – что меня опоил и принудил к сексу один из друзей Саймона, что он снял все на видео и прислал его мне, чтобы меня запугать, что полиция предположила, что это был Деон Нельсон, что мне вынесли предупреждение за трату времени полиции, но на самом деле я не виновата. Он внимательно слушает, его лицо ничего не выражает.

А потом он говорит мне, очень спокойно, что между нами все кончено.

Неважно, правду я говорю сейчас или нет, – я солгала ему раньше.

Он напоминает о нашем уговоре – что все будет продолжаться, пока будет идеальным.

Он говорит, что такие отношения подобны зданию, что нужен прочный фундамент, иначе все рухнет. Он думал, что наши отношения построены на честности, а они были построены на обмане.

Он говорит: все это – он указывает на поля – делается лишь потому, что я сказала ему, что Нельсон напал на меня в моем собственном доме. Он говорит, что этот город теперь тоже строится на обмане. Что он задумал сообщество, в котором люди заботились бы друг о друге, уважали бы друг друга и помогали бы друг другу. Но такое сообщество должно держаться на доверии, и теперь оно запятнано в его глазах.

Он говорит «прощай» голосом, лишенным эмоций.

Но я знаю, что он любит меня. Знаю, что ему нужны наши игры, что они удовлетворяют какую-то его глубинную потребность.

Я была неправа, в отчаянии говорю я. Но подумай о том, что сделал ты. Насколько же это хуже?

Он хмурится. Что ты хочешь сказать?

Ты убил свою жену, говорю я. И сына. Убил, потому что не хотел портить свое здание.

Он пристально смотрит на меня. Он отрицает вину.

Я говорила с Томом Эллисом, признаюсь я.

Он отмахивается. Этот человек – озлобившийся, завистливый неудачник.

Разве ты не видишь, говорю я, мне все равно. Мне все равно, что ты сделал или какой ты плохой. Эдвард, мы должны быть вместе. Мы оба это знаем. Теперь я знаю твою страшную тайну, а ты знаешь мою. Разве ты не этого хотел? Чтобы мы были совершенно честны друг с другом?

Я чувствую, что он разрывается, что он мысленно взвешивает свое решение, что он не хочет терять того, что у нас есть.

Эмма, ты сошла с ума, наконец говорит он. Ты все придумала. Ничего этого не было. Возвращайся в Лондон.

Сейчас: Джейн

Я снова прихожу к Кэрол Йонсон по нескольким причинам.

– Во-первых, – говорю я ей, – кажется, вы и Саймон – единственные, с кем Эмма делилась своими опасениями насчет Эдварда Монкфорда. Однако у меня есть доказательство того, что она по крайней мере однажды вам, своему терапевту, соврала. Во-вторых, из всех, с кем она общалась, у вас одной есть психологическое образование. Я надеюсь, вы сможете пролить немного света на ее личность.

Еще об одной причине я пока что ей не говорю.

Она хмурится.

– Как соврала?

Я рассказываю, что узнала, – о встрече с Солом и о том, как Эмма, напившись, сделала ему минет.

– Если вы признаете, что она соврала насчет изнасилования Деоном Нельсоном, – говорю я, – то согласитесь, что она и насчет Эдварда могла соврать?

Она думает. – Иногда пациенты лгут своим терапевтам. Потому ли, что находятся на стадии отрицания, потому ли, что им попросту стыдно, – такое случается. Но если то, что вы мне рассказали, верно, то она не просто соврала – она создала целый вымышленный мир, альтернативную реальность.

– То есть?..

– Ну, это не совсем моя область. В медицине такой тип патологической лжи называется истерическими фантазиями. Они сопряжены с низкой самооценкой, стремлением привлекать к себе внимание и глубинным желанием предстать в более выгодном свете.

– Подвергнуться изнасилованию – это не совсем выгодный свет.

– Да, но это выделяет человека. Мужчины с истерическими фантазиями выдают себя за членов королевской семьи или бывших работников спецслужб. Женщины чаще притворяются, что перенесли какую-нибудь ужасную болезнь или выжили в катастрофе. Пару лет назад был знаменитый случай – одна женщина утверждала, что выжила Одиннадцатого сентября, да так убедительно, что в итоге возглавила группу помощи другим выжившим. Оказалось, что Одиннадцатого сентября ее даже не было в Нью-Йорке. – Она на секунду задумывается. – Как ни странно, я припоминаю, что Эмма как-то раз сказала что-то вроде: а как бы вы отреагировали, если бы я сказала, что все это выдумала? Словно она подумывала сознаться.

– Она могла покончить с собой, когда ее ложь вышла ей боком?

– Наверное, это возможно. Если ей не удалось придумать новый нарратив и при его помощи представить себя жертвой – хотя бы в своих собственных глазах, то она вполне могла испытать так называемую нарциссическую обиду. Говоря простым языком, Эмма могла чувствовать такой стыд, что предпочла умереть, но не принимать его.

– В таком случае, – говорю я, – Эдвард невиновен.

– Не исключено, – осторожно говорит она.

– Почему только «не исключено»?

– Я не могу посмертно диагностировать у Эммы истерические фантазии, чтобы подогнать факты под удобное объяснение. Не менее вероятно то, что она просто сказала одну вполне логичную неправду, потом еще одну, чтобы скрыть первую, и так далее. Это относится и к Эдварду Монкфорду. Да, на основании сказанного вами можно предположить, что настоящее нарциссическое расстройство было у Эммы, а не у него. Но не приходится сомневаться, что Монкфорд – человек, стремящийся к полному контролю. А что происходит, когда такой человек встречается с человеком, из-под контроля вышедшим? Это может быть очень опасное сочетание.

– Но у кого-то было куда больше причин питать против Эммы злобу, – замечаю я. – Деон Нельсон едва не попал за решетку. Сол Аксой лишился работы. Инспектору Кларку пришлось преждевременно уйти в отставку.

– Возможно, – говорит Кэрол. Но ее голос все равно звучит не вполне убежденно. – Теперь мне кажется, что у Эммы была и другая причина мне лгать.

– Какая?

– Она могла использовать меня для испытаний. Так сказать, репетировать свою историю, прежде чем рассказать ее кому-то другому.

– Кому? – Но тут я понимаю, кто это мог быть. – Вторым человеком, которому она рассказала эту историю про Эдварда, был Саймон.

– Зачем бы она стала это делать, если по-настоящему хотела быть с Эдвардом?

– Потому что Эдвард ее отверг. – На меня вдруг накатывает удовлетворение – не только потому, что, как мне кажется, я наконец поняла, чем были вызваны причудливые обвинения Эммы в адрес Эдварда, но и потому, что я чувствую, что настигаю ее, что я у нее на хвосте, как бы она ни виляла, как бы ни кидалась из стороны в сторону. – Это единственный ответ, который все объясняет. У Эммы никого, кроме Саймона, не осталось. Поэтому она сказала ему, что это она бросила Эдварда, хотя на самом деле все было наоборот. Я могу воспользоваться вашим туалетом?

Кэрол удивлена, но показывает, где уборная.

– Есть еще одна причина, по которой я пришла, – говорю я, вернувшись. – Самая главная. Я беременна. От Эдварда.

Она смотрит на меня.

– И есть вероятность – предположительно, очень маленькая, – что у ребенка может быть синдром Дауна, – добавляю я. – Я жду результатов исследования.

Кэрол быстро приходит в себя. – Какие чувства вы в связи с этим испытываете, Джейн?

– Я растеряна, – признаюсь я. – С одной стороны, я рада, что у меня снова будет ребенок. С другой – я в ужасе. А с третьей стороны, я не знаю, когда и что сказать Эдварду.

– Что же, давайте сначала разберемся с этим. Беременность вызывает у вас исключительно радость? Или она оживила вашу скорбь по Изабель?

– И то, и другое. Мне кажется, что родить другого ребенка – это так… окончательно. Словно я каким-то образом бросаю ее.

– Вы обеспокоены тем, что новый ребенок заместит ее в ваших мыслях, – мягко говорит она. – А поскольку ваши мысли – это единственное место, где Изабель сейчас живет, вам кажется, что вы ее убиваете.

Я смотрю на нее.

– Да. Все именно так. – Я осознаю, что Кэрол Йонсон – очень хороший психотерапевт.

– В ту нашу встречу я говорила о навязчивых повторениях – когда люди застревают в прошлом, снова и снова отыгрывают одну и ту же психодраму. Но нам также предоставляются возможности вырваться из этого цикла и жить дальше. – Она улыбается. – Люди любят говорить о чистом листе. Но по-настоящему чистый лист – это лист новый. Остальные – серые от того, что было написано на них раньше. Возможно, это ваш шанс начать все с нового листа, Джейн.

– Я боюсь, что этого ребенка так же сильно любить не смогу, – сознаюсь я.

– Это понятно. Иногда умершие кажутся нам немыслимо совершенными – идеалами, которых живым не достигнуть. Уйти от этого непросто. Но возможно.

Я думаю над ее словами. Осознаю, что они относятся не только ко мне, но и к Эдварду. Элизабет – это его Изабель; совершенная, утраченная предтеча, от которой ему никогда не освободиться.

Мы с Кэрол разговариваем еще час – о беременности, о синдроме Дауна, об аборте. И под конец я точно знаю, что мне делать.

Если у ребенка все-таки обнаружат синдром Дауна, то я сделаю аборт. Это непростое и неочевидное решение, и я буду винить себя всю оставшуюся жизнь, но оно принято.

А если я сделаю аборт, то Эдварду об этом ничего не скажу. О том, что я была беременна, он не узнает. Кто-то счел бы это нравственной трусостью. Но я не вижу смысла говорить ему о ребенке, если ребенка больше нет.

Но если результат теста окажется отрицательным и с ребенком все будет в порядке, – а ведь и доктор Гиффорд, и Кэрол всеми силами склоняли меня к мысли, что это вероятнее всего, – то я немедленно отправлюсь в Корнуолл и сообщу Эдварду, что он будет отцом.

Я прощаюсь с Кэрол, когда звонит мой телефон.

– Джейн Кавендиш?

– Да, слушаю.

– Это Карен Пауэрс из диагностического центра.

Мне удается что-то ответить, но голова у меня уже идет кругом.

– Готовы результаты исследования, – продолжает она. – Вам удобно их обсудить?.

Я стояла, но сейчас снова сажусь. – Да-да. Продолжайте.

– Назовите, пожалуйста, ваш адрес.

Я нетерпеливо прохожу процедуру подтверждения личности. Кэрол уже догадалась, кто звонит, и тоже садится.

– Я рада вам сообщить, что… – начинает Карен Пауэрс, и меня переполняет радость. Хорошие новости. Это хорошие новости.

Я снова начинаю плакать, и ей приходится повторить результаты. Они отрицательные. Полную гарантию может дать только амниоцентез, но это исследование дает точный результат с вероятностью существенно выше девяносто девяти процентов. Нет никаких оснований полагать, что мой ребенок будет нездоров. Страх ушел. Я в порядке. Остается лишь рассказать обо всем Эдварду.

Тогда: Эмма

Приходит такое чувство, будто кто-то умер. Я ошеломлена, оцепенела. Дело не только в потере Эдварда, но и в каком-то медицинском хладнокровии, с которым он ее устроил. На одной неделе я была для него идеальной женщиной, на другой все было кончено. От обожания к презрению – в мгновение ока. Какая-то часть меня уверена, что он отказывается признать, насколько он ко мне привязался, что с минуты на минуту он позвонит и скажет, что совершил ужасную ошибку. Но потом я вспоминаю, что Эдвард – не Саймон. Я гляжу на бледные, девственно чистые стены, непреклонные поверхности Дома один по Фолгейт-стрит и в каждом квадратном дюйме вижу его силу воли, его жестокую решительность.

Я перестаю есть. Становится легче: голод – как старый добрый друг, головокружение – обезболивающее от чувства утраты.

Я хватаю Лентяя и использую его как салфетку, как мягкую игрушку, как утешителя. Недовольный моей слабостью, он вырывается и скрывается на втором этаже; жаждая тепла его мягкой шерстки, я вытаскиваю его из моей постели.

Когда он пропадает, я схожу с ума от беспокойства. Потом я вижу, что дверь чулана открыта. Там-то я его и обнаруживаю: он сидит на банке полироли, прячется от меня. Этим вечером, когда я принимаю душ, электричество вдруг отключается и вода холодеет. Всего на несколько секунд, но мне достаточно, чтобы вскрикнуть от тревоги и страха. Моя первая мысль – что Лентяй каким-то образом отсоединил кабель в чулане. Вторая – что это сам дом. Что он охладевает ко мне, как Эдвард, выказывает недовольство.

Потом вода теплеет. Просто перебой, что-то на секунду нарушилось. Беспокоиться не о чем.

Я упираюсь лбом в гладкую стену душевой; мои слезы вместе с водой текут в слив.

Сейчас: Джейн

С приема у Кэрол я возвращаюсь воодушевленной и полной сил. Поворот пройден. Простым будущее не окажется, но оно хотя бы ясно.

Я вхожу в дом и замираю на месте. У лестницы стоит кожаный саквояж «Суэйн Адени».

– Эдвард? – неуверенно говорю я.

Он стоит на кухне, разглядывает диаграмму связей – мешанину налепленных на стену бумажек. Посередине я приклеила рисунок, двойственное изображение меня/Эммы, извлеченное мной из мусорного ведра.

Он поворачивается ко мне, и я содрогаюсь от ледяной злобы его взгляда. – Я все могу объяснить, – быстро говорю я. – Я знаю, что тебе не нравится, когда на стенах что-то есть, но мне нужно было разобраться…

– Убита Эдвардом Монкфордом, – тихо говорит он. – Приятно видеть, что я – не единственный подозреваемый, Джейн.

– Я знаю, что ты этого не делал. Я только что была у терапевта Эммы. Эмма врала ей, и, кажется, теперь я понимаю почему. И мне кажется, я понимаю, почему она покончила с собой. – Я медлю. – Она сделала это, чтобы наказать тебя. Прощальный, драматический жест – чтобы ты винил себя за то, что ее бросил. И мне представляется – учитывая, через что тебе к тому моменту уже пришлось пройти, – что она добилась своего.

– Я любил Эмму. – Эти слова, такие безжизненные и безапелляционные, разрывают воздух. – Но она солгала мне. Я думал, что, может быть, у меня получится без лжи. С тобой. Помнишь свою заявку? Где ты говорила о принципиальности, честности и доверии? Из-за нее я подумал, что может получиться, что на этот раз будет лучше. Но я никогда не любил тебя так, как ее.

Я смотрю на него, потрясенная.

– Что ты здесь делаешь? – удается мне произнести. Я понимаю, что к делу это не относится, но мне нужно время, чтобы осмыслить сказанное им.

– Я вернулся в Лондон, чтобы встретиться с адвокатами. В «Нью-Остелл» заехали первые жильцы, но с ними трудно. Они, похоже, решили, что если объединятся, то смогут заставить меня изменить правила. Получат постановления о выселении. Все. – Он пожимает плечами. – Я принес ужин.

На стойке стоят шесть бумажных пакетов из старомодных бакалейных лавок, которые Эдвард предпочитает. – Вообще-то, хорошо, что ты здесь, – глухо говорю я. – Нам нужно поговорить.

– Определенно. – Его взгляд возвращается к диаграмме связей.

– Эдвард, я беременна. – Я говорю эти слова без выражения – человеку, который только что сказал, что не любит меня. Мне такого и в страшном сне привидеться не могло. – Ты имеешь право знать.

– Да, – наконец говорит он. – Сколько ты уже от меня это скрываешь?

Меня подмывает солгать, но я не позволяю себе увильнуть: – Я на тринадцатой неделе.

– Намереваешься оставить?

– Была вероятность того, что он родится с синдромом Дауна. – Тут Эдвард проводит рукой по лицу. – Но обошлось. Да, я оставлю. Его. Я его оставлю. Я знаю, что ты бы этого не хотел, но вот так вот.

Эдвард на миг закрывает глаза, словно от боли.

– Учитывая то, что ты сейчас сказал, я предполагаю, что ты не хочешь быть его отцом в каком бы то ни было практическом смысле, – продолжаю я. – Ничего страшного. Мне от тебя ничего не нужно, Эдвард. Если бы ты мне сказал, что по-прежнему любишь Эмму…

– Ты не понимаешь, – перебивает он. – Это было похоже на болезнь. Я ненавидел себя каждую секунду с ней.

Я не знаю, что на это сказать. – Терапевт, у которого я сегодня была… Она сказала, что люди иногда застревают в своих историях, пытаются воспроизвести прежние отношения. Мне кажется, что ты как-то застрял в истории Эммы. Помочь тебе оттуда выбраться я не могу. Но и застревать там с тобой я не собираюсь.

Он смотрит на стены, на созданные им идеальные, стерильные пространства. Он словно черпает из них силы. Встает.

Говорит:

– Прощай, Джейн. – Берет саквояж и уходит.

11. Какая проблема в отношениях пугает вас больше всего?

☉ Скука

☉ Осознание того, что вы достойны лучшего

☉ Отчуждение друг от друга

☉ Зависимость вашего партнера от вас

☉ Предательство

Тогда: Эмма

Иногда мне кажется, что я могу уменьшиться так, что меня не станет. Иногда я чувствую себя чистой и совершенной, как призрак. Голод, головная боль, головокружение – только они существуют на самом деле.

То, что мне так хорошо удается не есть, – доказательство того, что я по-прежнему сильна. Иногда удается не так хорошо, и я в один присест сжираю буханку хлеба или целую тару капустного салата, но потом я засовываю два пальца в рот, и все выходит наружу. Можно начинать заново. С нового калорийного листа.

Я не могу спать. То же самое было во время моего последнего расстройства питания. Но сейчас хуже. Я просыпаюсь посреди ночи, уверенная, что в доме включился и выключился свет, или что я слышала, как кто-то ходит. Заснуть после этого невозможно.

Я иду к Кэрол и говорю, что Эдвард – самовлюбленный тиран. Говорю, что он мучает меня, хочет меня контролировать, что он одержим. Но пусть мне и хочется верить в то, что я ей говорю, каждая клетка моего тела томится по нему.

Вернувшись от нее, я вижу во дворе что-то вроде тряпки или выброшенной игрушки. Лишь через несколько секунд мой мозг соображает, что это такое, я выскакиваю из дому и бегу по нетронутому гравию.

Лентяй. Спереди он вроде как стоит, но задняя его часть лежит. Он мертв. Левый его бок проломлен – кровавое шерстяное месиво. Он, видимо, приполз сюда от дома и тут кончился. Я оглядываюсь. Ничто не объясняет его смерти. Сбила машина? Или кто-то наступил на него, а потом бросил через забор? Или даже прижал к стене дома и забил кирпичом?

Бедняжка, говорю я вслух и, опустившись рядом на корточки, глажу неповрежденный бок. Слезы капают на его шелковистую шерстку, такую сейчас неподвижную, безответную. Бедный, бедный малыш. Я говорю это ему, но имею в виду себя.

Внезапно я понимаю: это, как и разлитая по стене краска, – послание. Ты следующая. Тот, кто делает это, хочет запугать меня и убить. И теперь, когда я осталась одна, его уже не остановишь.

Разве что Саймон. Еще можно попросить помощи у Саймона. Больше не у кого.

Сейчас: Джейн

И вот опять – описан полный круг. Живот есть, а мужика нет. Миа не говорит: я ведь тебя предупреждала, но явно так думает.

Осталось последнее домашнее дело. Эдварду, может, и неинтересно, что я выяснила насчет Эммы, но мне кажется, что Саймон имеет право об этом знать. Заодно я приглашаю Миа – на случай эксцессов.

Он приходит вовремя, с вином и толстой синей папкой. – Я тут не был с тех пор, как все это случилось, – говорит он, хмуро оглядывая интерьер Дома один по Фолгейт-стрит. – Мне тут никогда не нравилось. Эмме я говорил, что нравится, но это она хотела тут жить. Даже технические примочки – не такие впечатляющие, какими поначалу казались. Все время все сбоило.

– Правда? – Я удивлена. – У меня проблем не было.

Он кладет папку на стойку. – Это вам. Копия того, что я разузнал о Монкфорде.

– Спасибо. Но мне это уже ни к чему.

Он хмурится.

– Я думал, вы хотите знать, как погибла Эмма.

– Саймон… – Я ловлю взгляд Миа, и она тактично отправляется открывать вино. – Эмма лгала насчет Эдварда. Почему – наверняка не знаю, как не знаю и точных обстоятельств ее гибели. Однако сомнений в том, что она сказала вам неправду о нем, нет. – Я делаю паузу. – Ее также уличили в другом обмане, более серьезном. На записи в ее телефоне был не Деон Нельсон, не взломщик. Это был Сол Аксой.

– Я знаю, – зло говорит он. – Это тут ни при чем.

Секунду я не понимаю, откуда он может знать.

– А, вам Аманда рассказала.

Он качает головой.

– Эмма. После того, как она рассталась с Эдвардом, она мне все рассказала.

– Она рассказала, как это произошло?

– Да. Сол накачал ее чем-то и изнасиловал. – Видя выражение моего лица, Саймон спрашивает: – Что? Играли в детектива, а этого не узнали?

– Я говорила с Солом, – медленно отвечаю я. – Он сказал, что инициатором была Эмма.

Саймон саркастически фыркает: – Ну надо же, неужели? Сол мне нравился, но еще до того, как Эмма мне рассказала, я знал, что в нем есть и другая сторона. Мы с ним иногда ходили выпивать – после того, как я расстался с Эм. Аманде он говорил, что мне нужно составить компанию, а на самом деле искал возможности сбегать налево. Он всегда пользовался одним и тем же методом. «Поить их, чтобы на ногах не стояли, – говорил. – Для того, что от них требуется, ноги не нужны».

Вид у меня, наверное, потрясенный, потому что он кивает. – Милая фразочка, да? Но мне и тогда казалось странным, как некоторые девушки напивались всего с пары бокалов шампанского. Он из угощения шампанским целое представление устраивает. Вроде как шикарный мужчина – но я читал, что пузырьки хорошо маскируют рогинпол.

Я гляжу на него. Вспоминаю, как Сол Аксой навязывал мне бокал шампанского. Я подумала, что он поганый тип, но все равно приняла все, что он говорил, на веру.

Только я подумала, что все выяснила, как версия опять рассыпается. Потому что, если Сол и вправду изнасиловал Эмму, то она не выдумала свою историю. Да, она соврала; возможно, даже несколько раз, но, в сущности, ее рассказ был правдив. Она лишь поменяла местами имена действующих лиц – по причинам, о которых я, кажется, могу догадаться.

Словно прочтя мои мысли, Саймон говорит: – Она пыталась меня защитить. Она сомневалась, что я нормально отреагирую, если узнаю, что мой лучший друг такое с ней сделал. Но с ней явно что-то было не так – злилась на меня без повода, срывалась каждый раз, когда я что-то хорошее ей говорил. И расстройство питания вернулось. И уже, в общем, не уходило, хотя она и не хотела об этом говорить.

– Вы здесь с ней разговаривали?

Он кивает. – Я же вам говорил. Она поняла, какую глупую ошибку сделала, и захотела все исправить. Она к тому времени была в очень плохом виде. Она подобрала на улице бродячего котенка. А его кто-то убил.

– Она держала котенка? – в изумлении повторяю я. – Здесь? В этом доме?

Мэгги Эванс говорила что-то о приблудном котенке, но не сказала, что Эмма приютила его.

– Да. А что?

То, что это против правил, думаю я. С домашними животными нельзя. С детьми тоже, кстати сказать.

Саймон достает из папки документ. – Ей это дал юрист. Согласно этому плану Монкфорд похоронил тут жену, прямо под домом. Смотрите. – Он показывает крестик и надпись. Место упокоения миссис Элизабет Джорджины Монкфорд и Максимилиана Монкфорда. – Надо быть ненормальным, чтобы такое сделать.

– Счастливо ты отделалась, Джей. – Это Миа, потихоньку подтянувшаяся обратно, навострила уши. Саймон бросает на меня любопытный взгляд, но я не хочу давать пояснений.

– У Эммы была гипотеза, что их погребение тут являлось неким ритуалом, – продолжает он. – Вроде жертвоприношения. Тогда я об этом как-то не очень думал, но после ее смерти почитал про другие здания Монкфорда. Оказалось, что она была права. Каждый раз, когда очередное здание «Монкфорд партнершип» достраивалось, кто-нибудь умирал при подозрительных обстоятельствах.

Он кладет на стол несколько газетных вырезок, чтобы я посмотрела. К каждой прилагается карта, на которой отмечено расположение здания и место гибели. В Шотландии машина сбила молодую женщину в миле от дома, который Эдвард Монкфорд строил возле Инвернесса; водитель скрылся. На Майорке в двух милях от пляжного домика, спроектированного Эдвардом, у родителей пропал ребенок. В Брюгге женщина вроде как бросилась с железнодорожного моста в нескольких сотнях метров от его часовни. Во время монтажа электрооборудования в «Улье» в лестничном колодце был найден мертвым помощник электрика.

– Но ничто из этого даже косвенно не доказывает, что Эдвард виновен в этих смертях, – осторожно говорю я. – Каждый год происходят тысячи исчезновений и несчастных случаев со смертельным исходом. То, что какие-то из них произошли в нескольких милях от этих зданий, ничего не значит. Вы видите систему и связи там, где их нет.

– Или же связи есть, но вы их видеть отказываетесь. – Лицо Саймона мрачно.

– Саймон, единственное, что это доказывает, – это что вы очень любили Эмму. И это замечательно. Но это сказывается на ходе вашей мысли…

– Эмму забирали у меня дважды, – перебивает он. – В первый раз – когда Эдвард Монкфорд влез в наши отношения в тот самый момент, когда Эмма была наиболее уязвима. А второй – когда он ее убил. Я уверен, он это сделал, чтобы не уступать ее мне. Я хочу добиться справедливости, ради Эммы. И я не остановлюсь, пока этого не сделаю.

Вскоре он уходит; Миа пьет его вино. – Он, кажется, милый, – замечает она.

– И немного одержимый?

– Он любил ее. Не может успокоиться, пока не выяснит, что с ней произошло. Это ведь почти героизм, да?

Ох уж эти мужчины, которые любили Эмму, думаю я. При всех ее проблемах мужчины сходили от нее с ума. Будет ли кто-нибудь когда-нибудь питать такие чувства ко мне?

– Не сказать, конечно, что эта любовь очень уж ей помогла, – прибавляет Миа. – Но я все же думаю, что лучше кто-нибудь в таком духе, чем твой безумный архитектор.

– Я – и Саймон? – фыркаю я. – Вряд ли.

– Он дельный, надежный, верный. Не отказывайся, не попробовав.

Я ничего не говорю. Мои чувства в отношении Эдварда все еще слишком сложны, чтобы их можно было уложить в парочку аккуратных предложений и дать Миа на смотр. Его холодная злоба заставила меня смутно устыдиться того, что я пыталась разведать что-то о гибели Эммы за его спиной. Но если у него получится освободиться от нее, то, возможно, он сумеет увидеть мое положение яснее?

Я качаю головой – как в знак несогласия с собой, так и для того, чтобы очистить голову от этих мыслей. Мечты, мечты.

Тогда: Эмма

Ну, пока, Эм, говорит он.

Пока, Сай, отвечаю я.

Вопреки своим словам, Саймон задерживается на пороге Дома один по Фолгейт-стрит. Я очень рад, что мы поговорили, сообщает он.

Я тоже, говорю я. И это правда. Слишком многого я ему не говорила, слишком многое держала в себе. Может быть, если бы мы больше разговаривали друг с другом, когда были вместе, то и не расстались бы. Какая-то часть меня все время хотела ударить Саймона, оттолкнуть его, но я больше не чувствую этого желания. Теперь я просто благодарна за то, что есть человек, который меня не осуждает.

Если хочешь, я останусь, тихо предлагает он. Если тебе будет спокойней. Если этот ублюдок Деон или еще кто явится, я разберусь.

Я знаю, говорю я. Но правда не нужно. Этот дом – настоящая крепость. К тому же – не будем спешить, ладно?

Хорошо, говорит он. Наклоняется и целует меня, несколько официально, в щеку. Потом обнимает. Объятие мне приятно.

Когда он уходит, в доме опять тихо. Я обещала ему поесть. Я наливаю в кастрюльку воды, чтобы сварить яйцо, и провожу рукой над конфоркой.

Ничего не происходит.

Провожу еще раз. То же самое. Я заглядываю под стойку, смотрю, не сбился ли как-то сенсор движения. Нет.

Саймон сумел бы это исправить, и я практически тянусь за телефоном, чтобы ему позвонить. Но останавливаюсь. То, что я была хрупкой женщиной, нуждающейся в том, чтобы ее проблемы решали мужчины, отчасти и довело меня до такой жизни. Мне нужно твердо встать на ноги.

В холодильнике есть пара яблок; я беру одно. Надкусываю его и слышу запах газа. Конфорка не зажглась, но та часть, которая дает газ, явно работает и наполняет дом взрывчатыми испарениями. Я ищу способа ее отключить, машу, как безумная, руками над каменной стойкой. Внезапно раздается щелк, в воздух взлетает желто-синий огненный шар и обволакивает мою руку. Я роняю яблоко. Секунда потрясения: боли еще нет, но я знаю, что она придет. Я быстро сую руку под кран с холодной водой. Он не действует. Я бегу в ванную наверху. Там, слава богу, вода течет, холодит мою пылающую кожу. Я оставляю ее включенной на несколько минут, потом осматриваю руку. Она болит, красная, но волдырей нет.

Это не в моем воображении произошло. Невозможно. Такое впечатление, что дом не хотел, чтобы Саймон зашел поговорить, и таким образом меня наказывает.

Это крепость, сказала я Саймону. Но что, если сам дом решит меня не защищать? Насколько тут на самом деле безопасно?

Мне вдруг становится страшно.

Я иду в чулан и закрываю за собой дверь. Если придется, я смогу забаррикадироваться – подпереть дверь метлами и швабрами; снаружи и не видно будет, что я тут. Чулан тесный, забитый банками и инвентарем, но мне нужно безопасное место, и оно будет здесь.

12. В благоустроенном обществе нарушители правил должны отвечать за свои поступки.

Верно ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Неверно

Сейчас: Джейн

Я чувствую это, когда лежу в постели в полусне. Осторожный, нерешительный, словно стук в дверь; едва ли не просто трепет у меня в животе, легкий толчок. Я помню это по Изабель. Оживление. Какое прекрасное, библейское слово.

Я лежу, наслаждаюсь, жду новых пинков. Дожидаюсь нескольких, а потом чувствую какое-то вращательное движение, которое может означать – а может и не означать – кувырок. Меня окатывают материнская любовь и ощущение чуда, так мощно, что я начинаю плакать. Как я могла даже думать о том, чтобы делать аборт? Сейчас сама мысль об этом кажется чужеродной. Сквозь слезы я улыбаюсь этому полукаламбуру.

Сна у меня теперь ни в одном глазу; я спускаю ноги с постели, глядя вниз на свое переменившееся тело. Я еще не на том сроке, когда посторонние люди делают непрошеные замечания, – судя по найденной мной на работе таблице, ребенок сейчас размером где-то с авокадо, – но когда я раздета, беременность уже очень заметна. Мои груди обвисли и отяжелели, а живот уютно округлился.

Я иду в ванную; смешно, что походка у меня уже немного утиная, хотя нужды в этом еще никакой нет: мышечная память материнства облегает мое тело, как привычное пальто. С душем что-то не так – теплая вода внезапно леденеет – но это бодрит. Я праздно думаю, не затрудняет ли опознание меня домом то обстоятельство, что теперь во мне находится еще один человек. Я не думаю, что технология так устроена, но с другой стороны, я мало что об этом знаю.

Вытираясь, я чувствую приступ тошноты. Я сажусь на унитаз, пытаюсь унять его, глубоко дыша, но он возвращается, и он вдвое сильнее. Я успеваю лишь рвануться вперед и нацелиться ртом в направлении душа. Включаю воду, чтобы смыть рвоту.

На стеклянной ширме остались брызги воды, и я опускаюсь на колени, чтобы их вытереть, а потом перехожу к поддону. Я нагибаюсь, чтобы почистить канавку вдоль основания стены, мое лицо оказывается у самого пола, и я вижу, что там что-то поблескивает, отражая свет. Рукой не достать, далеко; я беру ватную палочку и осторожно выуживаю.

Сначала мне кажется, что я нашла камушек или, может быть, подшипник. Потом я вижу в нем крошечное сквозное отверстие. Это жемчужина; очень маленькая, необычного бледно-кремового цвета. Должно быть, выпала из моего ожерелья.

Я возвращаюсь в спальню и нахожу в футляре ожерелье. Выпавшая жемчужина – такая же, как остальные, это точно. Но ожерелье не порвано.

Я не понимаю, как жемчужина могла вывалиться, если нить не порвалась. Это невозможно: какая-то логическая задачка, головоломка.

Напротив нашего офиса есть ювелирная мастерская. Я решаю отнести жемчуг туда и спросить.

Тогда: Эмма

Я пишу в «Монкфорд партнершип» жалобу на проблемы с домом. Ответа нет. Тогда я звоню Марку, риелтору, но он говорит, что со всеми техническими вопросами нужно обращаться непосредственно в компанию. В конце концов я кричу на него, чем, как я подозреваю, лишь ухудшаю ситуацию. Я даже пишу сообщение Эдварду. Он, разумеется, не отвечает.

Ко всему прочему я уверена, что освещение изменилось. Когда мы въехали, Марк сказал, что дом автоматически добавляет света для противостояния зимней депрессии. Если это так, то может ли он делать наоборот? Я не только не сплю как следует, но и просыпаюсь с сухими, зудящими глазами и чувством изнеможения.

Звонит Саймон и снова говорит, что может прийти. Так легко было бы сказать да. Я говорю ему, что подумаю. Я слышу восторг в его голосе, хотя он пытается его скрыть. Милый, благоразумный, надежный Саймон. Моя гавань в бурю.

А потом Эдвард Монкфорд отвечает на мое сообщение.

Сейчас: Джейн

– Она исключительная, – говорит ювелир, катая жемчужину между большим и указательным пальцами и разглядывая ее через окуляр. – Если это то, о чем я думаю, то она очень и очень редкая.

Я показываю ожерелье в створчатом футляре. – Она может быть отсюда?

Он берет футляр и одобрительно кивает, увидев японские иероглифы.

– Кокити Микимото[11]. Такое не часто увидишь. – Достав ожерелье, он рассматривает его на свет, сравнивает с одиночной жемчужиной. – Да, точно такая же. Как я и думал, это жемчуг кеши.

– Жемчуг кеши? Что это значит?

– Морской кеши – это редчайший вид жемчуга, особенно если имеет почти круглую форму, как этот. Его добывают из раковин, содержащих больше одной жемчужины – близнецов, скажем так. Ядер у них нет, поэтому они так необычно светятся, сияют. Как я уже сказал, они крайне редки. Полагаю, что в какой-то момент ожерелье порвалось и жемчужины рассыпались. Владелец нанизал их заново, но одну пропустил.

– Понятно. – По крайней мере, я понимаю его слова. Но вот то, что они подразумевают – что Эдвард подарил мне ожерелье, которое изначально дарил другому человеку, – усвоить будет куда труднее.

Выходя из мастерской, я достаю телефон.

– Саймон? – говорю я, когда он отвечает. – Вы случайно не знаете, не дарил ли Эдвард Монкфорд Эмме ожерелье? И если дарил, то не рвалось ли оно?

Тогда: Эмма

Мне нужно тебя увидеть. Эдвард.

Я думаю над ответом и отправляю его. Ты все еще зол на меня, папочка?

Он откликается быстро. Не более, чем ты того заслуживаешь.

Хорошо. Значит, ты хочешь, чтобы я вернулась к тебе?

Посмотрим после того, что будет вечером.

Тогда я буду вести себя примерно. Коленки у меня уже подгибаются.

19.00. Надень ожерелье. Больше ничего.

Разумеется.

Два часа, чтобы готовиться, предвкушать, терпеть. Я раздеваюсь и берусь за дело.

Сейчас: Джейн

– Как вы не понимаете? – горячо говорит Саймон. – Это доказывает, что он был там, когда она погибла.

Мы сидим в той кофейне рядом с «Надежда есть», где Эдвард Монкфорд ко мне подкатил. Двое людей сходятся, не загадывая наперед. Какой чудовищной это оказалось ложью. Тогда он, конечно, душой не кривил – хотел воспроизвести те элементы отношений с Эммой, которыми был доволен, выкинув те моменты, которыми доволен не был. Но, как сказала Кэрол, нельзя, рассказывая одну и ту же историю дважды, рассчитывать, что она закончится иначе.

Саймон продолжает рассуждать. – Простите, – говорю я. – Что вы сказали?

– Я сказал, что она надевала это ожерелье только ради него – знала, что я его терпеть не могу. В тот день мы должны были встретиться. Мы почти договорились. Но потом она все отменила. Сказала, что ей нездоровится, но я сразу подумал, не собралась ли она встретиться с Монкфордом.

Я хмурюсь.

– Послушайте, нельзя вчитывать все это в одну-единственную жемчужину. Это ничего не доказывает.

– Сами посудите, – терпеливо говорит он. – Как Монкфорд заполучил ожерелье, чтобы подарить его вам? Для этого ему нужно было быть там, когда оно порвалось. Но он понимал, что если жемчужины будут рассыпаны по полу, то будет ясно, что была борьба, а не самоубийство и не несчастный случай. Поэтому перед уходом он их все собрал – кроме той, что вы нашли.

– Но ведь она погибла не в ванной, – возражаю я. – Ее нашли у подножия лестницы.

– От ванной до лестницы всего несколько шагов. Он легко мог притащить ее туда и сбросить.

Я ни секунды не верю перегруженному предположению Саймона, но все равно не могу не признать, что жемчужина может оказаться уликой.

– Хорошо. Я свяжусь с Джеймсом Кларком – я знаю, что по средам он приезжает в город. Если хотите, приходите тоже. Услышите, как он опровергнет вашу гипотезу.

– Джейн… если хотите, я переберусь к вам на Фолгейт-стрит на несколько дней. – У меня, наверное, удивленный вид, поскольку он добавляет: – Я предлагал Эмме, но она не захотела, и я не стал давить. Вечно буду жалеть, что не проявил настойчивости. Будь я там тогда… – Его слова повисают в воздухе.

– Спасибо, Саймон. Но мы ведь даже не знаем наверняка, что Эмма была убита.

– Все улики до последней указывают на Монкфорда и ни на кого больше. Вы отказываетесь это признать по личным причинам. И мне кажется, нам обоим известно, по каким. – Его взгляд опускается на мой живот. Я краснею.

– А вами движут эмоции, вот вы и хотите, чтобы он был виновен, – парирую я. – И, для протокола, у нас с Эдвардом был короткий роман, только и всего. Мы больше не встречаемся.

Он улыбается, немного печально. – Понятное дело. Вы нарушили самое главное правило. Вспомните, что случилось с котенком.

Тогда: Эмма

Я все выщипала, выбрила, удалила и заголила. Наконец я надеваю жемчужное ожерелье; оно охватывает мое горло, словно пальцы возлюбленного. Мое сердце поет. Меня окатывают волны предвкушения.

До его прихода еще час. Я наливаю большой бокал вина и почти весь выпиваю. Потом, не снимая ожерелья, иду в ванную.

Снизу доносится какой-то звук. Опознать его трудно, но это может быть скрип ботинка. Я останавливаюсь.

Ау! Кто здесь?

Ответа нет. Я беру полотенце и выхожу к лестнице. Эдвард?

Тишина тянется, плотная и какая-то осмысленная. Волосы у меня на затылке шевелятся. Ау! снова говорю я.

На цыпочках я спускаюсь до середины лестницы. Оттуда виден каждый угол дома. Никого нет.

Разве что кто-то стоит прямо подо мной, скрытый каменными плитами. Я разворачиваюсь и медленно иду обратно, вглядываясь в щели между ними.

Никого.

Затем я слышу другой звук, вроде храпа. Он, кажется, доносится сверху. Но, подняв голову, я различаю писк, очень высокий, такой частоты, что человеческому уху он едва слышен. Он делается все громче, как будто пищит комар. Я зажимаю уши руками, но звук проникает мне прямо в голову.

Под потолком лопается лампочка, стекло разлетается и звякает по полу. Звук прекращается. Что-то отказало в технической системе дома. В гостиной перезагружается мой ноутбук. Свет в доме медленно гаснет и загорается снова. На экране ноутбука открывается домашняя страница «Домоправителя». Дом словно перезапустился.

Что бы это ни был за сбой, он миновал. И здесь никого нет. Я поднимаюсь обратно в ванную.

Сейчас: Джейн

– Поразительно, – говорит Джеймс Кларк, глядя то на ожерелье, то на жемчужину. – Просто поразительно.

– Мы пока не поняли, что это значит, – говорю я. Саймон зыркает на меня, и я добавляю: – То есть мнения разделились. Саймон думает, что это может быть доказательством убийства Эммы Эдвардом. А я не понимаю, как это может сказаться на чем бы то ни было.

– Я вам скажу, на чем это может сказаться, – задумчиво говорит отставной полицейский. – На версии с Деоном Нельсоном. Будь там жемчужное ожерелье, порванное или нет, он бы его не оставил. Он бы его украл, и в таком случае мистер Монкфорд не мог бы его починить и подарить вам. Вот моя гипотеза, навскидку.

– В ту нашу встречу, – говорит Саймон, – после допроса, вы сказали, что у Монкфорда было алиби.

– Да. Ну, что-то вроде алиби. Если честно, я сразу понял, что вы так просто не отступитесь. А когда полугодовое следствие кое-как закончилось, меньше всего на свете мы хотели, чтобы сокрушенный горем бывший оспорил вердикт коронера. Поэтому, наверное, я говорил увереннее, чем следовало бы. Мистер Монкфорд показал, что в день смерти Эммы был на стройке в Корнуолле. Его видели в гостинице утром и еще раз – ранним вечером. Ничто не указывало на то, что он в течение дня возвращался в Лондон, поэтому мы склонились к тому, чтобы ему поверить.

Саймон смотрит на него. – Но ведь тогда получается, что он мог это сделать.

– Миллион человек мог это сделать, – мягко говорит Кларк. – Нам этого недостаточно. Нам нужны признаки того, что кто-то это сделал.

– Монкфорд сумасшедший, – горячо говорит Саймон. – Господи, да вы на его дома посмотрите! Он сумасшедший перфекционист, и если ему кажется, что что-то не вполне хорошо, то он этого так не оставляет. Он уничтожает это и начинает заново. Эмме он однажды так и заявил: «Эти отношения будут длиться до тех пор, пока будут идеальными». Кому в голову придет такое сказать?

В ответ Кларк терпеливо объясняет Саймону, что любительская психология и работа полиции – две совершенно разные вещи. Я, правда, почти не слушаю.

Эдвард и мне говорил то же самое, осознаю я, практически слово в слово. Это идеально… Некоторые из самых совершенных моих отношений длились не больше недели… Зная, что ты с человеком ненадолго, начинаешь больше его ценить…

Мой ребенок поднимает ногу и пинает меня чуть выше пупка. Я вздрагиваю. Мы в опасности?

– Джейн?

Они смотрят на меня с любопытством. Я осознаю, что мне задали вопрос.

– Простите?

Джеймс Кларк протягивает мне ожерелье. – Вы не могли бы надеть его?

Маленькую застежку сзади трудно застегнуть вслепую, и Саймон вскакивает помочь. Я убираю волосы с затылка, открывая ее. Он неловко дотрагивается до меня, и я чувствую – с удивлением – что дело может быть в том, что я ему нравлюсь.

Ожерелье надето, и Кларк задумчиво его разглядывает. – Можно? – вежливо спрашивает он. Я киваю, и он пытается просунуть палец между жемчугом и моей шеей. Не влезает.

– Хм, – произносит Джеймс и откидывается на спинку стула. – Не хочу, как говорится, подливать масла в огонь. Но есть одна важная деталь.

– Какая? – нетерпеливо спрашивает Саймон.

– Когда Эмму нашли, полицейский, первым прибывший на место, увидел у нее на шее слабую отметину. Он внес это в протокол, но к приезду патологоанатома она исчезла. Осталась пара царапин, вот здесь. – Он указывает туда, где пытался засунуть палец под ожерелье. – Ничего особенного. Причиной смерти, разумеется, они стать не могли. Учитывая остальные повреждения, мы решили, что Эмма переворачивалась, когда падала.

– А на самом деле они от сорванного ожерелья, – тут же говорит Саймон.

– Ну, это ваше предположение, – говорит Кларк.

– Может быть и другое объяснение, – внезапно говорю я.

– Какое? – спрашивает Кларк.

– Эдвард… – Я краснею. – У меня есть основания думать, что Эдварду с Эммой мог нравиться грубый секс.

Саймон смотрит на меня. Кларк лишь кивает. – Так.

– Поэтому, даже если Эдвард и был с ней в тот день – а я в этом по-прежнему не убеждена, – то ожерелье могло и случайно порваться.

– Возможно. Но мы этого уже не узнаем, – говорит Кларк.

Мне в голову приходит еще одна мысль. – В ту нашу встречу вы сказали, что нельзя установить, кто вошел в дом перед гибелью Эммы.

– Верно. А что?

– Да просто странно. Дом устроен так, чтобы собирать и записывать информацию, в этом весь его смысл.

– Вы можете устроить обыск у них в офисе, – тут же говорит Саймон. – Забрать компьютеры и посмотреть, что на них.

Кларк предостерегающе поднимает руку: – Погодите. Я ничего сделать не могу. Я в отставке. А то, что вы предлагаете, – это операция, которая обойдется в десятки тысяч фунтов. Крайне маловероятно, что по прошествии такого срока удастся получить ордер. Если только не найдется очень убедительных доказательств.

Саймон ударяет кулаком по столу.

– Это безнадежно!

– Мой вам совет: постарайтесь оставить прошлое, – мягко говорит он. Смотрит на меня. – А вам бы я посоветовал как можно скорее подыскать новое жилье. С надежными замками и сигнализацией. На всякий случай.

Тогда: Эмма

Я встаю под душ. Сначала ничего не происходит. Затем вода ливнем обрушивается из массивной лейки. Я с радостью подставляю под нее лицо.

Все будет хорошо.

Я тщательно моюсь для него, намыливая каждый интимный уголок тела, который он может захотеть обследовать. Затем, без предупреждения, вода приостанавливается и становится ледяной. Я взвизгиваю и отскакиваю.

Эмма, говорит голос у меня за спиной.

Я резко оборачиваюсь. Что ты здесь делаешь? спрашиваю я. Срываю полотенце с вешалки и заворачиваюсь в него. И как ты вошел?

Сейчас: Джейн

– Напомните, какими средствами вы располагаете? – Камилла не смеется вслух, но явно думает, что я рехнулась. – Пока вы жили на Фолгейт-стрит, рынок недвижимости обезумел. Домов не хватает, к тому же иностранные инвесторы вкладываются в лондонскую недвижимость, потому что думают, что таким образом обезопасят свои деньги. Теперь, чтобы снять квартиру с двумя спальнями, вам нужно будет вдвое больше. – Она указывает на объявления в окнах агентства. – Взгляните.

Возвращаясь на Фолгейт-стрит, я решила последовать совету Джеймса Кларка и начать охоту на квартиру. Лучше бы я этого не делала. – Большая с одной спальней сойдет. По крайней мере, на первое время.

– Ваших средств и на это не хватит. Разве что вы рассмотрите плавучий дом.

– Я жду ребенка. Скоро он начнет ходить. Плавучий дом – не лучший вариант, правда? – Я медлю. – Нет ли других домовладельцев, которые бы делали то, что делает Эдвард? Задешево бы сдавали дома тем, кто будет за ними присматривать?

Камилла качает головой. – Предложение Эдварда Монкфорда уникально.

– Ну, выселить меня, пока я плачу аренду, он не сможет. И я не съеду, пока не найду другого места. – Что-то в выражении лица Камиллы останавливает меня. – В чем дело?

– В подписанном вами договоре свыше двухсот правил, – напоминает она. – Надеюсь, вы никаких не нарушили. Иначе получится, что вы нарушили условия договора.

Я чувствую иррациональную злость.

– В жопу эти правила. И Эдварда Монкфорда в жопу. – Я в такой ярости, что даже топаю ногой. Гормоны матери-тигрицы.

Но, несмотря на смелые слова, я знаю, что не буду тягаться с Эдвардом. После разговора с Саймоном и Джеймсом Кларком я почувствовала в отношении Дома один по Фолгейт-стрит нечто, чего раньше никогда не чувствовала. Я почувствовала страх.

Тогда: Эмма

У меня остался код, говорит он.

Он делает шаг ко мне. Глаза у него красные и диковатые. Он недавно плакал.

Я сказал Марку, что удалил код, когда выехал, говорит он. Но я его не удалял. А потом я воспользовался им, чтобы взломать систему. Это было просто. Ребенок бы справился.

А, говорю я. Что еще сказать, я не знаю.

Я был наверху, говорит он. На чердаке. Я иногда прихожу, когда ты спишь, и ночую там. Поближе к тебе.

Вдруг он показывает на мое горло, и я отступаю в испуге. Это он тебе это ожерелье подарил, да? Эдвард.

Да. Саймон, тебе надо уйти. Я кое-кого жду.

Я знаю. Саймон достает незнакомый мне телефон. Эдварда Монкфорда. Но он не придет. Я написал это сообщение.

Что? недоуменно говорю я.

На прошлой неделе, ночью, я взял твой телефон и записал этот номер в записную книжку под его именем, говорит он едва ли не с гордостью. Поэтому, когда я пишу тебе сообщения, они приходят вроде как от него. Сообщения я, разумеется, удалил. А телефон – с предоплаченной симкой, поэтому отследить его нельзя.

Но… почему?

Почему? повторяет он. Почему? Я сам все время задаю себе этот вопрос, Эм. Почему Монкфорд? Почему Сол? Почему они? Ведь никто из них не любил тебя так, как я. И ты меня любила. Я знаю. Мы были счастливы.

Нет. Нет, Саймон, говорю я как могу твердо. Ты все не так понял. Мы с тобой не могли быть счастливы, разве что недолго. Я тебе не гожусь. Тебе нужен кто-то милый. добрый. Не такой, как я.

Не говори так, Эм. Теперь по его щекам катятся слезы. Не надо, повторяет он. Я тебе не позволю.

Я пытаюсь взять ситуацию под контроль. Уходи, Саймон. Сейчас же. Иначе я вызову полицию.

Он качает головой. Я не могу, Эм. Не могу.

Чего не можешь?

Не могу тебя отпустить, шепчет он. Не могу потерять тебя. Не могу, чтобы ты хотела их, а не меня.

Он смотрит на меня со странным, отчаянным выражением на лице, и я понимаю, что он готовится сделать что-то ужасное. Я бросаюсь вперед, пытаюсь проскользнуть мимо него. Он хватает меня за руку, но его пальцы смыкаются на браслете, тот снимается, и я свободна. Но он преграждает мне путь, скребет мне по горлу, по ожерелью. Оно рвется, жемчужины градом скачут по полу ванной. Он хватает меня за шею, притягивает к себе спиной, вытаскивает из ванной, словно спасатель в бассейне. Я окоченела от страха и ничего не могу сделать; он тащит меня к лестнице.

Саймон, пытаюсь сказать я, но его рука слишком крепко сжимает мое горло. А потом мы оказываемся на верхней ступени и он разворачивает меня; я смотрю вниз, в пустоту. Я люблю тебя, Эм, говорит он мне на ухо. Я люблю тебя. Но он говорит это с какой-то яростью, словно под люблю подразумевает ненавижу, и когда он одновременно целует меня и толкает, я понимаю, что он делает это намеренно, что он хочет, чтобы я умерла. Потом я кубарем лечу вниз, бьюсь головой о камень, ступень за ступенью, боль и паника колотят все мое набирающее скорость тело. На полпути я срываюсь с лестницы, и наступает миг блаженного облегчения, смешанного с ужасом, а потом бледный пол взмывает мне навстречу и моя голова разбивается.

Сейчас: Джейн

Я звоню Саймону.

– Не в моих правилах приглашать малознакомых мужчин на ужин, – говорю я. – Но если вы говорили всерьез, то я буду рада компании.

– Разумеется. Мне что-нибудь принести?

– Ну, в доме совсем нет вина. Сама я пить не буду, но вы можете взять себе. Зато есть стейки. Не какая-нибудь магазинная дрянь, а из одной стильной мясной лавки на Хай-стрит. Предупреждаю, опоздаете – съем и свой, и ваш. Аппетит у меня сейчас зверский.

– Отлично. – Голос у него веселый. – Буду к семи. Обещаю на этот раз не рассуждать о том, что Монкфорд убил мою девушку, хорошо?

– Спасибо. – Я сама собиралась предложить не говорить сегодня об Эмме с Эдвардом – мне и без того страшновато, но не знала, как это потактичнее сделать. Я начинаю понимать, что Саймон – очень внимательный человек. Я вспоминаю, что сказала Миа. Лучше кто-нибудь в таком духе, чем твой безумный архитектор.

Я гоню эту мысль. Даже не будь я толстой и беременной от другого мужчины, это было бы невозможно.

Открыв ему дверь два часа спустя, я вижу, что он пришел не только с вином, но и с цветами.

– Это вам, – говорит он, вручая мне букет. – Я все жалел, что в нашу первую встречу был с вами так груб.

Он целует меня в щеку – чуть более долгим поцелуем, чем нужно. Я ему нравлюсь, я в этом уверена. Но я не думаю, что он когда-нибудь понравится мне. Что бы ни говорила Миа.

– Очень красивые, – говорю я, неся цветы к мойке. – Поставлю в воду.

– А я открою вот это. Это «Пино Гриджо» – любимый сорт Эммы. Точно не хотите немного? Я посмотрел в Интернете: считается, что на четвертом месяце глоточек алкоголя можно.

– Может, попозже. А вы не стесняйтесь. – Я несу цветы в вазу и ставлю ее на стол.

– Эм, а где штопор? – спрашивает он через плечо.

– В шкафчике. Справа. – Тут до меня доходит: – Вы назвали меня Эм?

– Правда? – смеется он. – Простите… Наверное, дело в том, что это такая привычная ситуация – я тут с вами, открываю бутылку. Ну, понятно, не с вами. С ней. А теперь с вами. Больше не буду, честно. Так, где тут у вас бокалы?

Тогда: Эмма

Сейчас: Джейн

Странно готовить стейки для мужчины, любого мужчины, в доме на Фолгейт-стрит. Эдвард никогда бы мне не позволил: он взял бы все под контроль, надел бы фартук, выбрал бы нужные сковородки, масла и приборы, попутно рассказывая о разных способах приготовления стейков в Тоскане или в Токио. Саймон же довольствуется наблюдением за мной и разговорами – о рынке недвижимости, о том, где искать недорогое жилье, о квартире, которую он сейчас снимает. – Когда отсюда съезжаешь, одна из радостей – что больше не надо думать об этих кретинских правилах, – замечает он, когда я машинально протираю сковородку и убираю ее перед тем, как сесть за стол. – И скоро уже не верится, что когда-то так жил.

– Хм, – говорю я. Я знаю, что в ближайшем будущем буду окружена младенческим хаосом, но какая-то часть меня всегда будет скучать по строгой, дисциплинированной красоте Дома один по Фолгейт-стрит.

Я отпиваю вина, но, оказывается, я как-то потеряла к нему вкус. – Как продвигается беременность? – спрашивает он, и я сама не замечаю, как рассказываю ему о том, что боялась синдрома Дауна, это приводит к рассказу об Изабель, потом я начинаю плакать и не могу доесть стейк. – Сочувствую, – тихо говорит Саймон, когда я заканчиваю. – Как же вам тяжело пришлось.

Пожав плечами, утираю слезы. – Кому сейчас легко? Это все гормоны, я из-за них по любому поводу рыдаю.

– Я хотел, чтобы у нас с Эммой была семья. – Он ненадолго замолкает. – Я собирался сделать ей предложение. Никому об этом не говорил. По иронии судьбы, я как раз после переезда сюда решился, когда мы наконец-то обосновались. Я знал, что ей нелегко, но думал, что дело в ограблении.

– Что вас остановило?

– Да… – Он пожимает плечами. – Я хотел сделать самое сногсшибательное предложение на свете. Как в этих видео, где мужчина нанимает хор, чтобы тот исполнил любимую песню женщины, или выписывает фейерверком: выходи за меня, или что-нибудь в этом роде. Я как раз пытался придумать что-нибудь такое, чтобы наповал ее сразить. А она ни с того ни с сего со мной порвала.

Лично мне такие публичные признания с излишествами всегда казались странноватыми и даже немного пугающими, но я решаю, что сейчас не время об этом говорить. – Вы еще встретите кого-нибудь, Саймон. Я уверена.

– Правда? – Он выразительно смотрит на меня. – Мне вообще-то очень редко встречаются люди, с которыми я чувствую настоящую близость.

Я решаю, что это все-таки нужно сказать. – Саймон… Я надеюсь, вы не решите, что я многовато о себе понимаю, но раз уж у нас такой откровенный разговор, я просто хочу кое-что прояснить. Вы мне симпатичны, но я сейчас совершенно не готова к отношениям. У меня столько забот.

– Разумеется, – быстро говорит он. – Я и не думал… но мы с вами будем ладить, да? Дружить.

– Да. – Я улыбаюсь ему, показывая, что ценю его тактичность.

– Хотя вы, наверное, передумаете насчет отношений, если Монкфорд вам пальцами щелкнет, – добавляет он.

Я хмурюсь.

– Ни в коем случае.

– Шутка. Собственно, я уже вроде как встречаюсь с одной девушкой. Она живет в Париже. Вот думаю туда перебраться, чтобы видеться почаще.

Разговор переходит на другие темы, приятный и непринужденный. Мне этого не хватало, думаю я: этой любезности, этих вежливых уступок, столь отличных от подавляющего поведения Эдварда.

Потом Саймон спрашивает: – Если хотите, Джейн, я останусь на ночь. Разумеется, на диване. Если вам так будет спокойнее…

– Очень мило с вашей стороны. Но мы справимся. – Я похлопываю себя животу. – Мы с моим пузом.

– Конечно. Может быть, в другой раз.

13. Обычно между моими планами и моими делами возникает большой зазор.

Верно ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Неверно

Сейчас: Джейн

Я просыпаюсь усталой и осовелой. Возможно, от капли спиртного накануне, решаю я, ведь я так от него отвыкла. Токсикоз вцепляется в мои внутренности, и меня тошнит в унитаз. И затем, когда я уже не могу без душа, «Домоправитель» находит время все отключить.

Джейн, оцените, пожалуйста, следующие утверждения по шкале от 1 до 5, где 1 – это «полностью согласна», а 5 – «категорически не согласна».

Некоторые функции дома отключены до завершения оценки.

– Да чтоб тебя, – устало говорю я. Сил на это у меня нет никаких. Но в душ мне нужно. Я смотрю на первое утверждение.

Если бы мои дети не добились успехов в школе, то меня справедливо сочли бы плохим родителем.

Согласна ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Не согласна

Я выбираю «Скорее согласна» и замираю. Я почти уверена, что раньше вопросов о воспитании детей не было.

Случайны ли эти вопросы? Или это нечто большее: какая-то тонкая, зашифрованная издевка «Домоправителя»?

Идя дальше по анкете, я замечаю кое-что еще. Я чувствую себя иначе. Одно то, что я отвечаю на эти вопросы, напоминает мне: жить здесь – привилегия, которой достойны немногие; что если я съеду, то буду тосковать почти так же, как после потери Изабель…

Я в ужасе осекаюсь. Как мне могло такое хоть на секунду в голову прийти?

Я вспоминаю слова преподавателя, водившего сюда студентов. Вы, вероятно, этого не чувствуете, но вас окружает плотная сеть ультразвуковых волн, регулирующих настроение.

Вопросы «Домоправителя» – некая часть функционирования Дома один по Фолгейт-стрит?

Я подключаюсь к соседскому вай-фаю и ввожу несколько вопросов, на которые только что отвечала, в «Гугл». Есть результат. Статья в научном периодическом издании под непонятно звучащим названием «Журнал клинической психологии»:

…Вопросы Алгоритма оценки перфекционизма позволяют измерить проявления различных форм патологического перфекционизма, включая личностный перфекционизм, завышенные требования к окружающим, потребность в одобрении, склонность к планированию (навязчивые аккуратность и организованность), руминантность (навязчивое обдумывание), компульсивное поведение, моральную негибкость…

Я пробегаю статью глазами, пытаясь понять, что все это значит. Похоже, эти вопросы изначально были составлены психологами, чтобы диагностировать нездоровый, навязчивый перфекционизм, и бороться с ним. На секунду я задумываюсь, не это ли тут и происходит: может быть, дом просто наблюдает за моим душевным состоянием – так же, как следит за моим сном, весом и прочая?

Но потом я понимаю, что возможно и другое объяснение.

Этот опросник нужен Эдварду не для того, чтобы бороться с перфекционизмом своих жильцов, а для того, чтобы его усиливать. Он пытается управлять не только нашей обстановкой и даже тем, как мы в ней живем, но также нашими мыслями и чувствами.

Эти отношения будут длиться лишь до тех пор, пока будут совершенно идеальными…

Я вздрагиваю. Уж не низкий ли балл за психометрические тесты решил судьбу Эммы?

Я кончаю с вопросами, внимательно выбирая те ответы, которые, как мне кажется, «Домоправитель» оценит выше всего. После этого ноутбук перезагружается и свет зажигается снова.

Я встаю и с облегчением направляюсь в ванную. Но когда я поднимаюсь по лестнице, происходит сбой. Свет мерцает. Ноутбук зависает посреди перезагрузки. Все приостанавливается. А потом…

Глядя вниз, я вижу, что на экране что-то появилось. Вроде фильма, но не фильм.

Озадаченная, я возвращаюсь посмотреть поближе. Там я, в прямом эфире, в этом самом помещении. Чем ближе я подхожу, тем дальше отходит фигура на экране.

Камера позади меня.

Я беру ноутбук и поворачиваюсь. Теперь на экране мое лицо, а не затылок. Я рассматриваю стену передо мной, пока не вижу на экране, что смотрю прямо в камеру.

Там ничего нет. Может быть, крохотная точка на бледном камне, и все.

Я ставлю компьютер и закрываю окно с изображением. Под ним оказывается еще одно окно, еще одно изображение. И еще одно, и еще. На них – разные помещения дома. Я закрываю их, предварительно обнаруживая расположение камер. Одна показывает каменный стол под другим углом. Вторая направлена на входную дверь. Третья показывает ванную…

Ванную. Душевая – как на ладони. Если это и есть датчики «Домоправителя», то кто еще имеет к ним доступ?

Я кликаю снова. Последняя камера установлена прямо над постелью.

Мне становится дурно. Каждый раз, когда мне казалось, что за мной следят… так оно и было.

Господи, и не только в постели. Когда Эдвард брал меня на кухонной стойке, мы были выставлены на обозрение.

Я содрогаюсь от отвращения. А потом меня затапливает потоком гормонов, и отвращение превращается в гнев.

Это сделал Эдвард. Это он встроил камеры в самую плоть дома. Зачем? Это какая-то вуайеристская фишка? Или очередной способ прибрать к рукам каждое мгновение моей жизни? Я почти уверена, что это даже незаконно; кажется, кого-то за что-то в этом роде недавно посадили.

Но потом я понимаю, что Эдвард не оставил бы такое дело на волю случая. Я отыскиваю в своей почте письмо от Камиллы с договором в приложении. В конце концов нахожу соответствующий пункт, глубоко закопанный в мелкий шрифт:

…в том числе посредством фото– и видеосъемки…

Потом мне в голову приходит кое-что еще. Дом построил Эдвард, но технику проектировал его партнер, Дэвид Тиль. И если Эдварда мне трудновато вообразить в роли технически продвинутого Подглядывающего Тома, то Тиль – совсем другое дело.

Я не оставляю своей злости шанса угаснуть. Иду за пальто.

Сейчас: Джейн

Записью на встречу я себя не утруждаю. Дожидаюсь на первом этаже «Улья», когда группка сотрудников «Монкфорд партнершип» со стаканчиками латте и бумажными пакетиками в руках соберется возле лифта, и просто захожу вместе с ними. На четырнадцатом этаже вместе с ними выхожу.

– Эдварда нет, – говорит безупречная брюнетка на ресепшене, справившись с удивлением.

– Я хочу поговорить с Дэвидом Тилем.

Теперь вид у нее еще более удивленный. – Я посмотрю, свободен ли он. – Ей приходится искать его добавочный номер в своем айпаде. Похоже, к специалисту по технологиям гости приходят нечасто.

Моя тирада, обращенная к Дэвиду Тилю, длинна, громка и щедро пересыпана ругательствами. Я едва перевожу дыхание, а он спокойно ждет, когда я закончу. Я вспоминаю, как, когда я впервые пришла сюда, Эдвард слушал того клиента, позволяя его злости омывать себя.

– Это смешно, – говорит Тиль, когда я наконец заканчиваю. – Мне кажется, вы слишком бурно реагируете ввиду вашего состояния.

Он при всем желании не придумал бы ничего лучше, чтобы меня снова разобрало: – Во-первых, я не больна, кретин. А во-вторых, не смей так снисходительно со мной говорить. Я знаю, что я видела. Ты подглядывал за мной и отрицать этого не можешь. Об этом даже в вашем чертовом договоре сказано.

Он качает головой: – Мы просим расписаться в отказе от претензий. Но это на всякий случай. Доступ к изображениям с камер имеет только программа распознавания лиц. Так дом опознает вас и следит за вашими перемещениями, вот и все.

– А душ? – вопрошаю я. – Который то холодный, то горячий, чтобы я со страху обделалась? Что, и здесь распознавание лиц, что ли?

Он хмурится.

– Мне не было известно о каких бы то ни было проблемах с душем.

– А теперь самое главное. Куда все эти камеры смотрели, когда убили Эмму? Они должны были записать, что произошло.

Он медлит.

– В тот день они не работали. Технические неполадки. Просто так совпало.

– Вы ведь не думаете, что я… – начинаю я, и распахивается дверь, толкаемая не без силы рукой Эдварда Монкфорда, который широкими шагами входит в комнату.

– Что ты здесь делаешь? – вопрошает он. Я никогда не видела его таким злым.

– Просит видеоматериалы из дома на Фолгейт-стрит по этой Мэтьюз, – говорит Тиль.

Эдвард вспыхивает от ярости.

– Это зашло слишком далеко. Чтобы духу твоего не было, слышишь? – Секунду я не понимаю, что он имеет в виду: его офис или Дом один по Фолгейт-стрит, но тут он добавляет: – Мы начнем процедуру выселения. У тебя пять дней, чтобы выехать из дома.

– Так нельзя.

– Ты нарушила как минимум дюжину ограничительных условий. Так что можно.

– Эдвард… чего ты так боишься? Что ты пытаешься скрыть?

– Я ничего не боюсь. Меня бесит, что ты постоянно игнорируешь мои пожелания. Честно говоря, это даже забавно – ты говоришь, будто я одержим Эммой Мэтьюз, хотя явно сама на ней зациклилась. Почему ты не оставишь все это в покое? Какое тебе вообще дело?

– Ты подарил мне ее ожерелье, – говорю я, так же злясь. – Если ты такой невиновный, зачем ты починил ее ожерелье и подарил его мне?

Эдвард смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Я подарил вам с ней похожие ожерелья, потому что так уж вышло, что мне нравится цвет этого жемчуга, вот и все.

– Ты убил ее, Эдвард? – вдруг спрашиваю я. – Очень уж похоже на то, что убил.

– С чего ты взяла? – недоуменно спрашивает он. – Кто тебе внушает эти бредовые мысли?

– Мне нужен ответ. – Я пытаюсь говорить спокойно, но мой голос дрожит.

– Не будет тебе ответа. Уходи.

Тиль ничего не говорит. Я встаю, чтобы уйти; Эдвард с яростью смотрит на мой живот.

Сейчас: Джейн

Возвращаться мне, кроме как на Фолгейт-стрит, некуда. Но я вхожу в дом с трепетом, как окровавленный боксер, выходящий на ринг перед началом очередного раунда.

Чувство, что за мной следят, меня уже не отпускает. Чувство, что со мной играют, тоже. По всему дому случаются мелкие неполадки. Розетки не желают работать. Свет то делается ярче, то тускнеет. Когда я пишу в поисковике «Домоправителя» «квартиры с одной спальней», он отправляет меня на сайт, посвященный женщинам, обманывающим своих партнеров. Когда я включаю акустическую систему, он выбирает «Похоронный марш» Шопена. Срабатывает сигнализация; я подскакиваю.

– Прекрати на хер это ребячество! – кричу я в потолок.

Тишина пустых комнат – единственный, издевательский ответ.

Я беру телефон.

– Саймон, – говорю я, когда он отвечает. – Если ваше предложение еще в силе, я бы очень хотела, чтобы вы переночевали у меня сегодня.

– Джейн, в чем дело? – спрашивает он, тут же обеспокоившись. – У вас испуганный голос.

– Не то чтобы испуганный, – вру я. – Просто мне тут немного не по себе. Я уверена, что беспокоиться не о чем. Но я в любом случае была бы рада встрече.

Сейчас: Джейн

– Приехал, как только смог, – говорит Саймон, бросая на пол сумку. – Вот она, прелесть фриланса. Могу работать что здесь, что в «Старбаксе». – Он смотрит на меня и замолкает. – Джейн, с вами точно все хорошо? Вид у вас ужасный.

– Саймон… я должна перед вами извиниться. Все это время вы говорили мне, что Эмму убил Эдвард, а я пропускала это мимо ушей. Но теперь мне начинает казаться… – Я медлю, мне не хочется даже произносить эти слова. – Мне начинает казаться, что вы правы.

– Не нужно извиняться, Джейн. Но можно спросить, почему вы изменили мнение?

Я рассказываю ему о камерах, о стычке с Тилем.

– А потом я обвинила Эдварда в том, что он подарил мне ожерелье Эммы, – добавляю я.

Он смотрит на меня, вдруг напрягшись.

– И как он это воспринял?

– Он сказал, что это были разные ожерелья.

– Доказать он это смог?

– Даже не пытался. Просто прогнал меня. – Я обреченно пожимаю плечами. – У меня пять дней, чтобы найти другое жилье.

– Можете пожить у меня, если хотите.

– Спасибо. Но я и так вам навязываюсь.

– Но мы же останемся друзьями, Джейн, правда? Когда вы отсюда съедете, вы ведь меня не забудете?

– Конечно, нет, – говорю я; мне немного неловко от его молящего тона. – В общем, передо мной моральная дилемма. – Я указываю на стол, на котором в створчатом футляре лежит мое ожерелье. – Из-за всех этих дел с ожерельями я решила узнать, сколько оно стоит. Оказывается, около трех тысяч фунтов.

Саймон поднимает брови.

– А это – неплохой такой задаток за квартиру.

– Именно. Но мне кажется, что мне нужно вернуть его Эдварду.

– Зачем? Если он решил сделать вам дорогой подарок – его проблема.

– Да, но… – Я не знаю, как объяснить. – Я не хочу, чтобы он думал, будто меня интересует исключительно его стоимость. Но проблема в том, что деньги мне нужны. – И я не хочу, чтобы он презирал меня еще сильнее, думаю я, но вслух этого не говорю.

– То, что для вас это вообще дилемма, уже очень многое о вас говорит, Джейн. Большинство на вашем месте и не задумалось бы. – Саймон улыбается. Напряженности, которую он выказал только что, когда я заговорила об Эдварде, больше нет. Почему он так напрягся? Что он ожидал услышать?

И тут я задумываюсь об одном обстоятельстве – неприметном, но совершенно очевидном.

Если Саймон прав и мое ожерелье – то самое, которое Эдвард дарил Эмме, то на одной из нитей не хватает одной жемчужины. Но я смотрю на него, и мне кажется, что все нити совершенно, идеально симметричны.

Я пробегаю пальцами по верхней нити, быстро считая. Двадцать четыре жемчужины.

На второй нити тоже двадцать четыре жемчужины.

Как и на третьей.

Эдвард не лгал. Все-таки он подарил мне не то ожерелье, которое дарил Эмме. События развивались не так, как описывал Саймон: Эдвард не убивал Эмму, не собирал и не уносил рассыпавшийся жемчуг.

Но это мог сделать Саймон.

Эта мысль вплывает мне в голову, полностью оформившись. Что, если все произошло именно так, как сказал Саймон… только при его, а не Эдварда, участии?

У тебя нет доказательств, говорю я себе.

Но мне вдруг становится куда менее радостно от того, что этот человек проведет здесь ночь.

Я задумываюсь еще об одном обстоятельстве. Пока Саймон здесь, дом функционирует без перебоев. Из кранов течет вода, конфорки работают, даже «Домоправитель» не блокируется. Почему?

Не потому ли, что он каким-то образом все это подстраивал?

Когда я наехала на Тиля, вид у него был смущенный. Но еще и озадаченный. И он сказал что-то о неполадках.

Может быть, ему было неловко оттого, что кто-то посторонний влез в системы Дома один по Фолгейт-стрит, и он это знал?

Может быть, я все это время заблуждалась?

14. Я стараюсь не давать другим знать, что я на самом деле думаю.

Верно ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Неверно

Сейчас: Джейн

– Джейн? Все хорошо? – Саймон смотрит на меня внимательно.

– Да. – Собравшись, я улыбаюсь ему. – Очень мило с вашей стороны было прийти. Только вот сумку можно было не брать. Моя подруга Миа только что написала. Она тут переночует.

– Разве у Миа нет детей? Мужа? – Голос у него озабоченный.

– Да, но…

– Ну вот. Она им нужна. А я здесь. К тому же будет как раньше.

– Раньше? Как это? – спрашиваю я, не понимая.

Он поводит рукой.

– Мы с вами. Здесь, вместе.

– Раньше так не было, Саймон.

Улыбка не сходит с его лица. – Не так уж и давно было. Со мной, во всяком случае.

– Саймон… – Я не знаю, как это сказать. – Я – не Эмма. Я совсем не такая, как она.

– Разумеется, не такая. Во-первых, вы гораздо лучше.

Я беру со стола телефон.

– Что вы делаете? – спрашивает он.

– Мне нужно отнести ожерелье в спальню, – вру я.

– Я отнесу. – Он протягивает руку. – Вы беременны. Вам беречься надо.

– Ну, не настолько беременна. – Тут я вспоминаю еще кое-что. Считается, что на четвертом месяце глоточек алкоголя можно. Откуда он знает, на каком я месяце?

Я начинаю его обходить. Руку он так и держит, но не останавливает меня, когда я не обращаю на нее внимания.

– Осторожнее на лестнице! – кричит он, следя за мной. Я заставляю себя замедлить шаг; реагирую на его предупреждение взмахом руки.

Не считая прихожей, единственное место в доме, где есть дверь, – это чулан. Проскользнув внутрь, я подпираю ее швабрами и метлами.

Первой я звоню Миа. Вызов не может быть установлен.

– Черт, – вслух говорю я. – Твою мать.

Эдвард Монкфорд. Вызов не может быть установлен.

Служба спасения.

Вызов не может быть установлен.

Взглянув на экран, я вижу, что нет сети. Тогда я не без труда выбираюсь на чердак и поднимаю телефон как можно выше. Сети все рано нет.

– Джейн? – зовет снизу Саймон. – Джейн, все в порядке?

– Саймон, уходите, пожалуйста! – кричу я. – Мне нехорошо.

– Очень жаль. Я вызову врача.

– Пожалуйста, не надо. Мне просто нужно отдохнуть.

Я слышу, как его голос приближается к спальне. – Джейн? Вы где? В ванной?

Я не отвечаю.

– Тук-тук… Нет, не в ванной. Мы что, в прятки играем?

Скрипит дверь чулана – он ее толкнул.

– Нашел! – радостно говорит он. – Выходи-ка, малыш.

Сейчас: Джейн

– Я не выйду, – говорю я из-за двери.

– Не глупи. Я так не могу с тобой разговаривать.

– Саймон, уходите. Иначе я вызову полицию.

– Как? У меня прибор, который глушит сигнал мобильника. И вай-фай тоже.

Я не отвечаю. Медленно осознаю, что дела еще хуже, чем я думала. Он все продумал.

– Я хотел одного – быть с тобой, – говорит он. – Но тебе все равно нужен Монкфорд, а не я, да?

– При чем здесь Монкфорд?

– Он тебя недостоин. И ее был недостоин. Но хорошим парням хорошие девушки не достаются, правда? Их уводят козлы вроде Монкфорда.

– Саймон, я поймала сигнал. Я звоню в полицию. – Я поднимаю телефон и быстро говорю: – Полицию, пожалуйста. Дом один по Фолгейт-стрит, в Хендоне. Да. У меня в доме мужчина, он мне угрожает.

– Это не совсем правда, малыш. Я никому не угрожал.

– Пожалуйста, быстрее. Да, пять минут хорошо. Спасибо.

– Очень убедительно. Врать ты умеешь, Джейн. Как, сука, все бабы, которых я встречал. – Он вдруг начинает колотить в дверь ногой. Метлы и швабры гнутся, но выдерживают. От ужаса у меня кружится голова.

– Ничего страшного, Джейн, – говорит он, пыхтя. – Я никуда не спешу. – Я слышу, как он спускается по лестнице. Проходят долгие минуты. До меня доносится запах жареного бекона. Как это ни абсурдно, у меня от него текут слюнки.

Я осматриваю чулан, гадаю, чем тут можно было бы воспользоваться. Мой взгляд падает на кабели на стене – вены и артерии дома. Я начинаю выдергивать их без разбора. Должно быть, это подействовало, потому что Саймон снова поднимается наверх.

– Очень умно, Джейн. Но и раздражает немного. Давай уже, выходи. Я тебе поесть приготовил.

– Уходи, Саймон. Разве ты не понимаешь? Тебе надо уйти. Серьезно.

– Ты, когда злишься, совсем как Эмма. – Слышно, как скребет по тарелке нож. Я представляю, как Саймон сидит, скрестив ноги, за дверью, ест, что приготовил. – Мне следовало почаще говорить ей «нет». Чаще проявлять характер. Вечная моя проблема. Я слишком разумный. Слишком милый. – Я слышу, как он откупоривает бутылку. – Я подумал, что ты тоже милая и в этот раз все будет иначе. Но не вышло.

– ДЭВИД ТИЛЬ! – кричу я. – ЭДВАРД! ПОМОГИТЕ!

Я кричу до боли в горле, до хрипоты.

– Они тебя не слышат, – наконец говорит он.

– Слышат, – уверенно говорю я. – Они наблюдают.

– А, вот ты что подумала? Боюсь, что нет. Это был я. Ты так сильно мне ее напоминаешь. Я очень давно в тебя влюблен.

– Это не любовь, – в ужасе говорю я. – Любовь не может быть совершенно односторонней.

– Любовь всегда односторонняя, Джейн, – печально говорит Саймон.

Я знаю, что мне нужно сохранять спокойствие.

– Если бы ты любил меня, то хотел бы, чтобы я была счастлива. Не пугал бы и не загонял в ловушку.

– А я и хочу, чтобы ты была счастлива, Джейн. Только не за мой счет. А если ты не достанешься мне, то этот козел уж точно тебя не получит.

– Говорю же: я с ним рассталась.

– Она говорила то же самое. – Голос у него усталый. – И я ее испытал. Устроил простую проверку. И она снова захотела быть с ним. Не со мной. С ним. Я не хотел, чтобы так вышло, Джейн. Я хотел, чтобы ты меня полюбила. Но в конце концов и так сойдет.

Я слышу, как он расстегивает молнию на сумке. Раздается плеск. Под дверь подползает темное пятно. Пахнет жидкостью для розжига.

– Саймон! – кричу я. – Охерел, что ли?!

– Не могу, Эм. – Голос у него гнусавый и низкий, словно он вот-вот расплачется. – Не могу этого так оставить.

– Пожалуйста, Саймон. Подумай о ребенке. Даже если меня ненавидишь, подумай о ребенке.

– О, я о нем думаю. Мелкий ублюдок ублюдка. Его хер в твоей манде. Его дитя. Нет уж, бля. – Еще один плеск. – Я сожгу этот дом. Ему это не больно-то понравится, а? И мне придется сжечь его вместе с тобой, если ты не выйдешь. Не вынуждай меня делать это, Джейн.

Все эти чистящие средства вспыхнут. Я по одному закидываю их на чердак. Потом неуклюже лезу туда сама и проверяю, нет ли сети. Ее по-прежнему нет.

– Джейн! – кричит из-за двери Саймон. – Последний шанс. Выходи и будь паинькой. Притворись, что любишь меня, хотя бы ненадолго. Просто притворись, о большем не прошу.

Я иду по техническому лазу, светя себе телефоном. Кругом деревянные балки и перегородки. Если огонь проникнет сюда, остановить его будет нельзя. Впрочем, я припоминаю, что при пожаре в доме убивает дым.

Я наступаю на старый спальник. В голове у меня снова щелкает. Тут спала не Эмма, а Саймон. У него были какие-то вещи Эммы, карточка ее терапевта. Может быть, он даже думал обратиться за помощью. Если бы только обратился.

– Джейн? – кричит он. – Джейн?

А затем я вижу свой чемодан. Сев на корточки, я открываю его и вынимаю памятную коробочку Изабель. Дрожащими руками перебираю предметы, один за другим: пеленочку, слепки ручек и ножек.

Все, что от нее осталось.

Я подвела вас обоих.

Я опускаюсь на колени, положив руки на живот, и даю волю слезам.

15. Ваша дочь попала в беду на море. Спеша ей на помощь, вы понимаете, что кроме нее в таком же положении оказалось около десятка детей. Вы можете либо немедленно спасти свою дочь, либо отправиться за помощью для остальных, но на это уйдет время. Как вы поступите?

☉ Спасете своего ребенка

☉ Спасете десять других детей

Сейчас: Джейн

Я не знаю, сколько времени плачу. Но когда перестаю, запаха дыма по-прежнему нет. Только едкая вонь жидкости для розжига.

Я думаю о Саймоне, который где-то подо мной тоже жалеет себя. О его жалобных причитаниях.

И я думаю: нет.

Я – не Эмма Мэтьюз, неорганизованная и уязвимая. Я мать, которая похоронила одного ребенка и носит в себе другого.

Было бы так просто остаться здесь и тешиться сладостным бездействием скорби. Лечь и ждать, пока дым просочится сквозь перекрытия, окутает меня и задушит.

Но я этого не делаю. Какой-то первобытный инстинкт заставляет меня вскочить на ноги. Опомниться не успеваю, как спускаюсь обратно в чулан. Тихонько убираю от двери метлы и швабры.

Ожерелье по-прежнему у меня в кармане. Я достаю его, разрываю нити и ссыпаю жемчуг в левую ладонь.

Осторожно открываю дверь.

Дом один по Фолгейт-стрит неузнаваем. Стены изукрашены граффити. Подушки разодраны. Пол усыпан осколками посуды. На окнах – нечто вроде кровавых разводов. Вместе с запахом жидкости для розжига я слышу запах газа из плиты.

Словно из ниоткуда, он появляется под лестницей.

– Джейн. Как я рад.

– Я могу стать ею ради тебя. – Я не продумывала этого, ни в коей мере, но теперь мне очевидно, что я должна говорить, и слова вылетают у меня изо рта без запинки и дрожи. – Эммой. Милой Эммой, которую ты любил. Я стану ею ради тебя, а потом ты нас отпустишь. Правда?

Он смотрит на меня, не отвечая.

Я пытаюсь вообразить, как говорила бы Эмма, интонации, с которыми мог бы звучать ее голос. – Ого, – говорю я, оглядываясь, – да ты тут все разворотил, малыш. Ты, наверное, очень меня любишь, Сай, раз такое устроил. Я и не думала, что ты такой страстный.

В его взгляде подозрение борется с чем-то другим. Радостью? Любовью? Я кладу руку на живот.

– Саймон, я должна тебе кое-что сказать. Ты будешь папой. Круто?

Он вздрагивает. Мелкий ублюдок ублюдка.

– Пойдем приляжем, Сай, – быстро говорю я, чувствуя, что перегнула палку. – Всего на пару минут. Я разомну спинку тебе, а ты – мне. Очень мило будет. Пообнимаемся – мило будет.

– Мило, – повторяет он, поднимаясь ко мне по ступеням. Голос у него хриплый. – Да.

– Примешь душ?

Он кивает, потом его взгляд затвердевает: – Ты тоже.

– Я за халатом.

Я медленно иду в спальню, чувствуя, что он провожает меня глазами. Открываю каменный шкаф, снимаю с вешалки халат.

Слышу шум воды. Он, наверное, включил душ. Но, обернувшись, я вижу, что он стоит на прежнем месте, не сводя с меня взгляда.

– Не могу, Эм, – вдруг говорит он.

На секунду мне кажется, что он имеет в виду этот спектакль. – Чего не можешь, малыш?

– Не могу тебя потерять. Не могу, чтобы ты хотела их, а не меня. – Он говорит странно, нараспев, словно это слова песни, которые крутились у него в голове так долго, что их смысл стерся.

– Но я же хочу тебя, малыш. Больше никого. Идем, покажу.

Вдруг судорожно всхлипнув, он прячет лицо в ладони, и я, пользуясь случаем, бросаюсь мимо него к лестнице, коварной лестнице, где погибла Эмма. На верхней ступени я едва не падаю, потеряв равновесие из-за своего тяжелого живота, но упираюсь рукой в стену и удерживаюсь, твердо стою босыми ногами на знакомой плите. Со свирепым рыком он кидается за мной. Он хватает меня за волосы и дергает на себя. Я швыряю ему в лицо жемчужины. Он едва вздрагивает. Но когда он делает следующий шаг, они оказываются у него под ногами, губительные, как шарикоподшипники, и он дико взмахивает руками, а его ноги разъезжаются в разные стороны. На его лице рисуются удивление и потрясение, а потом он падает, падает в пустоту; это не может длиться дольше мгновения, но кажется столетием. Сначала об пол ударяется его тело, следом, с тошнотворным хрустом, голова. Жемчужины водопадом ссыпаются по ступеням, падают вслед за ним и скачут вокруг его раскоряченного тела. Одно мгновение я уверена, что он жив – его глаза глядят в моем направлении, в них мука, они высматривают меня, как будто хотят удержать, а потом из его затылка натекает лужа крови и взгляд останавливается.

Сейчас: Джейн

Я снова пытаюсь поймать сеть, но глушилка Саймона, наверное, все еще работает. Придется идти к соседям, чтобы вызвать «скорую». Впрочем, торопиться некуда. Его глаза открыты, неподвижны, голова – в нимбе темно-красной крови.

Я осторожно спускаюсь по лестнице и обхожу гостиную, минуя жемчужины, опасно усеявшие пол; одна рука лежит на животе, защищает его. Мой путь приводит меня к окнам. Почти бессознательно я останавливаюсь и стираю кровавые граффити рукавом. Они легко сходят, открывая отражение моего лица на фоне темноты снаружи.

Все это уйдет, думаю я. Весь этот развал, этот искусственный беспорядок. Крови, тела Саймона скоро не будет. Дом снова станет девственно чистым. Словно живой организм, отторгнувший занозу, Дом один по Фолгейт-стрит исцелится.

Меня переполняет умиротворение, покой. Я смотрю на свое отражение и чувствую, что дом признает меня; нас обоих, по-разному, в изобилии лежащих перед нами возможностей.

16. Стрелочник на удаленном железнодорожном узле в нарушение правил взял на работу сына. Он строго-настрого запретил ребенку приближаться к путям. Потом он видит приближающийся поезд, но, не успев перевести стрелки, замечает, что мальчик играет на путях – слишком далеко, чтобы услышать его. Если он не переведет стрелки, то поезд почти наверняка потерпит крушение и будет много жертв, но если он их переведет, то поезд почти наверняка собьет его сына. Что вы сделаете на его месте?

☉ Переведу стрелки

☉ Не переведу стрелки

Сейчас: Джейн

Родить сына в воде, с ароматическими свечами и под музыку Джека Джонсона с айпада мне так и не удалось. Мне делают кесарево, потому что во время планового обследования в желудке ребенка обнаруживается небольшая закупорка: она, слава богу, устраняется операционным путем сразу после родов, но заставляет предпочесть естественному рождению хирургическое вмешательство.

Доктор Гиффорд подробно рассказывает, что это подразумевает, и я прохожу еще несколько обследований, прежде чем согласиться. После рождения я держу Тоби на руках всего несколько сладостно-горестных, чудесных минут, а потом его уносят. Но до этого акушерка приложила его к моей груди, и я ощутила, как его крохотные твердые десны ухватили мой сосок, тянущее чувство, достигающее самого моего нутра, самой моей нежной матки, за которым последовала щекочущая эйфория прилива. Из меня в него течет любовь, и его голубые глаза щурятся, большие и радостные. Он такой улыбчивый. Акушерка говорит, что это пока что не настоящая улыбка – газы или случайное вздрагивание губы, но я знаю, что она неправа.

Эдвард навещает нас на следующий день. Во время последнего триместра я видела его довольно часто; отчасти из-за бюрократической волокиты, последовавшей за смертью Саймона, отчасти потому, что Эдвард, к его чести, признал, что не понял, какую угрозу представляет Саймон. У нас впереди, надолго – совместная опека, а если со временем она перерастет в нечто большее… что же, мне иногда кажется, что он уже не совсем исключает такую возможность.

Когда он приходит, я еще сонная, поэтому медсестра сначала спрашивает меня, впустить ли его, и я, разумеется, прошу впустить. Я хочу показать ему нашего сына.

– Вот он. – Я не могу перестать улыбаться. – Вот он, Тоби. – Но в то же время я волнуюсь. Привычка ждать оценок Эдварда, добиваться его одобрения возникла слишком недавно, чтобы уже полностью исчезнуть.

Он высоко поднимает Тоби и вглядывается в его круглое радостное лицо. – Когда ты узнала? – тихо спрашивает он.

– Что у него синдром Дауна? После того, как обнаружили закупорку. С ним рождается примерно треть детей с дуоденальной непроходимостью. – Исследование ДНК, дающее точный результат с вероятностью существенно выше 99 процентов, тоже, случается, подводит. Но после потрясения и отчаяния, вызванных диагнозом, какая-то часть меня чуть ли не обрадовалась тому, что результат оказался ошибочным. Знай я раньше, я бы точно сделала аборт, а сейчас, глядя на Тоби, в его миндалевидные глаза, на его нос пуговкой и на роскошные губки бантиком, разве я могу пожелать, чтобы он не прожил свою жизнь?

Разумеется, причины для беспокойства есть. Но все дети с синдромом Дауна разные, и нам, похоже, повезло больше, чем некоторым. Не скажешь, что мышцы у него слабее, чем у любого другого младенца. С координацией движений, когда он сосет грудь, все, кажется, в порядке. Затруднений с глотанием, пороков сердца и проблем с почками нет. Его нос, хоть он и пуговкой, определенно в Эдварда; глаза, хоть они и миндалевидной формы, не так уж отличаются от моих.

Он прекрасен.

– Джейн, – наконец говорит Эдвард, – здесь и сейчас тебе может быть тяжело это услышать, но ты должна будешь от него отказаться. Есть люди, которые усыновляют таких детей. Люди, которые выбрали такую жизнь. Не такие, как ты.

– Я не смогу, – говорю я. – Эдвард, я просто не смогу.

На мгновение я вижу в глубине его глаз проблеск гнева. И, может быть, кое-что еще: слабое мерцание страха.

– Мы могли бы измениться, – продолжает он, словно я ничего не говорила. – Мы с тобой. Мы могли бы начать сначала, с чистого листа. На этот раз у нас могло бы получиться. Я в этом уверен.

– Будь ты со мной откровеннее по поводу Эммы, – мягко говорю я, – у нас сразу могло бы получиться.

Он пристально на меня смотрит. Я вижу, что он задумался – не материнство ли так на меня повлияло: изменило меня, сделало увереннее?

– Как я мог говорить с тобой об этом, если я сам этого не понимал? – наконец говорит он. – Я человек одержимый. А ей нравилось меня провоцировать. Она возбуждалась, заставляя меня терять контроль над собой. Я ненавидел себя за это. В конце концов я порвал с ней, но это было трудно, очень трудно. – Он медлит. – Однажды Эмма дала мне письмо. Сказала, что в нем она попыталась объясниться. Потом попросила меня его не читать. Но я к тому времени уже прочел.

– Ты его сохранил?

– Да. Хочешь прочесть?

– Нет, – решаю я. Смотрю на лицо спящего Тоби. – Сейчас надо думать о будущем.

Он ловит меня на слове.

– То есть ты подумаешь об этом? Подумаешь о том, чтобы от него отказаться? Я думаю, что мог бы снова стать отцом, Джейн. Но не так. Давай заведем ребенка, которого мы захотим завести. Запланированного ребенка.

И тут я наконец говорю Эдварду правду.

Тогда: Эмма

Я все поняла еще до встречи с тобой, когда агент заговорил о твоих правилах. Некоторые женщины, – возможно, большинство, – хотят, чтобы их носили на руках и уважали. Им нужны ласковые, добрые мужчины, которые будут шептать им слова нежности и любви. Я пыталась быть такой женщиной и любить такого мужчину, но я так не могу.

Когда я пролила кофе на твои чертежи, я убедилась. Случилось нечто, чего я не могу даже описать. Ты, суровый и сильный, простил меня. Саймон прощал меня, но от слабости, а не от силы. В тот миг я стала твоей.

Я не хочу, чтобы меня носили на руках. Я хочу, чтобы мной командовали. Мне нужен мужчина-чудовище, мужчина, которого другие мужчины ненавидят, которому они завидуют и которому на это насрать. Мужчина из камня.

Пару раз мне казалось, что я нашла такого мужчину. И потом я уже не могла порвать с ним. Когда эти мужчины использовали меня и бросали, я видела в этом лишь доказательство того, что они действительно те, кем себя считают.

Одним из этих мужчин был Сол. Сначала он показался мне омерзительным. Заносчивым, мерзким гадом. Я думала, что его заигрывания ничего не значат, раз он с Амандой. Поэтому я тоже начала с ним заигрывать, и это была ошибка. Он меня напоил. Я знала, к чему все идет, но думала, что в какой-то момент он остановится. Он не остановился, да и я, в общем, тоже. У меня было такое чувство, будто это происходит с другим человеком. Я знаю, что это прозвучит странно, учитывая, чем мы занимались, но у меня было такое чувство, будто я Одри Хепберн и танцую с Фредом Астером. А не пьяная секретарша и сосу старшему менеджеру на корпоративном тренинге. А когда я поняла, что мне не нравится то, что он делает, или то, как он это делает, уже давно было поздно. Я пыталась его остановить, но он лишь становился грубее.

Потом я себя возненавидела. Я думала, что сама виновата, что позволила ему поставить себя в такое положение. И я ненавидела Саймона за то, что он всегда видел во мне только лучшее, а я не была тем, кем он меня считал.

Вот мне и показалось, что в тебе я наконец-то нашла человека одновременно доброго и сильного. Одновременно Саймона и Сола. И когда я поняла, что и у тебя есть секреты, я обрадовалась. Я подумала, что мы сможем быть честными друг с другом. Что мы наконец сможем избавиться от всякого хлама из нашего прошлого, не от предметов, а от того, что мы таскаем в своих головах. Потому что, живя в Доме один по Фолгейт-стрит, я кое-что поняла. Можно сделать то, что тебя окружает, каким угодно вылизанным и пустым. Но это не поможет, если в голове у тебя все равно бардак. Ведь каждому на самом деле только это и нужно – чтобы кто-нибудь разобрался с бардаком у него в голове, правда?

17. Лучше солгать и сохранить контроль над ситуацией, чем сказать правду с непредсказуемыми последствиями.

Верно ☉ ☉ ☉ ☉ ☉ Неверно

Сейчас: Джейн

– Он был запланирован, – говорю я.

Эдвард хмурится. – Ты шутишь?

– Процентов на десять. – Он начинает расслабляться, но я добавляю: – Я хочу сказать, что мной-то он был запланирован. Вот тобой – нет.

Я перехватываю Тоби покрепче. – Вообще-то, я все поняла в нашу первую встречу, у тебя в офисе. Я сказала себе: с этим мужчиной я бы переспала. Я поняла, что ты мог бы стать отцом моего ребенка. Привлекательный, умный, творческий, увлеченный… Никого лучше тебя мне явно было не найти.

– Ты лгала мне? – недоверчиво спрашивает он.

– Ну, не совсем. Просто, наверное, не обо всем рассказала. – В том числе когда отвечала на самый первый вопрос в анкете, где нужно было составить список всего жизненно важного. Когда теряешь то, на чем стоял твой мир, есть лишь один способ вернуться к жизни.

Я не смогла бы сделать этого нигде, кроме Дома один по Фолгейт-стрит. Колебания, неуверенность в себе, нравственные сомнения – в обычной жизни они могли бы меня парализовать. Но в этом суровом, бескомпромиссном пространстве моя решимость только крепла. Дом вступил со мной в сговор, и во всех моих решениях была чистая простота утраты.

– Я знал, что что-то происходит. – Эдвард очень бледен. – «Домоправитель»… В результатах твоих тестов были какие-то отклонения, непонятные данные. Я отнес это на счет твоего навязчивого интереса к гибели Эммы, этого абсурдного расследования, которое ты пыталась сохранить в тайне…

– По-человечески мне не было дела до Эммы. Но мне нужно было узнать, можешь ли ты представлять опасность для нашего ребенка. – По иронии судьбы, разгадать последнюю часть головоломки мне помогла смерть Саймона. В его синей папке я нашла имя человека, работавшего прорабом на стройке Дома один по Фолгейт-стрит. Бывший партнер Эдварда, Том Эллис, дал его Эмме, но та, в силу своего хаотического устройства, по нему не пошла. Прораб подтвердил то, в чем я уже практически не сомневалась: гибель жены и ребенка Эдварда была трагической случайностью.

– Мне не жаль тебя, Эдвард, – добавляю я. – Ты получил то, что хотел – короткий, бурный, идеальный роман. Любой мужчина, который спит с женщиной на таких условиях, должен быть готов к последствиям.

Приемлемо ли то, что я сделала? Или хотя бы – понятно?

Сможет ли любая женщина честно сказать, что на моем месте не поступила бы так же?

И Саймона мне не жаль. Закрыв памятную коробочку Изабель, я поняла, что убью его, если смогу. Но к приезду полиции я собрала все жемчужины, и ничто не указывало на то, что я имею хоть какое-то отношение к его досадной, безвременной смерти.

– Ох, Джейн. – Эдвард качает головой. – Джейн. Как… восхитительно. Все это время я думал, что управляю тобой, а на самом деле это ты мной управляла. Я должен был догадаться, что у тебя что-то свое на уме.

– Ты сможешь меня простить?

Сразу он не отвечает, дает вопросу повисеть в воздухе. Потом, к моему удивлению, кивает.

– Кто лучше меня знает, что значит потерять ребенка? – тихо говорит он. – Что значит прибегать к любым, самым разрушительным средствам, чтобы только унять боль? Может быть, между нами даже больше сходства, чем мы думали.

Он надолго замолкает, погруженный в свои мысли.

– После смерти Макса и Элизабет я на некоторое время просто помешался, обезумел от вины, горя и ненависти к себе, – наконец говорит он. – Я уехал в Японию, пытался бежать от себя, но ничего не вышло. А вернувшись, я узнал, что Том Эллис намеревается закончить Дом один по Фолгейт-стрит – под своим именем. Я не мог допустить, чтобы дом, который мы с Элизабет проектировали, наш семейный дом, был создан таким образом. Я порвал чертежи и начал заново. Честно сказать, мне было безразлично, что я построил. Я построил нечто стерильное и пустое, как усыпальница, потому, что так я себя тогда чувствовал. Но потом я понял, что в своем безумии создал нечто выдающееся. Дом, который требует жертвы от всякого, кто живет в нем, но тысячекратно вознаграждает его за эту жертву. Некоторых, вроде Эммы, он, разумеется, уничтожает. Но других, вроде тебя, он делает сильнее.

Он напряженно смотрит на меня. – Разве ты не видишь, Джейн? Ты доказала, что достойна его. Что ты достаточно дисциплинирована и беспощадна, чтобы быть хозяйкой Дома один по Фолгейт-стрит. Поэтому я хочу сделать тебе предложение.

Он, не отрываясь, смотрит мне в глаза. – Если ты отдашь этого ребенка на усыновление… то я отдам тебе дом. Он будет твой, делай с ним что захочешь. Но чем дольше ты будешь тянуть с решением, тем труднее тебе будет его принять. Чего ты по-настоящему хочешь, Джейн? Шанса на совершенство? Или всю жизнь пытаться совладать с… с… – Он безмолвно указывает на Тоби. – Будущее, которое было тебе предназначено, Джейн? Или вот это?

18.

☉ Отдать ребенка

☉ Не отдавать ребенка

Сейчас: Джейн

– А если я соглашусь, то у нас будет другой ребенок?

– Я даю тебе слово. – Он пользуется моим колебанием. – Это будет правильное решение не только для нас, Джейн. Для Тоби тоже. Такому ребенку лучше сразу попасть к приемным родителям, чем расти без отца.

– У него есть отец.

– Ты понимаешь, что я имею в виду. Ему нужны родители, которые примут его таким, какой он есть. А не такие, которые при каждом взгляде на него будут горевать по ребенку, который мог бы быть.

– Ты прав, – тихо говорю я. – Ему действительно это нужно.

Я думаю о Доме один по Фолгейт-стрит, о чувстве принадлежности и покоя, которое я там испытываю. А потом я смотрю на Тоби и думаю о том, что будет. Мать-одиночка, растящая ребенка-инвалида, бьющаяся с системой за нужную ему помощь. Жизнь, состоящая из кавардака, бедлама и компромиссов.

Или шанс попробовать еще раз – ради чего-то лучшего, более красивого.

Ради другой Изабель.

У Тоби на плече – немного срыгнутого молока. Я осторожно стираю его.

Вот. Как не бывало.

Я принимаю решение.

Я возьму от Эдварда все, что могу. А потом позволю всем участникам этой драмы уйти в историю. Эмме Мэтьюз и мужчинам, любившим ее, одержимым ею. Нам они теперь не важны. Но однажды, когда Тоби подрастет, я сниму с полки хранящуюся там обувную коробку и снова расскажу ему историю его сестры, Изабель Маргарет Кавендиш, его предшественницы.

Сейчас: Астрид

– Поразительно, – говорю я; не веря своим глазам, я смотрю на стены из бледного камня, на пространство, на свет. – Никогда не видела такого удивительного дома. Даже в Дании.

– Он и правда особенный, – соглашается Камилла. – Его построил очень знаменитый архитектор. Помните, в прошлом году был шум вокруг экогорода в Корнуолле?

– Там, кажется, жильцы отказались принять условия аренды, да? Их всех вроде бы оттуда погнали?

– Тут тоже с арендой непросто, – говорит Камилла. – Если вы настроены серьезно, то мне нужно будет все вам разъяснить.

Я смотрю вокруг – на уходящие ввысь стены, на лестницу, как будто парящую в воздухе, на невероятную безмятежность и покой. В таком месте, думаю я, я смогла бы вернуться к жизни, забыть развод, обиду и гнев. – Я весьма заинтересована, – говорю я.

– Хорошо. Да, кстати. – Камилла смотрит вверх, под крышу, как будто не желая встречаться со мной взглядом. – Вы все равно наверняка посмотрите этот адрес в «Гугле», поэтому не говорить смысла нет. Это дом с историей. Тут жила молодая пара. Сначала девушка упала с лестницы и погибла, а потом, три года спустя, ее молодой человек погиб на том же самом месте. Решили, что он бросился с лестницы, чтобы быть с ней.

– Ну, это, конечно, трагично, – говорю я. – Но как бывает с трагедиями, довольно романтично. Если вы опасаетесь, что это меня отпугнет, то зря. Что мне еще нужно знать?

– Только то, что домовладелец бывает немного деспотичен. Я, наверное, десяткам потенциальных жильцов этот дом показала за последние несколько недель, и он всем отказал.

– Поверьте, я знаю, как иметь дело с деспотами, – заверяю я ее. – Я с одним таким шесть лет прожила.

И вот уже вечером я перелистываю бесконечные страницы анкеты. Сколько же правил! И сколько вопросов! Хочется выпить, чтобы облегчить процесс, но я не делала этого уже почти три недели и срываться не намерена.

Составьте, пожалуйста, полный список вещей, которые вы считаете жизненно важными.

Я делаю глубокий вдох и беру ручку.

Благодарности

Много, много людей помогало мне в течение тех десяти примерно лет, что я придумывал, как рассказать эту историю. Особую благодарность я хотел бы принести продюсеру Джилл Грин, сразу проявившей энтузиазм; Лоре Палмер – за неизменно вдумчивые соображения по поводу рукописи; Тине Седерхольм – за взгляд с точки зрения поэта и доктору Эмме Фергюсон – за советы касательно медицинских материй и многое другое.

Выражаю глубокую признательность Кейт Мисиак из Penguin Random House – не только за то, что она купила эту книгу и тут же показала пятидесятистраничный отрывок своей коллеге Дениз Кронин и ее замечательной команде на Франкфуртской книжной ярмарке, но и за месяцы вдохновляющих споров, безупречное мастерство и редакторскую страсть, проявленные ею впоследствии.

Впрочем, больше всего я обязан Карадоку Кингу и его коллегам из United Agents: Милдред Юан, Милли Хоскинс, Ясмин Макдональд и Эми Митчелл, читавшим первые страницы, когда все еще было на стадии замысла. Сомневаюсь, что без их энтузиазма и веры оно бы с этой стадии сдвинулось.

Эта книга посвящается моему несгибаемому и неизменно веселому сыну Олли, одному из немногих людей в мире, родившихся с синдромом Жубера 2 типа, и памяти его старшего брата Николаса, его предшественника.

Примечания

1

Сувальдный замок фирмы «Чабб». Здесь и далее – примеч. пер.

2

Цитата из фильма «Завтрак у Тиффани» (1961).

3

Л ю д в и г  М и с  в а н  д е р  Р о э  (1886–1969), наст. имя Мария Людвиг Михаэль Мис – немецкий архитектор-модернист.

4

Международное объединение благотворительных организаций.

5

Неформальные названия двух известных небоскребов в лондонском Сити.

6

Национальный институт здравоохранения и совершенствования медицинской помощи Великобритании.

7

Собрание предметов древнегреческого искусства, привезенных в Англию дипломатом лордом Элгином (1766–1841).

8

Сотрудник общественной поддержки со стороны полиции назначается из числа гражданских для работы с потерпевшими. Носит форму и наделяется определенными полномочиями офицера полиции.

9

Документ, регламентирующий действия полицейских в отношении задержанного.

10

Из стихотворения «Матильда» Хилэра Беллока (1870–1953).

11

Японский предприниматель (1858–1954). Открыл способ искусственного выращивания жемчуга.

Content

Дж. П. Делейни
Предшественница

Примечания