Сергей Войтиков

ТРОЦКИЙ И ЗАГОВОР В КРАСНОЙ СТАВКЕ

Отдельная благодарность

к.и.н. С.В. Карпенко,

д.и.н. А.А. Здановичу

Введение

САМЫЙ ЗАГАДОЧНЫЙ ЭПИЗОД СОВЕТСКОГО ВОЕННОГО СТРОИТЕЛЬСТВА

Литература

3 сентября 1927 г. на объединенном заседании Политбюро ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б) уже окончательно проигравший борьбу за власть «Красный Бонапарт» — Лев Троцкий — и его победитель Иосиф Сталин припоминали друг другу прошлые ошибки и разногласия. В частности, речь зашла о стратегических планах Красной армии летом 1919 года:

«И.В. Сталин: Я утверждаю, я об этом заявлял в печати и никто (Л.Д. Троцкий. — С.В.) не опровергал, что в самых важных случаях Гражданской войны, когда дело шло об основных врагах, о Деникине и о Колчаке, основные военные вопросы решались у нас без Троцкого.

Л.Д. Троцкий: Да разве я могу опровергать всю клевету против меня? Где? Каким путем? Издадим всю переписку с Лениным, она у меня подобрана….

И.В. Сталин:…Вопрос стоял в Политбюро так: двигаться ли дальше Уфы, прогнав Колчака за Урал и оставив за собой Урал, или остановиться на линии Уфы, оставив Урал в руках Колчака, и перебросить войска на юг. Троцкий высказывался за приостановку наступления в районе Уфы и, стало быть, за оставление Урала в руках Колчака. Политбюро высказалось против этого плана, считая, что план Троцкого означал бы помощь Колчаку, и постановило продолжать наступление на Колчака, прогнав его за Урал. В связи с этим Политбюро решило заменить Главкома И.И. Вацетиса, который был тогда сторонником плана Троцкого, другим Главкомом — С.С. Каменевым — и послать на фронт новых работников. С того времени Троцкий был совершенно „отшит“ от Восточного фронта. Вацетиса заменили Каменевым, послали на Восточный фронт новых людей и ликвидировали таким образом Колчака против воли Троцкого».[1]

В таком контексте И.В. Сталин подал события, связанные с одним из наиболее загадочных эпизодов Гражданской войны — «заговором в Полевом штабе Реввоенсовета Республики».

Что же о нем известно? — Как установил Я.Ю. Тинченко, по обвинению в измене арестовали Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики бывшего полковника И.И. Вацетиса, (исполняющего обязанности) начальника Полевого штаба бывшего генерала Ф.В. Костяева, ряд их сотрудников — нескольких выпускников 6-месячных курсов Николаевской академии Генштаба 1918 г. За арестом последовала охота на весь выпуск. Ни Вацетис, ни Костяев, ни генштабисты серьезно не пострадали, хотя в тюрьме последних держали по полгода и более. Основываясь на позднейших показаниях одного из генштабистов, Я.Ю. Тинченко датировал арест Вацетиса 25 июня 1919 г. Зная, что официально Главкома сместили только 8 июля, Я.Ю. Тинченко, вероятно, счел достаточно достоверным рассказ М.Д. Бонч-Бруевича (в воспоминаниях которого, кстати, много искажения фактов) об имевшем якобы место разговоре генерала с Вацетисом, на котором последний заявил будто бы, что он продолжал руководить войсками в заключении[2]. Однако из письма Вацетиса Ленину от 21 октября 1921 г. выясняется, что Главком был арестован 8 июля и сразу полностью изолирован[3]. Следовательно, даже датировка основных событий нуждается в определенной корректировке. Также Я.Ю. Тинченко, заявляя об аресте значительной части выпуска — около 80 человек, — не учитывает то обстоятельство, что генштабистов взяли по разным делам. Так, из ответа Управления делами Особого отдела ВЧК выясняется, например, что бывший начальник разведывательного отделения штаба 7-й армии генштабист Тарасов был арестован как друг и ближайший сослуживец расстрелянных активных участников по делу «Петроградского заговора Авенариуса и Люндеквиста». Тарасов «жил вместе с Авенариусом; знал о симпатиях Люндеквиста к белым и сам выказывал симпатию к белым (показания Люндеквиста)»[4].

Не ранее 23 июля 1919 г. один из руководителей Особого отдела ВЧК И.П. Павлуновский «состряпал» (так выразились авторы «Империи ГРУ»)[5] и представил В.И. Ленину «Доклад по делу о белогвардейской организации в Полевом штабе Революционного военного совета Республики». Павлуновский доложил, что группа лиц в составе 4-х генштабистов, как установило следствие, ставила перед собой следующие задачи: установление связи со штабами Деникина и Колчака; свержение Советской власти путем внутреннего переворота; захват аппарата управления армии в свои руки под видом воссоздания Генштаба. Павлуновский доложил, что группа находилась на начальной стадии формирования и успела «лишь частично приступить» к реализации намеченных задач, а потому ее деятельность не отразилась на боевых действиях Красной армии; с установлением связи группы со штабами Колчака и Деникина, которую, судя по добытым (или выбитым) у арестованного преподавателя Академии Генштаба РККА Ю.И. Григорьева показаниям, предполагалось установить «недели через две», положение могло измениться[6]. В ходе предварительного следствия причастность Вацетиса к белогвардейской организации не была установлена, и дело о нем передали во ВЦИК. Президиум ВЦИК 7 октября 1919 г. признал Вацетиса «крайне неуравновешенным, неразборчивым в своих связях» человеком, окруженным компрометирующими его элементами. Признав вину Вацетиса недоказанной, а заслуги первого Главкома «бесспорно крупными», Президиум ВЦИК передал его в распоряжение военного ведомства[7]. Такая хронология выстаивается по сборнику «В.И. Ленин и ВЧК» 1987 г., на который в основном и опираются исследователи.

Могильную плиту на события, связанные с заговором в Полевом штабе, наложили доклады на I съезде особых отделов И.П. Павлуновского и управляющего делами ВЧК Г.Г. Ягоды от 22 декабря 1919 и 3 января 1920 г.[8] Полевой штаб ни в одном из них не назван, зато сказано, что контрреволюционная организация «Национальный центр» использовал для своих целей аппараты ГУ ВУЗ, ГВИУ, ЦУС, Штаба ж.-д. войск; имел сильные связи в ВЗС, ВГШ и «некоторых главках и центрах»; «почти во всех органах (военного) управления сидели белогвардейцы» (Павлуновский)[9]. Объяснение простое: арест нескольких десятков человек, чей контрреволюционный настрой весьма сомнителен, проще было подать в контексте видного дела — таким и стало дело «Национального центра». Историки только в начале 2000-х гг. стали понимать, что корпус генштабистов отнюдь не был единым[10], а в 1918 г. для любого партийного работника все военные специалисты высшей квалификации и подавно были «на одно лицо». Поэтому в докладе Ф.Э. Дзержинского на заседании Московского комитета РКП(б) от 24 сентября 1919 г. вопрос о подготовке военного переворота в Ставке даже не упомянут в контексте арестов членов «Национального центра» и сотрудников штаба Добровольской армии Московского района (док. 3.7). Особый отдел ВЧК и его руководители подвергались жесткой критике со стороны главы военного ведомства, у них появился шанс отомстить лично Троцкому и поднять свою значимость — если в армии повсюду враги (по заявлению Павлуновского, в конце 1918 г. «контрреволюционная организация (в армии)…окончила свое строительство»[11]; Ягоды — «раскрытые крупные белогвардейские организации, „Национальный центр“ и др., показывают, до какой степени контрреволюция внедрилась в наш военный аппарат»)[12], то и значимость особых отделов должна вырасти — перед ними «стоит тройная задача. Во-первых, борьба с персональным предательством, во-вторых, фронтовой контрреволюцией и, в-третьих, с технической контрреволюцией»[13]. С точки зрения «связи» «Национального центра» и «заговора в Полевом штабе» представляет интерес наблюдение специалиста по истории белогвардейских спецслужб Н.С. Кирмеля: «Имеющиеся материалы не позволяют однозначно говорить о связи между разведывательными органами А.И. Деникина, А.В. Колчака, Н.Н. Юденича и антисоветским подпольем в Москве, Петрограде и других городах»[14]. Какая уж тут связь между Главкомом и генштабистами — с агентами Деникина?

Над подоплекой этих событий в постсоветской период ломали голову биографы Троцкого В.Г. Краснов и В.О. Дайнес, исследователи кадров военного ведомства (С.Т. Минаков, Я.Ю. Тинченко) и специалисты по истории разведки (В. Колпакиди и Д. Прохоров) и др. Считают, что «заговор» имел место, С. Остряков, Е.И. Белов и И.А. Дорошенко, публицист Л. Млечин, Н. Черушев и С.Т. Минаков. Исследователь А.А. Зданович в историографической части своей статьи о «заговоре» дает оценки работам С. Острякова, Е.И. Белова и И.А. Дорошенко, Л. Млечина и Н. Черушева. По оценке исследователя, «С. Остряков не только подтверждает наличие заговора, но и указывает на связь заговорщической группы с французской и польской миссиями, а также с антисоветским подпольем в Москве. Следовательно, „офицерскую организацию“ смело можно назвать шпионской, что и было сделано» Е.И. Беловом и И.А. Дорошенко в статье «Создатель советской военной контрразведки». Леонид Млечин в книге «Русская армия между Троцким и Сталиным» искал факты о противостоянии этих лидеров РКП(б). Естественно, по меткому замечанию А.А. Здановича, «эпизод с арестами в Ставке летом 1919 года как нельзя лучше подходил для решения поставленной задачи». Николай Черушев, посвятив 18 старании своей книги «Военное заговоры в Советской России: действительные и мнимые» и не введя в научный оборот новых фактов, сделал одиозный вывод: «…компетентные органы уже в те годы предпринимали меры, чтобы показать свою полезность делу революции, где надо и не надо размахивая карающим мечом»[15].

В параграфе «Слухи о военном заговоре в Красной армии» в исследовании о советском военном руководстве 1920-х годов Сергей Минаков ограничивается пересказом 3-х документов сборника 1975 г. «В.И. Ленин и ВЧК» и позднейшими мемуарами Троцкого. Ссылка на единственный документ предельно неточна: РГВА, ф. 33987 (в фонде секретариата председателя Реввоенсовета Республики 3 описи, тысячи дел и миллионы документов). С.Т. Минаков пишет, что один из участников контрреволюционной группы (скорее всего, имеется в виду состоящий для поручений при Главкоме Е.И. Исаев) заявил, что группа планировала «создать сильный „Генеральный штаб, который влияет на все отрасли жизни страны в целях ее военной мощи, независимо от того, кто стоит во главе правления“», войдя для этого в контакт со служившими у Деникина и Колчака выпускниками Императорской Николаевской военной академии[16]. С.Т. Минаков считает июльские аресты кульминацией событий, начавшихся в мае 1919 г. и связанных с белогвардейской организацией в Петрограде, изменами ряда военных специалистов и сдачей нескольких фортов на подступах к Петрограду[17].

Остальные исследователи (И. Дойчер, В. Краснов и В. Дайнес, А. Колпакиди и Д. Прохоров, Я. Тинченко, А. Ганин) считают обвинения Главкома и его соратников фальсификацией, но расходятся в определении ее причин.

Апологету главы военного ведомства Льва Троцкого Исааку Дойчеру показалось, что арест И.И. Вацетиса (и, соответственно, его сотрудников) был задумкой главного противника Л.Д. Троцкого — И.В. Сталина. Арест Главкома, предположил Дойчер, должен был в очередной раз унизить Троцкого[18]. На наш взгляд, такое объяснение — результат поздней (1929 г.) положительной оценки Троцким Вацетиса в мемуарах[19]. Версия И. Дойчера представляется малоубедительной: отношения Вацетиса и Троцкого были натянутыми. Показательна телеграмма председателя Президиума ВЦИК Я.М. Свердлова Л.Д. Троцкому от 2 декабря 1918 г., из которой следует, что последний унизил Вацетиса перед его подчиненными. Главком даже подал в отставку, заявив своим коллегам, что не останется на занимаемом посту — даже под угрозой ареста за саботаж. Поставившие об этом в известность Свердлова коллеги Вацетиса опасались, что Главком покончит жизнь самоубийством. Председатель Совета рабочей и крестьянской обороны Ленин и Свердлов сочли уход Вацетиса нецелесообразным и поручили Троцкому «устранить конфликт, чтобы не осталось и следа от него»[20]. Сам Вацетис этот эпизод описывал впоследствии иначе: «Л. Троцкий подал жалобу на меня во ВЦИК. На что он жаловался — не знаю. Я заявил… Аралову, что без должной самостоятельности я не считаю возможным продолжать работу по должности Главнокомандующего до разрешения инцидента с Л. Троцким. Я перестал посещать штаб, а свои объяснения и всю переписку направил председателю Совета Обороны т. Ленину. В связи с… инцидентом произошел забавный случай. Телеграмма Л. Троцкого была разослана в незашифрованном виде и сделалась известной в штабе, где вызвала различные толки. Между прочим, до меня дошли сведения, что Л. Троцкий ищет другого Главнокомандующего. Я решил оставить должность Главнокомандующего и послал телеграмму в Наркомвоен Советской Латвии тов. Петерсону К.А. с просьбой предоставить мне место командира полка в Латышской стрелковой дивизии. Петерсон показал эту мою телеграмму Ленину, что вызвало его вмешательство в создавшийся инцидент. Троцкий остался крайне недоволен моей телеграммой Петерсону и решил сорвать свою злобу на комиссаре штаба тов. Гиршфельде, сдавшему означенную мою телеграмму на аппарат, и посадил его на гауптвахту. Получилась какая-то комедия в духе Priegelknabe»[21]. Что касается позиции Исаака Дойчера, навряд ли устранение такого сотрудника стало бы унижением для Троцкого, хотя (отдадим ему должное) предположение И. Дойчера о заступничестве Троцкого за Вацетиса полностью подтверждается источниками[22]. Тот факт, что Сталин умело воспользовался ситуацией, еще не означает, что за «заговором» стоял именно он[23]. Сам Троцкий в мемуарах высказал 2 предположения о возможных причинах ареста Вацетиса (с оговоркой — «ничего серьезного за этими обвинениями не крылось»): неосторожные разговоры с «двумя-тремя молодыми офицерами» и чтение биографии Наполеона Бонапарта «на сон грядущий»[24] («предположения» Троцкого — намеренное искажение фактов).

Я.Ю. Тинченко выдвинул, на первый взгляд, достаточно аргументированную версию подоплеки ареста сотрудников Полевого штаба — необходимость найти виновных в неудачах Красной армии летом 1919 г.[25]. Кстати, именно эту версию можно назвать «официальной»: даже в 1922 году на «процессе организаторов Донской повстанческой армии» помощник комиссара Штаба РККА А.Р. Орлинский (представитель общественного обвинения на процессе) упомянул «эпоху 1919 г., когда был открыт врагам наш Южный фронт». И в развитие добавил: «Важность дела не только в том, чего достигли и чего фактически свершили обвиняемые, а в той атмосфере, которую они создали»[26]. Вероятно, «заговор в Полевом штабе» стал чем-то вроде «судебного прецедента».

А. Колпакиди и Д. Прохоров связали события «заговора» (по сборнику «В.И. Ленин и ВЧК») и арест создателя советской разведки и военной контрразведки консультанта Регистрационного управления генштабиста Г.И. Теодори. Авторы «Империи ГРУ» выдвинули 2 версии. Вторая более простая: сам Дзержинский, ободренный легкостью, с которой ему удалось в начале 1919 г. увести у военного ведомства контрразведку[27], решил повторить этот номер и с разведкой. К сожалению, авторы «Империи ГРУ» не учли заявление М. Алексеева, рассмотревшего июльские события в контексте истории органов руководства советской разведкой: аресты в Полевом штабе привели «к созданию специальной комиссии для проведения чистки разведорганов»[28]. А. Колпакиди и Д. Прохоров, таким образом, поменяли причину со следствием. Первая версия этих исследователей более сложна и несколько приближена к действительности: смерть в начале 1919 г. Я.М. Свердлова разрушила баланс сил в партии большевиков. Пока все логично. Далее начинается вымысел: в итоге, по мнению А. Колпакиди и Д. Прохорова, «малоавторитетный в партийной элите», но занимавший ключевой в период Гражданской войны пост Л.Д. Троцкий фактически занял место Свердлова, что вызвало «ревность» к нему большевистских лидеров Г.Е. Зиновьева и И.В. Сталина. Они использовали Дзержинского для травли Троцкого: с одной стороны, под арестом оказался «близкий» Троцкому Вацетис, а с другой — военная разведка перешла из военного ведомства в ВЧК[29]. Здесь логика идет вразрез с фактами. Во-первых, практический вес Я.М. Свердлова в рядах партийных организаторов был чуть ниже, чем у Ленина: после смерти Якова Михайловича председатель СНК признался, что в руках Свердлова было сконцентрировано руководство советским и партийным аппаратом[30]. Во-вторых, исследователи взяли за основу (естественно, без ссылки) следующий пассаж из монографии М.А. Молодцыгина: Троцкий в заявлении ЦК РКП(б) (март 1919 г.) подчеркнул, что «компартия не монолит, прежде всего, в ее руководящем звене. Если все признавали лидером Ленина, то за второе место шла борьба между Троцким, Зиновьевым и Сталиным. Лидер умело пользовался этим, выступая в роли примирителя, борца за единство». Это высказывание Льва Троцкого в тщательно отредактированном им документе[31] — относиться к нему надо предельно осторожно. Троцкий, которого в партии никогда не считали своим, по определению не мог занять его место. Сталин и Зиновьев хотели его уничтожить как чужака и выскочку, а Ленин всячески разжигал страсти для уничтожения руководимого Троцким альтернативного Совнаркому центра власти — Реввоенсовета Республики. Позиции Сталина вплоть до 1922 г. Ленин укреплял именно для сдерживания властных амбиций Троцкого[32]. Совершенно не понятно, какую выгоду летом 1919 г. мог извлечь из перестановок в высшем военном руководстве Г.Е. Зиновьев: ни одного из его сторонников не ввели в Реввоенсовет[33]. Относительно военной контрразведки вопрос был решен еще до смерти ЯМ. Свердлова — в начале февраля 1919 г. Действительно, указанный вопрос был камнем преткновения ведомств Троцкого и Дзержинского. В конце января 1919 г. состоялось совещание по вопросу об объединении двух органов военной контрразведки — отдела военного контроля (ОВК) Регистрационного управления ПШ (в структуре военного ведомства) и армейских и фронтовых ЧК (в ведомстве ВЧК). Для решения вопроса Дзержинский лично 31 декабря 1918 г. настаивал на приезд в Москву Троцкого. В конце января 1919 г. состоялось совместное заседание руководства ПШ (заведующий большевик С.И. Аралов и консультант генштабист Г.И. Теодори), ОВК (зам. начальника большевик В.Х. Штейнгард) и ВЧК (Ф.Э. Дзержинский и заведующий Особым отделом большевик М.С. Кедров) — председательствовал Дзержинский, Троцкого на совещании не было. ОВК подвергся мощной критике Кедрова, не желавшего делить военную контрразведку с военным ведомством. Штейнгард даже не смог возразить на замечание Кедрова: дескать, в отделе военного контроля «очень мало» большевиков[34]. К концу января 1919 г. РВСР согласился уступить военную контрразведку ВЧК: соответствующее постановление 6 февраля утвердил ВЦИК[35]. В феврале же по военной контрразведке Полевого штаба был нанесен мощнейший удар: находившийся еще на стадии формирования ОВК был изъят чекистами в их ведомство и получил название Особого отдела (ОО ВЧК)[36]. Как видим, к смерти Я.М. Свердлова и заговору в ПШ описываемые события никакого отношения не имеют.

В.Г. Краснов и В.О. Дайнес продвинулись дальше остальных: они впервые связали споры в высшем политическом и военном руководстве по поводу стратегических планов летом 1919 г. с арестом Вацетиса и нескольких его сотрудников. Исследователи ввели в научный оборот ряд документов Троцкого и фрагмент обнаруженных ими показаний арестованных генштабистов. Вместе с тем, имевшиеся у исследователей источники позволяют лишь отчасти осветить одну из нескольких причин ареста Главкома — а именно стратегические разногласия Вацетиса с рядом политических лидеров того времени. К тому же не всегда понятно, на чем исследователи базировались и какие конкретно документы цитировали[37]. Книга В.Г. Краснова и В.О. Дайнеса фактически представляет собой аннотированную публикацию документов РГВА и РГАСПИ. Трудности в работе с ней создает то обстоятельство, что архивные документы опубликованы без контрольно-справочных сведений, а литература используется без сносок. Так, упомянув сборник «Реввоенсовет Республики», авторы ограничились некими лирическими отступлениями об историографии исследования. В частности, повествуя о направлениях деятельности РВСР, исследователи не сочли необходимым даже упомянуть о предисловии к сборнику протоколов Реввоенсовета и соответствующей монографии М.А. Молодцыгина, хотя активно использовали и то, и другое[38].

А.В. Ганин в совсем свежей статье о генштабистах и чекистах во время Гражданской войны обнаруживает незнание даже имеющейся литературы. Исследователь пишет: «Часто в арестах трудно отыскать какую-то логику или необходимость. В 1918 году подвергся аресту один из крупнейших советских военспецов — Ф.В. Костяев, арестованный без причины и без предъявления обвинений»[39]; «непонятно зачем 97 дней пробыл в заключении летом — осенью 1919 года и сам главком И.И. Вацетис, много сделавший для победы большевиков»[40].

Все эти «необоснованные репрессии» объясняются А.В. Ганиным по сути произволом ВЧК: «репрессивный аппарат, созданный большевиками, начал работать сам по себе»[41]; правда, исследователь делает предположение: «Анализ непростых механизмов взаимодействия ВЧК и РКП(б) объясняет многое (в статье А.В. Ганина найти такой „анализ“ крайне трудно. — С.В.)…работу Особого отдела ВЧК от большевистской партии курировал Сталин, являвшийся ярым противником Троцкого, в том числе в вопросе привлечения военспецов. Можно предположить, что политика арестов военных специалистов проводилась с санкции Сталина в целях дискредитации своего оппонента. Прямых доказательств…конечно, нет»[42]. Как видим, в этом А.В. Ганин вполне солидарен с А. Колпакиди и Д. Прохоровым. Впрочем, с содержанием последнего процитированного выше абзаца Андрея Ганина мы не можем не согласиться — прямых доказательств «санкции Сталина» нет и быть не может: по крайней мере, к развязыванию следствия по делу Полевого штаба он никакого отношения не имеет. Далее, текст статьи A.B. Ганина: «Считается, что ВЧК находилась в личном подчинении В.И. Ленина и могла игнорировать указания других, даже самых высокопоставленных большевистских руководителей. Однако факты свидетельствуют о неоднозначности этой ситуации. Так, Ленин еще 29 декабря 1918 года просил председателя Петроградской ЧК (курсив мой. — С.В.) освободить бывшего Генштаба генерал-майора Л.И. Савченко-Маценко и бывшего Генштаба полковника Б.П. Полякова, однако первого освободили в январе 1919 года, а второго — 1 февраля»[43]. К сожалению, факты «свидетельствуют» о невладении А.В. Ганиным историографией вопроса о кризисе ВЧК в конце 1918 — начале 1919 г. Простое ознакомление со статьей Д.С. Новоселова, а не с его публикацией[44] позволило бы А.В. Ганину понять, что нельзя смешивать Петроградскую ЧК со Всероссийской ЧК[45]. Если бы А.В. Ганин всерьез озаботился знакомством с литературой и хотя бы частью неопубликованных источников о «непростых механизмах взаимодействия ВЧК и РКП(б)», он бы понял, что дело «Ставка» раскручивалось отнюдь не Сталиным и имело конкретные цели.

А.А. Зданович в статье «Был ли заговор в Полевом штабе?» впервые ввел в научный оборот неизвестные ранее документы уголовного дела Георгия Теодори и архивно-следственного дела «Ставка» 1919 г. (ЦА ФСБ России), а также несколько документов РГВА. А.А. Зданович впервые показал, что инициаторами дела выступили отнюдь не чекисты, а совсем другие люди, не входившие в карательную систему режима; у чекистов имелся ряд субъективных (ненависть заведующего Особым отделом ВЧК Михаила Кедрова к генштабисту Полевого штаба Георгию Теодори) и объективных (складывание группы генштабистов, мечтавших о «создании молодого Генерального штаба… в противовес старого») причин, и Зданович сделал вывод: «все, что происходило в Ставке, включая и арест Вацетиса, — это урок, преподанный Лениным своему оппоненту Троцкому»[46]. Вместе с тем, А.А. Зданович воссоздал обстановку в Ставке и причины арестов в ней не полностью (не позволил объем статьи)[47]. К сожалению, А.А. Здановичу не удалось выявить в ЦА ФСБ дело начальника Полевого штаба Федора Костяева. К тому же настораживает следующее заявление исследователя: «Нет смысла анализировать протоколы допросов подследственных по делу „Ставка“: они сообщали чекистам существо своих разговоров, содержавших в том числе и варианты давления на главкома Вацетиса в целях продвижения своих соучеников по Академии Генерального штаба (выпуска 1917 года) на высокие командные должности в Красной армии взамен старых генштабистов, не способных якобы руководить войсками, а также прогнозы о своей участи в случае победы белогвардейцев»[48]. Настораживает в том плане, что, по заявлению на допросе генштабиста Николая Доможирова, «началась подготовка к установлению… связи, которая, необходимо сказать, была и велась давно (с начала 1918 года) с Колчаком и Деникиным, с теми политическими партиями, которые существуют подпольно в Москве, с духовенством (патриарх Тихон и Новгородский митрополит Арсений), с существующими в Москве почти всеми подпольными иностранными консульствами»[49]. Спрашивается, почему по делу «Ставка» не прошел ни один из тех, с кем встречались генштабисты? В частности допросить патриарха Тихона не составило бы чекистам особого труда…

В данной монографии в контексте бонапартистских замыслов Льва Троцкого (глава 1) воссозданы: личность Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики Иоакима Вацетиса и «коллективный портрет» сотрудников Полевого штаба в ноябре 1918 — июле 1919 г. (глава 2); механизм принятия высшим большевистским руководством решения о чистке Красной Ставки и ход арестов (глава 3); противостояние членов Политбюро Владимира Ленина и Льва Троцкого в вопросах стратегии (глава 4); судьбы арестованных генштабистов (глава 5); реакция Льва Троцкого на аресты подчиненных и влияние «дела» на расстановку сил в Политбюро ЦК и Реввоенсовете Республики (глава 6); послесловие, в котором подводятся итоги исследования.

Исторический контекст взаимоотношений чекистов и сотрудников военного ведомства воссоздают труды специалистов по истории отечественной контрразведки И.И. Васильева[50], А.А. Здановича[51], С.В. Леонова[52], Д.С. Новоселова[53] и др.

Источники

Опубликованные источники представлены мемуарами, сборниками документов, материалами периодической печати (газеты «Правда» и «Известия ВЦИК»).

Единственные мемуарные свидетельства, в которых достаточно подробно дан контекст дела Главкома, оставил брат Управляющего делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевича генерал М.Д. Бонч-Бруевич. В мемуарах много дез- и направленной информации, что сильно усложняет работу с ними. Так, с невероятной ложью описана первая встреча с И.И. Вацетисом, однако интересно описание окружения Главкома: «заменившие прежних адъютантов многочисленные „порученцы“, такие же вертлявые и нагловатые, как и их предшественники; откормленные вестовые с тупыми лицами былых денщиков…; купеческая роскошь гостиной, превращенной в приемную Главкома; подозрительное количество пустых бутылок в прихожей»[54]. Эти пустые бутылки кочевали из одного сказания о Главкоме в другое. Эта история очень напоминает «дело», по которому был репрессирован комкор Думенко годом позднее. Ценные сведения о стратегических разногласиях, связанных со сменой Главкома, содержатся в очерках С.И. Гусева[55], воспоминаниях И.И. Вацетиса, К.Х. Данишевского, С.С. Каменева[56] и Л.Д. Троцкого. Гусев, Данишевский и Каменев, дополняя друг друга, описывают конфликт глазами противников Троцкого и принятой им и Вацетисом стратегии. Троцкий, будучи политиком, акцентирует внимание читателей на позиции членов ЦК по данному вопросу. Естественно, все мемуаристы преследовали 2 цели: показать собственную правоту и не сказать ничего лишнего. Поэтому относиться к их сочинениям следует с особой осторожностью, проверяя факты документальными свидетельствами. Прежде всего — протоколами Реввоенсовета Республики[57]. Иоаким Вацетис оставил два варианта мемуаров — написанные в августе — октябре 1919 г. в заключении и значительно более поздний вариант. Он опубликован примерно на треть[58], потому значительно большую ценность представляет подлинник из личного фонда первого советского Главкома. Второй вариант воспоминаний более полный, но и менее объективный; он появился не ранее 1927 г. и носит явную антитроцкистскую направленность.

Документальные сборники, в которых дан исторический контекст событий «заговора», — это прежде всего упоминавшийся «В.И. Ленин и ВЧК», а также вышедшие недавно сборники о председателе ВЧК Ф.Э. Дзержинском, «Архив ВЧК», переписка руководства партии большевиков, протоколы Реввоенсовета Республики и стенограммы заседаний Политбюро, на которых друг другу припоминали прошлые грехи Иосиф Сталин и Лев Троцкий[59].

Неизвестные ранее документы Российского государственного военного архива (РГВА), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ) и Центрального архива общественно-политической истории Москвы (ЦАОПИМ) проливают свет на подоплеку Заговора в Полевом штабе.

Неопубликованные источники делятся на 4 большие группы: чекистские документы (протоколы допросов, доклады руководителей ВЧК и ее Особого отдела), документы высшего руководства партии и государства (заявления, доклады и резолюции на них В.И. Ленина, Л.Д. Троцкого), организационно-распорядительные документы и переписка руководителей военного ведомства и Полевого штаба, следственные дела Революционного военного трибунала Республики — РВТР.

Показания подследственного — генштабиста Н.Н. Доможирова — по делу о Заговоре в Полевом штабе Реввоенсовета Республики от 8 июня. 1919 г. являются ценным источником о настроениях в главном командовании Красной армии. При этом правдивость «Показаний» вызывает серьезные сомнения: описание попытки склонить к заговору пьяного Главкома выглядит не очень убедительно, а в эпизоде, когда Ф.В. Костяев якобы разъясняет назначенному командующим 15-й армией Доможирову, что он сможет поднять армию, есть весьма сомнительный момент. В армию для этого нужно «назначить и члена РВС армии такого, который бы действовал в известном направлении». Предполагалось, что таковым может стать племянник Главкома Эрнест Вацетис[60]. Однако Костяев никак не мог предположить, кого назначат: руководящих лиц такого уровня назначал обычно РВСР, в крайнем случае (из области фантастики) это мог сделать ПУР, ни в коей мере не подчиненный Костяеву.

Ключевым моментом показаний стало «пьянство» Главкома[61]. Эта легенда берет свое начало с весеннего расследования по обвинению генштабистов Э.И. Вацетиса и Е.И. Исаева в спекуляции. Документы по этому делу подтверждают и факт крайнего недоверия к Главкому К.Х. Данишевского — именно он выступил инициатором следствия над Эрнестом Вацетисом и Исаевым[62]. 30 апреля И.И. Вацетис в заявлении члену РВТР С.И. Аралову просил истребовать все полученные от Советского правительства Латвии запасы вина, хранившиеся на учете интенданта армии Латвии[63]. Сведениями о том, поступило ли вино в распоряжение ПШ или нет, мы не располагаем, однако для рождения легенды о пустых бутылках и этого было вполне достаточно. Также обращает на себя внимание тот факт, что «ахиллесова пята» Главкома — его племянник — была задета еще весной 1918 г. Заметим, что покупку вина Главком организовал для хотя бы частичного восполнения отсутствия медикаментов в Полевом штабе: свирепствовала испанка[64]… Хотя сведений, подтверждающих распространение гриппа, у нас нет, факт распространения эпидемий в Серпухове налицо: 12 января 1919 г. Костяев и Аралов подписали приказ по ПШ по принятию ряда мер «в виду появления в г. Серпухове эпидемий сыпного и возвратного тифа и оспы»[65]. Даже РВСР в приказе от 15 января 1919 г. специально остановился на этом факте: «В виду начавшихся заболеваний сыпным тифом и оспой в войсковых частях и учреждениях Серпуховского гарнизона, как следствия сильной эпидемии этих заразных болезней, развившихся среди рабочих и населения, и принимая во внимание, что местные гражданские власти не в силах справиться с эпидемией без военного ведомства, объявить г. Серпухов и его фабричный район на военном положении»[66]. Ходатайства об увольнении в отпуск по болезни к апрелю 1919 г. приняли, по выражению Ф.В. Костяева, «массовый характер» — генерал был вынужден ввести 5-процентную норму подобных отпусков[67]. По состоянию на 2 июня, как отметил в приказе по ПШ Ф.В. Костяев, в штабе «в настоящее время вполне здоровых сотрудников нет; слабость, неврастения, малокровие — обычные явления почти у всех сотрудников штаба, почему вновь предписываю врачебным комиссиям штаба определять необходимость длительных отпусков (двух-трехмесячных. — С.В.) только в безусловно необходимых случаях» (когда состояние здоровье «сильно понижено по сравнению с состоянием здоровья других сотрудников»)[68]. При этом во многом распространение эпидемий в Полевом штабе было связано с антисанитарией: 29 декабря 1919 г. начальник ПШ констатировал, что «некоторые из сотрудников…по-видимому, еще недостаточно знакомы с основными правилами чистоты и опрятности, вследствие чего крайне загрязняют помещения, разбрасывая повсюду окурки и заплевывая полы и стены, а главное загрязняют уборные». Это нарушает «общественную чистоту» и угрожает безопасности «в смысле заражения»[69].

Рассказ, полученный чекистами от Н.Н. Доможирова, который затем пересказывал в своих «воспоминаниях» Бонч-Бруевич, легко опровергнуть материалами сборника об И.И. Вацетисе, из которых следует, что у Главкома было… категорическое неприятие спиртного![70]

Организационно-распорядительные документы и переписка руководителей военного ведомства и Полевого штаба позволяют уточнить персональный состав арестованных по делу о заговоре; датировку событий и судьбы арестованных генштабистов. Отложившиеся в делах председателя РВСР Л.Д. Троцкого и его заместителя Э.М. Склянского материалы также содержат сведения о положении заключенных и ходатайствах за них членов семей, реакции на аресты видных руководителей Советской России — в частности, председателя ВЦИК М.И. Калинина.

Особо следует отметить 2 доклада об обстановке в Полевом штабе А.А. Антонова. Если первый его доклад составлен после достаточно беглого знакомства с делами Полевого штаба, то второй дает анализ обстановки. Если не расценивать документ как «заказ» со стороны Ленина, то атмосфера в Полевом штабе не могла не беспокоить большевиков. Фактор боязни военного переворота достаточно полно раскрывается в документе.

Следственные дела РВТР прямого отношения к заговору не имеют, но в них даются важные сведения о чрезвычайных происшествиях, имевших место в Полевом штабе к моменту раскручивания дела.

В частности, именно из документов трибунала выясняется подоплека «пьянства» Главкома И.И. Вацетиса.

Отдельные положения монографии опубликованы в статье автора «Идея военной диктатуры и ее практическое воплощение в 1918 г. (из истории становления советской политической системы)» (Российский политический менталитет: Образ власти в глазах общества XX в.: Материалы XI всерос. науч. — практ. конф. 18–19 мая 2007 г. М.: РУДН, 2007. С. 56–63).

В качестве приложений к каждой главе предлагаются в подавляющем большинстве впервые выявленные автором для настоящей книги документы РГАСПИ, РГВА и ЦАОПИМ (всего — 62).

Автор выражает благодарность руководству и сотрудникам РГАСПИ, РГВА, ЦАОПИМ, РГБ и ГПИБ и лично: директору к.и.н. О.В. Наумову, заместителям директора Ю.Н. Амиантову, к.и.н. М.С. Астаховой, к.и.н. Т.В. Царевской, к.и.н. В.Н. Шепелеву; Г.В. Горской, И.Н. Селезневой, А.Ю. Клименко и особенно М.В. Страхову (РГАСПИ); директору В.Н. Кузеленкову, заместителям директора В.Л. Воронцову, В.И. Коротаеву и Л.Н. Сахаровой; к.и.н. К.А. Абрамяну, Н.А. Буриной, Н. Мурзиной, Д.Г. Узенкову, А.Д. Силаеву, Л.Ф. Царевой (РГВА); директору В.В. Никаноровой; Л.С. Наумовой, A.А. Черемхиной (ЦАОПИМ).; директору Л.И. Смирновой; к.и.н. B.А. Арцыбашеву, к.и.н. А.Н. Солопову (ЦМАМЛС). Фото Главкома Вацетиса любезно предоставил А. Лихотворик (сайт «Русская армия в Великой войне»).

В процессе работы автора консультировали к.и.н. М.М. Горинов, к.и.н. Л.Н. Селиверстова, д.и.н. А.Н. Пономарев и особенно Н.А. Тесемникова и к.и.н. М.Ю. Моруков (Главархив Москвы); к. филос.н. B.C. Ещенко (журнал «Военно-исторический архив»); Д.С. Новоселов (ГА РФ).

Эта книга не была бы написана, если бы не мои учителя — д.и.н. Н.С. Тархова, д.и.н. Т.Г. Архипова, к.и.н. А.В. Крушельницкий, К.К. Миронова.

Моим родителям — Татьяне Александровне и Сергею Николаевичу Войтиковым — с пожеланием крепкого здоровья и благодарностью за неизменную поддержку всех моих начинаний.

Глава 1

«Военный лагерь» Льва Троцкого, или Идея военной диктатуры и ее практическое воплощение в 1918 г.

Как заметил исследователь Марк фон Хаген, советская политическая система зиждилась на 4 ключевых политических институтах: большевистской партии, бюрократическом аппарате, «тайной полиции» (органах ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД) и Красной армии[71]. Летом 1918 г., когда партия меньше года удерживала власть в своих руках и только в июле 1918 г. избавилась от своих временных «попутчиков» — левых эсеров, ВЧК делала свои первые шаги, а многотысячная масса государственных служащих еще занималась поиском квартир в Москве, армия и более чем двухтысячный центральный военный аппарат, во главе которого стоял с марта 1918 г. нарком по военным делам (наркомвоен) и председатель Высшего военного совета Л.Д. Троцкий, занимали крайне важное место.

30 августа 1918 г. был ранен В.И. Ленин, и у Троцкого появилась возможность установления военной диктатуры — 2 сентября появился мощнейший чрезвычайный орган, Революционный военный совет Республики (РВСР). Его создание было квинтэссенцией представлений Троцкого об инструменте политической власти. РВСР олицетворял армию как политический институт, поэтому важно понять лежавшие в его основе принципы. Для этого необходимо рассмотреть развитие у руководителей РСДРП(б) — РКП(б) идеи военной диктатуры.

Февральская и Октябрьская революции разделили военную диктатуру на 2 типа: собственно генеральская, известная до этого (наиболее ярким ее примером во всемирной истории и поныне остается Наполеон), а также новая, своеобразная — партийная. При этом во время Февральской революции в военные диктаторы прочили генералов, а пришедшие к власти большевики — прочили (преимущественно) себя сами.

После прихода к власти недееспособного Временного правительства, фактически сразу твердо взявшего «курс» на полный распад российской государственности, кадеты принялись искать возможного военного диктатора. До июля 1917 г. в кандидатах в Наполеоны успели побывать: военный министр А.А. Поливанов, крупнейший специалист по боевому снабжению армии генерал от артиллерии А.А. Маниковский, Верховный главнокомандующий А.А. Брусилов, генерал Д.И. Гурко, адмирал А.В. Колчак, бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеев и др. В середине июля 1917 г. кадеты остановились на генерале Л.Г. Корнилове[72]. Летом 1917 г. образовывались политические и финансовые центры, готовившие почву для военного переворота, проводилась идеологическая подготовка мятежа[73]. Как известно, попытка захвата власти, предпринятая Корниловым, успехом не увенчалась.

В июле — августе 1917 г. была создана масса военных и полувоенных контрреволюционных организаций: «Всероссийский военный союз», «Всероссийский союз казачьих войск», «Казачий съезд», «Батальон свободы», «Военная лига», «Лига спасения России», «Офицерский союз добровольцев народной свободы», «Единение», «Честь Родины и свободы», «Союз личного примера», «Союз увечных воинов», «Союз воинского долга», «Союз свободы и порядка», «Союз спасения России», «Союз чести Родины», «Союз бежавших из плена» и др. За многими из них стоял так называемый Республиканский центр, созданный в мае 1917 г. для установления надежных связей с командным составом Петрограда и захвата власти в столице. Во главе центра стояли обер-офицеры Военного министерства, организацию поддерживали буржуазия и представители Антанты[74].

13 июля 1917 г. А.А. Брусилов отдал приказ о формировании добровольческих частей. При Ставке учреждался Центральный исполнительный комитет по формированию «ударных революционных батальонов» из волонтеров тыла (председателем стал подполковник Генштаба В.К. Манакин, его заместителем — эсер капитан М.А. Муравьев), при штабах фронтов и армий — соответствующие комитеты, в столице — Организационное бюро для вербовки волонтеров, в состав которого вошли представители черноморской делегации и отдельных офицерских организаций. Части «ударников» укомплектовывались добровольцами с кораблей Черноморского флота и побережья, остатков расформированной черноморской десантной дивизии, учащейся молодежи, юнкеров, офицеров запасных полков. По свидетельству Б.Л. Энгельгардта, будущий Главнокомандующий Восточным фронтом М.А. Муравьев утверждал тогда, что эти («его») части формировались прежде всего для «расправы» с большевиками[75].

После прихода к власти большевиков отдельные генералы продолжали метить в Наполеоны: генерал от артиллерии А.А. Маниковский, организовавший так называемый «контрреволюционный саботаж в Военном министерстве»[76]; капитан 1-го ранга А.М. Щастный, расстрелянный по приговору нелегитимного суда с обвинителем и судьей Троцким в одном лице (большевики решили не дожидаться, пока популярный флотоводец и спаситель Черноморского флота захочет их свергнуть)[77]; Главнокомандующий Восточным фронтом М.А. Муравьев — организатор чудом подавленного военного мятежа против Советской власти в июле 1918 г. Но вместе с профессиональными военными в Наполеоны «полезли» и большевики. Первыми в этой славной когорте оказались Главковерх Н.В. Крыленко и один из членов Комитета по делам военным и морским — В.А. Антонов-Овсеенко. Масштаба у этих личностей не хватало: за ними не пошел никто из коллегии Наркомвоена, да и сколько-нибудь стоящей вооруженной силы они создать не смогли[78]. Затем в игру вступили мастера высочайшего класса.

Троцкий первым из большевистских лидеров стал добиваться военной диктатуры. Позднейшие заявления Троцкого, что встать во главе военного ведомства его уговорили Ленин и Свердлов[79], действительности не соответствуют: он жаждал назначения в военное ведомство, критикуя первоначальное руководство Наркомата по военным делам РСФСР (Наркомвоен) уже с 19 ноября 1917 г. и предложив даже 21 ноября заменить членов коллегии наркомата собой и двумя людьми, которые вряд ли смогли бы оказать серьезное противодействие его стремлениям к гегемонии[80]. Троцкий успокоился, когда его отправили в эпицентр тогдашней внешней (и военной) политики — в Брест…

В это время идея создания первого военно-политического органа (своеобразный — «партийный» вариант органа военной диктатуры) появилась у другого большевистского лидера — председателя Президиума ВЦИК Я.М. Свердлова. Не позднее 21 февраля 1918 г. он наметил компетенцию «Комитета революционной обороны страны», в полное подчинение которого (планировал Свердлов) перейдут «все военные учреждения». По замыслу Свердлова, Комитет составят 5 членов: один будет выполнять «обязанности Главковерха», двое — «представлять контрольную комиссию над оперативными действиями», двое — контролировать и регулировать «всю практическую работу по обороне». Фактически Яков Михайлович задумал соединить под эгидой Президиума ВЦИК фронтовой (Ставку Верховного главнокомандующего) и тыловой аппараты (Наркомвоен) вооруженных сил. Однако планам председателя ВЦИК не суждено было сбыться. Созданный в итоге Комитет революционной обороны Петрограда (а не страны) не смог стать альтернативным Совнаркому центром власти. Один из членов комитета 4 марта дал оперативную (а потому представляющую особую ценность) оценку его деятельности. Приведем ее полностью: «На собрании представителей районных штабов признана ненужность чрезвычайного штаба в той форме, в какой он существует сейчас, когда одному человеку (Лашевичу) поручено все дело формирования всех видов оружия и (тем самым) была сбита и спутана работа уже поставленных организаций. То же самое было признано, а это еще знаменательней — самим комитетом обороны, познавшем на опыте бестолковость учреждения, где работают пять-шесть человек, толкутся сотни и дежурным членам бюро приходится заниматься всем, вплоть до подписывания ордеров на выдачу продовольствия для служащих Смольного, кроме того дела, которое им поручено. Отдел формирования в комнате № 85 уже упразднен комитетом… заседания бюро сводятся в общей части к очередному оперативному докладу Бонча[81], причем не в местном, а во Всероссийском масштабе при прогрессивно убывающей посещаемости заседаний даже членами бюро, а не только Комитета»[82].

Большевики прекрасно знали историю Великой Французской революции (и остальных революций) и понимали: в периоды политической дестабилизации обладание армией означает обладание властью, в конце революций к власти приходят Вильгельмы Оранские, Оливеры Кромвели и Наполеоны Бонапарты. Поэтому В.И. Ленин назначал на высшие руководящие посты в военном ведомстве достаточно верных людей, не имевших никакого отношения к армии (Н.И. Подвойский) или находившихся под судом по обвинению в измене (В.А. Антонов-Овсеенко, П.Е. Дыбенко и Н.В. Крыленко) и не семи пядей во лбу. Причем в первом случае (в октябре 1917 г.) Ленин назначил вместо единоличного военного руководителя целый Комитет из трех человек; а когда оформившаяся на его основе коллегия Наркомвоена выявила свою полнейшую недееспособность — Высший военный совет из трех «членов», один из которых профессиональный военный и брат Управляющего делами СНК В.Д. Бонч-Бруевича (генерал М.Д. Бонч-Бруевич), второй преданный, но недалекий партийный функционер (К.И. Шутко), даже не понявший, какими соображениями руководствовался Ленин при создании совета и назначении самого Шутко его членом, третий — левый эсер П.П. Прошьян, введенный на время для демонстрации контроля руководства «временных попутчиков во власти» над военным строительством[83]. Представляется, что назначение на руководящие должности в военном ведомстве людей из 2-го, а то и 3-го «эшелона» партийной элиты было нацелено на противодействие установлению военной диктатуры даже под угрозой сильного ослабления армии. Факт назначения Троцкого главой военного ведомства не был исключением: новый наркомвоен был обставлен Лениным целой системой «сдержек и противовесов», в качестве которых выступали военный руководитель и член Высшего военного совета генерал М.Д. Бонч-Бруевич и целая когорта второразрядных руководителей (Н.И. Подвойский, К.А. Мехоношин, В.А. Антонов-Овсеенко, на данном этапе еще не ставший «троцкистом»), введенная в совет весной 1918 г. именно для уничтожения угрозы захвата Троцким власти. К.Х. Данишевский, по его воспоминаниям, летом 1918 г. — перед отправкой на Восточный фронт — беседовал с Лениным о Троцком. Председатель советского правительства заявил: «Троцкий — крупный человек, энергичный, им очень много сделано для привлечения старого офицерства в Красную армию, Троцким много сделано дня организации Красной армии. Но он не наш, ему нельзя вполне доверять: что он может сделать завтра — не скажешь. Надо внимательнее за ним смотреть. Не будем его пока отзывать. Приедете, узнаете, посмотрите и подробно сообщите. Тогда решим. Может быть, для подобной переписки установить специальный шифр. Пишите мне лично…» И шифр был установлен[84].

Хотя никогда не страдавший избытком скромности Троцкий предложил Совнаркому добровольно сделать себя военным диктатором уже в марте 1918 г.[85], конкретные параметры будущей диктатуры, основанной на руководстве сверхцентрализованным военным аппаратом, были определены наркомвоеном не к началу марта, а, по крайней мере, летом 1918 г. Об этом свидетельствуют сборник «Как вооружалась революция» (1923 г.) и документы Российского государственного военного архива (РГВА).

19 марта 1918 г. Троцкий провозгласил в речи «Нам нужна армия» на заседании Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов: «мы… при первом раскате мировой революции должны быть готовы принести военную помощь нашим восставшим иностранным братьям»[86]. Здесь Троцкий не был оригинален: о необходимости ведения Гражданской войны (первоначально в масштабе Советской России, затем — всего мира в этот период неоднократно высказывался и В.И. Ленин)[87].

В докладе «Всем Советам рабочих и крестьянских депутатов РСФСР» (март 1918 г.) наркомвоен заявил: в «сложившейся тяжелой обстановке, когда враги со всех сторон угрожают самому существованию России, — единственным спасением является немедленное сформирование новой армии, немногочисленной, но крепкой духом, отлично вооруженной и оснащенной, и потому вполне боеспособной»[88].

22 марта Троцкий в выступлении «Новая армия» так определил первоочередную задачу республики: «…организация обороны страны, мобилизация всех ее сил и средств[89] для вооруженного отпора врагу, внешнему и внутреннему». Конкретными мерами пока должны были стать всеобщее военное обучение и мобилизация офицеров старой армии для создания добровольческих отрядов. Сразу по окончании полевых работ Троцкий уже тогда планировал создать массовую армию на основе всеобщей мобилизации[90].

Необходимости централизации военного управления наркомвоен посвятил первую часть доклада (деление условное) «Труд, дисциплина, порядок» на Московской городской конференции РКП(б) 28 марта.

«Затруднения объективного характера <…> — доложил Троцкий, — состоят в самом факте всеобщей разрухи, в том, что пути сообщения у нас расстроены; вагоны у нас ободраны и расхлябаны; у нас огромный процент заболевших паровозов; здоровые паровозы двигаются по рельсам не так, как следует (война все выбила из колеи); фабрики и заводы у нас дезорганизованы <…> у нас величайшие продовольственные затруднения — отчасти потому, что мы обеднели вообще, отчасти потому, что у нас расстройство всех средств и путей транспорта, учета и контроля. Вот те колоссальные по своей глубине затруднения, которые стоят перед нами и которые мы должны преодолевать во что бы то ни стало»[91]; революции в России как фактору и составной части мировой революции нужно позаботиться о том, чтобы быть сильной, в частности — вооруженной такой армией, которая «отвечала бы характеру и духу советского режима» и одновременно была способна «оборонять его и содействовать мировой революции»[92].

21 апреля в Москве в лекции «Внутренние и внешние задачи Советской власти» наркомвоен заявил: рабочему классу нужны «твердый закал, непримиримость, глубокое убеждение, что без борьбы за каждый шажок, за каждый вершок на пути к улучшению своей судьбы, что без постоянной непримиримой борьбы и без организации (! — С. В.) не может быть спасения и освобождения»[93]. Охарактеризовав крайне тяжелое положение на железных дорогах[94], Троцкий перешел к основному вопросу — продовольственному, открыто признавая: большевики рассматривают «продовольственный вопрос <…> как вопрос вооруженной борьбы за хлеб»[95]; чтобы сделать продовольственные запасы монополией рабочих и крестьян, нужно сделать «выбор, и сущность выбора есть Гражданская война». Далее: «И наша партия — за гражданскую войну. Гражданская война уперлась в хлеб». В ответ на возмущение части аудитории, выразившееся в язвительном выкрике: «Да здравствует Гражданская война!», Троцкий невозмутимо закончил: «Да, да здравствует Гражданская война!» — «во имя хлеба для детей, стариков, рабочих и Красной армии»[96]. И наконец о конечной цели: «И когда рабочие Европы кликнут нам клич, мы пойдем к ним на подмогу все, как один человек, с винтовками в руках и красными знаменами, пойдем к ним навстречу — во имя братства народов, во имя социализма!» Социалистический строй «все берет на учет, всему ведет бухгалтерскую запись, отчетность. Вот когда мы заведем такой настоящий рабочий и трудовой порядок и нужную для него дисциплину, тогда мы сможем установить цены на все предметы, урегулировать так производство, чтобы каждого предмета было в пропорции, по потребности»[97].

Итак — необходимы: 1) Продотряды и ликвидация голода; 2) Борьба с саботажем железнодорожников (первоочередные задачи); 3) Гражданская война с врагами пролетариата; 4) Экспорт революции (последовательно); 5) Тотальный учет (постоянно) вплоть до установления всемирного социалистического строя.

22 апреля на заседании ВЦИК Троцкий подчеркнул необходимость создания профессиональной, а «не дилетантской, не импровизированной» армии — с привлечением «всех ценных» военных специалистов, возложением на них ответственности и поручением им организационной, по его выражению — «главной» работы[98] (в плане кадров Троцкий был прагматиком).

Троцкий назвал ближайшей задачей Наркомвоена реорганизацию «военного аппарата прошлого, дезорганизованного, расстроенного, не могущественного по количеству лиц, ценностей, которые он обнимает. Этот аппарат предполагалось учесть, организовать и приспособить к той армии, которую мы сейчас хотим формировать»[99] (т. е. массовой регулярной).

13 мая ЦК РКП(б) большинством голосов принял ленинские «Тезисы о современном политическом положении», к которым впоследствии присоединилось большинство проживавших в Петрограде членов ЦК[100]. Основной проблемой в тезисах названа организационная — отсталость в военной подготовке (проблемы продовольственного снабжения, отсутствие военного положения на ж.д. транспорте и нехватка дисциплины в целом)[101].

Принципы построения армии на основе всеобщей воинской повинности после разгрома левых эсеров утвердил V Съезд Советов[102]. Троцкий определил армию как «строго централизованный аппарат, тесно связанный нитями со своим центром», и указал на необходимость установления строгой субординации и стройной системы местных военных органов[103].

29 июля на объединенном заседании ВЦИК и Моссовета Ленин произнес речь «О положении Советской Республики», а Троцкий сделал доклад «Социалистическое отечество в опасности». Ленин впервые провозгласил, что слова «Все для фронта» должны стать альфой и омегой для каждого[104].

В фонде секретариата председателя РВСР в деле «Стенографические речи и отчеты Наркома по военным делам» отложилось множество объединенных вырезок из РОСТА. В верхней части документа рукой Троцкого внесено: «Мировой пожар. Революция в Германии»[105]. В этой своеобразной подшивке были объединены статьи:

— «Восстание среди немецких войск»;

— «Народные волнения»;

— «Немецкие солдаты-большевики»;

— «Вопрос о мире»;

— «Идут на уступки»;

— «К бою!»;

В том же деле подшиты статьи:

— «Что ответит Германия?»

— «Сумерки империализма» («Вслед за Болгарией Турция»)

— «Революция в Австрии»

— «Революция в Болгарии»

— «Революция в Сербии» (пометы сделаны рукой Троцкого): «Революция в Турции» и др.

Все вырезки говорят об одном: Троцкий напрямую связывал свою деятельность в военном ведомстве с мировой революцией и диктатурой пролетариата как вненациональной группы. Вот что говорит об этом документ, озаглавленный как «Пожар мировой революции разгорается» и правленный рукой предреввоенсовета:

«В Берлине вспыхнула революция. Революционное движение в германских войсках разрастается. Немецкие солдаты, отправленные из Харькова на Западный фронт, перебили своих офицеров и возвращаются из Харькова с красными знаменами. Назначена совместная манифестация немецких и красноармейских частей.

В Австрии не сегодня — завтра, вместе с прусской военщиной рухнет старый бюрократизм.

В Болгарии крестьянская республика. В Сербии революция охватила армию… Если же империалисты сговорятся, чтобы задушить международную революцию, еще с большей уверенностью можно сказать, что рабочие всех стран восстанут для последней справедливой войны за свое освобождение и никакая сила не задавит восстания мирового пролетариата.

Правы наши великие вожди революции и наше… правительство, бросившее открытый призыв рабочим Германии: „…берите в свои руки власть“. А мы, русские рабочие, уже победили свой капитал. Армия наша в боях доказывала, что она сильна. Мы совместно с Вами пойдем рука об руку против всех, кто попробует задавить Вас и задавить нас.

Русский восставший народ соберет все свои силы. Доблестная Рабоче-крестьянская Красная армия удесятерит свою мощь. Крестьянство соберет хлеб, чтобы мы могли продержаться до дня победы пролетариата и помочь рабочим других стран»[106].

Впоследствии, в 1922 г., Троцкий произнес речь «Путь Красной армии», в которой заявил о громадном значении для коммунистических партий всех стран вопросов, связанных с созданием вооруженной силы революции: «Кто хочет цели, тот должен хотеть средства. Средством к освобождению трудящихся является революционное насилие. С момента завоевания власти революционное насилие принимает форму организованной армии»[107].

К августу 1918 г. Троцкий уже сделал определенные выводы из практического руководства военным ведомством. 23 августа он, опираясь на единодушие ответственных работников военного ведомства — как военных специалистов, так и партийных работников — в признании необходимости назначения ответственного перед Совнаркомом Верховного главнокомандующего и объединения в его штабе органов оперативного руководства войсками (Оперативного отдела Наркомвоена и Штаба Высшего военного совета), ответил на запрос Ленина о важности «объединения командования… после первой же победы» и «сжатия всей военной верхушки». Ленин отреагировать не успел[108].

В том же русле еще 1 августа высказался Свердлов: для «окончательного установления железной диктатуры мы и создали регулярную армию»[109].

Нюансы программы установления военной диктатуры вынашивалась Троцким весной — летом 1918 г., чему немало способствовали: 1) Практическая деятельность Троцкого по рационализации аппарата военного управления; 2) Одобрение V Съездом «однопартийных» Советов основных положений Троцкого и победа идеи централизации управления войсками; 3) Расширение компетенции военного ведомства и увеличение его удельного веса в системе госаппарата; 4) Внешнеполитическая обстановка, подававшая надежды на реализацию масштабных планов по экспорту революции.

Летом 1918 г. положение большевиков было критическим: численность членов партии сократилась до 150 тысяч чел.; крестьянские мятежи сопутствовали военным неудачам. Число большевиков в местных советах летом уменьшилось по сравнению с мартом на 21,2 % (44,8 вместо 66). Большевистские лидеры пытались исправить положение. Они начинают активную борьбу с оппозицией, запрещая участвовать в работе Советов меньшевикам и правым эсерам (июнь), расправляясь со временными «попутчиками во власти» — левыми эсерами (июль). Троцкий вроде бы даже признался Мирбаху, что советская власть мертва, но еще не найден ее могильщик[110]. При этом усиливается влияние Свердлова с одновременным падением авторитета Ленина. По мнению А.Л. Литвина, «к лету 1918 г. в руках Свердлова была вся партийная и советская власть». Исследователь показал, что именно председателю Президиума ВЦИК было выгодно устранение Ленина[111], и предположил, что ранение Ленина было призвано отстранить его на какое-то время от власти и ставило перед ним «вопрос о почетном уходе из жизни смертью Марата»[112].

Сотрудники германского посольства писали, что в августе 1918 г. в Москве обнаружились «панические настроения». 1 августа в Берлин докладывали, что руководство Советской России переводит в швейцарские банки «значительные денежные средства», 14 августа — что просят заграничные паспорта: «воздух Москвы пропитан покушением как никогда»[113].

Наконец, Троцкому представилась возможность взять власть в свои руки и установить военную диктатуру в лице органа по управлению мировой революцией, аппарат которого сможет контролировать весь народно-хозяйственный механизм.

30 августа В.И. Ленин был тяжело ранен, повод к установлению военной диктатуры представился — поддержанный Свердловым[114], Троцкий свой шанс не упустил. 2 сентября он выступил на чрезвычайном заседании ВЦИК, в котором выразил надежду на выздоровление вождя[115]; констатировал незначительное улучшение дела в области командования вследствие «героической работы по военному упрочению всех рубежей Советской республики»[116]; призвал «в тех условиях, в каких сейчас стоим перед концентрированным бешенством мирового империализма… Советскую республику превратить в военный лагерь и все наши средства, все силы, все достояние страны, личное достояние граждан и каждого гражданина в отдельности… прямо поставить на защиту Советской республики». Для этого, по словам Троцкого, были необходимы: централизация снабжения армии[117]; героическая «мобилизация людей, солдат», «имущества», «духа, всех материальных и идейных сил страны…»; ликвидация «двойственности фронта — одного отходящего и другого создавшегося»; постановка «во главе всех вооруженных сил и средств страны» одного руководящего органа «в лице революционного совета» и одного главнокомандующего; подчинение всех центральных военных органов «этому революционному военному совету».

Троцкий отметил, что эти меры обеспечат «единство в распоряжении всеми вооруженными силами и средствами страны в их перебросках из одной части фронта на другую снабжением, снаряжением, которое должно быть обеспечено в самые короткие сроки», и призвал также продолжить агитационную и организационную работу, «которая свершается и свершалась здесь в тылу»[118].

По итогам заседания ВЦИК в ответ на попытку устранить Ленина был провозглашен массовый красный террор «против буржуазии и ее агентов»[119]. Советская Россия объявлялась «военным лагерем»; во главе всех фронтов и военных учреждений, как и предложил Троцкий, ставился Реввоенсовет Республики с одним Главнокомандующим, в распоряжение которого поступали «все сила и средства» РСФСР; закреплялось, что «все граждане, независимо от занятий и возраста, должны беспрекословно выполнять те обязанности по обороне страны, какие будут на них возложены Советской властью…» в лице РВСР[120]. Решение вопроса на заседании ВЦИК не было случайностью: РВС Республики создавался как высший чрезвычайный (т. е. внеконституционный) орган. Принятие решения о его создании во ВЦИКе означало легитимацию[121].

Фактически речь шла о сверхмощном органе, истинным предназначением которого являлось не руководство обороной Республики «в кольце фронтов», а выдвижение фронтов далеко за пределы Республики, — с перспективой руководить мировой революцией. По масштабу деятельности РВСР должен был занять в Советской России 1918 г. то же место, что займет в 1941 г. Государственный комитет обороны (ГКО). Троцкий и Свердлов фактически получили возможность править, прикрываясь чрезвычайным советом как ширмой.

Как отмечалось в литературе, с сентября 1918 г. фактически влияние Троцкого в партии стало конкурировать с влиянием Ленина[122]. Однако выздоровление Ленина свело на нет все замыслы двух большевистских лидеров.

18 сентября (уже через 2 дня после возвращения Ленина к политике) один из членов РВСР П.А. Кобозев РВСР обратил внимание Реввоенсовета Республики на то, что Троцкий и Свердлов, «не имея на то никакого права, выдают мандат от имени совета»; и постановил мандат отозвать. На следующий день РВСР был предложен новый, серьезно отредактированный текст «проекта Конституции РВСР», по сути документ, фиксирующий внутреннее распределение сил и ролей, и представил проект на утверждение ВЦИК. Фраза «сообщить о поправках Л.Д. Троцкому» указывает, что Реввоенсовет поправил (!) своего председателя[123]. Подобные действия РВСР свидетельствуют, что он не хотел становиться «ширмой» для реализации властных амбиций Троцкого и Свердлова. Механизм отстранения от власти Якова Свердлова представляет предмет самостоятельного исследования.

С Троцким вопрос яснее. Уже в сентябре в ответ на действия Ленина ему пришлось усугубить ситуацию. Троцкий разработал проект положения о РВСР[124] и внес его во ВЦИК на утверждение. 30 сентября 1918 г. ВЦИК принял Положение о Реввоенсовете Республики, согласно которому Революционный военный совет РСФСР объявлялся органом высшей военной власти в стране. Для нужд обороны границ РСФСР в распоряжение Реввоенсовета представлялись «все силы и средства народа», и все советские учреждения обязывались «рассматривать и удовлетворять (требования РВСР) в первую очередь». Реввоенсовет формально поглощал права и кадры коллегии Наркомвоена. Все военные учреждения подчинялись РВСР и обязывались исполнять его задания[125]. Пункт 4-й подтверждал, что Л.Д. Троцкий является председателем Реввоенсовета Республики. Место председателя РВСР определялось равным месту председателя во взаимоотношениях с коллегией[126]. Это ключевой пункт постановления (если сравнивать постановления ВЦИК от 2 и 30 сентября): согласно 45-й статьи Конституции РСФСР: «Народный комиссар вправе единолично принимать решения по всем вопросам, подлежащим ведению соответствующего народного комиссариата, доводя о них до сведения коллегии. В случае несогласия коллегии с тем или иным решением народного комиссара, коллегия, не приостанавливая исполнение решения, может обжаловать его» в СНК или Президиуме ВЦИК[127]. Таким образом, положение закрепило за Троцким право единоличного решения вопросов — теперь он мог диктовать свою волю, не запрашивая мнения членов Реввоенсовета К.Х. Данишевского и П.А. Кобозева сотоварищи. Централизация и достижение нового уровня военного руководства фактически вылились в увеличение статуса Троцкого, не нуждавшегося в действительности ни в каком совете, управлявшего военными органами и обращавшегося в невоенные органы в директивном порядке посредством телеграмм из собственного «летучего аппарата управления» (выражение Н.С. Тарховой) — сформированного в ночь на 8 августа поезда председателя РВСР[128]. Именно этими действиями, легализованными 30 сентября, Троцкий вызывал крайнее недовольство исполнительно следившего за Вацетисом К.Х. Данишевского: по его воспоминаниям, Троцкий «часто о своих распоряжениях и действиях не ставил в известность… Реввоенсовет»[129], т. е. отдавал единоличные распоряжения вместо их проведения через РВСР.

РВСР и его председатель стремились сосредоточиться на важнейших проблемах, возлагая решение конкретных задач на соответствующие подчиненные органы, но все же фактически «потонул» в многочисленных организационных вопросах, что обусловило создание 30 ноября нового военно-политического органа с основателем РСДРП(б) и председателем СНК Лениным во главе — Совета рабочей и крестьянской обороны (позднее — Совет труда и обороны; далее — СТО). В одном из черновых проектов создания СТО стояло лишь имя председателя совета — В.И. Ленина (док. № 1.2). Причем в военном ведомстве Иоаким Вацетис пока четко встал на сторону создателя большевистской партии — об этом свидетельствует его доклад о необходимости централизации «хозяйственно-административной жизни», сделанный примерно за 3–4 дня до создания Совета Обороны (док. № 1.3). Фактически функции несостоявшегося ГКО были поделены: вопросы военной экономики и общего руководства воюющей страной перешли к СТО, а Реввоенсовету были оставлены военно-организационные вопросы[130].

Троцкий не мог смириться с очередным политическим поражением и упорно игнорировал заседания Совета Обороны, оставляя работу в этом органе Склянскому. Результаты плачевны: в 1924 г., отвечая на замечание Склянского, что военному ведомству не хватало денег на реформу, Г.К. Орджоникидзе заявил: «Если в СТО никогда не подымались военные вопросы и никто не защищал этих вопросов, то ясно, что ничего и не получишь…надо согласиться и т. Склянскому с тем, что, если бы в СТО выступил т. Троцкий в защиту своего бюджета, он провел бы его с несравненно большим успехом, чем если бы выступил тов. Скпянский плюс все члены Реввоенсовета армий и фронтов»[131]. Естественно, во время Гражданской войны все военные вопросы решались в первую очередь, но устранение Троцкого от этой работы — безусловный факт.

2 июня 1937 г. на заседании Военного совета при наркоме обороны И.В. Сталин вспомнил об «инциденте, который был у Ильича с Троцким» во время создания Совета Обороны: последний пришел жаловаться — получаются в ЦК письма от коммунистов, иногда в копии посылаются ему как наркому, а иногда даже и копии не посылается, и письма получают в ЦК через его голову. «Это не годится». Ленин спрашивает — почему? «Как же так, я нарком, я тогда не могу отвечать». Ленин его отбрил, как мальчишку, и сказал: «Вы не думайте, что вы один имеете заботу о военном деле. Война — это дело всей страны, всей партии»[132].

Председателя РВСР создатель большевистской партии смог окончательно поставить на место лишь по итогам VIII Съезда РКП(б). 25 марта 1919 г. на заседании большевистского ЦК один из его членов и основных противников Троцкого Г.Е. Зиновьев констатировал, что по сути Троцкий остается у руководства военным ведомством с 3-мя условиями: о реорганизации Полевого штаба, о Всероссийском главном штабе, и главное — об обязательном ежемесячном совещании Троцкого с партийными работниками. 26 марта ЦК РКП(б) фактически обязал Троцкого «увольнять и перемещать военных работников-коммунистов не иначе как через партийную организацию» — Оргбюро; «как можно скорее» провести решения военной секции съезда в военном вопросе. Кроме того, ЦК указал Троцкому на «необходимость как можно более внимательного отношения к работникам-коммунистам на фронте», полной «товарищеской солидарности» с ними[133]. Фактически это было логическим продолжением политики Ленина по легализации апелляций коммунистов к партаппарату по военным вопросам (о которой вспоминал Сталин в 1937 году). Троцкий тщательно редактировал свой ответ Центральному комитету. В черновике он отметил, что Ленин умело пользовался борьбой за второе место в партии между Троцким, Зиновьевым и Сталиным, «выступая в роли примирителя, борца за единство» (цитируется М.А. Молодцыгин)[134]. Именно с Восьмого съезда партии «можно начинать отсчет подчинения армии высшим партийным органам, без чего не могло быть всевластия РКП(б)»[135].

Исследователь С.А. Павлюченков образно заметил, что «в послеоктябрьском „товариществе“ вождей решительность и беспощадность Ленина не имели себе равных»[136]. Скажем о двух других качествах председателя Совнаркома — хитрости и дальновидности. Фактически все эти качества были признаны соратниками к весне 1919 г., когда Совет Обороны прочно подмял под себя Реввоенсовет Республики, а ЯМ. Свердлов, расстрелявший до следствия Фанни Каплан после ранения Ленина в августе 1918 г. и приготовивший искуснейший капкан вождю мирового пролетариата к VIII съезду РКП(б), неожиданно — накануне этого самого съезда — скончался от испанки, во время которой его посетил «сердобольный» Ильич, столь беспечно (как оказалось) относившийся к своему здоровью[137]. И после создания Совета Обороны Троцкий продолжал метить в «военные диктаторы». Однако Ленин постепенно сводил на нет его бонапартистские замашки. В качестве «противовеса» председателю РВСР Ленин постоянно направлял в военное ведомство И.В. Сталина[138]. Перед Лениным в этот период стояла двуединая задача — не потерять Троцкого, как человека, способного руководить военным ведомством, но при этом не давать ему возможностей для широкого использования армии в ведении собственной политической игры. Поэтому Ленин фактически вдохновил Сталина на организацию т. н. «военной оппозиции»[139]. Троцкий получил на Восьмом съезде, что называется, по полной программе. К счастью, Ленин в этот период не видел Троцкому альтернативы как главе военного ведомства и ограничился тем, что свел на нет стремления «Красного Бонапарта» к политическому лидерству. Военная диктатура не состоялась.

№ 1.1

Постановление ВЦИК о превращении Советской республики в военный лагерь

2 сентября 1918 г.

Лицом к лицу с империалистическими хищниками, стремящимися задушить Советскую республику и растерзать ее труп на части, лицом к лицу с поднявшей желтое знамя измены российской буржуазией, предающей рабочую и крестьянскую страну шакалам иностранного империализма, Центральный исполнительный комитет Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов постановляет:

Советская республика превращается в военный лагерь.

Во главе всех фронтов и всех военных учреждений Республики ставится Революционный военный совет[140] с единым Главнокомандующим[141].

Все силы и средства Социалистической республики ставятся в распоряжение священного дела вооруженной борьбы против насильников.

Все граждане, независимо от занятий и возраста, должны беспрекословно выполнять те обязанности по обороне страны, какие будут на них возложены Советской властью.

Поддержанная всем трудовым населением страны Рабочая и Крестьянская Красная армия раздавит и отбросит империалистических хищников, попирающих почву Советской Республики.

Всероссийский центральный исполнительный комитет постановляет настоящее свое решение довести до самых широких рабочих и крестьянских масс, обязав все сельские, волостные и городские Советы, все советские учреждения вывесить его на видных местах.

Постановление было принято на заседании ВЦИК 2 сентября.

Печатается по: Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. I. 1918–1919 гг. М., 1997. С. 14.

№ 1.2

Проект Положения о Реввоенсовете Республики

Не позднее 30 сентября 1918 г.

1. а) Революционный военный совет Республики есть орган высшей военной власти в стране; б) в интересах активной обороны границ Советской Республики и обеспечения Советской власти РВСР в вопросах военных подчиняются также все гражданские учреждения страны; с) Революционный военный совет Республики поглощает все права коллегии Народного комиссариата по военным делам, которые подчиняются Революционному военному совету Республики.

2. Все военные силы и средства Советской Республики подчинены Революционному военному совету. Все военные учреждения Республики работают по его заданиям.

3. Всероссийский главный штаб, Главное управление снабжений, Военно-законодательный совет, Высшая военная инспекция подчиняются Совету непосредственно.

4. Приказы Революционного военного совета, имеющие организационное и законодательное значение, вводящие новые учреждения или изменяющие старые, должны иметь подписи не меньше трех членов Революционного военного совета, причем если эти приказы имеют стратегический или оперативный характер, то одна из этих подписей — обязательно подпись Главкома…

8. Председатель, члены Революционного военного совета и Главнокомандующий назначаются и смещаются ЦИК Советов.

9. Местом пребывания Революционного военного совета Республики является Ставка Главнокомандующего всеми вооруженными силами Российской Социалистической Федеративной Советской Республики.

РГВА.Ф. 10. Оп. 2. Д. 93. Л. 1–1 об. Машинописный текст.

РГВА.Ф. 10. Оп. 2. Д. 93. Л. 2 с об—3. Рукописный экз.

№ 1.3

Доклад И.И. Вацетиса «Роль политической и хозяйственно-административной централизации в современной государственной обстановке»

Около 27 ноября 1918 г.[142]

Государственная жизнь нашей Республики заложена на началах политической децентрализации и полной хозяйственно-административной централизации.

По такой схеме строилась государственная жизнь с начала 1918 года и над постройкой этой жизни работало много выдающихся умов социального устроения нашей страны. Вся политическая власть на местах — вот тот девиз, который положен в основу образования Советской Республики.

Что же касается хозяйственно-административной власти, то с первых же дней нынешнего года замечается обратное явление и совершенно рельефно намечаются те этапы, по которым наша Республика намерена шествовать для создания полнейшей централизации, как по части инициативно-административной, так и хозяйственно-производительной.

Носителями функций децентрализованной власти являлись местные совдепы на местах, функции же централизованной хозяйственно-административной жизни страны сосредоточивались в лице учреждений, имевших значение как бы маленьких трестов на демократической основе. Эти тресты известны нам под названиями: Центроткань, Центросахар, Главспичка, Главтабак, Центротекстиль, Центрорыба, Центрокожа и т. д. и т. д. без конца.

Несомненно, что, если бы государственное строительство нашей страны происходило в мирное время, а не в обстановке борьбы, то все намеченные преобразования были бы проведены в жизнь спокойно, продуманно и, несомненно, дали бы великолепные результаты.

Что может быть лучше, как рассредоточение политической власти под лозунгом «власть на местах». Этот лозунг особенно важен для нашей Республики, потому что она состоит из массы всевозможнейших провинций, имеющих свои особые культурные особенности и свой житейский уклад.

Централизация хозяйственно-административной стороны жизни государства на демократических началах — это тот идеал, которому отвечает наше государственное строительство на почве власти трудящихся. При полной централизации хозяйственно-административной жизни государства распределение богатств в стране будет равномерно, не будет концентрации капитала в одних руках, не будет миллионеров, не знающих, куда девать свои богатства, и не будет бедняков, не знающих, чем прикрыть себя и свою семью от холода и чем накормить их от голода. Это было бы так, как выше сказано, если бы наше государственное строительство протекало в обстановке абсолютно мирного времени, если бы ни внутри, ни извне не было враждебной силы, готовой каждую минуту помешать такой социализации всей государственной жизни нашей Республики.

Но, как мы знаем, мы строимся на новых началах в остановке самой свирепой борьбы — как против внутренних врагов, так и против напора на нас извне. Наше нынешнее положение можно сравнить с положением Германии до начала нашей Революции. Тогда весь мир направил свои штыки на Германию, считая её виновницей каких-то особых поползновений, какого-то особого желания построить или стать хозяином какой-то новой империалистической цивилизации. Теперь же, после капитуляции Германии, весь мир как бы сошелся в одном и сосредоточил все свое оружие против нашей Социалистической Республики. На нас наступают более многочисленные враги, чем в то время на Германию. Нам, несомненно, тяжелее вести нашу борьбу, чем то было Германии, потому что одновременно с внешними врагами мы должны вести борьбу внутри, подавляя постоянные мятежи. Словом, мы должны откровенно сознаться, что мы живем в обстановке самой свирепой беспощадной борьбы против нас всего мира.

В такой обстановке войны наше государственное строительство принимает особый характер, ибо вся государственная жизнь должна быть направлена на обслуживание войны, т. е. на создание армии и на достижение этой армии всего необходимого для ведения войны. Таким образом, мы видим, что с начала нынешнего года наша Республика строилась на основах стремления к миру и в надежде, что мир будет. Неожиданно же получилось совершенное изменение обстановки, вместо мирной жизни мы снова должны вести самую свирепую войну.

Для всякого, кто следил за жизнью нашей Республики, стало ясно, что по мере развития войны лозунг «вся власть на местах» оказался непригодным, ибо для ведения войны необходима одна воля, одно стремление, одна власть, именно — власть центральная. Только при этом условии все живые силы страны могут быть обращены в боевое оружие, направленное для достижения единой цели.

Итак, обстановка военного времени заставила внести поправку в формулу «вся власть на местах» и перестроить всю власть государственную на принципе «Вся полнота власти Совету народных комиссаров и Всероссийскому центральному исполнительному комитету».

В настоящее время, как мы знаем, у нас имеется вполне централизованная власть, на местах же оставлено совдепам власти постольку, постольку это допускается государственными интересами.

Что же касается положенной в основу государственного строительства идеи полнейшей централизации хозяйственно-административной жизни, то здесь вопрос стоит более чем неблагополучно. Возможная и допустимая в мирной обстановке полная централизация хозяйственно-административной жизни страны на социалистических основах опять-таки оказалась в обстановке войны совершенно неприменимой к жизни. Социальная схема хозяйственно-административной жизни страны в мирное время направлена для обслуживания трудящихся масс, военное же время требует, чтобы хозяйственно-административная жизнь страны была направлена для обслуживания Красной армии исключительно. При других условиях никакая война не может окончиться победоносно.

Это жестокое условие, диктуемое богом войны Марсом, до сих пор оспаривается. Многие по своему мировоззрению до сих пор остаются лишь поклонниками тех теорий, которые выработаны в безразличной обстановке вне времени и случаев. Это — романтики социализма, не имеющие возможности в своих умовоззрениях[143] подняться до уровня требований практической жизни. Очевидно, они еще не продумали достаточно глубоко ту роль, какую должен играть социализм как государственная власть, очевидно также, что они застряли в стадии понимания социализма как двигателя социальной цивилизации. Практическая жизнь дала уже бесчисленные примеры того, что для успешного ведения нами борьбы необходима достаточная децентрализация хозяйственно-административной жизни страны, оставляя доминирующую роль в вопросах государственного хозяйства за центральными государственными учреждениями.

В настоящее время, как мы знаем, раздаются многочисленные голоса с мест, из военных округов, о том, что надо предоставить им достаточную хозяйственную самостоятельность именно для того, чтобы армия не была у нас разута, раздета и не оказалась бы без амуниции. Есть многочисленные примеры того, что разные центроколлегии на местах держат в своем распоряжении колоссальнейшее военное имущество и не выдают его представителям снабжения армии.

Есть многочисленные примеры того, что Красная армия не может получить из местных складов того, что ей нужно. Чтобы получить простую доску для устройства нар, необходимо снестись по массе инстанций, не будучи уверенным в положительном результате всех этих хлопот.

При нынешней шумихе Центротканей, Центродосок, Центрогвоздей получилось совершенно курьезное явление — центроколлегии конфискуют имущество у частных владельцев, как бы национализируют его, т. е. делают государственной собственностью, а между тем, когда под влиянием государственной же необходимости представители армии обращаются в центроколлегии за получением необходимых материалов, то центроколлегии отвечают: «платите нам, тогда мы вам дадим». Это уже не централизация, а безобразие, безобразие, явившееся продуктом обстановки военного времени.

В настоящее время крайне необходимо пересмотреть вопрос о централизации хозяйственно-административной жизни Республики, ибо вся ее жизнь должна быть направлена на обслуживание Красной армии. Наша страна объявлена военным лагерем, и все живые силы страны, все богатства ее, все ее достояние должны быть направлены для обслуживания этой живой силы, ведущей борьбу против многочисленных врагов за существование нашей Социалистической Республики.

Если мы будем нашу Рабоче-крестьянскую Красную армию обслуживать «постольку-поскольку», то нет ни малейшей уверенности в том, что мы выдержим эту невероятную, не слыханную еще в мировой истории борьбу.

Комиссариаты наших военных округов выбиваются из сил, чтобы вовремя одеть, обуть нашу Красную армию, снабдить ее обозом и всем необходимым, но в этом они не встречают достаточной поддержки страны.

Мы ведем войну так же, как то было при царском режиме, когда Военное министерство воевало, а остальные министерства жили по-своему, как кому вздумалось. В результате всего этого все войны старой России были проиграны, она выигрывала только в тех случаях, когда вопрос шел только о раздавлении[144] какого-нибудь незначительного народа, не имевшего почти никаких сил сопротивления. В настоящее время также ведет войну лишь Народный комиссариат по военным делам, т. е. прежнее Военное министерство, остальные же комиссариаты относятся к войне не только что равнодушно, но даже отчасти враждебно. Бесчисленны примеры недоброжелательства, какого-то шипения, направленного в сторону Красной армии, подчас презрительного к ней отношения.

Наш красноармеец сражается в условиях гораздо худших, чем сражался солдат старой армии, красноармеец получает меньше хлеба и меньше пищи, чем солдат старой армии, красноармеец наш хуже одет, одет «постольку-поскольку», многочисленны донесения командующих армий о том, что части совершенно разуты, что нет шинелей, что солдаты мерзнут. К раненым и заболевшим солдатам старой армии общество относилось с трогательной нежностью и единодушием, но посмотрите, что делается с ранеными и больными солдатами Красной армии. Нам приходилось видеть раненых красноармейцев, доставленных с позиций в таком виде, когда в ранах были уже черви. Все госпитали переполнены красноармейцами, уход за ними гораздо хуже прежнего, нет тех богато обставленных общин Красного Креста.

Все более случайно. Подчас тяжелораненые красноармейцы умирают на поле сражения, брошенные, как собаки. В довершение наших бедствий и тут, в вопросе военно-санитарном, нужно было проделать какой-то кучке романтиков эксперименты и заявить свою претензию на военно-санитарное дело в то время, когда сами они не имели ни малейшего представления о том, что делать. Мы имеем в виду Народный комиссариат здравоохранения. Из разговора с представителями этого комиссариата оказалось, что первоначальной мыслью, заставившей их простереть свое внимание на военное ведомство, было именно желание взглянуть в аптеки и медицинские склады военного ведомства, т. е. мысль чисто эгоистическая, а вовсе не с целью организовать помощь Красной армии во всенародном масштабе. В настоящее время медицинская помощь Красной армии поставлена из рук вон плохо, ведется до преступности небрежно, и мы не знаем времени, когда военно-санитарное дело было поставлено в армии так плохо, как ныне. Со всех сторон жалобы о неимении госпиталей, о плохой эвакуации, о плохом уходе, о недостатках врачей, о недостатках медикаментов и т. д. и т. д.

Возьмем хотя бы другое ведомство — Компрод. Опять-таки в целях централизации Наркомпрод изъявил желание, изъявил неотразимое притязание забрать в свои руки снабжение армии продовольствием. Военное ведомство было лишено всякой возможности снабжать войсковые части, солдатский паек Наркомпродом был уменьшен до размеров, способных вызвать лишь вооруженный мятеж на голодной почве. Мы знаем, что войсковые формирования первого периода и до начала борьбы с чехословаками не удались, собранные в казармах солдаты разбежались под впечатлением голода. Нередки были случаи, когда полки не выходили на занятия, потому что были голодны и должны были отправиться в город добывать себе пищи.

Сравнительно недавно, уже во время войны, Компрод наложил свое вето на всякую возможность в армии вести самостоятельную заготовку[145]. В результате оказалось, что Компрод не выполнил ни одного из требований, выполнить которые он божился и клялся. В армии начался голод, новые формирования не могли быть вовремя проведены, ибо не было доставлено продовольствия.

Это уже не случайность и не глупость, а просто государственное преступление, за которые виновные должны нести суровую кару.

На настоятельные требования военного ведомства о предоставлении права ему самому вести заготовку продовольствия для армии Компрод упорно отказывался, грозя, в случае удовлетворения настояний военного ведомства, выйти в отставку. Случалось нам видеть деятелей Компрода — коммунистов, которые не согласны были передать дело продовольствования армии в руки военного ведомства по другим соображениям, по причине обуревавшего их беспочвенного романтизма. Один из них говорил, что должен быть общий котел, что все должны есть как бы из общего котла. Эти романтики, приставленные по недоразумению к практическому делу, не понимали того, что никто не спорит о том, что в нашей Республике должен быть общий котел, так как мы окружены со всех сторон врагами, но необходимо понять и допустить, как бесспорную истину, что из этого котла, в первую очередь, должны получить пищи вдоволь красноармейцы. Эти романтики говорили, что для них все равно, что солдат, что рабочий: что мера справедливости для всех одна. Однако, говоря таким образом, эти лица нисколько не были склонны сами стать в ряды красноармейцев и уравнять свой боевой труд, сопряженный с самопожертвованием жизнью и здоровьем, с трудом тех, кто работает в тылу и наслаждается покоем и 8-часовым рабочим днем. Словом, поддерживая мысль об общем котле, эти романтики не понимали того, что из этого котла, в первую очередь, нужно удовлетворить Красную армию.

Были и такие, которые это понимали, но в то же время никто не хотел подняться до высоты государственного понимания этого вопроса, а именно, что раз требуется удовлетворить, прежде всего, Красную армию пищей, то необходимо возложить заботу об этом на военное ведомство.

Только сравнительно недавно, после целого ряда экспериментов, проделанных Компродом, экспериментов, кончившихся полным провалом для него, неисполнением заказов военного ведомства, невозможностью исполнить их и непониманием этого дела, только после этого Компрод отошел в сторону, военное ведомство добилось права самостоятельных заготовок. Нам совершенно ясно и мы полагаем, что если бы к вопросу о децентрализации хозяйственно-административной жизни страны хотели бы подойти беспристрастно, то этот вопрос был бы разрешен так, как он должен быть разрешен, и от централизации в вопросах хозяйственно-административной жизни решено было бы перейти к централизации, каковая вызывается необходимостью в военной обстановке.

Повторяю, что без этого условия наша Красная армия не даст максимума боевой работы, ибо мы не будем иметь возможности одеть, накормить ее и заготовить ей боевую амуницию. Может быть, это все будет понято впоследствии, но тогда будет уже поздно. Мы уже опоздали с разрешением этого вопроса, мы еще подходим к нему толкаясь. Мы, хотя и понимаем друг друга, но не желаем уступить, сознавая, что Красная армия не есть орган угнетения трудящихся масс, а есть якорь спасения для нашей Социалистической Республики от тех многочисленных врагов, которые обрушились на нее со всех сторон.

Вацетис.

РГВА.Ф. 6. Оп. 2. Д. 1. Л. 244–251.

Стенограмма (правленый вариант) — машинописный текст с автографом.

№ 1.4

Проект постановления ВЦИК о создании «Совета Обороны Страны»

Не позднее 30 ноября 1918 г.

В своем заседании (2 сентября 1918 г.) ВЦИК постановил объявить всю Советскую Республику военным лагерем. С тех пор многое было сделано для создания мощной Рабоче-крестьянской армии, но сделано далеко не достаточно. Между тем, никогда еще Советская Республика не переживала столь критическое положение. Необходимо усилить работу всех органов Советской власти для нужд войны. Необходимо координировать деятельность различных органов, связанных с вооружением, снабжением, формированием, передвижением и продовольствованием[146] армии. Только в такой координированной, энергичной работе всех учреждений для нужд войны залог наших успехов.

В этих целях ВЦИК постановляет образовать Совет Обороны Страны, в состав которого должны войти представители Реввоенсовета, Компута, Компрода, Чрезвычайной комиссии по снаряжению и снабжению армии и представитель ВЦИК. Председателем Совета Обороны Страны назначается т. Ленин.

Все распоряжения и постановления Совета Обороны Страны безусловно обязательны для всех учреждений — как военных, так и гражданских. Совет Обороны Страны имеет своей задачей перевод на военное положение всех учреждений, деятельность которых соприкасается с нуждами армии. <Совет Обороны Страны имеет право вызывать на свои заседания> Совет Обороны Страны имеет право назначения ревизий, контроля и т. д.[147]

РГВА.Ф. 1. Оп. 3. Д. 58. Л. 19–20 об. Рукописный экз. на тетрадном листе.

№ 1.5

Заявление И.Т. Смилги Центральному комитету РКП(б) с протестом против милиционной системы комплектования войск и предложением о реорганизации аппарата военного управления

17 марта 1919 г.

т. Ленину — копия

В ЦК Российской коммунистической партии

Для успешного ведения войны считаю необходимым:

1) Не на словах, а на деле отказаться от формирования территориальных войск. Надо воспретить совершенно формирование мобилизованных в их губернии.

2) Упорядочить систему пополнения частей путем их постоянного усиления, которое не должно превышать 20–30 % количества людей в части. Отсутствие пополнений приводит к уничтожению кадров, а чрезмерное нагромождение, в свою очередь, ведет к разжижению старого крепкого армейского ядра.

3) Части, предназначенные для фронта, должны быть отданы под надзор фронта для их предварительной выучки.

4) Все тыловые формирования крупнее полка должны быть прекращены (маргариновые).

5) Рабочие-коммунисты, мобилизованные для войны, должны немедленно отдаваться в военные училища и курсы. Фронту нужен низший командный состав, а не смутно понимающие свою роль молодые товарищи.

6) Крепость нашей армии находится в прямой зависимости от настроений среднего крестьянина, на которого должно обращаться самое серьезное внимание.

7) Шаткий неспокойный тыл столь же опасен, как враг. Одному из членов Революционного совета фронта поручается Совнаркомом и ЦК партии общий надзор и контроль за всеми советскими учреждениями.

8) Политическая работа в армии требует, чтобы: а) Всебюркомвоен[148] был распущен, а вместо него организован Политотдел Республики, для действующих армий — Политотдел при Главштабе; б) Политотдел Республики должен быть мощным распределительным органом, снабжающим армии (а не фронт) литературой и газетами. Он должен изучивать развитие нашей армии, собирать статистические материалы, давать картину общего организационного и политического состояния армии; в) Политотделы фронтов и армий состоят из 3–4 старых работников и необходимого количества технического персонала; г) сосредоточением всей главной работы должна явиться дивизия, куда и направлять товарищей.

17/III.1919 г. (Подпись Смилга).

РГАСПИ.Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 2. Заверенная машинописная копия.

№ 1.6

Заявление Л.Д. Троцкого Центральному комитету РКП(б) о постановлении ЦК от 22 марта 1919 г.

Не ранее 25 марта 1919 г.

ЦЕНТРАЛЬНОМУ КОМИТЕТУ РКП

Дорогие товарищи!

Мною получено постановление Центрального комитета 22 марта[149] на основании письменного доклада тов. Зиновьева. По этому поводу считаю необходимым изложить нижеследующие соображения.

Практически положения, формулированные комиссией съезда, не заключают в себе чего-либо противоречащего политике военного ведомства, как она велась до сих пор с одобрения ЦК. Нужно лишь сказать, что положения формулированы в высшей степени обще, неопределенно и часть из них основана на недоразумении.

1. Совершенно не указано, в каком направлении произвести реорганизацию Полевого штаба и в каком смысле предполагается более тесная связь с фронтами. До сих пор нарекания со стороны фронтов сводились преимущественно к тому, что центральное командование слишком детально вмешивается в операции фронтов.

2. Урегулирование работы Реввоенсовета Республики, которого требует следующий пункт, также неопределенно. Товарищи, возбуждавшие нарекания в этом смысле, не раз[150] требовали, чтобы я лично, как председатель Реввоенсовета, не разъезжал по фронтам, а сидел в центре. Имела ли комиссия съезда в виду этот способ урегулирования? Так ли понимает вопрос ЦК?

3. Упорядочение работы Всероглавштаба и усиление в нем представительства партии — безусловно желательная мера. По этому вопросу у меня с товарищем Свердловым были неоднократные переговоры. К сожалению, мы не могли подобрать для этой работы подходящих партийных работников. В качестве кандидатов тов. Свердлов называл иногда тов. Смилгу и тов. Лашевича.

4. Созыв периодических совещаний ответственных партийных работников фронта, разумеется, полезная мера, хотя именно с фронта одновременно[151] отзывать наиболее ответственных партийных работников вряд ли возможно, а между тем совещания предполагают именно одновременную отлучку наиболее ответственных работников, — совещания другого типа вряд ли дадут практический результат.

5. «Опрос партийных работников фронта о том, насколько удовлетворительно решен вопрос о форме и о знаках отличия командного состава». Этот пункт основан на недоразумении. У нас вовсе нет знаков отличия командного состава. У нас есть знаки отличия вообще. Один и тот же знак для красноармейца, комиссара, командира. Надлежит ли пункт 5-й понять так, что знаки отличия сохраняются отныне только для лиц командного состава или же комиссия просто не была осведомлена относительно назначения знака отличия.

Несмотря на указанные неясности и очевидные недоразумения, перечисленные мною 5 пунктов не заключают в себе ничего такого, что шло бы вразрез со сложившейся военной политикой. То же самое приходится сказать и относительно 12 пунктов практических мер дополнительной резолюции съезда. Все эти пункты представляют либо простое подчеркивание уже давно принятых или проводящихся мер, либо предложения организационных изменений, не имеющих отнюдь принципиального характера.

Но все эти практические предложения изложены ЦК в свете доклада товарища Зиновьева. Этот доклад устанавливает особую точку зрения на указанные выше практические предложения и должен как бы определить какую-то новую линию поведения.

Товарищ Зиновьев дает оценку оппозиции, как состоящей из двух[152] групп: одна — это обиженная и малостоящая публика; другая — <оппозиция из> очень серьезная группа, которая вполне согласна с нами в вопросе о партизанстве и военных специалистах, но крайне недовольна моим отношением к коммунистам, работающим в армии[153]. Товарищ Зиновьев требует каких-то радикальных изменений отношения к коммунистам, работающим в армии, и прямо говорит, что «без этого дело вперед не пойдет». Свой доклад он заканчивает словами: «сочувствие, какое встретил мой доклад в ЦК, дает мне уверенность, что мы скоро дело поправим».

Я считаю доклад тов. Зиновьева совершенно неправильным, и если доклад этот есть действительное обоснование <некоторой> новой линии поведения, я вынужден признать тенденцию товарища Зиновьева крайне опасной и представляющей собой просто ослабленное отражение той самой оппозиции, смысл и содержание которой товарищ Зиновьев не верно оценил.

Совершенно правильно, что оппозиция состоит из двух групп: выразителем одной является товарищ Оболенский. Это претенциозная партийная интеллигенция, в значительной мере состоящая из обиженных советских чиновников и из нервных, уставших людей.

Для второй части оппозиции типичными можно было бы назвать, например, Максимова и других видных рабочих[154], довольно упорных, самостоятельных, но склонных к упрощению всех вопросов для того, чтобы приблизить эти вопросы к уровню уже достигнутого ими политического и иного развития. Оппозиция таких элементов вызывается не классовым пролетарским, а плебейским протестом против «ухаживания» за военными специалистами, против привилегированного положения всяких академиков и пр. и пр. Это политическое настроение не победоносного класса, хозяина и строителя, а отрыжки прежней независимости < рабства> и инстинктивной вражды к слою, который занимал раньше руководящее социальное[155] положение и приобрел благодаря этому знания и навыки, которых лишены в большинстве своем представители рабочего[156] класса.

Вот где две действительные составные части оппозиции. Разумеется, отношение к ним не может быть одинаково. Систематическая идейная борьба с историческими обусловленными предрассудками известного слоя рабочих — упростителей является задачей огромной важности, тогда как перевоспитание Оболенских и Смирновых не имеет никакого значения с точки зрения дальнейшего развития социалистической революции. Если т. Зиновьев правильно нащупывает самый факт наличности двух течений оппозиции, то он явно ошибается, когда голос второй группы считает голосом самой истины и предлагает фактически по этому вопросу равняться. Оппозиция рабочих-упростителей морально не заключает в себе ничего отталкивающего, но теоретически так же ошибочна, практически еще более опасна, чем истерическая оппозиция обиженных советских чиновников. Зиновьев называет Ворошилова. Я не стану заниматься индивидуальными психологическими расследованиями насчет того, к какой из групп должен быть причислен Ворошилов, но отмечу, что единственное, что могу себе поставить в вину по отношению к нему, это слишком долгие (именно двух- или трехмесячные) попытки действовать путем переговоров, увещеваний, личных комбинаций там, где в интересах дела нужно было твердое, организационное решение. Ибо в конце концов задача по отношению к 10-й армии состояла в том, чтобы в кратчайший[157] срок добиться военных успехов. Оппозиция в общем, в лучшем, как и в[158] худшем своем крыле, отражает страшные трудности диктатуры годового[159] внутренне издерганного рабочего класса при малосознательном, недовольном и бунтующем крестьянстве[160]. Эти трудности мы видим везде. В военной области они получают наиболее сосредоточенный характер. Все нехватки, невязки, все недостатки советской работы, вся неряшливость советских работников — находят в организме армии свое наиболее сконцентрированное выражение. А всякое недовольство в армии есть недовольство с оружием в руках. Армия есть организм в высшей степени искусственный, который всегда развивает огромные центробежные тенденции. Если партия, как таковая, может себе позволить известный предел во внутренних разногласиях, дальше которого она рассыпается; если этот предел допустимых для революционных партий разногласий крайне суживается в эпоху революции, когда партия не готовится к действию, а действует — то эти допустимые разногласия в армии революционного класса в условиях напряженной, беспощадной гражданской войны сводятся к окончательному минимуму. Армия есть искусственный организм, и единство мыслей и планов, которое сдерживает этот искусственный организм, должно быть поддержано с твердостью, тем более непримиримой, чем больше, чем разнообразнее, чем жесточе те объективные условия, которые подрывают армию. Лучше иметь на дивизию 10 делегированных партией коммунистов, чем 100, которые смотрят на армию как на арену для дискуссий и для всяких групповых элементов.

Путь от приказа до исполнения в наших условиях — в высшей степени долгий и мучительный путь. Тут должна быть установлена строго формальная дисциплина, которая в своем внешнем выражении кажется товарищу Зиновьеву как бы не товарищеской <именно> потому, что она не допускает никаких дискуссий, обсуждений, уговоров и не принимает во внимание никаких смягчающих вину обстоятельств.

Именно потому, что я слишком близко наблюдал тяжелые, даже трагические эпизоды в действующих армиях, я знаю очень хорошо, как велико искушение заменять формальную дисциплину так называемой «товарищеской», т. е. домашней, но в то же время я слишком хорошо убедился в том, что такая замена означала бы полное разложение армии. Я думаю[161], что партийная связь коммунистов друг с другом в военной области и претворяется в безусловную и безоговорочную дисциплину.

В 9-й армии был случай, когда два революционных начдива — Гузарский и Слувис — самовольно нарушили приказ и дезорганизовали хорошо задуманную операцию и в оправдание свое стали на совещаниях обвинять командование армии в измене (обвинялись командарм Княгницкии; коммунист, член РВС Сокольников, Барышников, Лашкевич). Я арестовал <их> обоих начдивов. Ко мне прибыло 5 коммунистов-комиссаров для объяснения и защиты. Я их предал суду за самовольное оставление постов. Гузарский был расстрелян[162] по постановлению трибунала, которому он был предан мною. После этого митингование начдивов и комиссаров прекратилось. 9-я армия сразу перешла в наступление. Этот момент был переломным в истории 9-й армии. С точки зрения комнатных дискуссий и приятельских чаепитий мое отношение не только к начальникам дивизии (которые действовали, вероятно, не по злостным соображениям)[163], но и коммунистам-комиссарам было не «товарищеское». Я считал бы, однако, постыдным малодушием и прямым предательством интересов революции, которые требуют прежде всего победы на фронте, всякое иное поведение в данном случае. Те комиссары, которые оказались объектом таких репрессивных мероприятий, конечно, не могли не чувствовать себя задетыми, оскорбленными, обиженными, хотя не сомневаюсь, что, когда наша жестокая работа на фронте будет закончена, они встретятся с мной по-товарищески и ретроспективно оправдают принятые мною меры.

Таковы же были те суровые меры, которые приходилось применять в Казани в самый тяжкий момент для Советской власти. Эти меры и сейчас еще цитируются в агитации как Спиридоновских левых с.-р.,[164] так и наших собственных — внутрипартийных. Товарищ Зиновьев внушает[165] в своем докладе необходимость разъяснения, а не дисциплинарного воздействия. Я этому противопоставляю утверждение: если бы в Реввоенсовете 5-й армии был один твердый товарищ, который в минуту перелома проявил бы власть вместо того, чтобы калякать — эта с таким трудом спаянная армия не развалилась бы и добрейшему мягчайшему Ивану Никитичу Смирнову не пришлось бы применять ныне тех суровых репрессий, к каким он вынужден был прибегать, судя по его последней телеграмме. Совершенно неверно утверждение товарища Зиновьева, будто бы нет группы[166] авторитетных коммунистов, которые брали бы на себя ответственность за политику военного ведомства. Смилга, Лашевич, Сокольников, т. е. те члены ЦК, которые сейчас работают в военном ведомстве, Гусев, Теодорович, Окулов, Аралов, Розенгольц, Кизельштейн, Ходоровский и десятки менее видных работников проводят политику военного ведомства целиком и без всяких задних мыслей. Более влиятельных работников в военном ведомстве нет. Розенгольц и Кизельштейн уезжали на фронт непримиримыми противниками нашей военной системы — они стали ее убежденными сторонниками. Полгода тому назад идейная оппозиция была гораздо шире, многочисленнее, принципиальнее. Я не знаю ни одного случая, когда бы сторонники нашей военной системы становились бы ее противниками, и знаю десятки противоположных случаев.

Беда, разумеется, в том, что за это время накопилась огромная усталость, раздраженность, нервность. Если бы в порядке дня был поставлен продовольственный вопрос, а не военный, те же самые настроения сказались, может быть, в еще более нервной форме. Мы идем навстречу труднейшим месяцам, напор врага усиливается. Держать армию в связи можно только величайшим напряжением, поддерживая дисциплину сверху донизу путем самого твердого и во многих случаях сурового режима. Лозунг оппозиции: «Ослабьте гайки!» Я же стою на той точке зрения, что необходимо подвинтить гайки. Я не сомневаюсь, что рабочий класс и его партия это напряжение способны выдержать и выдержат. Нужно только, чтобы в центре партии рабочего класса не заражались паникой и не равнялись по психологическим комбинациям на Осинских — Ворошиловых. Доклад т. Зиновьева внушает серьезнейшие опасения, что он ищет решение вопроса именно на пути ослабления режима[167] и приспособления к усталости известных элементов нашей партии. Поскольку бюро ЦК одобрило доклад т. Зиновьева, я хочу верить, что оно одобрило не эту сторону доклада, ибо в противном случае я лично не видел бы для себя[168] никакой возможности рассчитывать на успех партии в предстоящей тяжелой борьбе. <Поскольку в докладе товарища Зиновьева выражена определенная оценка группировок партии и намечено, хотя в крайне неопределенной форме, известное отношение к этим группировкам, я считаю своим долгом предъявить ЦК партии в настоящем своем заявлении свое понимание тех же вопросов.>

РГВА.Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 346–353.

Черновик — машинописный текст с правкой Л.Д. Троцкого. Подлинник опубликован:

Trotsky’s papers. Т. 1. 1917–1919. L.; R, 1964. Р. 324–334.

Глава 2

«Непосвященные… зовут наш Полевой штаб „Красной Ставкой“»

15 июня 1919 г. высший военный руководитель и член Политбюро Лев Троцкий заявил Центральному комитету РКП(б): «Мы начинаем экспериментировать — с оттенком озорства — в области Ставки. Американская мудрость вообще рекомендует не пересаживаться с лошади на лошадь, когда переезжаешь через быстрый поток. Мы же в самый критический момент впрягаем таких лошадей, которые тянут заведомо врозь»[169]. Высказывание Льва Троцкого сейчас переводится проще: «коней на переправе не меняют». О том, как эта американская мудрость может быть использована на практике, наглядно рассказывает американский фильм «Плутовство»/«Виляние собакой»…

2 сентября 1918 г. Главнокомандующим всеми вооруженными силами Республики стал бывший полковник Иоаким Иоакимович Вацетис.

Вацетис родился в имении Нейгоф Гольдингенского (Кульдигского) уезда Курляндской губернии в семье батрака — вполне «рабоче-крестьянское» происхождение. По национальности латыш. Образование получил в Кулдигском уездном училище Министерства народного просвещения. В 1891 г. вступил вольноопределяющимся в Рижский учебный унтер-офицерский батальон (стаж в 1918 г. — 27 лет). По окончании курса учебного батальона произведен в унтер-офицеры (1893) и направлен в 105-й Оренбургский пехотный полк (Вильно). Окончил Виленское пехотное юнкерское училище (1895–1897), Николаевскую академию генштаба (1909, по 1-му разряду). К корпусу офицеров генштаба причислен не был (в списке выпускников по успехам значился 52-м из 53-х лиц, а к ГШ были причислены 46 офицеров). К началу Первой мировой войны командир 4-го батальона 102-го Вятского пехотного полка (26-я пехотная дивизия 2-го армейского корпуса). Участник похода в Восточную Пруссию, боев в Польше, где был тяжело ранен. По выздоровлении (осень 1915) назначен командиром 5-го Земгальского латышского стрелкового батальона, который в октябре 1916 г. был развернут в полк. В боях под Митавой контужен (1916/1917). Участник боев под Ригой (на р. Маза-Югла, в августе 1917). В 1917 г. — командир 2-й Латышской стрелковой бригады. После Октябрьского переворота начинается стремительный взлет — в декабре 1917-го Вацетис стал начальником оперативного отдела Революционного полевого штаба при Ставке Верховного главнокомандующего, в январе 1918-го руководил борьбой с частями польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого. С 1918 г. в РККА — командир Латышской стрелковой дивизии (с апреля 1918). Во время мятежа левых эсеров в Москве — один из спасителей полностью изолированного в Кремле В.И. Ленина. По настоянию председателя Совнаркома — командующий Восточным фронтом после провала попытки военного переворота, предпринятой М.А. Муравьевым (с июля 1918 г.)[170].

Личность Главкома очень неоднозначна: с одной стороны, назвать его блестящим стратегом было бы сильным преувеличением (да и биография не свидетельствует о выдающихся способностях), с другой — судя по оперативной документации[171]. Главком — грамотный стратег. Политические взгляды его можно назвать наивными: он был искренне убежден, что армия находится вне политики, хотя такой видный военный теоретик, как К. Клаузевиц в своем основном труде «О войне» (1832–1834) сформулировал положение о связи войны и политики, и выпускник академии Генштаба И.И. Вацетис обязан был это знать. Как человек Вацетис отличался педантичностью[172] и крайней порядочностью. В этом плане генштабистам, служившим в Красной Ставке, повезло — Вацетис всегда защищал их от большевистских комиссаров. Но бывало, Главком шел на поводу своего начальника штаба генерала Ф.В. Костяева. Тогда Вацетис вступался за покрываемый Костяевым старый генералитет и способствовал «радению» генералов друг другу[173].

После того как в декабре 1918 г. Ленин и Свердлов просили Троцкого наладить взаимоотношения с Вацетисом, глава военного ведомства изменил тактику в отношении своего основного подчиненного. 1 января 1919 г. Троцкий «срочно, вне всякой очереди» телеграфировал куратору Вацетиса С.И. Аралову: «Считаю необходимым напомнить, что Вы обязаны подписывать оперативные приказы Главкома, не входя в рассуждения и целесообразность. Что касается его административных распоряжений, внушений и выговоров, то Вы несете ответственность наравне с Главкомом; между тем, некоторые письменные внушения Главкома являются совершенно недопустимыми. Таковы телеграммы Антонову, совершенно несправедливая и формально неправильная телеграмма Альтфатеру. Предлагаю Вам впредь таким тоном написанных документов не подписывать, равным образом прошу следить за тем, чтобы на мои запросы отвечали те лица, к которым они обращаются, дабы был строгий порядок ответственности»[174]. В апреле 1919 г. уже в предельно тактичной форме Троцкий поручил члену РВСР А.И. Акулову обращать «внимание» Вацетиса на необходимость, остаивая интересы Ставки, считаться и «с правами и интересами других учреждений и лиц». С оговоркой: «ценю высоко работу Главкома и считаю необходимым устранить совершенно лишние и вредные моменты, которые, как сказано, грозят чрезвычайно затруднить работу»[175]. Тем не менее в 1919 г. Вацетис так характеризовал свое положение в качестве Главкома: «Я не обладаю никакой полнотой власти над теми функциями, которыми должен обладать стратег. Словом, полной мощности у Главнокомандующего, про которую говорит один из гениальнейших полководцев в мире, именно Суворов, у меня нет. Как он в свое время жаловался, что его стесняют разные австрийские гоф- и кригс-раты (гоф-кригс-рат — придворные военные советы. — С. В.), которые не дают ему возможности вести войну так, как он находит это полезным с точки зрения обстановки, так равно и мне приходится отметить, что и я в своих действиях утеснен нашими собственными гоф- и кригс-ратами вроде Революционных военных советов и лиц поставленных надо мной»[176].

Иоаким Вацетис был плохим дипломатом и потому регулярно доставлял неприятности Троцкому. И марта 1919 г. ему жаловался на Вацетиса член коллегии Наркомата Государственного контроля А. Галкин. По его заявлению, окружной руководитель чрезвычайной ревизии Юго-Западного района сообщил, что при обследовании ж.-д. станции Серпухов «обнаружена медленная погрузка дров на паровозы», одной из причин коей стало «занятие пути, специально предназначенного для погрузки дров» поездом Главнокомандующего Вацетиса. В просьбе переставить поезд в «Садовый тупик» Вацетис Галкину отказал, объяснив, что «„здесь удобнее подъезжать на автомобиле“, а при постановке в „Садовый тупик“ пришлось бы проходить от автомобиля к поезду расстояние около 30 саженей». Получивший жалобу Склянский направил документ секретно, в собственные руки Аралову «на соображения». О решении Аралов доложил Склянскому на следующий день[177].

Полевой штаб Реввоенсовета Республики (ПШ РВСР) был сформирован на основе Штаба Высшего военного совета — РВСР и Оперативного отдела Наркомвоена (Оперода) осенью 1.918 г.[178] под руководством генштабиста Георгия Ивановича Теодори.

Теодори родился 18 октября 1887 г. в г. Евпатория, по национальности — грек. Образование получил в Николаевском кадетском корпусе (1904), Михайловском артиллерийском училище (1906). На военной службе находился с 1904 г. Офицер 2-го Финляндского стрелкового артиллерийского дивизиона. Участник войны в Галиции на Юго-Западном фронте, контужен в спину[179]; на 1917 г. — обер-офицер для поручений штаба 46-го корпуса, 4-го Финляндского стрелкового парково-артиллерийского дивизиона, штабс-капитан; старший адъютант в Генштабе.

По воспоминаниям генерал-лейтенанта А.С. Лукомского, в условиях начавшегося слома старой армии, «в Петрограде в Военном министерстве с первых же дней революции выделилась группа молодых офицеров Генерального штаба (прозванных „младотурками“), которые, желая выделиться и выдвинуться в период революции, начали проповедовать необходимость ломки „старых, отживших и революционных“ отношений между офицерами и солдатами; требовали введения всюду комиссаров и комитетов, уничтожения погон и т. д.»[180]. При Керенском Теодори попал на 3-месячные подготовительные курсы второй очереди военного времени при Императорской Николаевской военной академии (выпуск состоялся в мае 1917 г., Теодори по успеваемости занимал примерно 61 позицию из 233, т. е. закончил по 1-му разряду, хотя и не попал на мраморную доску)[181]. После окончания курсов Теодори назначили начальником отделения оперативного отдела штаба Петроградского района. Занимавший в 1917–1918 гг. должность начальника штаба Петроградского ВО Ф.И. Балабин на допросе в ОГПУ в 1931 г. показал: «Я лично ушел из штаба Петроградского ВО после неприятности со своим помощником, на почве личных отношений. Мои помощники — офицеры 6-месячных курсов Генштаба, выразили мне порицание за высокомерное обращение, говорили, что за глаза я называю их недоносками и т. д. Условия службы создаваясь очень тягостные…»[182]. Этим помощником был Георгий Теодори. На следующем допросе Балабин охарактеризовал выпуск 1917 г. более подробно. Здесь же он дал предвзятую, но довольно точную характеристику Георгия Ивановича: «П.А. Мей, Теодори, Колесников и несколько других сотрудников моего оперативного отделения, все молодые генштабисты, окончившие ускоренный курс академии в 1917 году, малознающие (? — С.В.), малоопытные, с сильно развитым духом критики в отношении старых генштабистов — особенно Теодори, демагогические выпады которого ясно показывал и… стремление сделать быструю карьеру; самолюбивый, настойчивый, он являлся безусловным идеологом сплоченной группы своих товарищей, подчеркивал эту сплоченность и, когда считал это нужным, выступал с протестами от сомкнутого фронта своих товарищей-единомышленников»[183]. Весной 1918 г, как установил А.Г. Кавтарадзе, выявился «острый конфликт между генштабистами, окончившими академию в мирное время, и выпускниками ускоренных курсов. Некоторые из старых генштабистов пренебрежительно относились к выпускникам ускоренных курсов…»[184]. Ряд генштабистов, занимавших высокие армейские посты, подчеркивал недостаток опыта выпускников подготовительных курсов и старшего курса академии, причисленных к корпусу офицеров Генштаба еще в сентябре 1917 г. За «аттестованных» таким образом Балабином генштабистов Т.О. Косача и В.Ф. Тарасова вступился Теодори, уволенный за это со службы. Ключевым событием стало состоявшееся 30 апреля 1918 г. заседание причисленных к Генштабу сотрудников Северного участка и Петроградского района Завесы, на котором собравшиеся решили твердо отстаивать свои права, признав «случай с Теодори» «общим делом»[185] — это момент самоидентификации выпуска, лидером (или «идеологом», по выражению Ф.И. Балабина) которого стал Теодори.

15 февраля 1919 г. Теодори заявил своему начальнику Семену Аралову: «Я с трудом и большими усилиями сохранил выпуск в феврале и марте 1918 года, спаял его за лето». При этом генштабисты ускоренных курсов вступили в конфликт со старыми военными специалистами (в т. ч. генштабистами), но завоевали доверие Главкома Иоакима Вацетиса, в результате представители выпуска 1917 г. заняли ответственные должности на фронтах, но старому генералитету удалось убрать однокурсников Теодори «из главных управлений» военного ведомства, т. е. из центрального военного аппарата[186].

27 мая по приглашению заведующего Оперода московского большевика Семена Ивановича Аралова Теодори явился в Москву и стал консультантом (фактически — создателем) Оперода. По наблюдениям Вацетиса, «тов. Теодори был человеком весьма осведомленным и пользовался большим доверием у своего начальства. Отношения между начштаба Оперода Теодори и военным руководителем Высшего военного совета М.Д. Бонч-Бруевичем были весьма враждебные. Теодори и М.Д. Бонч-Бруевич работали как бы на противоположных склонах какого-то психологически непреодолимого вулкана. Кроме того, существовала еще следующая, весьма веская причина взаимной личной их неприязни. М.Д. Бонч-Бруевич по занимаемой им должности являлся представителем оставшегося в пределах РСФСР старого Генерального штаба, который он собрал в составе Народной армии, благодаря чему старый Генеральный штаб, проиграв мировую войну, ухитрился захватить в руки инициативу в военном строительстве Советской России и очутился во главе этого дела. Тов. Теодори стоял во главе молодых академиков, еще не переведенных в Генеральный штаб. Таких было мало — около 130 человек выпуска 1917 г. Надо сказать, что выпуск 1917 г. состоял из лучшего бывшего офицерства старой армии, из людей, отличившихся в боях и успевших приобрести большой боевой опыт»[187].

У Георгия Теодори была идея фикс — Большой Генеральный штаб, т. е. такой Генштаб, который будет играть значительную роль в политике и влиять на экономику. Попав в Оперод, Теодори начал перетягивать за собой верных однокурсников и соратников и расставлять их на ключевые посты в отделе. Ранее остальных в Опероде оказались Георгий Оттович Маттис (консультант организационно-учетного отделения с 23 июня по 8 июля, консультант Оперода не позднее чем с 9 июля)[188] и И.Д. Чинтулов (26 июня)[189]. Остальные пришли позднее: консультант Разведывательного отделения Б.И. Кузнецов — не позднее 1 августа[190]. Г.Я. Кутырев и И.Д. Моденов стали консультантом и помощником консультанта Оперативного отделения 1 августа[191], Т.С. Косач — консультантом при Оперативном отделении 7 августа. 15 августа Моденов стал вторым консультантом Оперативного отделения[192]. В.А. Срывалин был назначен помощником консультанта Отделения связи 7 сентября[193], В.Ю. Стульба — помощником консультанта Оперативного отделения с 13 августа[194]. Любопытно, что Чинтулов был назначен на основании телеграммы Льва Троцкого от 13 июня № 0729/591. Это свидетельствует о том, что отдельные генштабисты уже попали в поле зрение главы военного ведомства. С 6 по 15 июля консультант разведывательного отделения Оперода Ю.И. Григорьев находился в командировке «по делам службы в города Российской Советской Федеративной Республики»[195] (непонятно, как можно было организовывать разведку за столь короткий срок). 15 июля откомандировали консультанта Оперода Г.В. Семенова, «находящегося в командировке в Высшей военной инспекции в качестве сотрудника»[196]. Не позднее 3 октября А.В. Гиршфельд, Б.И. Кузнецов и Т.С. Косач были отправлены в командировку с Л.Д. Троцким[197]. 24 октября консультанты Отделения связи Г.Я. Кутырев и В.А. Срывалин переводились в Разведывательное отделение на должность консультантов, причем на последнего возлагалось временное исполнение обязанностей консультанта Отделения связи[198].

27 июня 1918 г. всех генштабистов ускоренного выпуска причислили к корпусу офицеров Генерального штаба[199]. По воспоминаниям Иоакима Вацетиса, «молодые академики с охотой пошли на войну, начавшуюся на востоке. Не было поэтому налицо никаких причин отказывать им в переводе в Генеральный штаб. Хлопоты на этот счет взял на себя Теодори. С первых же шагов он встретил сильное сопротивление в лице представителей верхов старого Генерального штаба, сгруппировавшихся около Высшего военного совета и Всероглавштаба. Имея близкое соприкосновение с Военным комиссариатом (Наркомвоеном. — С.В.), старики сумели внушить тем, от кого зависело решение вопроса, что выпуск 1917 года — недоучки, что им надо сначала откомандовать ротой, а потом вернуться снова на академическую скамью и написать 3 военнонаучных доклада, как это сделали когда-то они — старые генштабисты. Ходатайство Теодори было отклонено. Тогда Теодори обратился ко мне за содействием и просил меня походатайствовать перед Л. Троцким. Я взял у Теодори заготовленный проект приказа о переводе в Генеральный штаб молодых академиков выпуска 1917 года и список этого выпуска и явился к Л. Троцкому. Я привел целый ряд мотивов, говоривших в пользу этого революционного выпуска. Л. Троцкий уважил мои доводы и тут же при мне написал приказ о переводе в Генеральный штаб всего выпуска 1917 года. Тов. Теодори отплатил мне тем, что в эту тяжелую для меня минуту (назначения Главнокомандующим Восточного фронта. — С. В.) он откровенно и правдиво обрисовал мне военное положение РСФСР и развернул передо мною всю картину той организационно-оперативной галиматьи, которой занимался М.Д. Бонч-Бруевич»[200]. Фактически в Теодори и его однокурсниках Иоаким Вацетис увидел тех людей, на которых можно будет опереться.

Вацетис так описывал процесс создания Полевого штаба: в результате пополнения 30 сентября 1918 г. Реввоенсовета Республики его «самостоятельность оказалась сильно стесненной. Некоторые проекты не могли быть даже поставлены на обсуждение, ибо им грозил провал. Чтобы выйти из создавшегося положения, мне нужно было оторваться от РВС Республики. Я решил использовать данную мне власть и приказал временному начальнику штаба тов. Майгуру подготовить сформирование специального штаба для Главнокомандующего в Серпухове. Штаб этот получил название Полевой штаб, куда перешла часть работников из Штаба РВСР, а этот последний был ликвидирован. Полевой штаб был подчинен непосредственно мне и являлся моим рабочим органом. Состав Полевого штаба был довольно ограниченный, но в нем были представлены все управления, необходимые для той огромной творческой работы, которую предстояло нам выполнить. С большим сожалением должен отметить, что мой начальник штаба Восточного фронта тов. Майгур по своей скромности отказался занять должность начальника Полевого штаба — на эту должность был назначен генштаба Костяев Ф.В.»[201] К воспоминаниям Вацетиса следует относиться критически: так, например, П.М. Майгур не возглавил штаб отнюдь не вследствие своей «скромности».

Нападки на будущих сотрудников Полевого штаба начались еще весной — летом 1918 г. Генштабистов 1917 г., занявших ключевые посты в Оперода, а затем достаточно серьезные посты в Полевом штабе и на фронтах, опасался ряд видных большевистских организаторов, находившихся на военной работе и боявшихся военного переворота (член коллегии Наркомвоена М.С. Кедров, военком Северного фронта Л.М. Глезаров и др.). Летом 1918 г. в Петрограде будущего начальника Полевого штаба генерала Ф.В. Костяева «предательски», «без всякого повода» арестовал большевик Л.М. Глезаров и освободил «только по настоянию центральной власти»[202].

Формально большевистским комиссарам развязало руки объявление массового «красного террора» 2 сентября 1918 г. Уже 4 сентября был опубликован приказ о заложниках, разосланный всем советам наркомом внутренних дел Г.И. Петровским, в котором указано: «Тыл наших армий должен быть, наконец, окончательно очищен от всякой белогвардейщины и всех подлых заговорщиков… ни малейшей нерешительности в применении массового террора»[203]. В начале сентября консультант Оперода и будущий организатор Полевого штаба Г.И. Теодори ходатайствовал перед фактическим руководителем центрального военного аппарата Э.М. Склянским о срочном командировании в Оперод генштабиста Н.Н. Доможирова, которого 3 месяца задерживали в Петрограде. 11 сентября Склянский сообщил Теодори, что Доможиров «под подозрением». Теодори апеллировал к Главкому И.И. Вацетису, высоко ценившему генштабистов 1917 г. и лично консультанта Оперода[204]. Георгий Иванович «категорически» ручался за своих коллег — генштабистов Доможирова, Б.И. Кузнецова, Г.Я. Кутырева, И.Д. Чинтулова и других, ссылаясь на доверие Л.Д. Троцкого, «оберегавшего» их.

К тому же после создания в сентябре 1918 г. нового высшего военного органа — Революционного военного совета Республики — во главе с Львом Троцким началась перетряска аппарата военного управления. В частности, высшее военное руководство планировало влить Оперативный отдел Наркомвоена во Всероссийский главный штаб (Всероглавштаб). В случае такой реорганизации генштабисты 1918 г. выпуска попадали в подчинение тем старым генштабистам, с которыми они ожесточенно боролись вот уже около полугода. 11 сентября Теодори заявил высоко ценившему ему Главнокомандующему всеми вооруженными силами И.И. Вацетису: «Я прошу категорически не соглашаться на влитие Оперотдела во Всероссийский главный штаб, ибо это равносильно уничтожению инициативной группы работников, которая растворится в массе саботантов[205], а потом нас постепенно рассеют или заарестуют… Особенно остро в случае передачи Оперотдела во Всероссийский главный штаб станет вопрос с разведывательным, военным контролем, оперативным и учетным отделениями… Если же все интриги и старания отдельных групп увенчаются успехом, то, безусловно, работать во Всероссийском главном штабе мы не будем, дабы не нести нравственную ответственность за тот характер работы, который там идет и будет идти. Предпочитаем тогда уйти в сторону от работы, ибо тогда фактически выяснится, насколько необходима была продуктивная работа отдела, та энергия и способность к творчеству и созидательному труду, которая за эти 2–3 месяца могла уже перейти к исполнению элементарных военных требований»[206]. Рассказ Теодори полностью подтвердил сам А.А. Свечин в «Автобиографии». Генерал в 1935 г. (!) указал, что до марта 1918 г. он был «враждебно настроен к Октябрьской революции». В марте он присутствовал на совещании в Смольном, после которого и поступил на службу в советское военное ведомство. Когда Свечин занимал должности в Смоленском районе Завесы, он столкнулся с «местными коммунистами, которые не выполняли приказов центра, которые я послушно проводил в жизнь. Напряженность этих отношений заставила меня согласиться на предложение Троцкого — принять должность начальника Всероссийского главного штаба. Эта должность занималась мной с марта по ноябрь 1918 г. Я держался по всем вопросам диаметрально противоположного мнения по сравнению с Главнокомандующим Вацетисом. Троцкий всегда поддерживал последнего. Это обстоятельство и убедило меня в безнадежности моей работы и вынудило просить меня заменить другим, более пригодным и покладистым человеком»[207]. Здесь нужен комментарий: И.И. Вацетис стал Главнокомандующим Восточным фронтом (по сути Верховным, т. к. именно на Восточном фронте решалась судьба революции) в июле 1918 г., причем в этот период сам Троцкий назвал его кандидатуру на пост Главкома «смехотворной». Дело в том, что «гений» Вацетиса был хорошо известен Троцкому: еще в начале июля 1918 г. на секретном заседании о судьбе отдела всеобщего военного обучения он предстал во всей красе. Вопреки общему решению об оставлении отдела в структуре Всероссийского главного штаба, заведующий отделом Л.Е. Марьясин, И.И. Вацетис и Туровский остались при особом мнении: отдел не должен входить в состав штаба. При этом Марьясин и Туровский, отстаивая свои интересы, предлагали непосредственно подчинить отдел наркому по военным делам, а Иоаким Вацетис, по добродушному заявлению Льва Марьясина, «настаивал даже на образовании из него особого народного комиссариата». Естественно, характеризуя кандидатуру Главкома как смехотворную, Троцкий не кривил душой: во-первых, позиция говорит о наивности Вацетиса, во-вторых, совершенно очевидном, непонимании линии наркома — на максимальную централизацию государственного (в частности, военного) аппарата[208]. Следовательно, описываемая Свечиным ситуация, скорее всего, сложилась уже после создания Реввоенсовета Республики. Слияние Оперода со Всероглавштабом не состоялось. Теодори сотоварищи удалось отстоять свое положение в советском военном ведомстве.

В конце лета — начале осени 1918 г. из центрального военного аппарата офицеров и военных чиновников в больших количествах отправляли на фронт. Казалось бы, чаша должна была не миновать и Красную Ставку. Но бюрократическая логика оказалась сильнее распоряжений военно-политического руководства. 30 сентября приказом по Штабу Реввоенсовета Республики — одному из двух составляющих будущего Полевого штаба — на фронт отправили по 9 кадровых (в чинах от прапорщика до капитана, в т. ч. племянника Управляющего делами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича подпоручика Константина Михайловича Бонч-Бруевича) и «военного времени» офицеров, 12 писарей, 2 унтер-офицеров и 1 «совершенно не служившего» (всего 33 человека)[209]. Но при этом оговорили, что по штату полагается иметь в штабе 211 человек и потому можно «командировать обратно в Штаб 24 бывших офицеров и чиновников и 24 бывших унтер-офицеров и лиц прочих категорий», а потому все призванные на основании 1 пункта приказа «подлежат возвращению на службу в. Штаб, так как уход этих лиц может неблагоприятно отразиться на работе… Штаба»[210]. Приказание исполнено, а люди остались на своих местах.

14 октября Реввоенсовет телеграфировал Л.Д. Троцкому, что вследствие болезненного состояния капитана, выпускника ускоренных 6-месячных курсов Генштаба 1918 г. Парфения Майгура, его неопытности и недостатка знаний Иоаким Вацетис избрал на ответственную должность начальника Штаба РВСР генерала Федора Костяева. Последнего срочно вызвали в Арзамас (место дислокации РВСР) для получения указаний. РВСР обсудил кандидатуру Костяева и «всецело» согласился на его назначение, «преследуя пользу делу». Реввоенсовет просил Троцкого дать свое согласие на назначение[211] и получил в ответ: «Я указывал на малую подготовленность Майгура на должность начальника Всероссийского Полевого штаба[212], но не желал стеснять Главкома в выборе ближайших сотрудников. Того же правила держусь и сейчас. Против Костяева не возражаю. Его политическая физиономия мне неизвестна, и с этой стороны ответственность возлагается на тов. Данишевского, Кобозева и Смирнова. Одновременно обращаю внимание на то, что предписания комиссарам, касающиеся их назначения и перемещения, посылаются приказами, подписанными на первом месте Главкомом. Предлагаю устранить. Непосредственная ответственность за комиссаров лежит на тов. И.Н. Смирнове как заведующим Политическим отделом. Ему и надлежит первым подписывать подобные телеграммы. Обращаю далее внимание на то, что Аралов назначен комиссаром Полевого штаба и вопрос о заведующем Разведывательным управлением остался открытым. Тов. Механошин выдвигал кандидатуру тов. Склянского. Между тем везде и всюду начальником и за начальника Управления делами подписываются Аралов, Павулан, Гиршфельд и всякий, кому не лень. Предлагаю прекратить этот маскарад, компрометирующий высшее военное учреждение в Советской Республике»[213]. Таким образом, подбор и расстановка руководящих кадров Ставки происходили в условиях, когда еще не были определены основные руководители аппарата Реввоенсовета Республики.

Итак, начальником Штаба РВСР, а затем и Полевого штаба стал 40-летний генерал-майор старой армии Ф.В. Костяев — из дворян, выпускник Оренбургского Неплюевского кадетского корпуса, Николаевского инженерного училища (1899) и Николаевской академии Генштаба по первому разряду (1905), находившийся на военной службе с 1896 г. (стаж — 22 года). Участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Добровольно вступил в РККА в марте 1918 г., скорее всего рассчитывая на возобновление войны с Германией — начальник штаба Псковского района, затем начальник 2-й Петроградской дивизии (май — июнь 1918), инспектор по формированию и помощник военрука Петроградского района (июнь — сентябрь 1918 г.), до назначения начальником ПШ — начальник штаба Северного фронта[214].

Георгий Теодори приступил к организации Полевого штаба 16 октября 1918 г.[215]

Большевики прекрасно знали историю Великой Французской революции и всегда опасались военной диктатуры. Поэтому штаб было решено передислоцировать в Серпухов: не особенно далеко от Москвы (менее 100 километров), в городе была 5-киловаттная радиостанция (дальность передачи до 500 верст)11)[216]. 20 октября началась активная подготовка к размещению Полевого штаба в г. Серпухов, а уже 28 прибыли первые сотрудники. 1 ноября в ночь на новое место выехали инспекции Высшего военного совета (теперь — инспекции ПШ), остальные управления — после 3 ноября. Комендант штаба А.В. Ремер должен был закончить подготовку к приему служащих 3 ноября — такое заведомо невыполнимое приказание отдали генерал Ф.В. Костяев и комиссар штаба Семен Аралов[217]. 8 ноября руководство Штаба РВСР сообщило начальнику Всероссийского главного штаба Н.И. Раттэлю о своем переводе в Серпухов, в здание бывшей клиники Солодовникова на Московской улице, с 9 ноября. Связь со штабом в Москве в Гранатном переулке (где первоначально дислоцировался Штаб РВСР) прекращалась 9 ноября в 24 часа. Детально прописывались вопросы связи: телеграммы должны были направляться через Центральный телеграф в г. Серпухов «Штаб», пакеты — на Пречистенку, 37 в отделение связи (оттуда нарочным посылаться в Серпухов). Представителем Штаба РВСР для связи в Москве оставался В.Л. Плотников. Выясняется, что центральный коммутатор на Пречистенке, 37 был соединен со Штабом в Серпухове прямым проводом, а кабинет начальника Штаба РВСР в Серпухове был «соединен прямым телефонным проводом с верхним коммутатором в Кремле (курсив мой. — С.В.)». Оговаривалось, что кроме непосредственной связи по телефону Штаба РВСР в Серпухове с Москвой переговоры можно вести «и обычным путем через городскую телефонную станцию»; телеграфная связь «должна производиться через Центральную Московскую станцию, обычным путем требуя провод в Серпухов — Штаб по юзу»[218].

Организация Полевого штаба осложнилась ссорой Теодори и Костяева: генерал изменил организацию Ставки, по мнению генштабиста, «вопреки элементарным военным требованиям» и опыту Первой мировой и Гражданской войн[219]. В принципе это осложнение отношений не помешало организации работы: в отличие от остальных управлений Полевого штаба РУ и ЦУПВОСО дислоцировались не в Серпухове, а в Москве[220]. 2 ноября Аралов (документ также подписали врид начальника штаба и комендант ПШ — 26-летний военный специалист А.В. Ремер) заявил в отношении Хамовнической районной жилищной комиссии, что последняя выселяла сотрудников Ставки из занимаемых квартир и это явление приобрело «эпидемический характер». Аралов потребовал от комиссии прекращения незаконного выселения сотрудников, по сути пригрозив разбирательством дела в Госконтроле[221]. В ответ член Президиума Хамовнического совета В. Яремов и члены районной жилкомиссии не только направили резкий ответ Аралову[222], но и обратились с просьбой о призвании «к порядку представителей центральных ведомств» непосредственно в ЦК РКП(б), ссылаясь на обстоятельство, что «систематическая протекция» руководства Полевого штаба расселению своих сотрудников в домах рабочих «противоречит интересам» последних и, главное, «не вызывается необходимостью, ибо советские служащие переселяются не в худшие условия»[223]. А в Серпухове А.В. Ремер серьезно поссорился с местным советом, тормозившим реквизицию помещений. В результате спешки с размещением Полевого штаба и его сотрудников появилось дело по обвинению сотрудников Ставки «в незаконной реквизиции мебели у граждан г. Серпухова». Следствие разделило вину между сотрудниками штаба, жилищного отдела Серпуховского совета и милиционерами, «помогавшими» производить реквизиции[224]. Серпуховский совет затаил в душе на сотрудников штаба, что называется, «некоторое хамство». Впоследствии на Полевой штаб жаловалась Серпуховская партийная организация, что не могло не отразиться на положении штаба. Да и жители города относились к ПШ резко отрицательно: «Серпухов — городишко маленький, о том, как живут сотрудники Полевого штаба, знают все» (А.А. Антонова, 3 января 1919 г.). Поражала разница как в жилищном положении сотрудников штаба и рабочих, так и — особенно — в их продуктовом снабжении[225]. К генштабистам Полевого штаба рабочие, с которыми общался Антонов, относились недоверчиво, а то и вовсе «враждебно»[226]. Некоторые заявляли даже, что все генштабисты, получающие в глубоком тылу красноармейский паек и такие же пайки для членов семьи[227], — «белогвардейские офицеры, которые впоследствии будут расстреливать рабочих, а теперь их откармливают». 3 января 1919 г. А.А. Антонов сделал оговорку по Фрейду: «может быть, все это сплетни, но несомненно, что повод к этому дают сами специалисты, имеющие тенденцию рассматривать себя наподобие привилегированного офицерского сословия»[228]. Даже в июне 1919 г. Аралову приходилось отстаивать штаб от напора Серпуховского совета и стоящего за ним Моссовета в ЦК партии. К чести комиссара Полевого штаба, он решительно отверг наветы и прикрыл своих сотрудников, предельно тактично уточнив: «сама апелляция в РВСР и ЦК для меня кажется излишней и мало обоснованной»[229].

По свидетельству Г.И. Теодори, под его руководством за 24 дня — к 11 ноября 1918 г. — ПШ был сформирован[230]. Данные, приведенные генштабистом, подтверждаются источниками: 1 ноября для приема имущества и средств Полевого штаба (бывшего Высшего военного совета и Оперода) руководством Полевого штаба была назначена комиссия под председательством начальника Организационного управления полевого штаба В.В. Даллера в составе членов — Рейтера (Оперод) и Берзина (командир отдельного взвода охраны). Комиссия обязывалась к 7 ноября закончить проверку и донести об исполнении[231]. А 11 ноября (дата окончания реорганизации) приказом № 49, «ввиду переформирования Штаба Революционного военного совета Республики в Полевой, занятия во всех управлениях штаба приказывалось вести ежедневно с 9 до 14 часов и с 16 до 20 часов. Во время перерыва с 14 до 16 часов во всех управлениях штаба должны оставаться кроме дежурных один из ответственных работников и один письмоводитель»[232].

Но сразу ли была налажена работа штаба? Нет — по свидетельству военного комиссара при помощнике начальника ПШ Г.Л. Прейсмана, он приехал для работы в Полевом штабе в середине ноября 1918 г. В это время «работа в полной мере не производилась, т. к. для деятельности управлений штаба не хватало технического оборудования и необходимой мебели, а для сотрудников не было квартир. Большая часть сотрудников ходила по городу, вторгалась в квартиры и занимала их без всякого на то разрешения власти. Со стороны Серпуховского совета не было никакого содействия, у жилищного отдела было только 2 агента. Учета свободных комнат не было. Коменданту не удалось наладить отношения с советом. Положение было нетерпимое. Перед С.И. Араловым и Костяевым встал вопрос о принятии каких-нибудь чрезвычайных мер, но все же решили установить контакт с местной властью»[233]. О том, какой «контакт» установили, мы уже знаем…

25 декабря 1918 г. для регистрации служивших в Полевом штабе бывших офицеров по распоряжению С.И. Аралова не позднее 28 декабря руководители подразделений Полевого штаба обязывались доставить в двух экземплярах листы на бывших офицеров[234]. К 28 декабря Аралов, конечно, ничего не получил: списки бывших офицеров Полевого штаба (а также Реввоентрибунала) составили и направили в Особый отдел ВЧК только 17 января 1919 г. К этому моменту Особый отдел затребовал более подробные сведения, но Аралов разрешил отложить выполнение требования военной контрразведки «во избежание путаницы»[235]. 2 марта анкетные листы на бывших офицеров — сотрудников Полевого штаба — получил заведующий Серпуховским отделением Особого отдела С.М. Постнов[236].

Что представлял собой Полевой штаб к концу 1918 г.? 12 декабря 1918 г. вышел приказ по ПШ, характеризующий сложившуюся за месяц обстановку в этом органе военного управления. Ф.В. Костяев констатировал, что в ряде управлений наблюдались «нерадение и даже неисполнение… приказов» (это касалось не только распоряжений служебных, но и бытовых); систематическими стали нарушения субординации; подписи Костяева и Арапова ставились под распоряжениями, которые фактически ими не отдавались. Костяева особенно коробило то, что без его ведома была произведена выдача крупной суммы денег, причем расход произвели не по назначению (начальник ПШ узнал об этом случайно и не был удовлетворен данными ему объяснениями). Руководители Ставки предупреждали, что впредь по каждому такому случаю будет проводиться служебное расследование, а «виновные привлекаться к ответственности».

Характеризуя работу штаба, Костяев заметил, что «некоторые управления страдают крайним бюрократизмом». Бывали случаи, когда подавались «на подпись телеграммы, по которым было уже все исполнено и проведено в жизнь», а ответственные за это лица даже не были в курсе. Проведение в жизнь самых простых распоряжений требовало от Костяева «особых распоряжений и усилий» (так, потребовалось четыре приказания для получения в штаб газет); доклады по основным вопросам представлялись, в большинстве случаев, «в необработанном виде без должных справок», резолюции начальника штаба не проводились в жизнь. Костяев требовал от всех начальников управлений и чинов ПШ «обратить на работу штаба должное внимание» и представлять «по важнейшим вопросам» исчерпывающие доклады «со всеми справками». Для уничтожения бюрократизма руководство Ставки стремилось назначить во всех управлениях ответственных за исполнения распоряжений лиц.

Многие сотрудники, по мнению Ф.В. Костяева, не были способны отделить вопросы, «имеющие значение для устройства наших вооруженных сил, от… совершенно мелочных», притом что почти любой важный военный вопрос крайне запущен. Непрофессионализм не удивителен: по наблюдениям генерала, «чьим-то распоряжением» к службе связи прикомандировали «несколько лиц, совершенно не годных в отношении связи».

Генерал Костяев отмечал также, что в некоторых отделениях и управлениях часто крутятся посторонние[237]. Это станет одним из факторов предельной придирчивости к военным специалистам Полевого штаба их «политических контролеров» — военных комиссаров — и поводом для чисток.

Последствия приказа Ф.В. Костяева от 12 декабря 1918 г. были, очевидно, весьма скромными: начальник Полевого штаба констатировал это ровно через месяц. И удивляться нечего, что и очередное напоминание прошло впустую — в приказе от 12 января 1919 г. Костяев пригрозил не преданием суду виновных, а максимум «отрешением от должности»[238]. 12 января 1919 г. последовал новый приказ начальника Ставки. В нем говорилось: «За последнее время некоторые безответственные лица из числа служащих штаба позволяют себе критиковать работу как в Полевом штабе, так и на фронтах, не имея для этого оснований и абсолютно никакого права. Вообще же должен заметить, что в штабе развелась излишняя болтливость и главным образом среди плохо ориентирующихся в обстановке, совершенно подчас с нею незнакомых и мало что делающих, а во время занятий прогуливающихся из одного управления в другое и устраивающих иногда в отделениях небольшие собрания. Считаю долгом предупредить всех служащих штаба, что в полевых штабах, особенно при главном командовании, всякая болтливость, особенно еще соединенная с ничегонеделанием, вредит только боевой работе штаба, что особенно важно в настоящий момент, когда мы переходим к правильно организованной работе на фронтах и к созданию регулярной армии. Объясняя эту болтливость исключительно непониманием того большого дела, к которому мы приставлены, предупреждаю, что впредь лица, замеченные в этом, будут привлекаться к законной ответственности»[239]. В Москве, в Регистрационном управлении, дела обстояли немногим лучше: 2 февраля 1919 г. консультант РУ Георгий Теодори просил комиссара связи Полевого штаба Коростылева решить вопрос с висящими в здании РУ на Пречистенке «в хаотическом беспорядке» проводами, т. к. при желании противник мог организовать прослушивание переговоров сотрудников[240].

По свидетельству А.А. Антонова от 12 января 1919 г., «пользуясь родственными отношениями и попустительством», сотрудники разгуливали по отделениям, в результате чего «все, что делается в каком-либо из уголков штаба», становилось известным «всем». И это вопреки декрету Совнаркома от 17 июля 1918 г. «О воспрещении посещения правительственных учреждений посторонними лицами», принятому, между прочим, по письменному докладу Льва Троцкого[241]. В довершение всех бед, политические комиссары также были далеки от «агнцев»: случалось, они ходили на свидания со штабными сотрудницами (правда, вроде бы на поводу у них не шли). Из коммунистов без предварительной подготовки могли вести агитационную работу человек 6–7. К тому же коммунисты Полевого штаба не пользовались авторитетом у серпуховских рабочих, негативно настроенных вследствие полуголодного существования и особенностей размещения ПШ в городе не только к штабу, но и к Советской власти в целом. Направленный в начале января Лениным в Полевой штаб для анализа обстановки Антонов докладывал, что «среди сотрудников… должны быть шпионы» и что комиссары не могут с ними бороться: они обязаны заботиться прежде всего не об очистке Ставки «от подозрительных лиц», а о том, «чтобы не осложнять отношений с генштабистами». Этот вывод Антонов сопроводил ритуальной оговоркой о необходимости использования военных специалистов и создания для них нормальной рабочей обстановки, при которой офицерам и военным чиновникам не придется отрываться «от военного дела пустяками, постоянными придирками и т. д.»[242].

По наблюдениям А.А. Антонова (доклад от 3 января 1919 г.), в Полевом штабе декрет о запрете на совместную службу родственников зачастую обходился — вслед за военным специалистом в штаб попадали «его жена, сестры, братья, дочери, сыновья и пр.». Местные «советские бюрократы» «часто и сами пошли на работу для того, чтобы „пристроиться“ и… „пристроить“ своих родственников». Парадоксально, но, высоко оценив значение декрета о родственниках в отношении спецов, Антонов заявил: принимая во внимание малочисленность коммунистов, «если у настоящего партийного работника есть дельный родственник — тоже коммунист, — то почему бы не работать вместе»[243].

Для исследователя, внимательно работавшего с документами В.И. Ленина и его секретариата (РГАСПИ, ф. 2 и 5 соответственно), не является секретом любовь главы советского правительства отправлять доклады в архив с пометой «Совершенно секретно». Ленин ставил такие пометы, чтобы можно было при необходимости быстро получить необходимый документ. Ситуация с документами, на которых Ленин не оставлял никаких помет, сложнее: возможно, председателя Совнаркома не заинтересовало содержание, а возможно, напротив, крайне заинтересовало. Судя по резолюции, доклад А.А. Антонова Ленин оставил в своем личном пользовании, чтобы иметь компромат как на сам Полевой штаб, так и на руководителя военного ведомства в целом — Льва Троцкого. Что за председатель РВСР, если он проморгал (или покрывает?) шпионаж в собственной вотчине?

И без того напряженные отношения Ф.В. Костяева и др. военных специалистов с военными комиссарами должны были резко ухудшиться в начале 1919 г.: к разногласиям организационного характера прибавилась телеграмма Л.Д. Троцкого, уполномочившая Костяева на фактически бесконтрольную отдачу оперативных распоряжений[244]. А.А. Антонов, исходя из количества дел, которые должны были контролировать военные комиссары, считал, что «едва ли у них остается время, чтобы следить за внутренней жизнью штаба»[245].

Если верить А.А. Антонову, служащие Полевого штаба в лучшем случае ощущали себя «вне политики», что имело следствием отношение к правящей партии как к силе, с которой можно не считаться[246].

При этом военные комиссары относились к «штабным специалистам с большим опасением» и считали Полевой штаб «белогвардейским гнездом»[247].

К счастью для комиссаров, генштабисты 1918 г. не всегда действовали солидарно: как и у всех людей, у каждого были свои пристрастия и расхождения во взглядах наряд важных организационных вопросов. Так, например, машинисткой служила аристократка по происхождению В.П. Троицкая, находившаяся, по свидетельству А.А. Антонова, на подозрении как политических работников штаба, так и «контрразведки» (в январе 1919 г. под военной контрразведкой должен был пониматься отдел военного контроля Регистрационного управления ПШ РВСР — ОВК РУ, во главе с большевиком В.Х. Штейнгардтом). Доказательства в шпионаже Троицкой были налицо: ее, служившую в одном из инспекторских отделов, «не раз заставали в оперативном отделении, где она рассматривала секретные карты и телеграммы»[248]. По наблюдениям комиссаров штаба, Троицкая состояла «в большой дружбе с генштабистами» (в частности, И.Д. Моденовым, мужем ее подруги, тоже сотрудницы ПШ), но ей в то же время не доверял генштабист Г.И. Теодори, формальным поводом для ареста которого и стал оговор этой самой «шантажистки-машинистки»[249]. Таким образом, в корпусе генштабистов 1917 г. отдельные члены выпуска примыкали по ряду вопросов к мнению комиссаров. Вскоре после доклада А.А. Антонова вскрылись интересные подробности деятельности Троицкой: «15 января… в 9 часов вечера письмоводительни-ца Управления Инспектора инженеров — В.П. Троицкая — с целью достать из запертого управления свои вещи, попросила телефониста Потапова перепилить кольцо висячего замка, которым были заперты двери указанного управления. Телефонист Потапов эту просьбу исполнил, и, таким образом, после взлома кольца указанные сотрудники Полевого штаба вошли в помещение управления, забрали вещи Троицкой, а затем кое-как навесили замок обратно — и управление, в коем находятся секретные дела, планы и карты, некоторое время оставалось фактически незапертым». В приказе по ПШ от 17 января 1919 г. по этому поводу сказано: «Такое исключительное легкомыслие, ребяческое непонимание своих поступков и последствий их совершенно недопустимы и непростительны для сотрудников такого высокого учреждения, как Полевой штаб Реввоенсовета Республики. Только случайная целость секретных дел управления, выяснившаяся после дознания, дает возможность ограничиться увольнением Троицкой и Потапова со службы из Полевого штаба. При повторении подобных поступков виновные будут привлекаться помимо увольнения к ответственности по суду». Из правки в тексте приказа следует, что первоначально предполагалось ограничиться в отношении Троицкой и Потапова «объявлением выговора», но начальник Полевого штаба Костяев, к его чести, решил поступить жестче[250]. Но на этом дело не закончилось: 20 или 21 января 1919 г., по всей видимости, последовала реакция на доклад А.А. Антонова — арестовали письмоводительниц В.П. Троицкую и Н.А. Голубович. Арест спровоцировал боязнь ряда работников за свою «персональную неприкосновенность», отдельные сотрудники штаба получили «анонимные письма явно провокационного характера». 23 января с резолюцией «немедленно объявить» Костяев и Аралов подписали приказ по Полевому штабу № 102, в котором успокаивали своих сотрудников и предупреждали: «уличенные в рассылке анонимных писем и распространении нелепых слухов, вносящих дезорганизацию в работу штаба, будут немедленно увольняться от службы и привлекаться суду Революционного трибуналa»[251].

Скорее всего, не без участия В.И. Ленина к совокупному мнению военкомов ПШ, руководства ОВК РУ и генштабиста Г.И. Теодори прислушались, и Троицкую в конечном итоге расстреляли[252]. Фактически в январе 1919 г. имело место первое серьезное вмешательство высшего большевистского руководителя в мелкие организационные дела ПШ. При этом образованный 30 ноября 1918 г. Совет рабочей и крестьянской обороны (впоследствии Совет труда и обороны, далее СТО) сразу стал вникать в разбор дел арестованных генштабистов: 3 декабря комиссия СТО в составе В.И. Ленина, И.В. Сталина и Л.Б. Красина подвергла анализу работу ВЧК, в частности, в отношении арестованных генштабистов — в контрольно-ревизионный отдел ВЧК комиссия постановила кооптировать двух партийных представителей специального следствия и ускорить рассмотрение дел арестованных генштабистов[253]. К тому же комиссия рассмотрела материалы следствия по обвинению в контрреволюционной деятельности арестованных в середине года Петроградской ЧК сотрудников аппарата Главкома Восточного фронта Вацетиса генштабистов Л.И. Савченко-Маценко и Б.П. Полякова. В.И. Ленин, вняв ходатайству И.И. Вацетиса за указанных лиц, 29 декабря затребовал от ПетроЧК сведений об обвинениях, предъявленных указанным лицам. Вмешательство имело результаты — 2 января 1919 г. заведующий Особым отделом М.С. Кедров потребовал от ПетроЧК немедленного освобождения Савченко-Маценко и Полякова за отсутствием против них серьезных обвинений и направления их в распоряжение РВСР[254]. 8 января СТО «предложил» ВЧК в 3-дневный срок доложить, какие обвинения предъявлены 8 генштабистам и почему те, кому они предъявлены не были, до сих пор находятся под арестом[255]. Деятельность Совета Обороны и его комиссий положительно сказалась на разборе дел арестованных офицеров высшей оперативной квалификации, хотя, как установил исследователь А.В. Ганин, ПетроЧК и не спешила освобождать генштабистов[256]. А.В. Ганин не учел, что в декабре Особый отдел существовал только в постановлении бюро ЦК РКП(б), его аппарат был сформирован лишь в феврале 1919 г., а потому проводить решение Совета Обороны должен был отдел военного контроля Регистрационного управления Полевого штаба.

A. В. Ганин не нашел документов, показывающих, кто «напомнил» Петроградской ЧК о решении Совета Обороны. Более того, отчасти в проволочке виноват и выпускник 6-месячных курсов Генштаба — причисленный к корпусу Георгий Теодори. 5 января Аралов поручил, «ввиду отсутствия подходящих лиц в Полевом штабе», представительство на следствии В.П. Павулану. 30 января Склянский приказал Аралову не позднее 31 января сообщить о результатах посылки последним своего представителя «для участия в следствии по поводу ареста генштаба в Петрограде». 31 января Аралов направил «весьма срочный» запрос B.П. Павулану, в котором просил «немедленно дать ответ для доклада тов. Склянскому, каковы результаты участия командированного Вами представителя на следствие по делу ареста лиц Генштаба в Петрограде». В тот же день Павулан ответил: «Срочная текущая работа в Регистрационном управлении лишила меня физической возможности выполнить Ваше поручение. Сегодня отправлюсь в командировку и буду в Петрограде, после чего сделаю Вам подробный доклад». Ответ Аралова Склянскому впечатляет: Павулан «вследствие срочности текущей работы по Регистрационному управлению принужден был задержаться отъездом в Петроград». 8 февраля Теодори просил Аралова освободить В.П. Павулана от поездки в Петроград «по делу освобождения генштабистов»: у них-де «здесь и так слишком много работы». Аралов наложил резолюцию: «Павулану. Прошу сговориться по этому поводу со Склянским»[257]. Вот ПетроЧК и держала генштабистов в заключении: со следствием ее никто не торопил… Задание Ленина провалило Регистрационное управление Полевого штаба РВСР. А исследователь A. В. Ганин усомнился в историографии неизвестного ему вопроса.

17 января 1919 г. Московский губисполком направил Ленину протест против введения в Серпухове военного положения, приложив к нему выписку из доклада инструктора совета Прокопович о взаимоотношениях Серпуховского исполкома «и Реввоенсовета». Текст послания председателю Совнаркома: «постановили протестовать против давления помимо губисполкома на содействие местной Советской власти Реввоенсоветом. Требовать отмены военного положения». Эфраим Склянский, получив копию документа, наложил резолюцию: «Лично. Секретно. В собственные руки т. Аралову. Предлагаю представить разъяснения и заключение в 3-дневный срок»[258]. Объяснения Аралова нами не выявлены, зато найден его доклад Центральному комитету РКП(б) о взаимоотношениях Полевого штаба РВСР с Серпуховским советом от 11 июня, в котором решительно отверг выдвинутые Советом обвинения, и прежде всего в защите штабом буржуазии: «если и есть примазавшиеся, чего трудно избежать, то мною приняты меры к их удалению; все же вновь поступающие подвергаются строгому контролю»[259].

ЧП в Полевом штабе продолжались: 5 февраля его руководство объявило выговор помощнику начальника общего отделения В.С. Поничеву, который 1 февраля, будучи дежурным, «получив приказание отправить секретную телеграмму по прямому проводу, передал ее в Центральный Московской телеграф, где дальнейшей ход ее по рукам безответственных лиц был задержан» уже приказанием Ф.В. Костяева. Опять же руководство ПШ предупреждало, что повторение «подобного случая поведет к увольнению… виновного в таком поступке». В качестве вывода руководство ПШ приказало «впредь» дежурными по штабу назначать генштабистов А.В. Афанасьева, В.Е. Волкова, В.К. Токаревского, М.Н. Земцова, А.В. Панова, С.И. Данилова, Ф.Л. Григорьева, И.Д. Моденова, Б.И. Кузнецова, Т.С. Косача, А.Н. Виноградова, B.В. Трофимова (в подлиннике вычеркнут А.Г. Кузьмин); помощниками дежурных стали Н.С. Бартенев, Е.Е. Меньшов, Н.Н. Брандт, А.А. Коссович, В.С. Поничев, В.Д. Столяров, С.С. Краснов, В.А. Семенов, П.К. Удалов, В.Х. Кирильчук, Ф.Д. Воронов-Дементьев и Г.М. Барышников (вычеркнут А.И. Уиттенговен). Сменяться дежурные должны были по окончании утреннего доклада Ф.В. Костяева «всей оперативный обстановки (в 11 часов)»[260]. Списки дежурных генштабистов, составленные А.Г. Кавтарадзе, позволяют установить, кто из указанных лиц принадлежал к выпускникам ускоренных курсов Генерального штаба — Виноградов, Косач, Моденов, Трофимов (4 из 12–33, 3 %). Примечательно, что последний осенью 1918 г. находился под следствием в Петроградской ЧК. 28 ноября заместитель председателя Петроградской губернской ЧК большевик с огромным стажем в партии В.Н. Яковлева телеграфировала С.И. Аралову (в копии — К.Х. Данишевскому): «Генштаба Трофимов Владимир Владимирович на основании непроверенных сведений подозревается в сношениях с иностранной контрразведкой. Арестован на квартире Ховена — вероятно, агента германской контрразведки. Если на основании этих данных нет препятствий к дальнейшей его службе — телеграфируйте». На телеграфной ленте К.Х. Данишевский наложил резолюцию: вышлите Трофимова в «Серпухов, в распоряжение Реввоенсовета Республики», т. е. в Полевой штаб. С.И. Аралов также поставил свой автограф под резолюцией[261]. Вопрос о правомерности действий ПетроЧК в данном контексте под вопросом: с одной стороны, основания для подозрения Трофимова имели место; с другой — Аралов и Данишевский все же выписали генштабиста в Ставку, несмотря на то что следствие по его делу не было закрыто.

В 1919 г. Костяеву пришлось снова требовать в приказах по Полевому штабу дисциплины от своих сотрудников. 6 февраля он приказал сократить количество командировок своих сотрудников в Москву, возложив ответственность на начальников управлений и инспекторов; при новых назначениях сотрудников до начальников отделения включительно согласовывать все кандидатуры с ним лично, остальных — после выяснения профпригодности кандидата с согласия соответствующего комиссара и будущего начальника[262]. 11 февраля вышел приказ с объявлением итогов служебного расследования передачи 5 февраля секретной оперативной телеграммы через Центральный телеграф вместо прямого провода (причем информацию о передаче Костяев получил лично от Л.Д. Троцкого — вероятно, с соответствующим «нагоняем»). По итогам 1 человек уволен, трое отделались выговорами[263]. 22 февраля Костяев констатировал случаи опоздания сотрудников из отпусков, указав: «еще не все служащие штаба… прониклись серьезным отношением к служебному долгу и не понимают, что во время их отсутствия работа, которую они несут по своей должности, обременительно ложится на их товарищей сослуживцев». В дальнейшем виновные (предупреждал Костяев) «будут привлекаться к строгой ответственности включительно до смешения с должности»[264]. 22 февраля (два месяца спустя после издания приказа № 78) Ф.В. Костяев опять отметил случаи отдачи сотрудниками Полевого штаба, на то не уполномоченными, «распоряжений от имени начальника и комиссара Полевого штаба». Получающие приказания обязывались узнавать у передающих такие распоряжения лиц фамилию и должность[265].

Во время Первой мировой войны, по воспоминаниям военного следователя Р.Р. фон Раупаха, «всю буржуазию приходилось силой отправлять на фронт, и не было никаких средств бороться с ее дезертирством. Она служила сторожами и писарями, устраивалась в разного рода „работавших на оборону“ комиссиях и организациях и пускалась на всякие ухищрения, лишь бы избавиться от ухищрений и опасностей фронта»[266]. ПШ наследовал «славные традиции» императорского тылового организма: по наблюдениям А.А. Антонова, в нем должности регистраторов и письмоводителей занимали офицеры (капитаны, поручики), прячась на канцелярских местах от отправки на фронт (всего в начале 1919 г. в штабе служило более тысячи человек, из которых чуть более 20 — около 5 % — составляли члены партии большевиков)[267]. Причем большинство коммунистов полностью сосредоточилось на технической работе; 6–7 интеллигентов «очень часто» направлялись в служебные командировки, что не способствовало организации «регулярной партийной работы»[268]. 12 января 1919 г. А.А. Антонов предложил выход из создавшегося положения: оставить за начальником ПШ право назначать лишь на должности специалистов, право назначения на технические должности передать комиссару. Это сделает состав сотрудников Ставки менее однородным и уменьшит возможность измены: кучке в 50 военных специалистов «не на кого будет опереться, т. к. трусливая обывательская масса не пойдет на авантюру»[269]. Предложение В.И. Ленин оставил без ответа, но доклад Антонова не отправил, как он это обычно делал, с пометой «совершенно секретно» в архив, а заботливо сохранил у себя и вытащил на свет божий лишь в начале июля 1919 г. для приобщения к «следствию над Ставкой»[270] (над «заговорщиками из Полевого штаба»). Сам факт посылки в штаб Антонова показывает, что Ленин предпринимал шаги для уничтожения возможности свержения его власти и установления военной диктатуры.

Факты по делу Троицкой свидетельствуют, что в Полевом штабе все-таки имел место шпионаж, но из них не ясно, насколько он укоренился и чем был опасен для большевистской власти. Если утечкой сведений — это одно, если возможностью военного переворота — совсем другое… На второе в принципе не похоже, однако в начале 1919 г. генерал Ф.В. Костяев отказался уволить штабную сотрудницу, фактически уличенную в шпионаже[271], — что оставалось думать партийным работникам? И что должен был думать В.И. Ленин, когда 17 или 18 апреля 1919 г. получил повторное «ходатайство» генштабистов об освобождении Г.И. Теодори? 12 марта 1919 г. один из старых соратников Ленина М.С. Кедров приказал арестовать Теодори по обвинению в шпионаже, основываясь на показаниях, очевидно, уже расстрелянной к тому времени Троицкой, и 6 раз допрашивал генштабиста[272]. Еще в мартовской телеграмме однокурсника Теодори Парфения Майгура (как установил А.А. Зданович) читалась «некая угроза групповых действий… генштабистов» — выпуска академии 1917 г. А 1 апреля чекисты перехватили телеграмму из Полевого штаба однокурсникам Теодори на фронты с предложением «подписать коллективное ходатайство за Теодори, рассматривать это как коллективное действие в защиту авторитета ответственных работников»[273]. Весь выпуск дважды (24 марта и 17 апреля 1919 г.) обращался с просьбой о назначении расследования по делу их лидера непосредственно к председателю Совнаркома (!) Владимиру Ленину, причем повторное ходатайство, под личиной готовности исключить из корпуса Генштаба Теодори в случае подтверждения обвинения, фактически содержало предупреждение: отказ может осложнить и без того непростые отношения с военными комиссарами. Фактически 36 человек, занимавших важные посты в Полевом штабе, сознательно пошли с точки зрения уставных отношений на серьезнейшее их нарушение. Они допустили грубейшее нарушение субординации — подали заявление «через головы» 3-х (!) непосредственных начальников (Костяева, Вацетиса, Троцкого); более того, их заявление носило коллективный характер, что строжайше запрещается в вооруженных силах со времен Петра Великого и до наших дней[274]. Причем они и подали «коллективку» напрямую Ленину, т. к. прекрасно понимали, что дальше Костяева это не пойдет, а сам генерал, вероятно, отдаст их за нее под суд. В принципе такое «ходатайство» вполне можно расценивать как ультиматум. Это была игра ва-банк. А такие люди, как Ленин, иногда откладывали месть в долгий ящик, но никогда не забывали подобных «ходатайств».

Вацетис подлил масла в огонь, лично вступившись 18 апреля за незаконно арестованных Теодори, «обвинение» которого (прямо заявил Вацетис со ссылкой на заместителя Кедрова А.В. Эйдука) создали по приказу М.С. Кедрова, и В.В. Хрулева, осужденного на 5 лет лишения свободы в то время, как «виновные преступления отделались только выговором»[275]. Главком доложил председателю Совнаркома о нехватке в штабах лиц с «военно-научной подготовкой»; штатный некомплект генштабистов составлял, по утверждению Вацетиса, 70 % в среднем и 82 % (!) на фронте. К тому же большевистским руководством, по заявлению Главкома, не всегда уделялось «должное внимание» подбору и расстановке военных комиссаров, многие из которых превращали контролирование в «назойливое приставание»[276]. Все комиссары Полевого штаба обвинялись Вацетисом в наклонности обличать в контрреволюционности какого-нибудь генштабиста. Вацетис в докладе Ленину предстает во всей красе: как человек, с одной стороны, кристально честный, порядочный, не сдающий преданных ему людей, с другой — не склонный к соблюдению субординации. Опять-таки Главком был обязан либо доложить вопрос Троцкому лично и ждать его письма Ленину, либо, в крайнем случае, поставить вопрос на заседании Реввоенсовета Республики и тогда от лица этого органа направить доклад Совету обороны в расчете на его председателя.

Иоакима Вацетиса можно понять. Он отмечал в 1919 г. «совершенно незаслуженное недоверие, с каким до сих пор относятся к тем бывшим офицерам Генерального штаба, которые находятся в рядах Советской (Красной. — С.В.) армии. Это недоверие сказывается на каждом шагу и создает чрезвычайно тяжелую обстановку для работы. Между тем, не все комиссары отличаются соблюдением должного такта; даже в Полевом штабе недавно был случай, что в то время когда я сам сидел… в кабинете начальника Полевого штаба, старший комиссар Полевого штаба позволил, не сказав ничего мне и начальнику штаба, грубо ворваться в оперативное отделение представителям ВЧК и в самой грубой форме, в штабе же, во время работы арестовать бывшего офицера Генерального штаба. Подобная бестактность произвела настолько сильный перебой в настроении всех, что никакая работа не могла быть продолжена… впоследствии оказалось, что этот бывший офицер Генерального штаба был арестован совершенно невинно. Мало того, здесь были явные признаки измывательства именно над офицером Генерального штаба, так как оказалось, что он должен был быть лишь свидетелем по делу другого лица и в этой роли смело мог быть вызван в ВЧК в Москву для дачи показаний в ординарном порядке, однако почему-то распорядился председатель Особого отдела (заведующий ОО ВЧК М.С. Кедров. — С.В.) непременно этого офицера Генерального штаба арестовать, посадить в тюрьму и в тюрьме допрашивать в качестве свидетеля». Несколько случаев перехода генштабистов к белым Вацетис объяснял притеснением их комиссарами: каждый офицер ПШ «находится в положении какой-то Валаамовой ослицы, которая подвергалась побоям исключительно по вине того, кого она возила»[277].

Не ранее 14 мая 1919 г. на РВС Республики и его Полевой штаб нажаловался один из лидеров РКП(б) Г.Е. Зиновьев, отписавший В.И. Ленину ответ на обвинения со стороны Совета обороны в назначении незаконной эвакуации Петрограда[278]. В мае 1919 г. решался вопрос о перестановках в высшем военном руководстве — пока при активном участии Троцкого. В этот период резко ухудшились его (и без того натянутые) отношения с И.И. Вацетисом. 9 мая Главком направил «в собственные руки» Ленина совершенно секретный доклад, в котором предложил поставить Центральное управление по снабжению армии и Всероссийский главный штаб под контроль главного командования, а самое главное — «установить периодические заседания Совета обороны по принципиальным вопросам с обязательным моим участием». При этом Вацетис писал: «Конституцией, хотя мне и предоставлено право входить с докладом в Совет Обороны, я ни разу не получил уведомление с приглашением присутствовать в Совете Обороны при решении иногда вопросов капитальной важности для военного ведомства»[279]. Фактически Главком хотел параллельного председателю РВСР представительства в СТО. Отзыв Троцкого, полученный В.И. Лениным: «ЦУС и Всероглавштаб работают только по заданиям Реввоенсовета. Все постановления выносятся при прямом участии Вацетиса. Перемены нарядов производятся всегда с его ведома, но Главком склонен вмешиваться в редактирование газет, внутреннюю работу ЦУСа и Всероглавштаба, влиять на назначения и пр. Между тем, он и так слишком отвлечен от оперативной работы, которая страдает. В Совет обороны выносятся военведом вопросы лишь всегда согласованно с Главкомом. Никаких практических расхождений я не помню. Задача состоит в том, чтобы заставить Вацетиса от тыловой „игры“ перейти к чисто оперативной работе»[280].

К лету 1919 г. о необходимости чистки ПШ твердили его комиссары. Так, в начале июля комиссар Центрального управления военных сообщений (ЦУПВОСО) В.В. Фомин писал в ЦК РКП(б) Э.М. Склянскому: «Как всюду в частях армии специалисты — мастера военного дела в военных сообщениях — расколоты революцией на 3 неравные силы. Лучшей, небогатый численно[281], работает с революцией за совесть. Работает, несмотря на голод, обнищание, контраст с прошлым. Их, этих людей, несущих свои знания на алтарь освобождения человечества, нельзя не окружать любовью и уважением. Таких немного в аппарате военных сообщений. Но они есть.

Вторая группа (самая многочисленная) — несущие „большевистский гнет“ по тяжкой материальной необходимости. Эти ненавидят революцию и всех иже с нею. Изуродованные… капиталом, они трусливы, как на барометре на них заметны колебания политической непогоды; они пассивно враждебны и „подкладывают свинью“ (иногда) трусливо, осторожно, вопреки расчетам дня, по классовой ненависти. Они ценны лишь своим опытом, знаниями, организационным и навыками. Они не творят новых форм, несут лишь с собой традиции; они формально относятся к работе; они безучастны к ее конечному результату. Но все ж они необходимы. Заменить их некем. И поучиться классу… у них все же есть чему.

Третий слой. В большинстве сильные, смелые, враждебные. Хитрые. Шпионы. Работают по поручению еще не поверженных врагов. Собирают сведения. Передают. При отстранении стратегических резервов на фронтах и необходимости ведения войны методом переброски войск по так называемым внутренним коммуникационным[282]линиям — шпионаж в органах военных сообщений приобрел первостепенное значение.

Отношения к первым двум группам со стороны прокуроров революции — военных комиссаров — явствует из самой природы этих групп… Особняком стоят шпионы и предатели. В процессе текущей работы в учреждении их нет возможности уловить, уличить. На основании массы мелких наблюдений можно лишь локализовать подозрения на определенной группе лиц. Дальше уже необходим метод бесцеремонного стыка; установление, по возможности, всех связей и знакомств, потом аресты, потом улики, потом беспощадная расправа.

Сил для осуществления этой системы борьбы с предательством в распоряжении военных комиссаров нет. Необходимо привлечение сыскных органов, в данном случае — Особого отдела ВЧК»[283].

В подчиненных ЦУПВОСО учреждениях ситуация сложилась еще более тягостная. 10 марта 1919 г. Наркомат путей сообщения обвинил военное ведомство в «безобразно» проведенной эвакуации Уфы. В ходе расследования межведомственная комиссия установила: эвакуация «произошла действительно стихийно под влиянием сложившейся тяжелой боевой обстановки» и «медленной» реакции на происходящее начальника УВОСО Восточного фронта В.А. Жигмунта. Последний «ввиду временного формирования Особой Южной группы Востфронта, пути сообщения и перевозки которой базировались на участках Самара — Сызрань, когда обстановка требовала особо бдительного руководства… не только не считал необходимым постановить ответственное дело перевозки в определенные рамки путем назначения одного ответственного лица или точно разграничив права и обязанности четырех равнозначащих ЗА и одного 3, но на чисто деловые вопросы, требовавшие срочного разрешения или замедлял до крайности ответы или не давал таковых вовсе, стесняя в то же время инициативу деятельного, случайно находившегося в Самаре, ЗА 4-й армии партийного товарища Горескула, делая последнему необоснованные замечания и выговоры и отказываясь нередко от личных переговоров по аппарату о разрешении срочных вопросов перевозки»[284].

По итогам Ф.В. Костяев назначил для «всестороннего обследования» работы УВОСО Восточного фронта и, в частности, начальника управления В.А. Жигмунта особую комиссию из специалистов 4-го отдела ЦУПВОСО под председательством генштаба генерал-майора В.А. Афанасьева — участника Первой мировой войны, в 1917 г. ставшего заведующим Московским районным комитетом Министерства путей сообщения по перевозкам, добровольно вступившего в РККА (в марте — апреле 1918 г. — исполняющий должность начальника восо Северного фронта, апреле — сентябре — Московского округа путей сообщения; в сентябре — октябре 1918 г. состоял для поручений при начальнике восо)[285]. В ходе расследования вскрылось, что партийный работник сделал гораздо больше будущих «контрреволюционеров» Полевого штаба для развала вверенного ему аппарата. 6 мая Костяев доложил Реввоенсовету Республики: комиссия Афанасьева, «считаясь с особенностями служебного и политического положения В.А. Жигмунта… вынуждена была в отчете изыскивать соответственные литературные формы, чтобы смягчить суровую действительность неудовлетворительной в главных чертах работы этого управления и истинную роль начальника… как в постановке дела в управлении, так и вообще в организации военных сообщений фронта». Оказалось, что лучше всего была налажена работа отделов УПВОСО, которой «наименее всего руководил» Жигмунт. Жигмунт обвинялся в «совершенно недопустимой и вредной при современных условиях» деятельности и «преступном отношении к распоряжениям Центральной власти».

Профессиональное несоответствие Жигмунта подтверждали: отсутствие его указаний отделам по ведению работы как в приказах, так и словесных; непонимание значения военной тайны и отстранение под предлогом ее соблюдения ближайших помощников от координации работы отделов «с общими задачами командования»; внесение беспорядка в приходно-расходную переписку «путем нарушения собственных отданных в приказе распоряжений»; «непонимание недопустимости… таких мероприятий, как переформирование железнодорожных продовольственных пунктов в этапы»; незнание правил ведения войскового хозяйства и отчетности; непониманием организации службы военных дорог, значения при Начальнике военных сообщений Республики Инспекции путей сообщения и т. п.

Признаки преступных деяний В.А. Жигмунта: «1) Внесение, прикрываясь политическими соображениями, настолько полной дезорганизации в работу 3 и ЗК (умышленным частым, быстрым перемещением их из одного пункта в другой, назначением на самые ответственные места ЗК лиц, не только неподготовленных, но также… полуграмотных, отсутствием поверок Управлений 3 и ЗК, неправильным распределением помощников 3 и ЗК, допущением женщин на должность конторщиков у ЗК и т. д.), что аппарат этим можно считать почти разрушенным; 2) Отсутствие какого-либо надзора за работой на головных участках ж.д.; 3) Отсутствие сколько-нибудь разработанного плана перевозок при полной возможности его подготовки, т. к. В.А. Жигмунт, судя по его словам, всегда бывает своевременно осведомлен в решениях Реввоенсовета Востфронта; 4) Отсутствие каких-либо проверок и надзора за службой на этапах в Управлениях 3 и ЗК, благодаря чему наблюдаются распущенность управлений, бездеятельность, хаос в делопроизводстве и небрежное отношение к службе… дезорганизованность службы управления передвижения войск на ж.д. была замечена предреввоенсоветом Троцким, который особой депешей отметил это явление, потребовав назначения ревизии УПВОСО Вост.

Столь отрицательная деятельность начвосовост В.А. Жигмунта, очевидно, не могла не отразить на неблагоприятном исходе эвакуации важнейших пунктов Востфронта, а в дальнейшем могла бы привести к еще более тяжким последствиям.

Наконец, совершенно преступным и вносящим опасный соблазн в душу подчиненных и беспорядок в работу управления является сознательное нарушение постановления Совета народных комиссаров от 27 июля 1918 г. о недопустимости совместной службы родственников. В прямое нарушение этого постановления ЗФ Жигмунт 1 ноября 1918 г. назначил своего брата А.А. Жигмунт на исключительно ответственную должность начальника 3-го отделения (перевозок) военно-эксплуатационного отдела, а его жену Е.М. Жигмунт устроил 3 марта 1919 г. журналисткой Водно-железнодорожной инспекции того же управления. Кроме того, в Управлении ЗФБ находится еще 8 служащих, имеющих своих родных в этом же управлении. При ближайшем содействии… А.А. Жигмунт внесена полная дезорганизация в самую серьезную отрасль работы Управления военных сообщений — воинские перевозки и службу Зарм, 3 и ЗК. Вследствие родственных отношений братьев В.А. и А.А. Жигмунт их роли в управлении иногда перепутывались и трудно точно определить, как была между ними разграничена работа начальника Управления военных сообщений и начальника 3-го отделения. В прямое нарушение приказа по управлению А.А. Жигмунт брал поступающую почту до секретной переписки включительно, распоряжался ею, распределяя по отделам и тем самым внося беспорядок в работу 1-го отдела. Одна взятая им секретная бумага в делопроизводствах не была найдена.

К моменту приезда проверяющей комиссии А.А. Жигмунт был уволен в отпуск своим братом… вопреки действующим распоряжениям об отпусках, якобы на партийный съезд Полесских ж.-д.». Несмотря на указание В.А. Афанасьева В.А. Жигмунту о необходимости, по крайней мере, отложить отъезд брата «на пару дней» для получения от него некоторых объяснений комиссией, А.А. Жигмунт выехал даже ранее намеченного срока, что В.А. Жигмунт объяснил «партийными соображениями и ненужностью его присутствия для доклада комиссии», все объяснения которой может дать сам В.А. Жигмунт. «Означенный факт, — делал вывод Ф.В. Костяев, — говорит сам за себя…». Начальник Полевого штаба испрашивал разрешения на утверждение решения начальника ВОСО Республики об отстранении В.А. Жигмунта от занимаемой должности и предании его суду Революционного трибунала Республики[286]. Предложение предать В.А. Жигмунта суду было отклонено «с заменой отчислением от должности»[287].

Коррупция коммуниста Жигмунта (правда, в гипертрофированном виде) повторяла происходившее в Полевом штабе Реввоенсовета Республики.

Многое ли изменилось в «Красной Ставке» после «ликвидации» «заговора» в Полевом штабе? По-прежнему ПШ был перенасыщен откровенным балластом: начальник общего отделения его Оперативного управления генштабист И.Д. Моденов докладывал начальнику управления 18 августа 1919 г.: «Несмотря на большое количество письмоводителей… даже за освобождением оперативного отделения, очередь дежурства письмоводителей приходится через 12–14 дней, причем дежурства ложатся, главным образом, на остальные отделения Оперативного управления, несмотря на то что в Оперативном управлении ведутся вечерние занятия от 21 до 23 часов. Насколько замечено за последние 2–3 недели, совершенно не несут дежурства письмоводители Общей канцелярии. Наряд дежурных письмоводителей не объявляют, а назначение совершается сообщением по телефону какой-то произвольной очереди, так что проверить наряд не представляется возможным». Моденов просил о включении в наряд «всех письмоводителей штаба (кроме оперативного отделения) и объявлении наряда дежурств заблаговременно на какой-либо период (1–2 недели)». Несмотря на отношение начальника Оперативного управления Б.М. Шапошникова начальнику Административно-учетного управления В.В. Даллеру с просьбой урегулировать вопрос[288]. И Даллер составил соответствующее распоряжение… 8 ноября[289] (в это время в штабе служил 91 письмоводитель, из которых двое были временно освобождены «по болезни глаз», трое находились фактически на других участках работы)[290]. Как говорится, «а воз и ныне там»: сразу пошла переписка об исключениях[291]. Один из рапортов Даллеру — просто курьез: «кто из письмоводителей штаба соответствует своему назначению — мне неизвестно, — заявил начальник Канцелярии ПШ С.С. Харитонов, — так как они принимались на службу помимо Канцелярии. Что появились письмоводители, не умеющие писать на машинках, — это вина тех начальников, кто их принял. В настоящее время поступают жалобы, что мною без разбора наряжаются письмоводители на дежурство и допускаются некорректные и даже оскорбительные выражения, как это позволил себе помощник начальника разведывательного отделения А.В. Уиттенговен. Что Гризинская не умеет печатать на машинке, мне никто не говорил, а была лишь записка начальника Оперативного управления Б.М. Шапошникова с просьбой освободить Гризинскую от дежурства, так как она временно состоит его секретарем[292], так что последняя часть рапорта Уиттенговена есть его фантазия и полный вымысел. Прошу на будущее защитить меня от подобного рода пасквилей в официальных документах»[293].

После чистки кадры Полевого штаба стали отличаться еще большей пестротой (что вполне логично — аресты и были направлены против «кастовости»): коммунисты не могли сделать из «Ставки» классово-близкий орган — для этого требовались партийные работники с высшей военной квалификацией, а таковых не было. Военные специалисты, продолжавшие работу в штабе, как и везде, были людьми разными — честными и продажными; монархистами и искренне сочувствующими Советской власти… Для иллюстрации приведем доклад военного комиссара Административно-учетного управления ПШ помощнику комиссара ПШ РВСР К.Х. Данишевскому[294] с характеристикой личного состава управления за время с 1 сентября по 1 декабря 1919 г. — уже после событий, связанных с т. н. «заговором в Полевом штабе Реввоенсовета Республики». Почему доклад направлен не Сергею Гусеву, понятно: 16 июля помощника военного комиссара Ставки К.Х. Данишевского назначили еще и членом Революционного военного трибунала Республики[295]. По сути идеально для чистки Полевого штаба — сам контролирую, сам и сужу.

На основе доклада военных специалистов Ставки можно условно разделить на 7 (!) типов:

1-й тип: Начальник учетно-организационного отделения Виноградов — работал «постольку, поскольку его заставляют обстоятельства; с политической стороны — явный и ярый контрреволюционер, фанатический приверженец старого строя и типичный старый царский кадровый офицер. В отделении, иногда даже не стесняясь присутствия комиссара, открыто ведет злую агитацию против Советской власти и Коммунистической партии, осмеивает революционное движение, восхваляет старый порядок и т. д. Не скрывает своих симпатий к нашим врагам; с комиссаром ладит как кошка с собакой. Все ответы дает скрежеща зубами».

2- й тип: Начальник управления — В.В. Даллер — работал «как заведенный механизм без перебоя», благодаря «умственным способностям, хорошей военной подготовке (Генерального штаба)» и опыту работы в аппарате Высшего военного совета и ПШ «с самого начала их существования». При этом Даллер «личной инициативы в своей работе» не проявлял «ни малейшей», балансируя «так, чтобы, с одной стороны, к нему нельзя было придраться за саботаж, противодействие или враждебное отношение, а с другой, чтобы нельзя было его обвинить в сочувствии большевикам». Даллер обвинялся в коррупции. С политической стороны он оставался «идейно убежденным реакционным царским офицером», которого «только могила исправит»; «на революцию, социализм, Советскую власть и Коммунистическую партию он смотрит как на что-то нелепое, варварское, незаконное, безнравственное и просто разбойничье, не считая за ними „гражданского права“ в цивилизованном мире, но с которыми, затаив злобу, приходится мириться как с победившей силой». Даллер, по словам комиссара, «всеми силами» старался «обойти и отстранить комиссара и парализовать его влияние в работе»; «поддержать влияние и власть военспецов и крайне заботится об их интересах, „провести в штаб сотрудниками „своих“ — офицерских жен, буржуазных сынков, холопских обывателей и т. п.“.

3-й тип: Начальник общего отделения Макаров: „Изжил и ум, и здоровье, и нравственность в распутной офицерской жизни…(аналогичные явления наблюдались и в штабах Белых армий. — С. В.). По отношению к Советской власти старается примазаться и проявляет лакейскую преданность. Свои настоящие чувства не показывает, но, несомненно, что искренно он Советской власти не сочувствует“.

4-й тип: Исполняющий должность помощника начальника управления Н.Г. Семенов, напротив, характеризовался как „способный и усердный работник“, хотя и уступавший Даллеру в уровне подготовке и опыте, но инициативный, стремящийся „делать все как можно лучше“, честный и лояльный к Советской власти.

5-й тип: Начальник инспекторского отделения М.И. Плюсс — „один их тех старых генералов, которые, работая более или менее продолжительное время у Советской власти, пытается позабыть былые добрые времена. Старается делать свое дело и не заниматься политикой. Даже газет не читает, чтобы „не сбиться с толку; будь хоть большевики, был бы лишь порядок“; „Дай Бог, чтобы не было ни красных, ни белых, чтоб был бы какой-нибудь уж один цвет“. Отношения между ним и комиссаром самые хорошие, прямо завидные“.

6-й тип: помощник начальника учетно-организационного отделения полковник Кругликов — слишком лояльный к Советской власти (правда, по выражению комиссара, „сочувствующий Советской власти и коммунизму“): стучал комиссару на военных специалистов.

7-й тип условно составляют: помощники начальника общего отделения Захаров и Пашкевич — „тупые старики, которые являются просто нахлебниками“.

Сотрудники „средней величины“ (помощники начальников отделений и др.), докладывал комиссар управления, „все почти одинаковы, во всем „равняются по старшим“: своей политической физиономии открыто не показывают, т. к. им, как „слушателям“, достается молчание. Как бывшие младшие офицера[296] из буржуазной среды, они настроены враждебно к Советской власти, но не так яростны, как старики“.

В июле 1919 г. агентурные сведения о работе управлений центрального военного аппарата и Полевого штаба собирал Особый отдел при МЧК. О Службе связи ПШ в сводке от 14 июля: „Настроение среднее. Питание хорошее. Работа идет продуктивно. Политической физиономии части трудно определить“. 19 июля о ЦУПВОСО: в управлении „имеется партийная ячейка — 58 коммунистов и 25 сочувствующих; дисциплина слаба“[297].

ПШ и после чистки свято хранил традиции царской России: младшими служащими, как следует из доклада Данишевскому, оставались „за малым исключением… родственники и знакомые „больших“ и „средних“ спецов… идущие в хвосту у своих начальников“ и работающие „только ради материальных удобств“, чтобы пережить „это тяжелое время“ („Ну как не порадеть родному человечку!“). Стоит заметить, что непотизмом грешил весь советский бюрократический аппарат, даже руководитель которого — В.И. Ленин — активно пристраивал своих родственников и знакомых[298]. К счастью для красных, аппарат белых оказался еще хуже. Так, во ВСЮР Особое совещание и главы ведомств в 1919 г., как установил исследователь С.В. Карпенко, „стремились построить аппарат управления с расчетом на всероссийский масштаб. Армии, несмотря на отдельные неудачи, продвигались вперед, и главным в работе ведомств стало строительство, опережая события, аппарата, способного сразу по взятии Москвы приступить к управлению страной“. Результат понятен: стремительное разбухание даже гражданского аппарата[299].

Как средние, так и младшие служащие Полевого штаба лишь отрабатывали определенные часы. В августе 1919 г. велось служебное расследование инспекторским отделением Административно-учетного управления изготовления фальшивых документов о красноармейских пайках для служащих Полевого штаба. Выяснилось, что письмоводитель организационно-учетного отделения А.П. Кулаков изготовил 12 бланков на шапирографе в своем отделении в неприсутственное время и щедро их раздал — не только сотрудникам своего отделения, но и общего. При этом „разрешения на изготовление этих бланков на шапирографе он ни у кого не спрашивал и ни от кого не получал“. Один из письмоводителей общего отделения (К.И. Зубов) 3 или 4 таких бланка умудрился подписать у своего непосредственного начальника Маркова, еще несколько бланков сотрудники подмахнули у начальника и комиссара связи и делопроизводителя![300]

В принципе и штат сотрудников Полевого штаба летом 1919 г. несколько сократили[301], на протяжении года количество коммунистов в Ставке увеличили[302], но на деле эти изменения ни к чему не привели[303].

К осени 1919 г. не особо изменилось и положение в подчиненных Полевому штабу органах. Так, работа управлений военных сообщений, дезорганизованная при В.А. Жигмунте, не была налажена еще осенью 1919 г. В октябре начальник ЦУПВОСО М.М. Аржанов и заместитель его военного комиссара С. Щукин докладывали „через начальника Полевого штаба“ Главкому: „При объезде Туркестанского и Восточного фронтов Реввоенсоветы 1-й, 5-й и 3-й армий в один голос предъявляли требование о замене существующих начвосо армий (в большинстве случаев из железнодорожников) или из бывших офицеров Генштаба, или из числа бывших старых опытных передвиженцев. Причиной… как это выяснилось на месте, является малая осведомленность существующих начвосо в деле военных сообщений вообще и в частности ясно выраженная тенденция в армиях перейти от кустарничества к планомерному строительству всех своих органов, в том числе и органов военных сообщений. Это требование, предъявленное одновременно тремя армиями, ставит ЦУПВОСО в весьма затруднительное положение, ибо в его резерве не имеется соответствующих кандидатов, а из числа лиц, кои могли бы занять должности начвосо армий, большинство уже состоит на ответственных должностях по передвижению“. Аржанов просил об откомандировании в его распоряжение 4-х „старых передвиженцев“ из Высшей военной инспекции и одного из Центропленбежа[304].

К осени 1919 г. в самом Полевом штабе пошли на некий эксперимент, назначая коммунистов на мелкие руководящие должности, однако если в центральном военном аппарате отсутствие должной подготовки не всегда сказывалось на работе, в Ставке дело обстояло иначе: помощник начальника хозяйственного отделения Административно-учетного управления Иванов по итогам 2-месячного пребывания в должности навлек в ноябре 1919 г. на свою голову служебное расследование, констатировавшее его абсолютное несоответствие занимаемой должности и неуживчивость. Иванову (выяснилось в ходе расследования) „мало знакомо дело ведения хозяйства в воинских частях, работа его отличается бессистемностью, недостатком инициативы, способности к управлению и организации; между своими помощниками он не в состоянии распределить работы и потому каждый из них не знает своих обязанностей, не знает, за что приняться; советов и руководящих указаний своим сотрудникам он не дает или (если дает), то настолько неопределенные и неясные, что приходится выполнять их без уверенности, что выполняешь волю начальника. Тов. Иванов большой формалист, человек сухой буквы, мало интересующийся живым делом, и все хозяйственные вопросы, даже самые простые и несложные, разрешающий не иначе, как на бумаге. По натуре своей он является человеком раздражительным, нервным, неуживчивым и не входящим в положение других, несдержанным и грубым — и эти особенности проявляются постоянно в отношениях к сотрудникам. Он не считает нужным посещать хозяйственные учреждения, подведомственные его отделению… и не осуществляет никакого надзора за ними… вследствие чего каждое из них ведет свою самостоятельную жизнь без всякого объединяющего и руководящего начала. Он не пользуется авторитетом товарищей по службе и, с одной стороны, не считается с их мнениями и взглядами на дело, и, с другой — недостаточно оценивает труд, энергию и опыт действительно полезных сотрудников и тем охлаждает пыл, рвение и охоту к делу; он полагает, что всю работу выполняет единолично, а сотрудники и помощники ничего не делают, упуская из виду, что сам он не дает им определенной работы, вследствие чего каждый из них работает по собственному разумению и инициативе. Посторонние… в большинстве своем уходят недовольными и неудовлетворенными теми — почти всегда неопределенными и неясными — ответами и объяснениями, которые они получают от начальника отделения… отрицательно относятся к начальнику отделения не только те лица, которые на рапортах своих заявили о невозможности совместной службы с ним, не только те, которые тем или иным образом были им обижены, имели причины не быть достаточно беспристрастными в оценке его служебных и нравственных качеств, но и все вообще сослуживцы, даже состоявшие с ним, по их словам, в хороших отношениях. Таково мнение о нем не только его сотрудников по его настоящей службе, но и по прежней службе в ГУВУЗ“[305].

Работа Полевого штаба не могла быть налажена хотя бы уже потому, что осенью 1919 г. сказывались последствия очередной передислокации Полевого штаба… на этот раз в Москву, в здание бывшего Александровского военного училища (ныне — МО РФ): 9 ноября 1919 (!) г. начальник Канцелярии С.С. Харитонов жаловался, что канцелярия „находится в огороженном перегородками помещении в соседстве, с одной стороны, с телеграфом, а с другой стороны — с мастерской. Постоянный шум машин и гул со стороны Телеграфа и стуки топора из мастерской положительно не дают возможность работать служащим Канцелярии: нет возможности для сосредоточенной работы, и служащие… ежедневно жалуются на головную боль. Помещение для Канцелярии слишком тесно. Кроме служащих в Канцелярии постоянно бывает много народа, приходящего за разными справками и за получением сведений“[306]. Приказ начальника Федора Костяева от 12 декабря 1918 г. так и остался ненужной тратой бумаги.

Комиссар Административно-учетного управления Полевого штаба выразил К.Х. Данишевскому свое пожелание, чтобы коммунисты от разговоров о революционизировании ПШ (методом чистки, введения более революционного духа и порядка, т. д.) перешли, наконец, к делу: „непосвященные люди зовут наш Полевой штаб „Красной Ставкой“ (как он, действительно, и должен был бы называться), в то время, когда он по своему составу и духу фактически представляет из себя — черно-белую Ставку“[307]. Именно этого добились коммунисты, проведя чистку Ставки от „шкурников и проходимцев“ (выражение И.Т. Смилги)[308].

№ 2.1

Телеграмма председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета Я.М. Свердлова председателю Революционного военного совета Республики Л.Д. Троцкому о необходимости ликвидации конфликта с Главнокомандующим всеми вооруженными силами Республики И.И. Вацетисом

№ 18224

2 декабря 1918 г.

Дорогой Лев Давидович!

Мне сообщили, что телеграмма произвела на Вацетиса удручающее впечатление — особенно тем, что телеграмма не была зашифрована и прошла через всех его подчиненных. Вацетис намерен выйти в отставку; говорит, что пусть его арестуют, но он не может оставаться. Говорил он всё это работающим с ним. Опасаются, что он кончит самоубийством. Мы считаем нецелесообразным уход Вацетиса — необходимо его задержать. Вы должны устранить конфликт, чтобы не осталось и следа от него. В случае же невозможности ликвидировать конфликт в Серпухове, никаких решений не принимайте, а выезжайте в Москву.

К сказанному мною присоединяется и Владимир Ильич.

С коммунистическим приветом, Я. Свердлов.

РГАСПИ.Ф. 86. Oп. 1. Д. 38. Л. 99. Автограф — оттиск телеграммы (отпуск).

№ 2.2

Доклад С.И. Аралова Центральному комитету РКП(б) о взаимоотношениях Полевого штаба РВСР с Серпуховским советом.

№ 914

22 декабря 1918 г.

Совершенно секретно

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СЕРПУХОВСКОГО ГУБИСПОЛКОМА

ДОКЛАД

В настоящее время в г. Серпухове, вследствие пребывания в нем Полевого штаба Реввоенсовета Республики, сосредоточен центр военной жизни страны и в связи с этим возникает вопрос о мерах борьбы с неприятельским шпионажем.

Так как для наиболее быстрой передачи сведений агентам противника, без сомнения, приходится прибегать к помощи телеграфа, почты и телефона, то, для успешности выполнения своих планов, они могут войти в контакт с некоторыми из служащих названных учреждений и склонить их на свою сторону.

По сведениям, полученным Полевым штабом, выяснилось, что на почте, телеграфе и телефоне состав служащих и их политические убеждения далеко не соответствуют интересам Советской Республики, некоторые же из служащих могут быть заподозрены в явной контрреволюционности.

На основании вышеизложенного вытекает необходимость назначения от Серпуховского губисполкома двух комиссаров-коммунистов в названные учреждения, одного на почту и телеграф, другого на телефон.

На комиссаров должна быть возложена обязанность строгого контроля всей работы почтово-телеграфного учреждения и телефонной станции, а также надзор за служащими.

Комиссары должны постоянно находиться в контакте со мной, комиссаром Полевого штаба, и о всех подозрительных случаях сообщать немедленно мне.

Считая, что означенные должности могут быть замещены только преданными и отвечающими своему назначению товарищами, прошу Серпуховский губисполком в экстренном порядке сообщить мне свою точку зрения по этому вопросу, а также указать, имеются ли у него подходящие товарищи для замещения вышеуказанных должностей. Если нет, то, со своей стороны, могу рекомендовать таковых.

Так как данный вопрос по военным соображениям не терпит отлагательств, то прошу его выяснить в кратчайший срок, соблюдая полную секретность.

Член Революционного военного совета Республики Аралов.

РГВА.Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 63–63 об. Отпуск — машинописный текст с автографом.

№ 2.3

Приказание С.И. Аралова Серпуховской ЧК о реорганизации чрезвычайной комиссии и об организации регистрации граждан Серпухова и прибывающих в город по железной дороге.

№ 915

22 декабря 1918 г.

Совершенно секретно

В СЕРПУХОВСКУЮ ЧРЕЗВЫЧАЙНУЮ КОМИССИЮ ПО БОРЬБЕ С КОНТРРЕВОЛЮЦИЕЙ

Копия — председателю Серпуховского исполкома

В связи с пребыванием Полевого штаба Революционного военного совета Республики в городе Серпухове, данный город представляет из себя наибольший интерес для неприятельской контрразведки и шпионажа.

Нет никакого сомнения в том, что у агентов противника имеется база в Серпухове и, кроме того, установлена связь с другими городами по железной дороге, телеграфу и почте.

К сожалению, ввиду из рук вон плохой постановки адресного стола в Серпухове не представляется возможным установить точное местопребывание лиц вновь приехавших, что дает широкую возможность неприятельским агентам свободно заниматься своим преступным делом.

На основании вышеизложенного признаю необходимым:

1) В экстренном порядке наладить правильную и точную регистрацию всех граждан г. Серпухова;

2) Приказать коменданту станции Серпухова озаботиться о правильной регистрации и проверке документов на станциях железной дороги;

3) Поставить на очередь, в спешном порядке, вопрос о исполнении[309] и реорганизации Серпуховской ЧК.

Все вышеизложенное обсуждать совершенно секретно и о результатах сообщить мне.

Член Революционного военного совета Республики

РГВА.Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 64. Отпуск — машинописный текст.

№ 2.4

Доклад инспектора движения ЦУПВОСО К.Ф. Фоминова военкому ЦУПВОСО А.М. Арнольдову о постановке работы в отделе военных сообщений Полевого штаба РВСР[310]

Не позднее 14 декабря 1918 г.[311]

Заведующему отделом военных сообщений тов. АРНОЛЬДОВУ

Инспектора движения тов. КОЛОСОВА

Сжатый доклад тов. Фоминова

За короткий период нахождения моего в ЦУВС[312] достаточно ясно показывает далеко неблагоприятное состояние управления в смысле царящей в нем атмосферы и его работоспособности, совершенно не удовлетворяют требованиям, предъявляемым управлению текущим моментом.

Объясняется это специфическим подбором служебного персонала, особенно верхних слоев его, и прекрасной внутренней реорганизацией, не дающей возможности проникнуть в управление лицам не их лагеря, что способствует их скрытому саботажу.

К 15 ноября в составе служащих управления числилось: партийных коммунистов 4 человека, сочувствующих им 1 и 15 заявивших себя сочувствующими, но не состоящих в группах сочувствующих. Других советских партий 6 человек — на общее число служащих 190 человек.

Из числа заявивших себя сочувствующими 15 чел., большинство занимают низшие должности.

Не менее неблагоприятным образом сказывается во внутренне организационном отношении и построении технической работы неправильное построение некоторых органов — например, инспекций ПС при ЦУВС.

Не касаясь общего пересмотра военных и иных центральных технических управлений и учреждений в смысле большого подчинения и зависимости технического персонала контролю и наблюдению военных комиссаров, считаю своим долгом обратить самое серьезное внимание на срочную необходимость хотя бы частичного изменения существующих положений ЦУВС, так как дальнейшее сохранение условий не только опасно, но и не допустимо, при которых вся полнота осведомленности в вопросах первостепенной государственной важности исключительно у лиц, которых не следовало бы и близко подпускать к ним.

В силу вышеизложенных кратких соображений, для интенсивной и добросовестной работы управления и избежания передачи сведений врагам Советской Республики, нахожу необходимым немедленное осуществление следующих мероприятий:

1. Дабы избежать вредного для работы замешательства, неизменно сопутствующего всякую глубокую ломку действующих учреждений, не нарушая полностью организационной структуры ЦУВС — все же по возможности приблизить его к более нормальному, соответствующему интересам дела и заключающемуся в точном установлении этого. Непосредственное руководство и общее направление деятельности ЦУВС осуществляется военным комиссаром управления, при котором в качестве ответственного технического распорядителя работами ЦУВС состоят: начальник управления и его помощник.

2. Ныне состоящего начальника управлений, Генерального штаба ЗАГЮ, как повинного, совместно с бывшим до него Раттелем, в создавшемся подборе сотрудников и общем положении дел ЦУВС, а равно и наиболее отстаивающего заведомо ненадежных лиц управления, препятствуя всячески, вместе с тем, прохождению людей партийных, — отстранить от службы с назначением расследования его деятельности в ЦУВС.

3. Произвести постепенную фильтрацию входящих в ЦУВС сотрудников путем удаления ненадежных и подозрительных элементов из управления совершенно, или от ответственной и наиболее секретной работы в нем и заменяя их с соблюдением гарантий технической равноценности — людьми партийными или обладающими несомненно надежными рекомендациями.

4. Для искоренения крайней распущенности в исполнении служебных обязанностей и скрытого саботажа старшими должностными лицами — установить действительную трудовую дисциплину для всех работников ЦУВС независимо от их ранга занимаемых ими должностей.

3. Ввиду того, что Инспекция ПС при ЦУВС фактически изолирована от участия в делах ее от военного комиссара и в силу явно контрреволюционного подбора технического штата, то продуктивность работ ее едва ли не отрицательна; тогда как она бы могла приносить значительную пользу по возлагаемым на нее задачам, является необходимым:

а) инспекцию ПС в ее настоящей форме ликвидировать.

б) задачи и права по инспектированию путей сообщения возложить на ЦУВС.

в) для технического осуществления инспектирования установить дополнительно к штатам ЦУВС штат инслекторов-специалистов, находящихся в непосредственном распоряжении военного комиссара управления.

в) при управлениях ВС фронтов инспекции ПС сохранить с передачей их в непосредственное распоряжение военного комиссара управления.

г) при управлениях ВС фронтов инспекции ПС сохранить с передачей их в непосредственное подчинение ЦУВС как высшему инспекционному органу по всем путям сообщения.

Более глубокая и решительная ломка может быть хотя бы временно неблагоприятно отразиться на нормальном течении работ ЦУВС, что абсолютно недопустимо в настоящий момент.

Поэтому еще раз подчеркиваю крайнюю необходимость, не нарушая работы ЦУВС, провести в жизнь предложенные мною меры.

Инспектор движения

С подлинным верно: делопроизводитель Молчанова

РГВА.Ф. 6. Оп. 2. Д. 19. Л, 5 с об—6.

Заверенная машинописная копия с подлинной подписью делопроизводителя.

№ 2.5

Записка А.А. Антонова в ЦК РКП(б) об атмосфере в Полевом штабе Реввоенсовета Республики.

Москва, РОСТА

3 января 1919 г.

СЕРПУХОВ

В течение 2–2,5 недель я побывал в Серпухове 3 раза: первый раз пробыл там 2 дня, второй 5 дней и последний раз 3 дня. Конечно, за столь короткое время я не мог ознакомиться во всех деталях с положением дел, кое-что мог понять ошибочно, но в то же время мое преимущество в том, что я был свежим человеком и поэтому многое, что для сжившихся с местной обстановкой не бросается в глаза, на меня произвело сильное впечатление.

ШТАБ

В Полевом штабе работает 300–400 человек. Из них коммунистов 21–22.

Товарищи Аралов, Данишевский и Прейсман — занимающие наиболее ответственные посты — по-видимому, относятся к работе военных специалистов приблизительно так же, как т. Троцкий. Другие товарищи, входящие во фракцию коммунистов Полевого штаба (насколько я вынес из разговоров с ними), относятся к штабным специалистам с большим опасением и называют серпуховский Полевой штаб «белогвардейским гнездом».

Я лично имел с генштабистами мало дела и потому не взял бы на себя смелость высказать определенное суждение. Но атмосфера в штабе довольно удручающая. Прежде всего заедает канцелярщина. Самое пустяковое требование одного отдела к другому пишется на бумаге, заносится в исходящий журнал и в рассыльную книгу, затем при рассыльной книге посылается по адресу (в соседнюю комнату или через несколько комнат) и сдается под расписку. Каждые 2 недели составляются полные списки сотрудников с указанием должностей и пр. для получения обедов, а если нужно распределить папиросы или еще какие-нибудь продукты (такие раздачи бывают, по-видимому, раз 5–6 в месяц), то каждый раз составляются новые списки. Это, конечно, мелочь, но характерная. Неужели нельзя составить один постоянный список и все выдавать по этому списку, внося в него периодически по устному заявлению заведывающих отделами («вычеркните из списка Иванова, он не служит с такого-то числа», «внесите в список Петрова, он поступил на службу с такого-то числа») соответствующие изменения.

В Полевом штабе получаются только 2 газеты — «Известия ВЦИК» и «Известия Наркомвоен». Я обратился к начальнику канцелярии военному специалисту Харитонову с просьбой выписать для организующегося Военного бюро печати «Правду», «Бедноту» и «Коммунар». На следующий день я получил письменный ответ, что Полевой штаб может выписывать только правительственные издания, а частные газеты желающие могут покупать на собственный счет. Я пошел к Харитонову и попытался ему объяснить, что «Правда» не издается каким-либо частным предпринимателем, а является центральным органом руководящей политической партии, на что получил следующий ответ: «А для меня „Правда“ совершенно частное издание и тратить народные деньги на покупку каких-либо частных изданий Полевой штаб не имеет права».

Мое впечатление, что генштабисты — по крайней мере, большинство из них — усиленно стараются подчеркнуть, что они служат правительству и отнюдь не желают знать ни о каких большевиках и даже ни о каких классах. Для генштабистов советское правительство не рабоче-крестьянское, а просто правительство, то есть власть предержащая, которой, как известно, всякая душа да повинуется.

Эта черта характерна не только для Полевого штаба, а, насколько я заметил, вообще для массы сотрудников советских учреждений. Скажите какому-нибудь «советскому» интеллигенту, что он работает с большевиками — многие обидятся: «ничего подобного, мы на правительственной службе и с большевиками ничего общего не имеем». В этом не только «словесность» заключается, а самое существо дела, ибо правительство и правительственный аппарат являются при таком понимании себе довлеющими[313]. Не служебными органами пролетариата, проводящими пролетарскую политику, а какими-то внеклассовыми или надклассовыми учреждениями. И действительно — тот советский бюрократизм, о котором так много говорится, вполне гармонирует с подобной психологией.

Но Полевой штаб, как и Красная армия вообще, является боевым органом, а потому стремление придать ему внеклассовый характер особенно недопустимо.

Как известно, при каждом отделе имеется комиссар, и каждый приказ, каждая телеграмма, каждая деловая бумага должна быть укреплена подписью этого комиссара. Но, принимая во внимание количество дел и весьма ограниченное число коммунистов в Полевом штабе, невольно является опасение, что комиссары чересчур переобременены технической работой подписывания и едва ли у них остается время, чтобы следить за внутренней жизнью штаба. Я не военный и ничего в этом деле не понимаю. Поэтому, может быть, мои соображения наивны и нелепы. Но мне представляется так: предположим, что в оперативном отделе работает 20–40 человек; теперь все они военные специалисты; но почему бы не посадить в этот отдел нескольких коммунистов (помимо комиссара), которые, работая под руководством военного специалиста, с одной стороны, учились бы делу и впоследствии сами стали специалистами, а с другой стороны, более входили бы во внутреннюю жизнь отдела, были бы в курсе подготовки и разработки тех проектов, заданий и т. д., которые потом уже в готовом виде поступают к комиссару.

Есть, как известно, декрет о родственниках. Я не сторонник этого декрета, когда он чисто формально применяется к коммунистам. Партийных работников у нас и без того мало, и если у настоящего партийного работника есть дельный родственник — тоже коммунист — то почему бы им не работать вместе. Но этот декрет очень хорош в отношении к советским бюрократам, которые часто и сами пошли на службу только для того, чтобы «пристроиться», и стараются «пристроить» своих родственников. В Полевом штабе, как мне показалось, декрет о родственниках зачастую обходится. Но если мы миримся по нужде с военным специалистом, то нам совсем уже невыгодно создавать вокруг него дружественную и преданную ему атмосферу. Между тем, такая атмосфера создается, когда вслед за военным специалистом тянутся его жена, сестры, братья, дочери, сыновья и пр.

Теперь о привилегиях генштабистов. Все сотрудники Полевого штаба получают красноармейский паек; мало того — таким же пайком пользуются их семьи. Единственное ограничение — каждый сотрудник не может получать на себя и семью более 4-х пайков. На каждый паек выдается в месяц: 30 фунтов хлеба или 22 фунта муки, 15 банок мясных консервов, 7 фунтов разной крупы, около 4-х фунтов сахару, около 2-х с половиной фунтов жиров (сливочного масла и сала), 2,5 соли, около 1/2 фунта сухих овощей и 1/8/ фунта чаю. Таким образом, семья, пользующаяся 4-мя пайками, получит в месяц 3 пуда хлеба, фунтов 15 сахара, 10 фунтов масла и сала, 28 фунтов круп и т. д. Сверх того, бывают отдельные выдачи, например, керосина из расчета чуть ли не по 10–12 фунтов и т. п.

Серпухов — городишко маленький, о том, как живут сотрудники Полевого штаба, знают все. А неравномерность пайков сотрудников Полевого штаба с пайками серпуховских рабочих действительно велика.

Генштабисты занимают лучшие квартиры. Я в этих квартирах не был и не знаю, справедливы ли разговоры рабочих, что некоторые «высшие чины» занимают чуть ли не по 2 комнаты на человека, а то и больше, а рабочие, дескать, теснятся по 4 человека в одной комнате. Может быть, все это сплетни, но несомненно, что повод к этому дают сами специалисты, имеющие тенденцию рассматривать себя наподобие привилегированного офицерского сословия. Даже так называемый «штабной вагон», курсирующий между Москвой и Серпуховым (действительно необходимый, т. к. сообщение штаба с Москвой было бы весьма затруднено) вызывает раздражение в массах, ибо в обычных вагонах едут чуть ли не на головах друг у друга, стоят на площадках, висят на лестницах, а в это время в штабном вагоне сравнительно просторно.

РАБОЧИЕ

В Серпухове и окрестностях несколько фабрик, на которых работают, как мне говорили, не менее 40 000 рабочих. Настроение рабочих враждебное к Советской власти.

Недели 2 тому назад партийные работники попытались устроить ряд митингов, на которых выступали коммунисты из штаба. На некоторых митингах их определенно освистали.

Насколько я выяснил из разговоров с рабочими, источников враждебного отношения к Советской власти 2: продовольственные затруднения и Полевой штаб.

Говорят, что при переезде Полевого штаба в Серпухов довольно неумело и грубо производились всякие уплотнения и реквизиции, раздражавшие население. Отнимались кровати и перины у рабочих для штабистов. Хотя такие случаи были единичны, но (как вообще бывает в провинции) сейчас же стали известны всему городу и вывали негодование. Теперь это ликвидировано, реквизиции запрещены, но осадок остался. Как я уже говорил, сейчас рабочих возмущают привилегии генштабистов. От рабочих я слышал такие заявления: «Мы понимаем, когда дают усиленный паек красноармейцам, умирающим на фронте. Но сотрудники Полевого штаба живут в глубоком тылу, на фронте не сражаются, а являются простыми чиновниками. За что им выдают усиленный паек и особенно — за что получают такой паек жены и дети специалистов?» Некоторые рабочие прибавляют по адресу генштабистов, что все то белогвардейские офицеры, которые впоследствии будут расстреливать рабочих, а теперь их откармливают.

Вообще отношение к генштабистам у рабочих недоверчивое и враждебное. Даже партийные работники проникнуты этим чувством.

Настроение крестьянства окрестных деревень также враждебное к Советской власти. Особенно возмущает крестьян чрезвычайный налог. Я не знаю, как этот налог проводится и распределяется и не сомневаюсь, что, главным образом, этим налогом возмущены кулаки, но допускаю возможность, что были случаи не совсем правильного взимания налога. По крайней мере, двое крестьян, с которыми мне пришлось встретиться на станции, говорили мне, будто бы в их деревне налог требуют со всех — и с богатых, и с бедняков.

ПАРТИЙНАЯ РАБОТА

Ни среди рабочих, ни среди красноармейцев, которых довольно много в Серпухове, до последнего времени никакой партийной работы не велось. Есть коммунистические ячейки, но численно совершенно ничтожные, причем коммунисты, входящие в эти ячейки, только сочувствуют коммунизму, но никакой теоретической подготовки не имеют, сами вести работу не могут, а нуждаются, чтобы среди них велась работа.

Литературы в Серпухове и окрестностях никакой нет. Не говоря уже о брошюрах — даже газеты не получаются. В городе и на вокзале с большим трудом и в ограниченном количестве можно найти «Известия», изредка «Правду». Но наиболее доступные для массы — «Беднота» и «Коммунар» — отсутствуют. Хотя Серпухов в 93 верстах от Москвы, однако даже «Известия» иногда приходят туда на другой день.

На Серпуховском вокзале с утра до ночи толпится народ. Однако никакого киоска с популярными брошюрами и газетами там нет.

Следует обратить особое внимание на доставку литературы, а также на распространение «Бедноты» и «Коммунара» среди красноармейских частей. Окруженные населением, враждебно относящимся к Советской власти, лишенные газет и всякой литературы при полном отсутствии агитации, красноармейцы могут поддаться антисоветскому настроению. Хотя у меня и нет определенных сведений, но я не сомневаюсь, что белогвардейские организации должны были обратить внимание на Серпухов, как на весьма важный пункт и, вероятно, ведут там подпольную работу.

Затем, я не берусь утверждать, что Полевой штаб действительно «белогвардейское гнездо», однако думаю, что следовало бы позаботиться создать в Серпухове и окрестностях такое настроение, чтобы любая белогвардейская попытка не нашла себе отклика ни в ком и повисла бы в воздухе.

Партийный комитет в Серпухове, на заседании которого я был 2 раза, производит хорошее впечатление. Он состоит сплошь из рабочих, которые в то же время являются: председателем местного совдепа, председателем совнархоза, комиссаром народного образования, военным комиссаром, комиссаром социального обеспечения, председателем ЧК и т. д. Таким образом, партийный комитет — это в то же время местная власть, все вопросы местного управления рассматриваются предварительно партийным комитетом, а потом проводятся в жизнь его членами.

Однако, благодаря этому, члены комитета слишком переобременены текущей государственной работой, чтобы уделять время чисто партийной работе. Кроме того, по-видимому, большинство членов комитета не считают себя вполне подготовленными, чтобы вести пропагандистскую работу. При комитете нет даже библиотеки.

Интеллигентные партийные работники в Серпухове имеются только во фракции Полевого штаба (без предварительной подготовки могут вести пропагандистскую работу и агитационную человек 6–7) и во фракции коммунистов союза учителей-интернационалистов (эта фракция насчитывает 2-х партийных и около десятка сочувствующих, но насколько они подготовлены к пропагандистской и организационной работе — не знаю).

До последнего времени фракция коммунистов Полевого штаба, как и городской комитет, никакой партийной работы не вела. Недели 2 тому назад фракция постановила начать партийную работу, но пока эта работа выразилась лишь в выступлении на митингах (таких митингов было 3 или 4 — по одному в каждом месте). Вообще коммунисты из штаба слишком ушли в техническую работу: Сверх того, мне кажется, что сказывается утомление напряженной работой предыдущих лет или месяцев, и потому замечается падение интереса к партийной работе. Если это не у всех, то, по моему впечатлению, у большинства. Нужно принять еще во внимание, что как раз интеллигентные силы фракции коммунистов штаба очень часто находятся в командировке по специальным поручениям, что также мешает отдаться регулярной партийной работе.

Союз учителей-интернационалистов организовался в Серпухове сравнительно недавно. 29 декабря союз устроил первое публичное выступление, концерт-митинг, который прошел удачно. В фойе продавалась литература (хотя очень скудная) и раздавались листки о задачах новой школы. Концертные номера были исполнены местными силами — учащимися и учителями. Репертуар подобран удачно. Особенно хорошее впечатление произвел хор школьников, исполнивший «Интернационал», «Дубинушку», «Смело, товарищи, в ногу» и т. п. Учителя-интернационалисты работают с энтузиазмом, привлекают в союз школьников старшего возраста, в большинстве сочувствуют коммунистам и желают войти в партию.

С неделю тому назад на Серпухов обратил, наконец, внимание окружной комитет РКП и прислал агитатора т. Антонова. Узнав из афиш о предстоящем 29 декабря выступлении члена окружного комитета РКП на концерте-митинге учителей-интернационалистов, из одной деревни (верст 30 от города) в Серпухов пришли делегаты — старик и старуха. Они кланялись чуть ли не в ноги и просили приехать — «просветите». Главное, просили разъяснить декрет об отделении церкви от государства. Мне передавали, что такие делегаты приходят иногда и в городской комитет, просят прислать оратора, чтобы он рассказал, кто такие большевики и чего они хотят и т. п. Однако до последнего времени городской комитет из-за отсутствия партийных организаторов вынужден был отказывать.

Отсюда очевидно, что если как следует поставить партийную работу, то враждебное отношение населения к Советской власти нетрудно сломить.

30 декабря в Серпухове состоялось совещание, в котором участвовали: городской комитет почти в полном составе, представители фракции коммунистов штаба, 2 коммуниста из союза учителей-интернационалистов и от окружного комитета т. Антонов. Принято решение серьезно взяться за партийную работу. Решили обязать работать (хотя бы по 2 часа в неделю) коммунистов штаба и учителей-интернационалистов. Обещал еженедельно приезжать т. Антон[314].

Однако, несомненно, нужно хотя бы одному-двум партийным работникам отдаться делу всецело, направлять и руководить работой. Только тогда явится возможным использовать силы штаба и учителей и членов комитета, постоянно всех подталкивать и тащить, ибо без этого по-прежнему каждый зароется в техническую работу.

Решили далее издавать местную газетку. Однако я выяснил, что технические средства для этого недостаточны. Придется, мне кажется, ограничиться листовками или изданием листка телеграмм с тем, что кроме телеграмм там будет помещаться ежедневно одна статейка строк в 40–50.

НАСТРОЕНИЕ ПАРТИЙНОГО КОМИТЕТА

На одном из заседаний городского комитета был заслушан доклад товарища, делегированного в окружный комитет. Делегат был не из удачных: по-видимому, сам не разобрался в обсуждавшихся в окружном комитете вопросах, и доклад его был довольно сбивчивый, но во время прений по докладу (настолько я уяснил) наметилось приблизительно такое отношение к рассматриваемому вопросу о взаимоотношениях между местными советами и центральной властью.

Большинство членов городского комитета говорили о бюрократизме центрального аппарата. Говорилось, что во многих учреждениях нет ни одного коммуниста, а между тем эти учреждения издают декреты и распоряжения. Говорилось, что следует безусловно исполнять только декреты и распоряжения, подписанные тт. Лениными и Свердловым, а к распоряжениям без этих подписей нужно относиться скептически и исполнять их, поскольку они не противоречат программе и тактике РКП. Делегат, представивший сбивчивый доклад, утверждал, что таково настроение и всего окружного комитета.

Говорилось, что центральные учреждения захватываются соглашательской интеллигенцией и отрываются от рабочих масс. Было высказано недовольство, что коммунистам Красной армии дают техническую работу и лишают возможности вести партийную.

Я жалею, что городские комитеты не ведут подробных протоколов своих заседаний и что эти протоколы не посылаются в центр. Впрочем, едва ли возможно было бы осуществить это: где там вести протоколы, когда для текущей партийной работы нет людей. А между тем, на том хотя бы заседании, о котором я говорю, было приведено много интересных фактов, на которые нельзя не обратить внимания.

ВЫВОДЫ

Общее впечатление таково:

В Серпухове, в двух шагах от Москвы, в пункте весьма важном ввиду пребывания штаба, партийная работа до сих пор абсолютно отсутствует. Начавшиеся сейчас попытки наладить эту работу неизвестно во что выльются. Толчком к этим попыткам явился приезд члена окружного комитета т. Антона. Городской комитет и фракция Полевого штаба, по-видимому, сильно рассчитывают использовать мой приезд, но этот приезд чисто случайный, так как я был вызван в Полевой штаб, чтобы наладить Военное бюро печати. Пока что с бюро печати дела обстоят канительно, ибо не утверждено еще положение о нем и т. п. Кроме того, я далеко не убежден, что из Военного бюро печати удастся сделать что-нибудь живое, а устраивать еще одно никчемное ведомственное бюро (никому не нужное, кроме тех, кто в нем работает и получает оклады — у меня охоты нет). Таким образом, настолько долговременным будет мое пребывание в Серпухове — я не знаю.

Мне казалось, что надо, наконец, принять решительные меры против отсутствия партийных работников на местах. Можно было бы установить «партийную повинность», т. е. обязать каждого партийного коммуниста хотя бы на один месяц в год уезжать в провинцию для несения партийной работы. Во время отбывания такой партийной повинности коммунист должен получать содержание от того предприятия, в котором он работает; ни одно предприятие или учреждение не может отказать коммунисту в месячном отпуске для партийной работы в провинции ни под каким предлогом.

Если существует воинская повинность на подобных основаниях, то почему не ввести повинность, которая имеет не меньшее значение, ибо партийная работа, агитация и пропаганда в провинции служит тому же самому делу — укреплению Советского строя.

Необходимо далее обратить самое серьезное внимание на распространение газет и литературы. Если в Серпухове совершенно нет литературы, то что сказать относительно более отдаленных и глухих местностей. Литературу мало привезти — ее нужно распространить. Товарищи, приезжавшие с фронта, рассказывали, что нередки случаи, когда доставляется куда-нибудь вагон литературы, тюки с брошюрами вываливаются в какой-нибудь склад или на платформу и гниют там или рвутся мальчишками на цигарки.

Одной агитационной работы в массах мало, а нужно вести организационную работу и пропаганду в кружках, чтобы подготовить новые кадры партийных работников. Агитаторские курсы в Москве дают очень мало. Прослушав серию лекций, товарищи скоро забывают и в лучшем случае получают лишь общее развитие. Нужно, как в прежние годы, разбирать подробно темы в кружках, заставлять писать рефераты, устраивать дискуссии. Кроме того, в Москву на агитаторские курсы многие товарищи не могут приехать, а на месте, не отрываясь от текущей работы, они могли бы заниматься в кружках.

Впрочем, все это, конечно, не Америка и все известно — и не делается только по недостатку людей. Против последнего, мне кажется, ничем нельзя бороться, кроме установления партийной повинности.

А. АНТОНОВ

Адрес: 1) Серпухов, Полевой штаб, Военное бюро печати.

2) Москва, РОСТА.

РГАСПИ.Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 178–186. Машинописный экз.

№ 2.6

Доклад А.А. Антонова В.И. Ленину «О военных специалистах и политических работниках в Полевом штабе»[315]

12 января 1919 г.

В Совет обороны т. В.И. Ленину

Я уже писал о впечатлениях, вынесенных мною из пребывания в Полевом штабе в Серпухове. Еще неделя работы там же еще более убедила меня в правильности моих наблюдений.

Я хочу остановиться на одном вопросе — о взаимоотношениях военных специалистов и политических работников, вернее на части этого вопроса, по-моему, наиболее неотложной, требующей немедленного разрешения.

Заранее оговариваюсь, что у меня нет и тени сомнения в необходимости использования специалистов и особенно в деле строительства регулярной армии, но я не могу не возражать против тех форм, в какие вылилась в данный момент совместная работа специалистов и политических работников.

Всего в Полевом штабе работает свыше тысячи человек (цифра эта сообщена мне комиссарами в Полевом штабе — товарищами Прейсманом и Васильевым; указанная мною в первом докладе цифра в 2 раза меньшая была взята на глаз)[316].

Я не знаю, действительно ли необходимо такое огромное количество людей (я слышал, что при царизме было гораздо меньше): не этот вопрос в данный момент меня занимает. Характерно то, что из тысячи человек действительных военных специалистов, т. е. людей, занимающих должности, требующие особой военной подготовки, знаний и опыта, приблизительно можно насчитать 40–50 человек (эта цифра также получена мною от комиссара всех инспекторских отделов т. Прейсмана и комиссара оперативного и морского отделов т. Васильева). Остальные, т. е. подавляющая масса сотрудников Полевого штаба, занимают должности письмоводителей, делопроизводителей, секретарей, машинистов и прочих канцеляристов[317].

Казалось бы, по здравой логике, только должности, требующие специальных военных познаний, и должны быть замещены военными специалистами, а остальные должности — обычной демократической обывательской публикой. Но на самом деле, почему-то, почти все должности замещаются бывшими офицерами или родственниками военных специалистов.

Спрашивается, какая же в этом разница?

А разница та, что просто обыватель, если даже он «саботажник», т. е. попросту не проявляет интереса к делу, работает нерадиво — все же по натуре своей не склонен к конспирации и заговорам, труслив и не имеет выдержки. Военная каста, напротив, дисциплинирована, имеет выдержку, умеет конспирировать.

Сейчас весь Полевой штаб (за исключением численно совершенно ничтожной — чел. 20–25 — кучки коммунистов) представляет собой единый организм, и этот организм находится всецело в руках специалистов.

Право приема и увольнения[318] всех сотрудников штаба фактически принадлежит начальнику Полевого штаба. Он имеет возможность заполнить все должности своими ставленниками и ставленниками своих друзей. Создается, таким образом, самая благополучная почва для всяческих авантюр.

Я считал бы несравненно более целесообразным и безусловно необходимым в политическом отношении разделить все должности в Полевом штабе на специальные и неспециальные (канцелярские). Право назначения на первые должно быть сохранено за начальником штаба; право назначения на вторые (равно, как и право увольнения) должно принадлежать комиссару Полевого штаба. Тогда уже не будет единой массы, связанной общим кастовым духом, приятельством и кумовством и, главное, общностью политических традиций и настроений массы, которая может явиться послушным орудием любой авантюры.

В самом деле, почему регистратором или письмоводителем должен быть капитан или делопроизводителем полковник? Если они хотят служить Советской России, пусть идут на фронт, а не прячутся на канцелярские должности в тылу.

Вместе с тем, при такой реформе политические комиссары в штабе будут играть хоть какую-нибудь контролирующую роль. Сейчас этого нет. Сейчас комиссары в Полевом штабе — пленники специалистов. Согласно одной из последних телеграмм т. Троцкого комиссару штаба, комиссар штаба обязан давать свою под все оперативные распоряжения военных специалистов, даже не рассуждая (этот факт может быть подтвержден комиссаром т. Прейсман). Значит, в области оперативной комиссар просто штемпевальная машинка.

Но вот другая область — политическая.

В Полевом штабе служит некая аристократка по происхождению, кажется, родственница бывшего графа Витте — Троицкая. Она в большой дружбе с генштабистами, в то же время льнет к комиссарам, стараясь подействовать на них как женщина; в последнем качестве она чрезмерно доступна, вообще производит впечатление опустившейся, пьет и своих гостей угощает спиртом. Однако во время своих любовных похождений она проявляет большой интерес к политике и давно уже на сильнейшем подозрении и у политических работников, и контрразведки.

И несмотря на это комиссары бессильны уволить ее. Самое большее, что они могут сделать — это заявить начальнику штаба. Но начальник штаба может найти причины неуважительными, а если настаивать на увольнении — неизбежны обиды и трения, комиссарам же дана инструкция — избегать всяких трений, не раздражать военных специалистов и т. д.

Подруга Троицкой, тоже штабная сотрудница — Голубович — во время любовного свидания с одним комиссаром просила у него шифр. Улика несомненная. Комиссар сейчас же сообщил об этом фракции коммунистов штаба. Но и Голубович оказалось невозможным убрать из штаба.

Даже откидывая все факты и подозрения, чисто теоретически нельзя не предполагать, что неприятельский шпионаж должен был обратить самое серьезное внимание на Ставку. Несомненно, среди сотрудников штаба должны быть шпионы. Но могут ли с этим бороться комиссары, когда они главную заботу должны направлять не на очистку штаба от подозрительных лиц, а на то, чтобы не осложнять отношений с генштабистами?

В штабе изо дня в день ведется так называемый «Дневник штаба»[319]. В него заносятся все важнейшие оперативные распоряжения за каждый день: начать наступление в таком-то направлении, туда-то послать такие-то подкрепления, оттуда-то снять такие-то части и т. д. Этот «Дневник штаба» ведет некий полковник Моденов[320], человек по характеристике всех комиссаров[321] до последней степени ненадежный; тут же в его отделении служит его жена, которая дружит с Троицкой и Голубович…

Пользуясь родственными отношениями и попустительством, сотрудники разгуливают из отделение в отделение, благодаря чему все, что делается в каком-либо из уголков штаба, известно всем. Если телеграмма посылается шифрованной, то шифр гарантирует только одно: что ее не прочтут телефонисты. Но такие сотрудники штата, как Троицкая, Голубович, Моденовы и т. п., имеют возможность ознакомиться с ней. Троицкую, служащую в одном из инспекторских отделов, не раз заставали в оперативном отделении, где она рассматривала секретные карты и телеграммы.

Может быть, выводы, которые сами собой напрашиваются, будут слишком поспешны и недостаточно обоснованны, но работать в подобных условиях, хотя бы при тени подозрения и в то же время при сознании полного бессилия бороться с этими ненормальными явлениями, крайне тяжело.

Допустим на минуту, что генштабисты решат изменить. Истребить без шума кучку коммунистов им ничего не стоит — их тысяча, а коммунистов 20 с небольшим человек. Среди самих генштабистов предательства не будет: ведь весь штаб — однородная масса, каста, люди, подобранные масть к масти. И вот штаб, истребив коммунистов, будет продолжать работать. По телеграфу и радио будут отдаваться приказы, которые войска должны исполнять, не. рассуждая. Нужна подпись комиссара? Но разве трудно поставить под телеграфным приказом любую подпись. При этом предположении штаб, захваченный белогвардейцами, успеет открыть врагу все фронты и нанести непоправимые удары Советской республике прежде, чем измена обнаружится.

Пусть это предположение имеет ничтожную долю процента вероятности, но даже ради этой ничтожной доли вероятности следует серьезно задуматься над положением.

При составе сотрудников штаба менее однородном, не сплошь кастовом, возможность измены значительно уменьшается. Кучке в 50 человек специалистов не на кого будет опереться, т. к. трусливая обывательская масса не пойдет на авантюру.

С другой стороны, если комиссарам будет дано право приема и увольнения неспециалистов (канцеляристов), они получат возможность: 1) немедленно уволить всех подозрительных лиц и 2) ввести в штаб секретно от специалистов и вообще от посторонней публики, несколько преданных партийных работников, чтобы установить действительное наблюдение над специалистами и подозрительными лицами.

Специалисты нужны, об этом никто не спорит. Правда и то, что нужно создать обстановку, при которой специалисты могли бы работать, т. е. не отрывать их от военного дела пустяками, постоянными придирками и т. д.

Но мой проект, внося ясность в отношения между специалистами и политическими комиссарами, точно разграничивая их права — в данном случае в одной узкой области — приема и увольнения служащих штаба, — не увеличит трений, а наоборот, уменьшит поводы к ним.

С другой стороны, кажется, никто не возражает, что наблюдение за военными специалистами со стороны комиссаров необходимо. Но если так, то нельзя оставить за комиссарами только роль манекенов, нужно создать такие условия, при которых комиссары получат право и реальную возможность осуществлять контроль и наблюдение.

В противном случае, правильная и полезная идея использования специалистов превратиться в свою противоположность: не специалисты будут в наших руках, а мы окажемся игрушкой в руках специалистов.

12 января 1919 г.

Адрес: Серпухов, Полевой штаб

А. Антонов

Москва, Роста

Резолюция В.И. Ленина: «Гусеву, а потом в ВЧК к следствию над Ставкой».

Помета К.Х. Данишевского: «Снять копию с резолюцией т. Ленина, отослать ее т. Павлуновскому».

РГАСПИ.Ф. 2. Оп. 1.Д. 10446. Л. 1–5. Подлинник — машинописный текст с автографом красными чернилами. Резолюция В.И. Ленина — автограф простым карандашом.

№ 2.7

Приказ по Полевому штабу об упорядочении переписки

№ 97, г. Серпухов

12 января 1919 г.

Приказ по Полевому штабу Революционного военного совета Республики[322]

§ 1. За последнее время, несмотря на мой приказ за № 78, были случаи невнимательного выполнения текущей штабной переписки: а) несколько телеграмм не были исполнены своевременно, а одно срочное распоряжение не было даже передано по своему назначению, причем бумага прямо без исполнения была пришита к делу; б) несколько раз телеграммы не были посланы для исполнения именно по тем адресам, кого они касались, в результате произошла длительная задержка, потребовавшая исправления непосредственным разговором по прямому проводу.

Все это указывает на то, что не во всех отделениях ответственные лица, которые следили бы за исполнением возложенных на них работ, за адресами и за тем, чтобы данное распоряжение действительно получило практическое осуществление. Мало послать бумагу, а надо протолкнуть вопрос в жизнь — дело лишь только тогда может считаться законченным.

Прошу всех начальников управлений и отделений помнить, что за верность справок, адресов и за все сообщаемые сведения отвечают начальники отделений, за срочное выполнение бумаг — все инстанции до начальников управлений.

В будущем при неустойках подобного рода я виновных буду привлекать к законной ответственности до отрешения от должности включительно.

§ 2. Для ускорения прохождения переписки и быстрой передачи для исполнения в отделениях необходимо упростить порядок передачи бумаг и телеграмм в журнальной части.

Для чего должно быть обращено внимание на быструю запись по общему журналу, а затем все бумаги должны немедленно передаваться в мою канцелярию, а оттуда по отметкам в отделения.

Во всех управления вся почта немедленно должна сортироваться особо назначенным лицом и все срочные дела немедленно передаваться к исполнению по отделениям. Телеграммы и срочные бумаги должны исполняться немедленно в тот же день. Остальные бумаги — не позже следующего дня. Все спорные вопросы и справки, при возможности, разрешать по телефону или по аппарату.

§ 3. Некоторые группы лиц Полевого штаба и управлений без моего разрешения выдают удостоверения от имени управлений для всякого рода закупок по Москве и вне района Москвы.

В виду того что на этой почве возникают разного рода недоразумения и неудовольствия, предлагаю всем начальникам управлений такие покупки проводить через начальника общего отделения Административно-учетного управления Макарова.

Начальник Полевого штаба Ф. Костяев.

Военный комиссар, член Реввоенсовета Республики Аралов.

Помета Ф.В. Костяева: «Всем ответственным работникам. 12/1. К».

РГВА.Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 18–18 об. Подлинник — машинописный текст с автографами простым карандашом.

Помета Ф.В. Костяева — простой карандаш.

№ 2.8

Приказ по Полевому штабу об ответственности за разглашение военной тайны

№ 99, г. Серпухов

16 января 1919 г.

Приказ по Полевому штабу Революционного военного совета Республики[323].

§ 1. Мною замечено, что в штабе мало обращается внимания на сохранение военной тайны, вследствие чего некоторые сведения, иногда секретного характера, становятся общим достоянием.

Приказываю во всех отделениях обратить внимание на хранение секретных бумаг, для чего в кратчайший срок должны быть заведены <секретные> шкафы и секретные ящики.

Комнаты, занимаемые Оперативным управлением, должны запираться американскими ключами и опечатываться.

В отделения, особенно Оперативного управления, а также в кабинеты: Главкома, начальника штаба, для особых поручений при начальнике штаба — воспрещается без доклада входить неответственным лицам штаба, а также и непринадлежащим к штабу, последним также воспрещается вход без доклада и в Секретарскую начальника штаба.

За соблюдение военной тайны отвечают все служащие до начальников отделений включительно.

В каждом отделении должно быть назначено ответственное лицо по хранению секретных документов.

Порядок общего хранения секретных бумаг, на основании вышеизложенного, немедленно установить во всех управлениях под личной ответственностью начальников последних.

§ 2. Телефоны внутренней связи штаба часто занимаются для длительных частных разговоров и бесед, что не только обременяет службу телефона, но и мешает служебным разговорам по телефону.

Начальнику Службы связи следить, чтобы внутренняя связь не занималась для частных разговоров в ущерб служебным.

Разговор по прямому Кремлевскому телефонному проводу без моего разрешения запрещается.

Начальник Полевого штаба Революционного военного совета Республики Ф. Костяев.

Военный комиссар Штаба РВС Республики (подпись).

Помета В.В. Даллера: «Канцелярия. Спешно отпечатать. 3–4 железных секретных ящика купить. Даллер. 17/1».

РГВА.Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 22–22 об. Подлинник — машинописный текст с автографами простым карандашом и фиолетовыми чернилами.

№ 2.9

Доклад Моссовета В.И. Ленину — выписка из доклада инструктора Прокопович о взаимоотношении Серпуховского уездного исполкома и Полевого штаба Реввоенсовета Республики

16 января 1919 г.

Весьма срочно

В СОВЕТ НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ

ТОВ. ЛЕНИНУ

ВЫПИСКА ИЗ ДОКЛАДА ИНСТРУКТОРА ПРОКОПОВИЧ — О ВЗАИМООТНОШЕНИИ СЕРПУХОВСКОГО ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА И РЕВВОЕНСОВЕТА

2. Отношения с Военным штабом, поскольку это удалось выяснить, с самого его переселения в Серпухов были очень натянуты. В штаб часто требовали лошадей, требовали папирос, требовали помещения. Такая же политика, по словам членов исполкома, ведется и сейчас, и все это в форме чуть не приказаний. Малейшее неисполнение рассматривается как нежелание помогать штабу и его работе и объясняется заместителем АРАЛОВА — ПРЕЙСМАНОМ — контрреволюционностью Серпуховского совета. Около Военного штаба постепенно пристраивается местная буржуазия. Членами исполкома переданы, между прочим, такие факты. Бывший дом фабриканта МАРАЕВА отведен для ВАЦЕТИСА и ДАНИШЕВСКОГО, но они живут в одной половине, другую занимает фабрикант МАРАЕВ. На требование местной жилищной комиссии о выселении МАРАЕВА было отвечено, что весь дом находится в ведении Главнокомандующего— при объявлении мобилизации оказались освобожденными целый ряд буржуа, успевших устроиться при штабе. Так, некто ТУРИЦИН был объявлен закупающим для Военного штаба какую-то бумагу и потому освобожден. Некоторые штабные обвиняются в некрасивых делах. Так, о РЕМЕРЕ, политическом комиссаре Высшего военно-революционного совета Республики, разбирается Военным трибуналом следующее дело: милицией был задержан местный рабочий с 5 тысячами папирос. Рабочий заявил, что папиросы ему даны женой РЕМЕРА. Начальником милиции у РЕМЕРА были найдены 20 000 тысяч[324] папирос, причем, по объявлению РЕМЕРА, они были выданы ему из штаба для раздачи по личному усмотрению (РЕМЕРОМ дана была в этом смысле расписка). Рабочему он дал папирос, пользуясь правом. Теперь это дело, по требованию Военного трибунала, передано туда. Все мелкие недоразумения вылились в крупный конфликт по вопросу о месте оборудования госпиталя. Поскольку удалось выяснить, дело заключается в следующем: Военным штабом для города Серпухова был выхлопотан госпиталь со всем штатом. Дело стало из-за отсутствия подходящего помещения. Была создана специальная комиссия из представителей штаба и исполкома, которой и поручено было подыскать помещение. Исполком на выборы в комиссию должного внимания не обратил, и туда прошли недостаточно дальновидные товарищи. Представители штаба сразу предложили помещение совета, мотивируя это тем, что в нем есть канализация и водопровод. Представители исполкома согласились и решение комиссии вынесли на заседании исполкома. Последний своего согласия на оборудование госпиталя в доме совета не дал, так как, во-первых, другого большого помещения под совет в Серпухове нет; во-вторых, для переезда совета, проведения электричества, устройствования[325] — словом, для оборудования госпиталя в доме совета понадобится 1,5 месяца; исполком предложил остановиться на так называемом «Немецком доме». Он, по словам членов исполкома, может вместить до 500 коек и великолепно оборудован: есть электричество, водопровод, ванна, канализация. В настоящее время там помещается 10 семей, в том числе начальник Военного штаба и одна семья служащего в Военном штабе. Местная жилищная комиссия обещала дать всем живущим в этом доме удобные квартиры и лошадей для перевозки имущества. Но штаб очистить это помещение отказался, находя мотивировку исполкома недостаточной: под совет, по мнению штаба, можно занять все клубы — не важно, что некоторые из них даже не в самом городе.

В случае несогласия «пригрозили» введением военного положения. Исполком все же своего согласия не дал. Тогда начальником штаба было предложено осмотреть «Третьяковские казармы». По словам членов исполкома, эти казармы совершенно непригодны под госпиталь, так как там нет даже примитивных удобств и жить там в свое время отказались даже солдаты. Осматривавшие эти казармы специалисты-инженеры помещение нашли пригодным.

На такой стадии развития я оставила этот конфликт. Удается ли его ликвидировать или он разрастется — предугадать трудно. Вообще же вопрос о взаимоотношениях исполкома с Военным штабом имеет не только местное значение и, очевидно, одному исполкому разрешить его будет не под силу. Коммунисты, по сообщению членов исполкома, если в Военном штабе и есть, то молодые и в небольшом количестве. Зато много в штабе специалистов, сохранивших от старого слоя не только знания, но и привычки. Вопрос о специалистах, о ведомственной политике, о помпадурстве поставлен в порядок дня и требует для всей Советской России[326].

В настоящее время в Серпухове введено военное положение.

16 января 1919 г.

ИНСТРУКТОР ПРОКОПОВИЧ

С подлинным верно: делопроизводитель А. Борисович, 24/I.1919 г.

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 74 с об. — 75. Заверенная машинописная копия.

№ 2.10

Доклад врид инспектора пехоты при Полевом штабе Реввоенсовета Республики А. Андерсона помощнику начальника Полевого штаба Г.Н. Хвощинскому

№ 5, г. Серпухов

22 января 1919 г.

Помощнику начальника Полевого штаба при РВС Республики

16 сего января в городе Москве, в то время как я уехал на Курский вокзал, я был арестован МЧК и доставлен на Лубянку 14, где пробыл более двух суток под арестом, после чего, не предъявив мне никаких обвинений, был освобожден. Как выяснилось из дознания, мотивы и обстоятельства, при которых произошел арест, следующие: Приехав с Вашего разрешения в Москву на несколько часов за покупками и на примерку пальто к портному, я остановился на Елоховской ул., дом № 1/12, кв. 5 у Шатрова (родители бывшего моего шофера, когда я служил начальником штаба 5-й армии). Примерка была назначена портным к 2-м часам дня, до этого времени я сделал несколько дел, в том числе был у начальника снабжения Республики[327] И.И. Межлаука, у которого просил принять в отделе снабжения в Москву моего знакомого, по просьбе его матери, сын и муж которой служат в настоящее время в отделе снабжения 5-й армии[328]. У Межлаука я пробыл до 2,5 часов дня, потом пошел к матери моего знакомого, за которого я хлопотал у Межлаука, сообщил ей результат и через несколько минут, сев в трамвай «В», я поехал на Елоховскую ул. Времени до отхода поезда оставалось не более 1,5 часов, за это время я предполагал успеть побыть у портного, пообедать и поспеть к поезду (портной живет в 75 шагах от квартиры Шатрова). По дороге трамвай испортился, мне пришлось пересесть на другой. Приехав к портному, имея уже не больше 50 минут времени до отхода поезда, я узнал, что портной только через 10 минут сможет начать примерку, я почти бегом отправился на квартиру к Шатровым, где меня ждал обед, и через 12–15 минут, взяв извозчика ехать на вокзал уже с вещами, я решил не делать примерки, а только заехать к портному — сказать, чтобы он привез пальто в Серпухов; подъезжая к портному, я его встретил уже готового идти ко мне, я посадил портного на извозчика, и (т. к. квартира Шатрова в 75 шагах расстояния и по дороге на вокзал) я решил примерить у Шатрова. Подъезжая к квартире, не дожидаясь полной остановки извозчика, я на ходу соскочил, вбежал в подъезд дома, где живут Шатровы, за мной не менее поспешно бежал портной — через 5 минут я уже снова был на улице, сел на извозчика, которому приказал торопиться на вокзал. Времени оставалось еще около 20–25 минут до отхода поезда. Проехав шагов 100, я был остановлен окриком: «Стой, ни с места»; оглянувшись, я увидел человека, одетого в защитного цвета бекеш, который, держа в одной руке направленный на меня револьвер, другой поднимал полость саней, приказывая: «Немедленно в Чрезвычайную комиссию на Лубянку 14» и сел со мной. Догадавшись, что это был агент МЧК, я предполагал, что ему нужен спешно мой извозчик, сказал ему: «Я тороплюсь на вокзал», но агент повторил приказание, после чего я спросил, не арестовывает ли он меня, на что агент ответил: «Да, Вас»; тогда я предложил показать ему мой документ, предупреждая, что он, несомненно, ошибся, на что агент ответил: «Там разберут». На Лубянке 14 в МЧК у меня были отобраны все мои вещи и документы, просмотрены дежурным. Вещи, за исключением перчаток лайковых, бритвы, рамки для фотографической карточки и дрожжей, были мне возвращены, также возвращены деньги и часть бумаг, оставленное все было передано коменданту, затем дежурному следователю Когану. Все это продолжалось с 5 часов до 9 часов вечера, в 9 часов вечера меня посадили в общую камеру под арест, в 3 часа ночи с меня был снят допрос следователем Коганом, который, по окончании допроса, сказал, что «Вы, по-видимому, арестованы по ошибке, так как агент, видя ваш суетливый вид, Вы куда-то торопились, соскочили с извозчика, ехали с каким-то господином, потом снова один — все это навело на мысль агента заподозрить Вас в том, что Вы от кого-то убегали, и он арестовал Вас». На это все я следователю сказал, что из моего показания ясно видно, почему я торопился, где был, все это легко проверить — следователь обещал к 11 часам 17 января 1919 г. мое дело кончить, при опросе мне были предложены еще следующие вопросы:

1) Служил ли я в 16-м корпусе; 2) Кто такой Володя; 3) Где я служил с момента Октябрьской революции и 4) Есть ли у меня знакомые в Москве.

Первый вопрос был мне, по-видимому, предложен потому, что в числе документов была копия моей аттестации начальника штаба 17-й пехотной дивизии, представляемой начальнику штаба 19-го армейского корпуса. Второй вопрос потому, что в числе бумаг было письмо от бывшего моего ученика гимнастики, 14—15-летнего мальчика, которое было подписано: «Ваш Володя».

Просидев двое суток, еще более убежденный в недоразумении, я предполагал, что вся задержка моего освобождения происходит благодаря проверки адресов, которые я называл при опросе.

18 января 1919 г. вечером я был освобожден, мне вернули мои бумаги, но за оставленными вещами было предложено прийти в понедельник 20 января 1919 г., т. к. общая канцелярия была уже закрыта, вещи находились там. 20 января я пришел на Лубянку 14 за моими вещами, оказалось, что переписка уже переслана в Военный отдел ВЧК[329] на хранение, а чтобы получить мои вещи, мне надо было взять записку от следователя, который вел мое дело, для чего потребовалось узнать номера дела, вещевой квитанции и протокола. В канцелярии хранилищ я нашел переписку по моему делу и сделал выборку нужных мне номеров.

Не имея возможности ознакомиться с протоколами и всей перепиской моего дела, я все же успел прочесть записку, приколотую к синей обложке дела, и бегло прочесть заявление, по которому я был арестован. На приколотом к обложке дела листке было напечатано приблизительно следующее: «т. Андерсон, по заключению следователя, должен быть освобожден, как занимающий ответственный пост в Красной армии, дело передать на хранение в Военный отдел ВЧК и установить наблюдение за деятельностью».

Первый лист переписки был «заявление», которое я также бегло прочел. Заявление было сделано каким-то солдатом 152-го пехотного Владикавказского полка, в котором я служил еще до командирования меня в Академию Генерального штаба в 1916 году. Этот солдат писал, что он меня встретил на Моховой ул. на трамвае, считает нужным заявить, что «в то время когда Андерсон служил в 152-м пехотном полку, он никогда не поддерживал демократических принципов и вообще был нелюбим солдатами, потом, будучи начальником штаба 19-го армейского корпуса (таковым, между прочим, я никогда не был), тов. Андерсон сдался немцам в плен, немцами был командирован на Украину, а оттуда в Россию в качестве шпиона». Вот приблизительно в какой редакции было составлено заявление солдата 152-го пехотного Владикавказского полка.

Совершенно не считаю необходимым давать более подробные объяснения по поводу голословного и глупого доноса бывшего моего, может быть, подчиненного, считаю нужным доложить, что в плену у немцев я был действительно около двух месяцев, попал в плен, будучи начальником штаба 17-й пехотной дивизии, в период, когда немцы перешли в наступление после перемирия на г. Двинск. 17-я дивизия стояла тогда на позициях в верстах 11–12 впереди Двинска. В плен попал тогда не только я один, а все штабы не только дивизий и корпуса, но даже армии, находящейся в Двинске — все это произошло потому, что когда накануне было уже известно в штабе армии и армейском комитете о том, что немцы переходят завтра в наступление, от корпусного комитета была получена телеграмма с приказанием всем оставаться на своих местах, не производить ни одного выстрела и т. д. Через несколько дней пребывания в плену немцы начали отправлять пленных офицеров из Двинска в лагерь военнопленных. Русских, на Украине заявивших себя украинцами, причем никаких документов не требовалось для доказательства своего украинского происхождения, и в прибалтийский край прибалтийцев из 2,5 тысячи офицеров и около 9 тысяч солдат, которые были собраны в крепости Двинск, почти 2/3 офицеров и половина солдат заявили, что они украинцы, и немцы отправляли таких «украинцев» не в лагерь военнопленных, а в Киев, продержав в карантине до 40 дней. В числе таких был и я с товарищем по Академии Генштаба Львом Александровичем Светловым, который служил в штабе 19-го корпуса. По прибытии в Киев через 2–3 дня, узнав о том, что с Украины выселяют великороссов, большая половина прибывших в Киев (в то время там были уже немцы) отправилась в Великоросское консульство заявить о желании отправиться возможно скорей из Киева в Великороссию. Светлов уехал с эшелоном на 3-й день, а я на 4-й день догнал его в Москве. По прибытии в Петроград мы явились к начальнику Академии Генерального штаба[330], который предложил нам ехать в Екатеринбург, куда только что была переведена академия, для поступления на старший класс. Этим и исчерпывается весь период нахождения в плену. Уже будучи начальником штаба 5-й армии под Казанью, на станции Свияжск я подал подробный доклад с приложением документов наркомвоен Троцкому, который в своем поезде в этот период стоял также на станции Свияжск. От наркомвоена Троцкого я получил 2500-рублевое пособие, а переписка оставлена в поезде у казначея поезда наркомвоен Троцкого. Что касается непровождения демократических начинаний в бытность мою в старой армии, мне непонятно, о чем говорит писавший донос: давно известно, что требовательные и очень строгие начальники всегда были ненавистны всему худшему солдатскому элементу в части, вероятно, благодаря этому и у меня были такие подчиненные; так, никогда не скрывая говорю, что в полку я был всегда одним из самых строгих начальников. Что касается нелюбви солдат, позволю себе указать на следующий факт. В первые дни революции, когда я временно исполнял (тотчас по окончании младшего класса академии) должность начальника штаба 38-й пехотной дивизии, когда однажды начальник дивизии бывший генерал Буковской поехал в 152-й пехотный Владикавказский полк, стоящий в резерве, во 2-м и 3-м батальонах, которыми я командовал в первый период войны, с которыми я получил Георгиевский крест и Георгиевское оружие, при посещении начальником дивизии — заявили, что «они просят, чтобы Андерсон остался на все время начальником штаба дивизии, т. к. мы его знаем по боям». В период октябрьской революции я исполнял должность наштадива 17-й пехотной дивизии а в период выборного начала в армии я находился в Петрограде в отпуску, тем не менее был выбран как всеми командами, так и исполнительным комитетом дивизии начальником штаба, оставаясь в этой должности до полной демобилизации.

Излагая факт моего ареста или по подозрению, или по доносу, не могу не высказать своего удивления постановке этого вопроса. Если бы даже донос был сущей правдой, то и в том случае, МЧК, получив такое заявление, узнав, где я служу — казалось бы, обязано было довести до сведения моего прямого начальства, которое уже вправе принять то или другое решение; если же я был арестован, как заявил следователь Коган, только потому, что агенту МЧК показалась подозрительным моя суетливость и поспешность, то такой способ надо признать прямо недопустимым, подрывающим совершенно престиж не только старших начальников в Красной армии, но вообще лиц командного состава, когда кого угодно могут арестовать, нарушая декрет, без ведома начальства, не предъявляя ордера на арест и не спрашивая документов. Отмечая вполне корректное и вежливое обращение всех служащих в МЧК, с которыми мне пришлось сталкиваться, не могу умолчать о недопустимом безобразии в комнате, где сидят арестованные.

В маленькой комнате с 3–4 стульями и 2-мя скамейками находятся от 25–35 человек, мужчины и женщины вместе, уборку производят сами арестованные, нет даже нар, спят прямо на голом полу, обед приносят в ведре, но ни тарелок, ни ложек нет, так что приходится пользоваться любезностью часового, который дает свою ложку по очереди арестованным. Пища — отличная[331].

Прошу рапорт мой доложить начальнику Полевого штаба и члену Венно-революционного совета Республики т. Аралову.

А. Андерсон

Резолюция Ф.В. Костяева: «С.И. Аралову — для соответствующих распоряжений о недопустимости таких арестов. Костяев. 23/I.1919».

Резолюция С.И. Аралова: «Выписки пошлите в Особый отдел. Аралов. 25/I»[332].

РГВА.Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 104–105 об. Автограф синими чернилами.

№ 2.11

Доклад заведующего отделом военных сообщений Полевого штаба А.М. Арнольдова военному комиссару Полевого штаба С.И. Аралову о стиле работы управления с предложениями по упорядочению системы военных перевозок[333].

№ 1583, Москва, Гранатный пер., д. 13

17 февраля 1919 г.

ЧЛЕНУ РЕВОЛЮЦИОННОГО ВОЕННОГО СОВЕТА РЕСПУБЛИКИ ТОВ. АРАЛОВУ

ДОКЛАД

При моем вступлении в должность военного комиссара Упвосоревсовет было обнаружено, что вся работа, в том числе и экстренные перевозки, велась очень неаккуратно и вяло. Во всем управлении царил форменный хаос[334]. Помощники комиссара и комиссары отделов были бездеятельны и ограничивались только «штемпелеванием» бумаг.

Какая бы то ни было инициатива с их стороны отсутствовала. Я немедленно отчислил всех военкомов от должностей. Некоторых перевел в Упвософронтов, некоторые же остались совсем за бортом. На их место вызвал новых работников, работу которых я знал.

Как выяснилось, в бытность военным комиссаром тов. Фоминова все специалисты, в том числе и занимающие ответственные должности, работали очень вяло. Канцелярщина и бюрократизм глубоко запустили свои корни. Все справки и сведения никогда не проверялись как в самом Упвосоревсовет, так и в Упвосо фронтов и округов.

Так, на днях мною получены сведения от специалистов о том, что между некоторыми станциями Южного фронта движение паровозов прекращено и будет возобновлено не ранее как через 4–5 дней. Из сведений же, полученных по прямому проводу от военкомов, выяснилось, что между теми же станциями движение уже возобновлено. Это явление недопустимо, и я принял меры, чтобы в будущем это не повторялось, с применением к виновным самых строгих мер.

Несмотря на все мои усилия иметь непосредственное наблюдение и руководство работой всех отделов Упвосо, что особенно важно при экстренных перевозках и проч. распоряжениях оперативного характера, я фактически лишен этой возможности ввиду того, что отделы Упвосоревсовет находятся в разных помещениях и даже на разных улицах. Мною это неудобство и немаловажный тормоз в работе было своевременно замечено, и я возбудил ходатайство перед тов. Склянским о предоставлении Упвосоревсовет д. № 19 по Пречистинке, на что Наркомпрос не согласился и до сих пор это помещение нам не предоставлено. Но на днях, надеюсь, этот вопрос будет решен в положительном смысле, и работа пойдет успешнее.

Все-таки я должен констатировать тот факт, что, несмотря на всякие препятствия, работа Упвосоревсовета намного продвинулась вперед, а именно:

1) Всюду красной нитью проводится система, при которой назначаемые комиссары являются не простыми «штемпелевальщиками» бумаг, а усваивают работу с тем, чтобы после полной подготовки в любой момент каждый из них мог бы заменить специалиста и безболезненно работать без ущерба для дела. Сами специалисты признали, что комиссары начинают работать и работают, а не остаются прежними безынициативными контролерами.

2) При диспетчерах Упвосоревсовет и округов установлено дежурство военкомов, которые имеют непосредственную связь с Полевым штабом и Упвософронтов и округов. От них я в любой момент быстро получаю любую справку по перевозкам.

3) Для более успешного выполнения воинских перевозок Упвосоревсоветом образован запас теплушек и равномерно распределен между Упвософронтов и округов.

4) Вся внешняя охрана железных дорог подчинена Упвосоревсовету.

5) Разрешен вопрос в Особом совещании об оставлении санитарных поездов за военным ведомством.

6) Увеличен штат комиссариатов Упвосоревсовета, Упвософронтов, округов, военных представителей на дорогах и комендантских управлений.

7) По мере возможности все лучшие силы из состава военных комиссаров привлекаются на технические должности.

8) Выработаны и вводятся в жизнь маршрутные карточки для начальников эшелонов.

9) Разрешен вопрос о проезде служащих, командированных по разным случаям в санитарных поездах по маршруту их следования.

НАМЕЧЕНО К ОСУЩЕСТВЛЕНИЮ:

1) Принимаются общие меры к борьбе с простоем эшелонов в узлах и на станциях и кражей печей.

2) Вырабатывается план во всероссийском масштабе о порядке предоставления мест в штабных вагонах.

3) Предполагается образовать особый военный резерв классных вагонов.

4) Будет пересмотрен вопрос об инспекциях путей сообщения, о необходимости включения личного состава инспекции в состав Упвософронтов и округов с расформированием их, как отдельных учреждений.

5) Предположено дополнить положение об управлениях начальников военных сообщений согласно изменившихся штатов и ходатайств с мест.

6) Выработать штат Упвосо отдельных армий и входящих в состав фронта.

7) Об образовании особых отделов путей сообщения при Упвосо фронтов и округов.

Военный комиссар Арнольдов

Секретарь Ж.А. Стигге

РГВА.Ф. 6. Оп. 2. Д. 19. Л. 63 с об—64.

Подлинник — машинописный текст с автографами.

№ 2.12

Телефонограмма генштабистов 1918 г. выпуска В.И. Ленину, Л.Д. Троцкому, И.И. Вацетису, С.И. Аралову с повторной просьбой сообщить о ходе расследования дела арестованного Г.И. Теодори.

Серпухов. 17 апреля 1919 г.

22 час. 45 мин.

Председателю Совета обороны Ленину

Предреввоенсовресп Троцкому

Главком Вацетису

Предреввоентрибунал Республики Аралову

Копия: начальнику штаба реввоенсовресп Костяеву

Не получив до сего дня никакого ответа на нашу просьбу от 24 марта за № 111 /б. о спешном разборе дела Генерального штаба Теодори и в то же время имея, с одной стороны, сведения о предъявлении Теодори тяжкого и позорного обвинения в шпионаже, а с другой стороны, сведения о том, что ему до сих пор не предъявлено никаких обвинений, по уполномочению выпуска 1917 г. нижеподписавшиеся обращаются с повторной просьбой не отказать в распоряжении поставить через них выпуск в известность о тех конкретных данных обвинения, подтвержденных документально, на основании коих выпуск мог бы обоснованно исключить Теодори из своей среды и войти с ходатайством об исключении его из Корпорации Генштаба. В том же случае, если таковых данных не имеется, то выпуск не может спокойно относиться к факту беспочвенного ареста одного из своих членов, коему выпуск доверял и который занимал один из ответственных постов в Республике, т. к. подобное явление не дает гарантию в будущем спокойной работы военным специалистам, как не застрахованным от арестов без предъявления обвинения и ставит в то же время их в ложное положение сверх еще непрочно установившихся взаимоотношений с политическими работниками армии, а потому и обращаемся в случае последнего за распоряжением об освобождении Теодори и выяснении причин недоразумения. № 112/17.

По уполномочию выпуска 1917 г. Генерального штаба: Исаев, Моденов, Кузнецов, Малышев, Виноградов, Косач, Юршевский, Кутырев, Зиверт, Стульба, Чинтулов, Маттис, Срывалин, Цейтлин, Максимов, Дубинин, Самойлов, Пирог, Доможиров, Сысов, Стасевич, Скворцов, Тарасов, Кадников, Баранович, Дулов, Майгур, Кук, Петров, Полозов, Васильев, Бардинский, Захаров, Штрихар-Шило, Ус, Яковский.

Передал Страковский

Принял Ершов

17/IV.1919 г. 22 ч. 45 м. из Серпухова по прямому проводу.

Резолюция В.И. Ленина: «Склянскому на отзыв».

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 9325. Л. 1–1 об.

Рукописный текст расшифрованной телеграммы.

Резолюция В.И. Ленина — автограф.

№ 2.13

Письмо Л.Д. Троцкого А.И. Акулову о необходимости улучшения взаимоотношений И.И. Вацетиса и Полевого штаба с другими учреждениями и лицами

1 апреля 1919 г.[335]

ТОВАРИЩУ АКУЛОВУ

Я с Вами бегло говорил по телефону по поводу некоторых телеграмм и телефонограмм Главкома с жалобами на ЦУС и Всероглавштаб. Сейчас я с некоторым запозданием нашел у себя телеграмму Главкома и Вашу по поводу «самочинных действий» товарища Раковского. Должен Вам прямо сказать, что эта телеграмма меня чрезвычайно огорчила во всех отношениях. «Самочинные действия» товарища Раковского состояли в том, что он проездом справился о состоянии 8-й армии и затем в телеграмме товарищу Ленину высказал свои соображения и возможности из 8-й армии выделить часть для подкрепления Украинского фронта. Никаких распоряжений Раковский, разумеется, не отдавал. Более того, он очень любезно сообщил копию своего обращения к Главкому, чего, конечно, не обязан был делать, так как в случае, если бы правительство сочло необходимым пойти навстречу пожеланию председателя Украинского советского правительства, то Главком был бы извещен и от него были бы запрошены соображения по этому поводу. Но, повторяю, Раковский очень любезно сам сообщил копию своей телеграммы. Никакого решительно вмешательства с его стороны при этом не было, ибо никто серьезно не станет называть «самочинными действиями» телеграмму главы украинского правительства, заключающую в себе пожелания о посылке подкреплений и соображения, правильные или неправильные, о возможности такой посылки из состава 8-й армии. Ведь на этом основании с гораздо большим правом можно было бы назвать «самочинными действиями» все заявления Главкома, касающиеся Воснархоза, политического Украинского правительства или Наркомпрода. Но так как Главком, естественно, заинтересован под оперативным углом зрения в вопросах хозяйственных, политических и т. д., то его неоспоримым правом является обращаться к правительству со своими по этому поводу соображениями, предложениями, требованиями. Не меньшим правом главы Украинского правительства является обращение к правительству федеративной республики с предложениями, соображениями военного характера. «Самочинные действия» имели бы место в том случае, если бы Раковский приказал откомандировать бригаду из 8-й армии на Украинский фронт, но об этом, конечно, не было и речи.

Нормальная работа возможна при нормальных отношениях. Между тем эти последние между Серпуховым и всеми учреждениями постепенно портятся. Так, отношения с Восточным фронтом, с Южным фронтом, с ЦУСом, с Всероглавштабом, с Украинским командованием, а теперь и с Украинским правительством принимают неприязненный характер. Это обстоятельство тревожит меня в высшей степени, ибо оно может чрезвычайно затруднить задачу центрального командования. Я бы очень просил в соответствующих случаях, поскольку Вам или товарищу Аралову приходится подписывать заявления Главкома, обращать его внимание на то, что, отстаивая интересы и права командования, необходимо считаться с правами и интересами других учреждений и лиц. Вы понимаете, что я считаю необходимым вернуться к этому вопросу по новому, весьма острому поводу именно потому, что ценю высоко работу Главкома и считаю необходимым устранить совершенно лишние и вредные моменты, которые, как сказано, грозят чрезвычайно затруднить работу.

РГВА.Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 46 с об. — 47. Отпуск — машинописный текст.

№ 2.14

Докладная записка президиума Серпуховского совета Реввоенсовету Республики об обстановке в Полевом штабе и его вмешательстве в дела совета[336]

19 мая 1919 г.

В РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ВОЕННЫЙ СОВЕТ РЕСПУБЛИКИ

Президиума Серпуховского совета рабочих и крестьянских депутатов

Докладная записка

Серпуховской уездный совет рабочих и крестьянских депутатов с первых дней переселения в Серпухов Полевого штаба был стеснен в своей внутренней деятельности.

Не говоря о том, что переселение в небольшой уездный город столь громоздкого учреждения, как Полевой штаб, крайне ухудшило квартирный вопрос, благодаря чему совет вынужден был на долгий срок отложить всякую мысль об улучшении жилищных условий рабочих, оставшихся жить по-прежнему в подвалах, так как все хорошие квартиры были уплотнены штабными, — на местный исполком выпала задача снабжать Полевой штаб топливом, которое поглощалось и Полевым штабом, и отдельными сотрудниками штаба в неимоверном количестве, производить по требованию штаба работы по расчищению шоссе и т. п. В то время, как в помещениях Полевого штаба и в квартирах сотрудников штаба в течение всей зимы температура поддерживалась в 16 градусов и выше — рабочее население мерзло из-за недостатка дров, и в рабочих квартирах температура стояла ниже 0. Дровяной кризис минувшей зимы в г. Серпухове, несомненно, был вызван, главным образом, пребыванием в Серпухове Полевого штаба (а также связанных с Полевым штабом воинских частей), поглотившего огромные запасы местного топлива. Равным образом строительные и другие работы, производившиеся по требованию Полевого штаба, не оплачивавшиеся из местных средств, ухудшили финансовое положение Серпуховского совета.

Несмотря на все это 40-тысячное рабочее население Серпуховского уезда, в лице своего совета, охотно взяло на свои плечи все тяготы, вызванные пребыванием в Серпухове Полевого штаба, понимая ответственность и важность работы, производимой мозгом Красной армии, каковым является Полевой штаб.

К сожалению, не ограничиваясь чисто оперативной работой, ответственные сотрудники Полевого штаба — генштабы — с самого начала стали вмешиваться во внутреннюю жизнь советских учреждений, возбуждая ходатайства о предоставлении льгот серпуховской буржуазии, в квартирах которой им были отведены помещения. Как только тот или иной серпуховской фабрикант, торговец, домовладелец и т. п. привлекался в тыловое ополчение и к отбыванию трудовой повинности, как сейчас же начинали поступать настойчивые ходатайства отдельных генералов об освобождении его от трудовой повинности.

Мало этого, целый ряд лиц, принадлежавших к крупнейшим миллионерам — самым яростным эксплуататорам рабочего класса, справедливо заслужил ненависть со стороны серпуховского пролетариата, были приняты на службу в Полевой штаб. Эти лица отнюдь не являются военными специалистами и во многих случаях едва грамотны, и тем не менее им были предоставлены должности в Полевом штабе — нарядчиков, заведующих столовой, письмоводителей, курьеров и т. п.

В то время как серпуховские рабочие голодали, получали 1/4 хлеба, а то и ничего не получали по месяцам, все эти примазавшиеся к штабу бывшие капиталисты и эксплуататоры пользовались красноармейским пайком и другими льготами, чем бравировали перед местным населением.

Серпуховский исполком неоднократно обращался как к комиссару Полевого штаба, чтобы очистить это высшее учреждение Красной армии от эксплуататорских элементов, однако все эти просьбы остались безрезультатными.

Наоборот, с течением времени серпуховская крупная буржуазия, сближаясь все тесней и тесней с генштабами, проникала в высшие военные учреждения: в Москве — в Главный штаб, в Регистрационное управление и проч.

Все это вызывало сначала недоумение, а потом возмущение в рядах пролетарской массы, определенно указывавшей на укрывательство Полевым штабом Серпуховской крупной буржуазии.

Но, не довольствуясь покровительством буржуазии со стороны отдельных генштабов, Полевой штаб как учреждение начал вмешиваться в дела местного совета, обращаясь к местной власти с требованиями и наставлениями, выходящими за пределы компетенции Полевого штаба. Достаточно указать на то, что, когда у одного местного спекулянта было конфисковано 14 пудов соли, начальник Административно-учетного управления, генштаба Даллер потребовал, чтобы совет расследовал этот случай, привлек к ответственности милиционеров, производивших конфискацию по предписанию местной Советской власти, а соль вернул спекулянту. Равным образом местный отдел финансов получил предписание за подписью того же Даллера приостановить взыскивание чрезвычайного налога с местного предпринимателя, поступившего на службу в Полевой штаб. Можно было бы привести целый ряд фактов вмешательства Полевого штаба в (…)[337]

ЦАОПИМ.Ф. 3. Oп. 1. Д. 148. Л. 62–62 об.

Фрагмент — машинописный текст.

№ 2.15

Рапорт бухгалтера Канцелярии Полевого штаба А.Ф. Лимонникова начальнику Административно-учетного управления штаба о переводе на другую должность в связи с бестактными действиями начальника канцелярии С.С. Харитонова

№ 17, Серпухов

23 мая 1919 г.

РАПОРТ

Начальнику Административно-учетного управления Полевого штаба РВС Республики

23 мая с.г. начальник канцелярии С.С. Харитонов в 11 часов 30 минут позволил себе кричать на меня в кабинете, говоря, что я плохо отношусь к своим служебным обязанностям и бухгалтерское дело исполняю хуже какого-либо письмоводителя. Поводом к таким указаниям со стороны т. Харитонова послужило то, что начальником разведывательного отделения были возвращены препровожденные канцелярией в это отделение документы на расходы на разведку, но эти документы велел отослать в разведывательное отделение сам начальник канцелярии, и, следовательно, я, исполнив названную работу, только исполнял его приказание.

Ввиду того что начальник канцелярии позволял себе и ранее неоднократно незаслуженно оскорблять меня — якобы за неумелое исполнение моего дела, к которому я назначен — прошу Вашего ходатайства перед начальником штаба о переводе меня на должность одного из помощников начальника отделения Полевого штаба или, в крайности, делопроизводителя.

К сему докладываю, что на канцелярской службе я состою 16 лет. В мирное время состоял делопроизводителем воинского начальника Варшавской местной бригады (Управления Ласского воинского начальника высшего разряда). Во время войны с Германией с 25 июля 1914 г. по 20 апреля 1918 г. состоял на службе в канцелярии Главного начальника снабжений Западного фронта — сначала помощником, а затем начальником хозяйственного отделения названной канцелярии. С 20 апреля по 20 мая 1918 г. состоял заведывающим денежным отделением Тамбовского губернского военного комиссариата, с 17 мая 1918 г. по настоящее время состоял на службе сначала в Управлении при Штабе Высшего военного совета, а затем в Полевом штабе.

За свою службу в канцелярии снабжения Западного фронта имею отличную аттестацию.

Бухгалтер Канцелярии Полевого штаба Революционного военного совета Республики Лимонников

Резолюция В.В. Даллера[338]: «Секретно. В инспекторское отделение — т. Воробьеву и Вилькову. Вследствие повторяющихся заявлений предлагаю произвести расследование, в котором необходимо выяснить, каковы взаимоотношения между начальником Канцелярии и служащими. Даллер. 19.VI.1919»[339].

РГВА.Ф. 6. Оп. 5. Д. 66. Л. 368–368 об.

Подлинник — машинописный текст с автографом.

Приложения №№ 1–2

Материалы расследования

Приложение № 1

31 мая 1919 г.

РАССЛЕДОВАНИЕ

По поводу поданного начальнику Административно-учетного управления бухгалтером Канцелярии Полевого штаба Реввоенсовета Республики ЛИМОННИКОВЫМ рапорта на действия начальника Канцелярии ХАРИТОНОВА.

Допрошенные по настоящему делу нижепоименованные лица показали следующее:

К.И. Климов: Про Харитонова как начальника и человека я кроме хорошего ничего не скажу. Он требовательный начальник и потому каждая оплошность, сделанная подчиненным, вызывает у ХАРИТОНОВА известное раздражение, тем более что вся служба в нашем отделении, где бывают за день сотни людей, самая нервная и напряженная.

Про отношения ХАРИТОНОВА с ЛИМОННИКОВЫМ могу сказать, что они раньше — и в Муроме, и в Москве были самые наилучшие.

С.М. Рябов: Я служил с ХАРИТОНОВЫМ вместе еще до Японской войны[340]. Он и тогда был какой-то странный. Грубость у него была в голосе всегда, даже и при шутках. Поэтому, с кем бы он ни говорил, голос его уже звучит грубо. Сам по себе он кажется человеком черствым, но на самом деле он добр. При просьбах со стороны служащих он бывает в особенности груб, но и так без них (и со своими служащими, и другими штабными) бывает грубоват. Приветлив он редко. В канцелярии у нас нет человека, которого бы ХАРИТОНОВ не пробрал за дело. Отношения ХАРИТОНОВА с ЛИМОННИКОВЫМ неровные: то он относится к нему с большим доверием, то с упреками, но это всегда только при обнаруженном промахе. К ЛИМОННИКОВУ он относится в общем так же, как и к другим, т. е. если пробирает, то уже на совесть. Упреки в незнании дела ХАРИТОНОВ делает сам, не исключая и ЛИМОННИКОВА. По-моему, ХАРИТОНОВ относится к ЛИМОННИКОВУ даже с большим доверием, чем ко всякому другому. Сам ХАРИТОНОВ работает как следует. Что же касается ЛИМОННИКОВА, то он тоже усидчивый работник, но возможно, что в настоящее время семья вызывает у него большие заботы, чем нужное на службе дело.

И.И. Васькин: ХАРИТОНОВ по характеру своему деспотичен. К служащим он относится неважно, у него часто происходят столкновения со всеми. По-моему, у ХАРИТОНОВА даже попросту[341] к служащим существуют придирки. Приказания отдаются им грубо, в невежливой форме. На справку, просимую подчиненным, он искреннего ответа не даст, а всегда со скандалом. Он, безусловно, нервный, но все-таки ему всегда нравится сказать что-либо с обидой для человека, а не что-нибудь искреннее. Он даже не здоровается со служащими. Все служащие часто слышат от ХАРИТОНОВА о неумении вести свое дело. К начальству, конечно, ХАРИТОНОВ чувствует уважение, но к низшим служащим — не только к своим, но и всего штаба — резок. После первого заявления ЛИМОННИКОВА на ХАРИТОНОВА я был как-то в кабинете ХАРИТОНОВА и последний, между прочим, сказал мне: «Я знаю, Вы под меня подкапываетесь, Вам это не удастся, скорее я Вас выброшу по одному». С ЛИМОННИКОВЫМ ХАРИТОНОВ то неделю не разговаривает, то опять — так же и с другими. По-моему, ХАРИТОНОВ не должен выделять ЛИМОННИКОВА из среды других служащих по работе.

И.Д. Слюсарчук: Не знаю, может быть, ХАРИТОНОВ и нервный, но во всяком случае он резок и невоздержан. Отношения его к служащим невыносимы. Навстречу ни к своим, ни к другим служащим не идет — всегда как-то с криком. Раньше ХАРИТОНОВ почти каждый день придирался к своим подчиненным. Кто ему льстит, то к тому он относится ничего. За последнее время ХАРИТОНОВ почему-то стал придираться к ЛИМОННИКОВУ. ХАРИТОНОВ не ценит работы. Служащим он никогда не ответит на приветствие даже на улице.

В.Э. Ващенко: По-моему, ХАРИТОНОВ — больной человек. Нормальный здоровый человек не позволил бы себе такого отношения к другим, как ХАРИТОНОВ. У него наблюдаются придирки ко всем, и затем он как-то огрызается. ХАРИТОНОВ в особенности придирался к РЯБОВУ: бросал ему бумаги и грубо говорил. То же и по отношению к СЛЮСАРЧУКУ и ВАСЬКИНУ. Последнее время ХАРИТОНОВ стал все-таки корректнее, что не помешало ему наброситься совершенно напрасно и несправедливо на ЛИМОННИКОВА — все было сделано последним по указанию самого же ХАРИТОНОВА. Однако ЛИМОННИКОВА ХАРИТОНОВ ценит, хотя иногда без причины его и оскорбляет. Сам ЛИМОННИКОВ никогда не давал поводу ХАРИТОНОВУ. Когда он последний раз накричал на ЛИМОННИКОВА, то последний даже захворал и ушел со службы. Часто бывает, что ХАРИТОНОВ, не разобрав, в чем дело, накричит и на посторонних, как это было, например, с начальником приемной станции ИВАНОВЫМ. Окрики и отношения ХАРИТОНОВА ко всем заставляют прекращать работу. Он никогда даже не извиняется. Я, например, хочу уйти от такой службы.

А.В. Семенова: ХАРИТОНОВ очень груб и резок, но я объясняю это его болезненностью. Он бывает резок до крайностей, но в то же время бывает и мягкий, что, однако, случается очень редко. Он резок со всеми — не только со своими служащими. По отношению к ЛИМОННИКОВУ он таков же, как и к другим, т. е. к РЯБОВУ и ВАСЬКИНУ К тому же он более всего соприкасается с ними по службе. ХАРИТОНОВ требует тщательной и усидчивой работы. Пожалуй, иногда и в большем количестве, но все-таки в пределах возможного. Особенной несправедливости у ХАРИТОНОВА к служащим я не замечала. Со служащим он не здоровается, разве когда здоров и, следовательно, в хорошем настроении. У ХАРИТОНОВА бывали конфликты и с ЛИМОННИКОВЫМ, и с другими.

В.Ф. Мальгин: ХАРИТОНОВ в обращении груб со всеми, но, по-моему, это у него в характере. Если ему что не удается, то он в особенности выходит из себя. Часто во время своих выходок он говорит всем «Ты». Затем у него нет обыкновения здороваться со служащими. По отношению к ЛИМОННИКОВУ он был в особенности резок и груб.

А.А. Никитин: Я знаю ХАРИТОНОВА лет 15. Он сын крестьянина. Костромич родом, бывший учитель. Был офицером и слушал курсы в академии. Его происхождение и врожденная угловатость, а также наличие болезненности заставляют ХАРИТОНОВА быть неровным и несдержанным. В силу полученного воспитания он и раньше был таким неровным, не только теперь. Как начальник канцелярии он несправедлив ко всем и покрикивает тоже на всех. Если кому и попадало, то, конечно, по заслугам. Вина за его обращение со служащими падает, конечно, на последних. Он кричит тогда, когда обнаруживает ошибки. Замечания его по службе всегда справедливы. Он требователен совершенно правильно. Сора из избы он не выносит, т. е. замечания на ошибки и промахи дальше не идут. Про случай последний я не слыхал, т. е. разговор ХАРИТОНОВА и ЛИМОННИКОВА был не в моем присутствии.

В.Н. Анциферов: Харитонова я знаю давно. Он безусловно честный человек. По природе своей он грубый. Свиреп по службе был и в полку. Здесь ХАРИТОНОВ сильно блюдет интересы службы, защищая и себя, чтобы не попасть впросак, и интересы начальства. Поэтому иногда при справках ХАРИТОНОВ дает только сухие ответы строго по закону, что не всегда нравится интересующимся, так как они не всегда совпадают с мнением по этому же вопросу начальства, часто стоящего не в курсе многочисленных приказов и разъяснений, какие знакомы ХАРИТОНОВУ. По отношению к своим подчиненным, делающим промахи, он всегда принимает свои меры, т. е. старается их урезонить, что ему, однако, не удается по врожденной ему грубости. Но рапорта на подчиненных ХАРИТОНОВ никогда не подает. ЛИМОННИКОВ как бухгалтер должен от начала до конца проверять все попадающие к нему бумаги, но он в них проверяет лишь итоги. Последние ассигновки (так как они не были проверены как следует в бухгалтерии) оказались все с ошибками и были возвращены. Харитонов на это часто указывал и говорил по этому поводу[342] ЛИМОННИКОВУ. Недавно из Контроля[343] пришла неприятная бумага, и ХАРИТОНОВ, конечно, извелся и вызвал для объяснений ЛИМОННИКОВА. Последний заявил, что он не успевает работать — ХАРИТОНОВ на это возразил, что можно подзаняться и дома, а ЛИМОННИКОВ ответил, что он занимается лишь до 8 часов и никогда больше сидеть не будет. После этих слов ХАРИТОНОВ сказал, что я научу Вас работать. Вот и все, что мне известно по настоящему поводу. Харитонов очень нервный, он и в семье грубит и даже с женой иногда не разговаривает. Он, пожалуй, и болезнен и таков по своему характеру, но не злопамятен. Скорей всего, он несдержанный. У меня тоже бывали с ним перепалки, но на правах нашего старого знакомства они, конечно, ликвидировались и у нас опять возобновлялись хорошие отношения. Он сейчас лечится и берет холодные души. В его отношениях со служащими злой воли, конечно, нет — он достаточно знает службу. Я, насколько мог, старался сглаживать всегда его отношения со служащими.

А.Ф. Лимонников: Я вместе с Харитоновым служу давно. Я изучил его хорошо и как начальника, и как человека. Он больной, желчный, несправедливый и ко мне, и к другим. Пожалуй, к СЛЮСАРЧУКУ и ВАСЬКИНУ больше, чем к другим. От ХАРИТОНОВА можно слышать резкие выражения вроде: «Вас выгонят со службы». Мне, как чувствительному человеку, было всегда обидно на его отношения[344]; жаловаться же было тяжело и неприятно, и я терпел. В Москве у нас разногласий не было и отношения наши были хорошие. Я, между прочим, даже спрашивал у ХАРИТОНОВА совета, перейти ли мне на другую службу (перед отъездом сюда)[345], и ХАРИТОНОВ мне отсоветовал. Я принял его совет к руководству и приехал сюда. В Москве у нас были маленькие резкости, но я, за нервностью ХАРИТОНОВА, прощал их. Там было плохо РЯБОВУ. ХАРИТОНОВ кричал на него и кидал ему бумаги. Но РЯБОВ не знал тогда дела и терпел, но мне это самому было неприятно слушать. Однако я сознавал, что РЯБОВ дела еще не знает, и извинял ХАРИТОНОВУ его обращение с РЯБОВЫМ.

Здесь, в Серпухове, у нас отношения изменились. ХАРИТОНОВ занимается у себя в кабинете и поэтому отдалился от нас. Раньше мы были за работой всегда вместе и ходили также со службы домой. ХАРИТОНОВ часто говаривал всем, что мало работают. Я, как мог, всегда сглаживал его отношения со служащими. Тут, в Серпухове, мы работаем врозь — ХАРИТОНОВ у себя один, а мы, служащие, вместе, и отношения наши изменились и обострились. Он вообще не общительный по характеру, и это отдаляет его ото всех. Хотя бы он, как человек, поговорил с нами, а то и не здоровается, и не прощается. Обращается только как с подчиненными. Я раньше за них заступался и умиротворял ХАРИТОНОВА, а здесь этого не делаю, поэтому если здесь кем-нибудь что-либо не сделано и ХАРИТОНОВ начинает кричать, то я не вмешиваюсь, хотя мне и больно слушать. ХАРИТОНОВ по натуре любит все-таки, чтобы подчиненные поговорили с ним как люди, а не как служащие, а я не находил в этом надобности, тем более что он меня подгонял по работе. Я не люблю, когда меня подгоняют, и просил ХАРИТОНОВА меня не подгонять, а только давать указания. Здесь, когда у ХАРИТОНОВА накипает желчь, то он уже заранее решает кого-нибудь ругнуть. Для меня был тяжелый случай перед Пасхой — ХАРИТОНОВ начал на меня кричать, что не готов авансовый отчет (я его делал около месяца с урывками). Но ХАРИТОНОВ не знал сложности этой работы, а это была самая серьезная работа за всю мою службу. Я отвечаю на замечание ХАРИТОНОВА, что эта работа сложная, тем более что у меня на руках и другая, повседневная, работа, и я не могу сосредоточиться лишь на этом отчете. ХАРИТОНОВ на это заявил мне, что я мало занимаюсь и мог бы посидеть и потом; ну а я, говорю, сидеть не могу. Так как ХАРИТОНОВ говорил со мной в повышенном тоне и несправедливо, то это меня стало нервировать. Вслед за сим ХАРИТОНОВ добавил, что если я не хочу работать как следует, то можно поискать и другого. Меня это обидело и я пошел, было, жаловаться и встретил комиссара СЕМЕНОВА, которому и рассказал инцидент, прося принять против ХАРИТОНОВА неофициальные какие-нибудь меры, чтобы он не позволял в будущем такие грубые выходки. СЕМЕНОВ, однако, предложил подать коллективную жалобу во фракцию, обещая при этом условии удалить ХАРИТОНОВА, но этого, конечно, сделать я не мог и сказал СЕМЕНОВУ, что такую жалобу подавать не стоит. Обида моя после этого улеглась, но все это повлияло на мое здоровье — я нервный и сильно поволновался. Я считаю, что ХАРИТОНОВ стал далеко заходить. Тогда же я просил о переводе, ибо мне никогда не говорили на службе так, как ХАРИТОНОВ, т. е. что я не на своем месте. ХАРИТОНОВ после этого случая остался таким же, но ко мне уже относился лучше. На днях в отделении получились 2 неприятные по содержанию бумаги. В одной из них, когда разобрались, оказался, собственно, виноват сотрудник разведывательного отделения УДАЛОВ, который нас и подвел. Дело было так: я, по поручению ХАРИТОНОВА, выбрал известные документы по расходам разведывательного отделения и вместе с сопроводительной бумагой направил их туда. Там УДАЛОВ расписался только в получении части документов, а не всех, и вернул остальные нам. Так как это было неправильно, то по резолюции ХАРИТОНОВА мы вновь их вернули туда же, а УДАЛОВ на это обиделся, и разведывательное отделение прислало нам едкую бумагу за подписью начальника оперативного отделения и других о том, что отчет должна составить канцелярия и т. д. — все это было написано очень колко. Тогда же, в тот же самый день (это было 23 мая) от контролера тоже получилась неприятная бумага о том, что представленные нами ассигновки часто бывают с ошибками в тех расходах, которые показываются другими частями. Видите ли, мы не проверили и не проверяем поступающие к нам требовательные ведомости[346]. Затем как-то Контроль пропустил нерасчленные ассигновки, и я, зная это, и этот раз послал так же, но и тут Контроль вернул все обратно и еще написал, что встречаются ошибки, и не утвердил наши ведомости, хотя раньше (как я говорил) таких указаний нам тоже Контроль не делал. Конечно, все это расстроило ХАРИТОНОВА и он позвал меня в свой кабинет. Я заметил, что он в последнее время избегал делать разнос в присутствии всех служащих, а старался позвать к себе. ХАРИТОНОВ сразу же стал говорить повышенным тоном о том, что возвращена бумага из разведывательного отделения. Вы, говорит, мне как следует не докладываете, я Вам доверяю, а Вы меня подводите, путаете и ведете дело хуже письмоводителя. На это я ХАРИТОНОВУ возразил, что я принесу приказы и мы увидим, кто прав. Приношу и показываю ХАРИТОНОВУ приказы, говоря, что Вы на меня кричите, а я прав — все правильно.

ХАРИТОНОВ начал было «выкручиваться», ему стало неловко, что он погорячился, и я уже хотел ему простить его горячность, но в это время вошел в кабинет Волков (из оперативного отделения), а так как ХАРИТОНОВ любит перед другими показать свою власть (да к тому же разве хорошо получить неприятные бумаги), то он начал опять и говорит мне: «Все Вы путаете, сил с Вами нет». Я указываю, что я посмотрю вновь. Ну а ХАРИТОНОВ опять: «Что тут читать, — говорит. — Тут нужен специалист. Если не знаете — не беритесь». Я ему ответил, что я могу это делать, что я не виноват и криков его и ругани не принимаю, после чего ушел. Вдогонку мне ХАРИТОНОВ сказал, что «Я Вас заставлю слушать». Вернувшись в канцелярию, я и написал рапорт начальнику управления, так как прямо заболел от всех этих неприятностей. Я просил в рапорте не дознания, а только моего перевода в другое отделение, а затем я подал начальнику же управления рапорт и о своей болезни, прося назначить меня на медкомиссию. Видите ли, ХАРИТОНОВ после таких сцен (т. е. разносов) делается таким же, как всегда. Я стал рассуждать, что если я не подам рапорта, то я не застрахован на будущее время от того, что такие сцены не повторятся, а это, конечно, будет влиять на мое здоровье.

С.С. Харитонов: Ко мне за последнее время стали неоднократно поступать бумаги, где указывалось на ошибки вверенной мне канцелярии. Мне это стало надоедать, так как приходилось делать все самому и выходило, что я являюсь докладчиком своей же канцелярии, где есть достаточное число людей, которые мне бы должны докладывать, но из халатности всю работу мне надо было брать на себя. Я часто говорил ЛИМОННИКОВУ проверять все как следует, и Контроль указывал, что так вести дело нельзя, как ведет ЛИМОННИКОВ, и даже вызывал его лично для объяснения. Но все равно все оставалось по-прежнему; последний раз я велел ЛИМОННИКОВУ разъединить ассигновки, а он все же их соединил, после чего Контроль и вернул наши бумаги. Я вызываю ЛИМОННИКОВА и говорю ему, что его отношение к делу хуже письмоводителя. Конечно, я был от неприятности взбудоражен, а голос у меня всегда громкий, поэтому я говорил повышенным тоном, но не ругал ЛИМОННИКОВА. Последний на мои слова мне сказал, что на это дело нужен специалист. При обнаружении за сотрудниками промахов я не пойду на них жаловаться, а если увижу, что человек достоин выговора, то я его ему сделаю и не постесняюсь этого. Так было и в этом случае. ЛИМОННИКОВ затем говорит мне, что у него на все как следует не хватает времени, но я ему сказал, что он жаловаться на это не может, так как я остаюсь для работы часто сам после 8 часов вечера и он мог бы остаться на полчаса. Конечно, ЛИМОННИКОВ должен находить сам все нужные справки, но я замечаю за ним нежелание сделать это. Если бы я все время указывал на промахи всех, то, конечно, многие другие давно бы должны были расстаться со службой. При моем объяснении с ЛИМОННИКОВЫМ был ВОЛКОВ, который слышал наш разговор.

Е.В. Волков: Я помню, что не так давно, когда я зашел к начальнику канцелярии ХАРИТОНОВУ, то последний говорил бухгалтеру ЛИМОННИКОВУ о каких-то отчетах разведывательного отделения. Эти отчеты, как я понял, не велись, и ЛИМОННИКОВ хотел отписаться, чтобы разведывательное отделение составило их само. ХАРИТОНОВ же на это ему указывал, что разведывательное отделение не ведет никаких книг, и потому канцелярия и бухгалтер ее должны сами сделать эту работу. При этом ХАРИТОНОВ сделал упрек ЛИМОННИКОВУ, что он не сделал раньше этого отчета. ЛИМОННИКОВ на это ему ответил, что он выполнить этого не может, так как занят. Тогда ХАРИТОНОВ говорит, что если бы был настоящий бухгалтер, то тот, конечно, справился бы с такой работой. ЛИМОННИКОВ, по-видимому, не понял такого ответа ХАРИТОНОВА и заявил, что он работает много. ХАРИТОНОВ на это ему возразил, что если он работает и много, то нельзя этим ограничиваться, а надо посидеть еще и сверх положенного — и тогда все будет исправно. Тогда ЛИМОННИКОВ в резком и повышенном тоне заявил, что он не признает этих упреков ХАРИТОНОВА и не желает по этому поводу разговаривать, после чего и вышел. Вдогонку ему ХАРИТОНОВ ничего не произнес. После этой сцены у меня создалось впечатление совершенно невыгодное для ЛИМОННИКОВА, так как он отвечал ХАРИТОНОВУ грубо и резко. Я слыхал, что сам ХАРИТОНОВ вообще грубоват, но тут с ЛИМОННИКОВЫМ он был корректен, и я удивился его выдержке. На своем месте я, человек спокойный, не позволил бы ЛИМОННИКОВУ так с собой говорить.

А.А. Демкин: ХАРИТОНОВ на меня зря не кричит. Если, конечно, что не исполнишь, то попадет. Плохого от него ничего не видел. Он требователен, когда чего-либо не сделают по работе. Конечно, служащие приходят поздно, им за это выговаривают, ну а им это не нравится: когда начальство кричит.

Показания сотрудников В.М. СКОРОХОДОВА и М.Я. ЧИРКОВА не записывались ввиду отсутствия какого-либо материала для данного расследования.

Врид помощника начальника инспекторского отделения Воробьев

Военный комиссар (подпись)

31 мая 1919 г.

РГВА.Ф. 6. Оп. 5. Д. 66. Л. 368 с об. — 373.

Подлинник — машинописный текст с автографами.

Приложение № 2

г. Серпухов

6 июня 1919 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ[347]

Из опросов сотрудников Канцелярии Полевого штаба выяснилось, что ХАРИТОНОВ, будучи больным человеком и отличаясь неприветливостью, в то же время обладает грубым голосом, что в связи с врожденной угловатостью и воспитанием делает его черствым человеком в глазах окружающих.

По службе ХАРИТОНОВ, являясь честным и справедливым работником, требует от своих подчиненных тщательной и усидчивой работы и за оплошности и промахи сотрудников пробирает их «на совесть», причем упреки, в случае незнания кем-либо своего дела, делает всем без исключения и всегда по заслугам, не имея на это злой воли.

Последнее время, по отзыву допрошенных, ХАРИТОНОВ стал корректнее.

Одни из допрошенных такое отношение на службе ХАРИТОНОВА объясняют его нервностью, другие характером службы в его канцелярии, являющейся напряженной в высшей степени, а другие видят в этом по отношению к себе придирки, хотя данных к наличию таковых не имеется.

ЛИМОННИКОВ, подтвердив указанные им в рапорте обстоятельства дела и выражения, допущенные ХАРИТОНОВЫМ при их объяснении, и не отрицаемые в то же время самим ХАРИТОНОВЫМ, как это видно из его — ХАРИТОНОВА — показания, заявил, что он готов был простить окрики ХАРИТОНОВА, если бы не вошел при их объяснении сотрудник Оперативного управления ВОЛКОВ. В присутствии последнего ХАРИТОНОВ начал ему вновь указывать его промахи и даже произнес вдогонку, когда ЛИМОННИКОВ уходил: «Я Вас заставлю слушать»[348].

Изложенное ВОЛКОВЫМ совершенно не подтвердилось и, наоборот, он, зная раньше грубости ХАРИТОНОВА, удивился в данном случае его корректности и был поражен поведением ЛИМОННИКОВА, который грубо и резко отвечал ХАРИТОНОВУ.

По словам ХАРИТОНОВА, за последнее время, благодаря халатного отношения сотрудников к службе, большое количество исполненных ими бумаг стало возвращаться обратно в канцелярию с указанием на ошибки в подсчетах, несоблюдение требуемых законом формальностей и т. д., уследить за которыми сам ХАРИТОНОВ не имеет, конечно, возможности. Когда при таких обстоятельствах были возвращены Контролем бумаги, то он — ХАРИТОНОВ, вызвав бухгалтера ЛИМОННИКОВА, которого даже вызывал на объяснение Контроль, указал ЛИМОННИКОВУ, что его отношение к делу хуже письмоводителя, при этом (так-как он, ХАРИТОНОВ, был возбужден этой неприятной для него бумагой), он говорил повышенным тоном, который у него и так громкий: ЛИМОННИКОВА, конечно, он не ругал, а указал, что, если ему, ЛИМОННИКОВУ, как заявлял он, не хватает времени, то он может посидеть и после 8-ми часов, как это делает сам ХАРИТОНОВ.

Сам ЛИМОННИКОВ, не отрицая того, что им были допущены неправильности (хотя и оправдывается тем, что ранее Контроль допускал такую неправильность), заявляет, что его желание было произвести не расследование отношений его с ХАРИТОНОВЫМ, а лишь перевод его на другую должность, дабы в будущем не иметь с ХАРИТОНОВЫМ дела, так как это дурно влияет на его — ЛИМОННИКОВА — здоровье.

Врид помощника начальника инспекторского отделения Административно-учетного управления Воробьев.

Военный комиссар (подпись).

«6» июня 1919 г.

г. Серпухов

Доклад В.В. Даллера Ф.В. Костяеву[349]

«Начальнику штаба докладываю: Начальника канцелярии Харитонова считаю хорошем, добросовестным работником, очень хорошо знающим свое дело.

Харитонов нередко в грубой форме отвечает и в грубой форме ведет разговор; но эта грубость не дерзкая, а врожденная, которую Харитонов, видимо, не всегда может преодолеть вследствие вообще своей нервности.

Лимонников не прав в служебном отношении, но вправе, как и все служащие, требовать от Харитонова необходимой сдержанности.

Полагаю:

1) Установить равновесие в отношениях мне самому;

2) Харитонову предложить перейти на более корректный тон и

3) Лимонникова оставить в канцелярии, предложив ему избегать промахов в порученном ему деле.

Владимир Даллер

8/VI.1919».

Резолюция Ф.В. Костяева[350]: «Полагаю издать соответствующий приказ (2 слова неразборчивы). 9/VI.1919. (подпись)».

Резолюция руководства ПШ[351]: «Умиротворить обоих самому начальнику Административно-учетного управления. Начальник штаба Костяев. Аралов[352]. 9/VI.1919».

Помета В.В. Даллера[353]: «Исполнено, к делу. Даллер. 5/VII.1919».

РГВА.Ф. 6. Оп. 5. Д. 66. Л. 368–372 об.

Подлинник — машинописный текст с автографами.

№ 2.16

Доклад С.И. Аралова Центральному комитету РКП(б) о взаимоотношениях Полевого штаба РВСР с Серпуховским советом

№ 708/2, г. Серпухов

11 июня 1919 г.

В ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ РКП

О взаимоотношениях Полевого штаба РВСР с Серпуховским советом сообщаю следующее: последовавшее по стратегическим соображениям размещение Полевого штаба в таком небольшом городе, как Серпухов, не могло, конечно, пойти бесследно, но в докладной записке президиума Совета не все вопросы освещены правильно. Возникавшие при переселении Полевого штаба небольшие конфликты между представителями штаба и Совета мною всегда ликвидировались обоюдным соглашением. В конце концов удалось добиться полного контакта между Полевым штабом и Советом: коммунистическая же часть сотрудников штаба приняла активное участие в местной политической работе. Организационная работа Серпуховского совета была все время не на должной высоте, что в конечном итоге способствовало ухудшению продовольственного положения города[354], дошедшего 2 месяца назад до острого кризиса. Угроза голодных бунтов рабочих побудила Полевой штаб напрячь все силы к улучшению продовольственного положения Серпухова. Южный и Восточный фронты по моему ходатайству прислали более 10 вагонов продовольствия в виде подарка серпуховским рабочим, Полевым штабом были выданы удостоверения представителям Совета о беспрепятственном проезде на фронт для закупки продовольствия. Были даны телеграммы на фронты с просьбой оказывать содействие, и экспедиции дали положительные результаты. Перед Наркомпродом было возбуждено ходатайство от имени Полевого штаба о принятии мер к улучшению продовольственного положения города; ходатайство было удовлетворено. Все эти меры дали возможность сгладить остроту момента, и продовольственное положение улучшилось. Серпуховской совет часто переживал тяжелый финансовый кризис и неоднократно обращался в Полевой штаб с просьбой о выдаче заимообразно нескольких сот тысяч рублей, и всегда Полевой штаб шел навстречу, чем много облегчил положение Совета. Таким образом, во всех крупных вопросах оказывалась поддержка. Переходя к фактам, приведенным в записке президиума Совета, могу сказать, что я от имени Полевого штаба дал согласие на переселение служащих, но просил, чтобы они не были поставлены в худшие условия, что Совет гарантировал. Никакой защиты буржуазии Полевой штаб не оказывает; если и есть примазавшиеся, чего трудно избежать, то мною приняты меры к их удалению; все же вновь поступающие подвергаются строгому контролю. Нарядчик Кульков, действительно оказавшийся из среды зажиточной буржуазии[355], после заявления председателя Исполкома т. Антонова о нежелании Кулькова подчиниться распоряжению о переселении, был мною немедленно уволен и направлен в распоряжение Военного комиссариата для назначения в армию[356]. Инцидент с начальником гарнизона, не понимающим сферы своей компетенции, после моих указаний ему ликвидирован принесением официального извинения начальником гарнизона Исполкому. Утверждение, что Генштаба Даллер «потребовал» вернуть соль спекулянту, не соответствует действительности. Вследствие отношения Исполкома мною было произведено расследование и выяснилось, что в Административно-учетное управление поступило заявление, адресованное в Реввоенсовет Республики, от одного из граждан г. Серпухова о якобы неправильном отобрании у него соли, которую он вез по разрешению. По инициативе комиссара Административно-учетного управления т. Семенова это заявление было препровождено за его и начальника управления Даллера подписями в Исполком, с припиской «расследовать дело» и просьбой «о результатах уведомить»[357]. Мною было тогда же дано распоряжение т. Семенову с указанием на недопустимость вторжения в сферу компетенции Совета и приказано впредь таких бумаг не посылать. Что касается указаний на более благоприятное положение штаба в смысле отопления, то действительно температура в помещении штаба поддерживалась во время зимы на уровне, при котором возможна работа, ибо в противном случае работоспособность была бы понижена, что не могло не отозваться на обороне Республики. Город вполне мог быть удовлетворен заготовленным запасом дров, если бы Совет наладил подвоз. Сотрудники Полевого штаба, жившие в городе, были в одинаковых условиях с остальным населением, и температура в их квартирах спускалась ниже нуля градусов. Считаю, что фактам, изложенным в докладной записке президиума Серпуховского совета, придано большое значение и сама апелляция в РВСР и ЦК для меня кажется излишней и мало обоснованной.

Все эти недоразумения были решены мной после моего приезда с фронта.

Военный комиссар и член РВС Республики Аралов

Резолюция В. Максимова: «Настоящее объяснение вместе с докладом Серпуховского районного комитета передать для ознакомления тов. Гусеву и В.М. Смирнову во избежание подобных описанных здесь трений. 19/VI.1919 г. Владимир Максимов»[358].

РГВА.Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 189–190 об.

Отпуск — машинописный текст на бланке «РСФСР. Военный комиссар Полевого штаба и член Революционного военного совета Республики» с автографом.

№ 2.17

Доклад коммуниста — шифровальщика Полевого штаба — С.И. Гусеву о необходимости отстранения генштабиста от шифровального дела.

г. Серпухов

12 июня 1919 г.

Комиссару Полевого штаба Реввоенсовета Республики

При разработке и утверждении новых штатов Полевого штаба в октябре месяце 1918 г. тов. Аралову удалось отстоять на должность заведующего шифрами Полевого штаба и его помощника — «партийных работников». Чем последнее диктовалось — считаю совершенно излишним распространяться, но полагаю, что необходимость такой предусмотрительности по этому вопросу и по сей час не потеряла свою остроту. Однако некоторое время тому назад по единоличному указанию бывшего начштаба Костяева к заведующему шифрами было приставлено еще одно лицо — генштаб.

Причиною такого распоряжения послужило исчезновение при рассылке 3-х экземпляров не введенного еще в действие шифра. <…> Для меня же, как заведующего шифрами, такое положение вещей представляется очень щекотливым. Ибо, формально и фактически являясь ответственным не только за цельность количества шифров, но и за сохранность и конспирацию таковых, с приставлением ко мне генштаба (вся деятельность коего по части шифров сводится к тому, что он получает вместо меня прибывающие пакеты с шифрами и после ознакомления с ними передает их мне для хранения и пользования, а равно и для снабжения таковыми соответствующих штабов) лишает меня всякой гарантии минимального сохранения конспирации шифров. Последнее считаю абсолютно ненормальным.

Докладывая изложенное, прошу ваших соответствующих распоряжений.

Заведывающий шифрами (Портнов)

Резолюция С.И. Гусева[359]: «Тов. Данишевскому. Составить приказ об обязательном шифровании исключительно коммунистами. Кроме того, необходимо строго проверить состав шифровальщиков, насколько они старые и верные работники. С. Гусев. 1/VIII».

Помета К.Х. Данишевского[360]: «Тов. Горшкову. Прошу составить проект соответствующего приказа и представить мне. 2/8. Данишевский».

РГВА.Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 214.

Подлинник — машинописный текст на бланке «Полевой штаб Революционного военного совета Республики» с автографом зеленой ручкой.

№ 2.18

Из протокола заседания МК РКП(б) — запись доклада С.И. Гусева о коррупции в Полевом штабе Реввоенсовета Республики и о недостатках в работе военной цензуры.

21 июня 1919 г.

Протокол заседания Московского комитета РКП от 21/VI.1919 г.[361]

Гусев: (…) Заканчивая свой доклад, я хочу обратить внимание Московского комитета на Ставку в Серпухове. Атмосфера там крайне скверная.

В то время, как на фронте во главе всех частей рядом с командным составом стоят коммунисты и всюду есть такие коммунистические ячейки, здесь, в Серпухове, коммунистов крайне мало, лучшие товарищи из ячейки увезены были тов. Араловым на Западный фронт, оставшаяся мне ячейка не имеет ровно никакого влияния.

Серпуховские военные специалисты позволяют себе совершенно недопустимое обращение с товарищами коммунистами. Местная же организация коммунистов тоже ведет себя не совсем правильно: она ведет агитацию против Полевого штаба, возбуждает против него агитацию рабочих. В отделах Полевого штаба не везде есть политические комиссары, а некоторые из имеющихся комиссаров не на высоте положения. Вы все понимаете. Как важно, чтобы у нас в Полевом штабе было все благополучно, чтобы там была сильная коммунистическая ячейка, учредившая строгий контроль за бесчисленными специалистами. Потому я предлагаю Военной организации при МК РКП(б) выделить подходящих товарищей, твердых и надежных, послать их для работы в Полевой штаб. Надо установить строгий контроль, коммунистический контроль, в штабе и наладить партийную работу в уезде, где часто происходят дезертирские восстания.

Тов. Гусев отвечает на поставленные ему вопросы.

1) О военной цензуре. Наша военная цензура часто пропускает в печать то, что нельзя пропускать, и не пропускает то, что можно. Это происходит оттого, что она оторвана от военного командования и действует самостоятельно. Ее надо подчинить командованию фронтов.

(…) О Ставке. Там действительно много негодного элемента и серпуховская буржуазия устроилась им на службу. Там есть вещи, о которых я буду говорить с Дзержинским. (…)

ЦАОПИМ.Ф. 3. Оп. 1.Д. 101. Л. 1, 3 об.

Подлинник — машинописный текст с автографом.

№ 2.19

Из докладной записки военного комиссара ЦУПВОСО В.В. Фоминова в ЦК РКП(б), Э.М. Склянскому о своих методах работы, о б. начальнике УВОСО Восточного фронта В.А. Жигмунте, начальнике ЦУПВОСО М.М. Аржанове и других руководящих кадрах управления.

6 июля 1919 г.

Весьма секретно.

1) В Центральный комитет Российской коммунистической партии;

2) Заместителю председателя Революционного военного совета Республики тов. Склянскому;

Копия: члену РВСР военному комиссару Полевого штаба тов. Гусеву.

Члена ВЦИК военного комиссара Центрального управления военных сообщений В.В. Фоминова

Докладная записка

(О назначении военных комиссаров и их взаимоотношениях с военными специалистами)

(…)[362] Возможны — и применения[363] на практике — два основных направления деятельности военных комиссаров при техниках специалистах военного дела.

Первое открывает в своем существе лозунг: «Бей специалистов». Пусть здравствует главенство комиссаров. Этот метод имеет нескрываемую тенденцию к захвату аппарата военных сообщений в руки специалистов-коммунистов. Захват должен начаться с немедленного занятия руководящих постов — начальников военных сообщений (в данном случае всех инстанций, их помощников и начальников отделов).

Основанием и оправданием этого метода являются два положения: а) измена и предательство со стороны белых — специалистов в отдельных случаях; их формальное ради «сребреников» отношение к делу — как массовое явление, как правило. Предположение, что наличных сил коммунистов достаточно, чтоб захватить аппарат в свои руки и вести дела в соответствии с требованиями. Питомником этого направления является Петроград. Оттуда даже представлена схема организации аппарата военных сообщений по этому принципу (Схема прилагается в конце доклада)[364].

Второе направление основывается на всемерном использовании опыта знаний специалистов и убеждении в невозможности дела одними своими усилиями. Это не возможно без возложения ответственности на них. Ответственность же возможна при условии предоставления известной дозы инициативы — самостоятельности.

Эта последняя точка зрения является официальной точкой зрения партии. Она принята VIII съездом партии и, следовательно, обязана к практическому проведению для всех членов партии. Этот же принцип положен в основу строения всего организма военных сил страны. Приказом Революционного военного совета Республики от…[365] № 461[366] воспрещается военным комиссарам вмешательство в техническую сторону дела. Однако до сих пор намеренно не определены точно права и обязанности военных комиссаров. При должном удельном весе, такте, уме, всего стается[367] широкая возможность влиять самым ощутительным[368] образом на ход дела.

Я принадлежу к числу проповедников официальной веры партии, не за страх, а за совесть. Не потому, что эта линия официальна и обязательна, но из-за одной дисциплины, а потому также, что мое собственное убеждение совпадает с линией партии. И поскольку на меня возложена обязанность объединять деятельность всех военных комиссаров военных сообщений Республики, я (по мере сил) обязываю подчиненные мне инстанции к применению именно этого метода взаимоотношений с военными специалистами. (…)

Считаю уместным лишь двумя примерами из практики подтвердить несостоятельность первого метода.

В течение 8-ми месяцев начальником военных сообщений Восточного фронта был В.А. Жигмунт, член РКП (правда, очень молод член). В прошлом он — член коллегии Народного комиссариата путей сообщений.

Помощников, начальников отделов и вообще ответственных должностных лиц он подобрал себе также партийных. В каком состоянии оказался аппарат военных сообщений на Востоке — об этом я уже говорил. Об этом свидетельствуют прилагаемые к докладу материалы. Это же подтверждают сведения, идущие от нового начвосовост — Генерального штаба Афанасьева и военного комиссара при нем т. Парамонова (см. приложения).

Второй пример — из областей, близко соприкасающейся[369] с военными сообщениями. В ведомстве путейском аппарат построен на принципе главенства комиссаров и безответственности техников-специалистов. Нет оснований свидетельствовать о практической пригодности этой системы и, тем не менее, и ее преимуществах. И наоборот, есть много поводов утверждать обратное. Поводы общеизвестны. Он стали притчей во языцех.

Как всюду в частях армии специалисты — мастера военного дела в военных сообщениях — расколоты революцией на три неравные силы. Лучшей, небогатый численно[370], работает с революцией за совесть. Работает, несмотря на голод, обнищание, контраст с прошлым. Их, этих людей, несущих свои знания на алтарь освобождения человечества, нельзя не окружать любовью и уважением. Таких немного в аппарате военных сообщений. Но они есть.

Вторая группа (самая многочисленная) — несущие «большевистский гнет» по тяжкой материальной необходимости. Эти ненавидят революцию и всех иже с нею. Изуродованные «великим провокатором народов» — капиталом, они трусливы, как на барометре на них заметны колебания политической непогоды; они пассивно враждебны и «подкладывают свинью» (иногда) трусливо, осторожно, вопреки расчетам дня, по классовой ненависти. Они ценны лишь своим опытом, знаниями, организационными навыками. Они не творят новых форм, несут лишь с собой традиции; они формально относятся к работе; они безучастны к ее конечному результату. Но все ж они необходимы. Заменить их некем. И поучиться классу победительно[371] у них все же есть чему.

Третий слой. В большинстве сильные, смелые, враждебные. Хитрые. Шпионы. Работают по поручению еще не поверженных врагов. Собирают сведения. Передают. При отстранении стратегических резервов на фронтах и необходимости ведения войны методом переброски войск по так называемым внутренним коммуникационным[372] линиям — шпионаж в органах военных сообщений приобрел первостепенное значение.

Отношения к первым двум группам со стороны прокуроров революции — военных комиссаров — явствует из самой природы этих групп. Разногласий здесь нет. Особняком стоят шпионы и предатели. В процессе текущей работы в учреждении их нет возможности уловить, уличить. На основании массы мелких наблюдений можно л ишь локализовать подозрения на определенной группе лиц. Дальше уже необходим метод бесцеремонного стыка; установление, по возможности, всех связей и знакомств, потом аресты, потом улики, потом беспощадная расправа. Сил для осуществления этой системы борьбы с предательством в распоряжении военных комиссаров нет. Необходимо привлечение сыскных органов, в данном случае — Особого отдела ВЧК. На применении этой меры к группе служащих Центрального] управления] военных сообщений я и настаиваю перед Особым отделом.

Тот же метод борьбы рекомендую комиссарам УПВОСО фронтов.

(…)

О начальниках ЦУПВОСО при ПШ РВСР М.М. Аржанове и И.А. Бармине

(…)

Личность начальника Центрального управления военных сообщений М.М. Аржанова характеризуется следующими основными чертами.

Честолюбив. Крайне привержен к материальным благам и жизненным удобствам. Эти две причины — никакие другие — являются стимулами его деятельности. Только этим — ничем другим — обусловливается его относительная ценность. Ради того, чтоб удержаться при той сумме материальных благ, которая сопутствует должности начальника Центрального управления военных сообщений, он напрягает усилия, стремится показать свою ценность. Отнюдь не ради самого дела.

Крайне неразборчив в средствах укрепления собственного благополучия. Правил какой бы то ни было морали не знает. Разве готтентотской. И это отнюдь не преувеличение и не красное словцо. Наоборот — это существеннейший элемент его нравственного облика, поскольку вообще уместно касаться в данном докладе вопросов нравственности.

Вещи и преимущества, присвоенные должности (автомобиль, кабинет, мебель и пр.) он рассматривает, как приданные ему лично.

Полное пренебрежение к правам (юридическим, естественным — одинаково) своих подчиненных; даже помощников. Мстителен. За прямоту и указания на ошибки подчиненных преследует с настойчивостью, доступной лучшей участи[373] (начальник 1 отдела Генерального штаба Савенко, Генерального штаба Никулин, Генерального штаба Афанасьев и масса мелких сошек упечены им на низшие должности, сосланы на фронт и уволены вне всякой зависимости от полезности и способности к работе).

Лжив. В вопросах служебных и личных одинаково лжет всем по поводу и без повода. Часто наивно, нелепо. Иногда опасно и вредно. В докладах тт. Троцкому и Склянскому, начальнику Полевого штаба, докладах[374] неизменно в моем или моего заместителя присутствии, искажает истинное положение дел в сторону затушевывания недостатков аппарата, невыполненных обещаний и, следовательно, в результате возможности неверных боевых расчетов.

Стремится (что, впрочем, естественно, характеризует не его одного) попадать на доклады без комиссара-свидетеля и путем беззастенчивого вранья «укреплять» собственное положение. Не столько умен, как практичен. И то односторонне — в целях использования своего служебного положения для личных, семейных и прочих удобств.

Имеет значительный — по долголетию (25) опыт в железнодорожном деле. Стаж — от мелкого агента до управляющего Эксплуатационным управлением железных дорог уже после Октябрьской революции. Высшего военного образования не имеет, военный отчет также незначителен, что для начальника ЦУВС является минусом и серьезно тормозит работу в иных ее частях. Качественно ценность его опыта по…[375] системе будет правильным оценить отметкой 3. Это не мешает ему при всяком удобном или неудобном случае щеголять фразами самовосхваления, неизменно начинающимися со слов «Я четверть века» и т. д. и именовать себя «создателем диспетчерского дела в России». На этот последний титул он, кажется, имеет некоторое действительное право.

Легкомыслен и болтлив. Вся его деятельность — даже положительная, полезная — неизменно носит на себе отпечаток…[376] фразы, эффекта, показанного[377].

Серьезности, глубины, размаха мысли и творчества — нет и не обещает быть.

Как администратор — не поддается короткой, резкой оценке. Имеет достоинства. Есть нажим. Умение отдавать приказания гак, чтоб они исполнялись. Часто это уменье граничит с неизречной[378] наглостью.

Дисциплину среди подчиненных поддерживает без труда — методами сильно, но не надолго действующими (разносами, угрозами, взысканиями, арестами).

Сам исполнителен, но без инициативы, за исключением вопросов хозяйственных.

Крайним и резким его недостатком является неумение конструировать местные органы военных сообщений, руководить, совершенствовать аппарат в зависимости от накопляющегося опыта. Правда, значительную долю неурядицы надлежит отнести на счет объективных условий. Однако знание сознательных усилий к устроению остается неизменно великим.

Местные органы — фронтовые и армейские УПВОСО — возникли стихийно, из местных сил и средств. До сих пор работают кустарно. Их организация крайне не совершенна. Подбор сотрудников случайный и в силу этого нуждающийся в близком руководстве и инструктировании. Основные[379] элементы всякого административного аппарата, в частности УПВОСО — 1) центр (мозг и хозяин); 2) связь и 3) местные органы всех инстанций. Лишь при относительном совершенстве этих трех слагаемых сумма может считаться удовлетворительной. Центральный орган «ЦУПВОСО» — относительно совершенен. Относительно потому, что и здесь есть крупные изъяны. Подбор работников удачный. Много ценных знатоков дела. Но система работы отделов и отделений не объединяется в лице начальника управления. Он не дирижирует работой, не руководит ей. Лишь шумит, часто по-репетиловски. От этого слаженности, дружности, если позволительно так выразиться — ансамбля нет.

Разносы, угрозы, полное пренебрежение к достоинству подчиненных действуют сильно, но не надолго. Создается привычка не служить, а прислуживаться. С исчезновением грозного начальства из поля зрения — хотя бы временно — дело с облегчением (как нечто неприятное) откладывается.

Важнейший из отделов центрального управления 3-й (военно-эксплуатационный) отнюдь не смеет блистать совершенством организации. Напротив, на его работе очевиднее всего отсутствие разумного руководства со стороны начальника. Для близкого наблюдения ясно, что тут не одно «некогда» или еще «не добрался». Нет, М.М. Аржанов знает, что отдел, где сосредоточены 65–70 % работы ЦУВС — все перевозки — тяжко болен. Я неоднократно обращал внимание на это. Он соглашался. Но пока все ограничивалось разносами. Здесь мы, несомненно, имеем дело с незнанием методов организации — научной, серьезной постановки работы; неумением ввести простую, целесообразную, удобную, совершенную систему работы, чтоб требовала она от людей несложных навыков, свободных от массы ненужного, рутинного.

А это так важно. Чтоб победить, нужно — наряду с прочими элементами — иметь систему борьбы не только не худшую противника, но и превосходящую — по целесообразности[380].

Второй элемент — связь может считаться удовлетворителен[381] (имеется в виду связь в техническом смысле этого слова). Затруднения лишь во взаимоотношениях с другим ведомствами при эксплуатации связи. Устранение этого недочета выходит за пределы одного ЦУПВОСО. Ему, в лучшем случае, может принадлежать почин в этом деле.

Плохо дело с получением нужных ЦУПВОСО сведений с мест. Они получаются бессистемно. Получается много ненужного балласта в ущерб необходимому. Точных, коротких, ясных норм не создано. Много параллельного с работой НКПС. Эта область близко граничит с несовершенством местных органов. Надо их обучить ходить. Готово обученных нет. Тут М.М. Аржанов совсем не состоятелен. Его целиком поглощает текущая работа. Он почти беспомощно барахтается в ее волнах; он не в силах выбраться на остров, на высоту, чтоб обозреть всю работу, создать основные…[382], которые позволили бы овладеть бьющими отовсюду бурными ручьями все новой текущей работы, заковать ее в стальное русло системы. Вперед не смотрит, не может смотреть. Лозунг его, хоть может быть несознаваемый — «довлеет дневи злоба его». Исключение составляют лишь хозяйственные вопросы и некоторые заботы об «устройстве» служащих. В этом М.М. Аржанов проявляет похвальную деятельность.

Еще одна (важнейшая) сторона характеристики — политическая. Часто говорит о его полной преданности интересам революции. Кажется, неоднократно возбуждал вопрос о вступлении в члены РКП. Излюбленный мотив его на этот счет — разглагольствования о том, что вот-де «Вашего покорного слугу первым расстреляют, когда придет Колчак» и т. д. Смело берется иной раз рассуждать на тему об исторической неизбежности пролетарской революции и о том, сколь презренны специалисты, не понимающие этой неизбежности. Повторяется. Запас его социальных идеек крайне тощ. Он не идет дальше замызганных, разрозненных мыслишек, заимствованных из разговоров со знакомыми большевиками и редко прочитываемых газетных статей. С первых же слов неизменно сбивается с мысли, переходит на чисто обывательский жанр. В заверениях его лояльности ясно слышен и чуется образ мелкого хищника, изуроданного[383] капиталом, способного рассматривать явления лишь с личной точки зрения. Был бы мне стакан чаю и хлеб с маслом по утрам — а на все остальное наплевать. Бесконечное презрение к…[384] засело в нем неискоренимо и сквозит сквозь все его реляции, в его делах, обращении с людьми, манерах.

Так было до недавнего времени. Но в течение последних двух недель имели место 3 факта, вселяющие подозрения, но недостаточные для категорических выводов. Изложу их: 1) В один из докладов начальнику Полевого штаба (дата) возник вопрос о маршруте, которым следовало направлять 2-ю бригаду 5-й стрелковой дивизии, которая перебрасывалась тогда с Восточного фронта на Южный (потом назначение изменено было на Петроград). Бригада была расположена в районе Бирска. Посадка ее на суда долго задерживалась отчасти из-за отсутствия готового тоннажа на Белой, отчасти из не сосредоточения во время самих частей…[385] Тоннаж был выслан из Казани. М.М. Аржанов стал излагать соображения о преимуществах перевозки этой бригады по железной дороге от Уфы. До Уфы же бригада, по мнению М.М. Аржанова, должна была дойти походным порядком. В этот момент начальник Полевого штаба Ф.В. Костяев стал разговаривать по телефону с т. Склянским. М.М. Аржанов подошел к карте, где нанесено расположение частей по фронтам, стал подсчитывать количество верст от Бирска до Уфы. Меж тем взгляд его был направлен не столько на версты, сколько на нумерацию дивизий, расположенных по фронту. Необходимость подсчета ничем не вызывалась, тем более что точное число верст от Бирска до Уфы было известно М.М. Аржанову и тут же, в разговоре, было лишний раз подсказано ему моим заместителем т. Щукиным, присутствовавшим на докладе. Подозрительность этого случая усугубляется тем, что М.М. Аржанов крайне чуток в отношениях к начальству. Такая бестактность, как созерцание секретнейшей карты в чужом кабинете, да еще начальства, никак не вяжется со всем остальным поведением М.М. Аржановом[386] в таких условиях. Во всяком случае, следует признать здесь наличие чрезмерного любопытства — предательского или обывательского судить нет данных. Но при взгляде на карту становится так очевидной вся колоссальная важность передачи этих сведений командованию белых — что, может быть, непроизвольно, построения рассудка грешит смешением с боязнью.

В это же время началась переброска 2-й и 3 бригад 2-й стрелковой дивизии из района ст. Чишны (см. Злат. к Царицыну, потом 3 бригада была повернута на Петроград). На этом же докладе дважды, в присутствии т. Щукина, начальник Штаба указал, между прочим, что линия Творино — Царицын не занята противником и, следовательно, движение эшелонов по ней возможно. С эшелонов 2-й бригады по железной дороге маршрутом Чижны — Самара — Сызрань — Пенза — Ртищево — Балашов — Поворино — Царицын (остальные эшелоны — из Самары Волгой до Царицына). При подходе головного эшелона (из 6-ти) к Балашову М.М. Аржанов вдруг отдает распоряжение повернуть эшелоны на Камышин для перегрузки и дальнейшего следования водой. На позднейший вопрос — на каком основании — он ответил, что линия Поворино — Царицын перерезана противником. При дальнейшем объяснении установлено, что он якобы понял отрицательное заявление Ф.В. Костяева в том смысле, что эта линия перерезана. Как он мог понять таким образом совершенно категорическое, не допускающее двух столкновений, двукратное заявление начальника Штаба — остается неясным.

Вся сущность подозрений заключается в том, что (по обстановке) его распоряжение могло пройти незаметным для меня. Его разоблачил случайно помощник начальника 3-го отдела Гавшевский. А положение под Царицыным было таково, что задержка подкреплений полсуток, даже на час, была крайне соблазнительна, ибо грозила революции бедой.

Правда, через полтора суток из Полевого штаба было получено сообщение о перерыве к этому времени линии Поворино — Царицын на участке Серебряково — Арчеда. Эшелоны все равно пришлось повернуть на Камышин. Ранее распоряжение вышло об этом даже удачным[387]. Но это уже дело случая. Существо подозрений остается в силе.

27 июня — новый аналогичный случай. 25 июня началась, между прочим, переброска 7-й стрелковой дивизии из Воткинска в район Курск — Льгов. К этой дивизии придана и должна была идти вместе с ней отдельная бригада т. Аргира, потом было получено дополнительное распоряжение направить эту отдельную бригаду в район Балашова, двум же бригадам 7-й дивизии следовать прежним назначением М.М. Аржанов известил заместителя наркомпуть т. Маркова об изменении маршрута и направлении всей дивизии в район Балашова. Из просмотра редакции распоряжений об этой перевозке я установил, что их отнюдь нельзя понять в том смысле, что нужно повернуть всю дивизию. Был запрошен Полевой штаб и теперь уже установлены нужные маршруты.

Для всех трех случаев общими чертами являются: некоторая запутанность обстановки — призрачная неясность оперативных распоряжений, мутная водица, дающая возможность формальных отговорок. Непременно крайняя срочность перебросок, когда из Полевого штаба по телефону получились настоятельные указания о том, чтобы «гнать эшелоны вовсю», и когда всякая задержка на час имеет значение.

Я отнюдь не страдаю шпиономанией. Не делаю категорических выводов. Говорю лишь о подозрительности некоторых действий Аржанова.

К этой категории моих наблюдений относятся еще следующие: М.М. Аржанов проявляет чрезмерно большой интерес к оперативным делам и военным секретам.

Всюду, где можно, в поездках, он всем могущим знать кое-что задает вопрос о числе войск, их расположении, производительности патронных заводов и т. д.

В частности, такая его любознательность бросилась в глаза во время последней моей поездки с ним (19–23 июня) на Южный фронт — в связи с сообщениями КПС о катастрофической загруженности узлов Курск — Касторная и невозможности (в силу этого) подвоза подкреплений. Кстати, в эту поездку он ярче всего демонстрировал свою неспособность, глубоко и разумно, руководить делом. Тот же[388]. Наиболее близко стоящие к нему подчиненные сосредоточивают на себе также много подозрений. Таковы — состоящие для поручений при нем В.В. Ахшарумов и С.М. Танненберг и 2-й помощник начальника 3-го отдела — Юдичев.

Проверить до конца обоснованность подозрений аппаратом комиссаров нет возможности. Об этом я уже говорил.

Крайне слабо поставлена в управлении конспирация военных тайн.

К делу сводок о передвижении войск М.М. Аржанов привлекает чересчур много людей, отношение которых к этому делу является, по меньшей мере, отдаленным. Теперь производится обследование порядка хранения военных тайн.

Это обстоятельство, впрочем, не столько характеризует административную несостоятельность М.М. Аржанова.

В силу ли своей болтливости или намеренно, но всегда с особым удовольствием и длиннотами смакует он неудачи на фронте, недостатки отдельных видных большевиков, в особенности своего начальства, критикует их отдельные неудачные распоряжения. При этом привирает неимоверно. И непременно в присутствии многих. Впрочем, без особой злобы — так, со значительным привкусом сплетен.

При известиях с фронта об отходе распространяет вокруг себя невероятную панику; муссирует, изобретает новые сведения, не имеющие никакого сходства с действительностью.

Намеренно или в силу свойств характера — решить нет данных. Вероятно — основная причина вторая с легкой примесью первой.

Все существенные группы наблюдений над характером деятельности поведения М.М. Аржанова, что мне удалось сделать в течение 2-х месяцев работы в качестве военного комиссара ЦУПВОСО.

Характеристика страдает значительным недостатком — отсутствием ссылок на факты, подтверждающие обоснованность выводов. Отнюдь не потому, что фактов нет. Их чрезмерно много. Подкрепить ими справедливость каждой группы свойств М.М. Аржанова не представляло бы труда. Но доклад неизмеримо распух бы от этого. Допускаю этот крупный пробел, потому что нет решительно никаких данных заключить о личной моей неприязни к М.М. Аржанову. Отношения с ним вполне прекрасные. Резких конфликтов удается избегать. Характеристику можно сконцентрировать на следующих коротких положениях:

1. В политическом отношении внушает серьезные подозрения.

2. Как администратор — обладает значительными достоинствами, но не менее значительными недостатками.

3. Как теоретик и организатор, глубокий, серьезный руководитель делом — не выдерживает даже самой поверхностной критики.

4. Общие черты: без каких бы то ни было этических устоев — без всяких богов и…[389] в душе; строжайший и последовательнейший исповедник культа личного благополучия. Этому божку приносится в жертву все.

5. В будущем нет никаких оснований ожидать развертывания новых планов и способностей — следовательно, с точки зрения лучшего руководства делом М.М. Аржанов выявил себя полностью, со всем своим небогатым содержанием.

Нужно указать еще на одно, извне привходящее обстоятельство, осложняющее работу начальника Центрального управления военных сообщений. Вокруг М.М. Аржанова создалась атмосфера травли и недоверия.

В Полевом штабе его расценивают невысоко и не верят ему; в Реввоенсовете — также; ВЧК и (в особенности) Особый отдел ВЧК — Народный комиссариат путей сообщения ведут против него ожесточенную кампанию, хоть и не в силах собрать бесспорный материал.

В некоторых вопросах ЦУПВОСО отождествляется с личностью Аржанова и это имеет свое отрицательное значение при решении некоторых крайне серьезных дел. Таков вопрос о военном положении на железных дорогах. При обсуждении его иные противники… военного ведомства в проведении военного положения аргументировали примерно в таком роде: «Как, Аржанов будет приказывать ВЧК и НКПС» и т. д.

В воздухе уже повисло ожидание, когда «наконец» уберут Аржанова. Задают даже некоторые вопросы на эту тему.

М.М. Аржанов чуток. Атмосфера травли, недовольства, недоверия нервирует его, обесценивает его немногие, но, несомненно, имеющиеся достоинства. Я докладывал т. Склянскому и в Полевом штабе т. Аралову о необходимости разрешения атмосферы вокруг Аржанова, поскольку он не заменен лучшим. Кажется, после доклада последовало некоторое улучшение.

До сих пор я был энергичным защитником Аржанова, отнюдь не расценивая его высоко. Позиция его многочисленных, часто беспардонных противников представляется мне легкомысленной. Говорят лишь — прогнать. Никто не договаривает — кем заменить. А в этом, как раз, вся соль.

Аппарат военных сообщений при Аржанове так или иначе работает. Напоминать о важности перевозок войск в этот момент излишне. Всякая смена влечет за собой некоторый период междуцарствия, пока новая метла не овладеет делом, не освоится с ним в полной мере. На этот период (продолжительность его различна) ослабление… деятельности аппарата, бесспорно будет иметь место. Так бывает во время хотя бы коротких отлучек Аржанова и замены его другим.

Если так, то смена может быть оправдываема лишь несомненными и крупными преимуществами нового кандидата. Между тем, бесспорно лучшего, безусловно выше стоящего кандидата до сих пор никто не только гарантировал, но и не выдвигал. Втихомолку, трусливо и безответственно подсовывают кое-кого, но все это крайне не серьезно, легковесно. При таком отношении к делу через месяц, если не раньше, явится необходимость новой замены — и так без конца.

Положение может быть формулировано так.

На посту начальника такого чуткого, сложного, важного аппарата, как Управление военных сообщений, не только желателен, но и необходим более сильный кандидат, чем М.М. Аржанов.

Замена его настоятельно нужна, но требует крайне осторожного заместителя.

До сих пор такового не имелось.

Лучшим исходом, несомненно, явилось бы назначение партийного техника, достаточно сильного. Его, говоря по совести, нет. Образец работы одного из тайных претендентов на этот пост представляю (См. в приложениях т. Голлендера, военного комиссара 3-го отдела ЦУПВОСО). Доклад адресован мне.

Остается выбор из ценных специалистов.

На основании наблюдениий — беру на себя ответственность аттестовать 3-х сильнейших кандидатов:

1. Серебряков Владимир Георгиевич — Генерального штаба бывший генерал-майор.

Глубокий теоретический знаток военных сообщений. Лучший из всех, кого мне удавалось наблюдать. Подходит к вопросам научно, серьезно, всегда с обстоятельной аргументацией, с большим размахом мысли, додумывает до конца, до деталей. Много писал по военным вопросам. Практический стаж значителен. Во время войны 1914–1918 гг. был начальником военных сообщений Румынского фронта.

В последнее время начальник военных сообщений Белитармии (теперь 16-й армии).

В данный момент — инспектор при начальнике центрального управления.

Минус — слабость военных импульсов, что он сам признает в беседе с близкими.

Угнетен материальным ущербом, нанесенным революцией. Он из довольно состоятельной фамилии; ныне ходит в кое-каких сорочках, хоть (по привычке) чистенько и аккуратно. Естественно, что общее настроение его нерадушно. Однако не злобствует.

Как руководитель и организатор стоит безусловно высоко. Как администратор слабее, но…[390]

Нет смелости и развязности в обращении с различными инстанциями Советских учреждений, как у Аржанова. Нет нажима. Этот недостаток может и должен быть компенсирован более активной ролью военного комиссара.

Точных данных о политической физиономии его не собрано. Общее впечатление — безопасен. Самый серьезный из имеющихся кандидатов[391].

2. Бармин Иван Александрович — Генерального штаба бывший генерал-майор.

Стаж более 20 лет. Служил долгое время заведывающим передвижением войск в различных районах, главным образом на Западе.

В войну 1914–1918 г. был, между прочим, начальником эксплуатационного отдела при Ставке (Главперевоз). Дело знает основательно. Властный. С большой волей и нажимом. В этом он отнюдь не слабее Аржанова и едва ли не превзойдет его. С политической стороны — вполне безопасен.

Теоретическими познаниями не блещет.

Очень серьезный кандидат. Если бы сказалось, что Серебряков не принял бы поста, ссылаясь на слабость воли и малой неприспособленности к современным условиям — Бармин может заменить его без особых дефектов.

3. Томлин Сергей Владимирович — Генерального штаба бывший генерал-майор.

Стаж не велик. Дело относительно знает. Первоначально берет вопрос глубоко и верно, но никогда не додумывает до конца. Бросает лишь мысль — искру, которая, ярко-ярко блеснув, угасает без следа. Есть основания опасаться, что как администратор разменяется на мелочи, не сумеет сохранить за собой основных нитей[392] руководства. Был начальником военных сообщений Северного фронта. Теперь помощник начальника центрального управления.

Значительно слабее двух первых.

Есть еще довольно сильный кандидат, четвертый — Чеботаревский Владимир Николаевич, начальник 2-го отдела ЦУПВОСО. Бывший полковник. Старый опытный передвиженец. Был долгое время заведывающим передвижением войск Рязанско-Уральского и других районов. Дело знает очень основательно. Умный. Прямой…[393], не лебезит перед начальством. Держится независимо.

Кандидатура его не может считаться серьезной по формальным причинам. Он не Генерального штаба и против его назначения будет энергично восставать Полевой штаб.

Есть возможность гарантировать лишь вероятное превосходство каждого из этих кандидатов и особенно первых двух.

Выявит ли себя это превосходство на практике — ручаться трудно.

Увольнение М.М. Аржанова встретит главное препятствие со стороны т. Троцкого, в котором М.М. Аржанов, изловчаясь встречать по приезде в Москву и докладывать без свидетелей — поддерживает счастливую уверенность, что на Шипке все спокойно.

Приложения:

РГВА.Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 12 об—21.

Заверенная машинописная копия[394].

Глава 3

Эксперимент ЦК «с оттенком озорства», или Заговор в Полевом штабе Реввоенсовета Республики

И после VIII Съезда РКП(б) В.И. Ленин продолжал активно вмешиваться в военные вопросы. Так, 28 апреля Л.Д. Троцкого как следует пнули на заседании Политбюро, рассмотревшем вопрос «о выполнении резолюций партийного съезда о реорганизации Всероссийского главного штаба и др. организаций Военного комиссариата»[395]. Ильич твердо держал руку на пульсе военного ведомства.

Дело о заговоре в Полевом штабе развернулось как раз в тот момент, когда своего апогея достигли разногласия Троцкого по поводу «защиты Петрограда» с Центральным комитетом (так сформулировал в «Моей жизни» Троцкий), а в частности — выясняется из послания председателя РВСР большевистскому ЦК — с самим Лениным[396]. По выражению Троцкого, «в технической и оперативной областях я видел свою задачу прежде всего в том, чтобы поставить надлежащих людей на надлежащее место и дать им проявить себя. Политическая и организационная работа моя по созданию армии целиком сливалась с работой партии»[397]. Ленин, вероятно, видел свою задачу так же — ему нужны были преданный человек в РВСР из авторитетных партийных «бонз», удельный вес которого в партии будет не меньше, чем у Троцкого, и Главком, который будет проводить нужный Ленину стратегический план. Такими людьми могли стать С.И. Гусев и С.С. Каменев. Ленин знал, что они сработались на Восточном фронте и что за Каменевым стоит небольшая группировка военных, лично ему преданная и подконтрольная Гусеву[398]; свою роль должно было сыграть и то обстоятельство, что Гусев ненавидел Троцкого и Вацетиса и еще в декабре 1918 г. критиковал Реввоенсовет Республики как абсолютно недееспособный орган[399].

Троцкий 24 мая фактически отписал в ЦК, что такое назначение нецелесообразно[400]. В данных условиях и пригодился доклад Антонова: Ленин достал «джокер»…

Раскручивать дело «Ставка» начало Серпуховское Особое отделение ВЧК — по сути, «карманная» контрразведка Семена Аралова. Ее начальник А. Волков представлял из себя партийного работника, плохо представлявшего себе технику контрразведывательного обеспечения. Настолько плохо, что однажды даже засветил своих агентов на совершенно ненужной работе[401]. 14 апреля запаниковал Аралов, отправив ориентировочно Кедрову записку, в которой заявил о возможности нападения на Ставку агентов белогвардейцев и просил усилить охрану штаба[402]. В это время поводы для беспокойства появились: имел место наплыв в Серпухов иностранцев и «довольно сомнительных лиц», которых было вполне естественно заподозрить в шпионаже — по крайней мере, в пользу Антанты. А 15 мая Волков застращал Семена Ивановича подозрениями о готовящемся на него покушении. Кроме того, предложил установить наблюдение за помощником коменданта Полевого штаба А.А. Стадлером (имевшим в Казани, по сведениям, связь с подозреваемым в шпионаже Гофштадом), начальником службы связи Полевого штаба генштабистом А.П. Медведевым и его помощником. При этом еще в 1918 г. руководитель советской контрразведки Макс Тракман докладывал Аралову, что один из наиболее ответственных постов в Полевом штабе (начальника Службы связи) «находится в руках Медведева — человека, не внушающего доверия с точки зрения Советской власти»[403].

Уже 3 мая зав. Серпуховского Особого отделения ВЧК А. Волков донес С.И. Аралову об аресте начальника общего отделения Оперативного отдела Полевого штаба И.Д. Моденова и отправке его в Москву в распоряжение М.С. Кедрова[404].

4 мая Особый отдел арестовал по подозрению в шпионаже генштабиста А.П. Медведева. Повод ареста тот же, что и в случае с Теодори: оговор Троицкой. Из вопросов, которые задавались Медведеву, следует, что ему хотели инкриминировать связь с Антантой (конкретно — с французской разведкой) и планировали связать дело Медведева с делами Тарасова, В.В. Даллера, Анциферова и Теодори[405]. Сразу после ареста (4 мая) Аралов просил М.С. Кедрова «быстрей, если возможно, в несколько дней разобрать дело Медведева: это крупный специалист „по делу связи, инженер и генштаб по образованию“; „нес большую работу, точно и быстро исполняя даваемые ему поручения“». Аралов охарактеризовал Медведева как уникального организатора, заменить которого «в сложном аппарате связи Полевого штаба некем» и отсутствие которого «тормозит работу»[406]. Хотя Аралов, заступался за Медведева из прагматических соображений, все же это характеризует его как хорошего руководителя. Он даже поручился за генштабиста, и уже после двух допросов (через 10 дней после ареста) Медведев вышел на свободу.

Страсть чекистов к гигантомании объяснима: как установил Д.С. Новоселов, еще в октябре 1918 — начале 1919 г. их ведомство находилось в глубоком кризисе. «ВЧК, — пишет Д.С. Новоселов, — изначально создавалась как карательно-репрессивный орган, подчиненный и подконтрольный только высшему руководству большевистской партии, надзор за ее деятельностью со стороны… других ведомств был чисто формальным. Именно на заседаниях ЦК РКП(б) и СНК определялись политические задачи ВЧК и методы ее работы…Для определения места и роли ВЧК в партийно-государственном аппарате Советской России необходимо учитывать и разногласия между большевистскими лидерами… Те или иные группировки… часто апеллировали к Ленину, который, в свою очередь, старался играть на их разногласиях, преследуя собственные цели. Непосредственное подчинение ВЧК Совнаркому обеспечивало контроль над ней не только со стороны большевистской партии, но и ее главного лидера» — Ленина, что особенно раздражало партийных бонз. О необходимости реорганизации высказались такие видные большевистские организаторы, как И.В. Сталин, Н.И. Бухарин, Н.В. Крыленко, Г.И. Петровский и др. А Л.Б. Каменев, Д.И. Курский, А.В. Луначарский, М.С. Ольминский и Л.С. Соснов- ский предложили в конце 1918 г. Ленину фактически ликвидировать ВЧК и передать ряд ее функций Особому отделу ВЦИК во главе с Ф.Э. Дзержинским. Последнее фактически поставило бы основной карательно-репрессивный орган Советской России под контроль Якова Свердлова[407]. У самих чекистов отсутствовало единство во взглядах на место и роль «Конторы»: в ноябре 1918 г. на Второй конференции чрезвычайных комиссий развернулась дискуссия по докладу заведующего иногородним отделом ВЧК В.В. Фомина. Секретарь отдела ВЧК по борьбе со спекуляцией и иногороднего отдела Г.С. Мороз, указав на развернувшуюся на страницах партийной печати «полемику о самостоятельности ЧК», предложил «разъяснить, что ЧК, являясь отделами исполкомов, подчинены последним и ни о какой независимости не может быть и речи; одновременно… подчеркнуть, что ЧК являются органами административными, а не судебными»; для координации работы с уголовным розыском, милицией и др. органами включить «повсюду заведующих отделами Управления местных исполкомов в члены Комиссии». Морозу вторил член Коллегии ВЧК и начальник отдела по борьбе с контрреволюцией Н.А. Скрыпник, рекомендовавший строго руководствоваться тем положением, что чрезвычайные комиссии играют «чисто административную роль» и не должны вторгаться в компетенцию «революционных трибуналов, народных судов и других судебных инстанций»[408]. Ленину по итогам дискуссии и переговоров с соратниками по партии удалось отстоять ВЧК и вновь сконцентрировать власть в своих руках[409]. Однако чекистам было необходимо доказывать свои права — в 1919 году они стремились раздуть заслуги своего ведомства и фабриковали дела, связывая действительные случаи измены с «контрреволюционными организациями», которые никогда не существовали. Случай с Медведевым не исключение. Связь троих генштабистов, по-моему, невозможна: годы окончания академии — Даллер — 1902, Медведев — 1912, Теодори — 1918 (об Анциферове сведений найти не удалось). Примечательно, что доклад об аресте Медведев направил именно Даллеру, который, несомненно, был весьма рад вниманию, уделяемому его особе органами государственной безопасности, и не мог не поставить в известность о подробностях допроса Медведева руководство штаба.

19 мая 1919 г. Серпуховский совет составил докладную записку о засилье в Полевом штабе «Серпуховской крупной буржуазии», возмущавшем голодавшую (в отличие от сотрудников Ставки) «пролетарскую массу», и коррупции в его руководстве. Записка, несомненно, способствовала нагнетанию обстановки вокруг Полевого штаба. Формально она адресовалась Реввоенсовету Республики — фактически московской партийной организации, «взявшей» на себя политический контроль над «Красной Ставкой». Вопрос обсуждался на Московском партбюро. При чтении записки поражает осведомленность ее автора — он в курсе процессов, происходивших не только в высшем фронтовом (Полевой штаб), но и в центральном военном аппарате, располагавшемся в Москве, а именно — во Всероссийском главном штабе и Регистрационном управлении Полевого штаба РВСР. Сам Реввоенсовет в документе прямо не назван, однако фактически это камень в его огород. Степень информированности автора указывает на то, что этот документ уездного исполкома был прямо заказан для компрометации ПШ. Не то, чтобы в нем сообщалось что- либо новое о коррупции в штабе, просто о ней очень своевременно вспомнили…[410]

22 мая на объединенном заседании Полит- и Оргбюро ЦК РКП(б) «Вследствие ряда сообщений о действиях Самойло на Восточном фронте, а также и о Костяеве» рассматривался вопрос «о Каменеве и дальнейшем положении дел Востфронта»[411]. Фактически рассматривали вопрос о замене Ф.В. Костяева на этот посту начальника ПШ; предлагалась кандидатура С.С. Каменева. Троцкий 24 мая отписал Склянскому, что Каменева целесообразнее назначить «командующим Восточным фронтом — по своему складу это командующий, а не начальник штаба»[412]. Из телеграммы Троцкого Э.М. Склянскому для Ленина, в частности, следует: 1) Вопрос о смене руководства Полевым штабом был делом решенным; 2) Ленин уже тогда предполагал удалить Ф.В. Костяева, а вместо недостаточно твердого (как следует из документа) и предельно лояльного Костяеву комиссара штаба С.И. Аралова[413] — назначить М.М. Лашевича (ставленника Г.Е. Зиновьева); 3) скорее всего, Троцкий тайно был против указанных перестановок. Он дал Ленину свое согласие на смену Костяева, но заметил: «вся трудность» в замене генерала «лицом, которое было бы не хуже». В довершение: «при смещении Костяева нужно предварительно переговорить с Главкомом, чтобы не расстроить сразу всей машины», т. е. работы Ставки. Троцкий высказался против замены Аралова Лашевичем (разногласия его с Лашевичем общеизвестны)[414], который, по словам Троцкого, вряд ли будет тверже Аралова. Понимая, что Семена Ивановича обязательно уберут, Троцкий предложил на пост комиссара Красной Ставки С.И. Гусева — своего давнего недруга и преданного «ленинца»: из двух зол председатель РВСР выбрал, как ему казалось, меньшее[415].

2 июля ЦК постановил отозвать С.И. Гусева с Восточного фронта и назначить комиссаром Полевого штаба, если со стороны Троцкого не встретится препятствий. 3 июня об этом телеграфировал председателю Реввоенсовета Эфраим Склянский[416]. Троцкий не возразил — и прогадал: 15 июня на заседании ЦК с его участием Главкомом было решено оставить Вацетиса, начальником ПШ назначить генерала М.Д. Бонч-Бруевича, «С.И. Гусева (!) назначить членом Реввоенсовета Республики с местопребыванием в Серпухове, поручив ему вместе с Бонч-Бруевичем сократить и изменить состав Ставки»[417].

16 июня Троцкий направил заявление в ЦК РКП(б) с протестом против решения о необходимости чистки Полевого штаба. Заявление очень смелое и не очень выдержанное: «решение заключает в себе элемент причуды, озорства (! — С.В.): так оно будет воспринято… Можно принимать какие угодно свирепые решения, но в них не должно быть павловского каприза: „хочу кролика спарить с канарейкой — и больше ничего“. Комбинация будет истолкована как причуда растерянности и отчаяния. Развал и предательство среди спецов станут больше. Особенно если это будет дополнено арестом Костяева, который… и работает 20 часов в сутки. В терроре элементы каприза ожесточают и дезорганизуют гораздо более, чем самая свирепая жестокость… Ставка — „вертеп“… не сомневаюсь в чудовищности преувеличения разных кумушек… Американская мудрость вообще рекомендует не пересаживаться с лошади на лошадь, когда переезжаешь через быстрый поток. Мы же в самый критический момент впрягаем таких лошадей, которые тянут заведомо врозь (И.И. Вацетис и М.Д. Бонч-Бруевич, отношения которых не сложились. — С.В.)». Обращение Троцкого проигнорировали, решение ЦК не отменил. 17 июня председатель РВСР подал в отставку, но Ленин сохранил его: Троцкий был нужен и в военном ведомстве, и в политической жизни. В записке Л.Б. Каменеву председатель Совнаркома «категорически протестовал» против всякой попытки чем-либо обидеть Л.Д. Троцкого и «настойчиво подчеркивал», что ЦК руководствуется «исключительно соображениями о международном значении т. Троцкого вообще и его роли в советской и партийной работе в РСФСР»[418]. Гусев же принялся активно проводить постановление ЦК в жизнь. Он сразу взялся за ПШ, в котором, как он заявил, служили одни заговорщики[419].

Бонч-Бруевич на тот момент в Красной армии не служил: еще в августе 1918 г. он оставил военную службу под предлогом плохого состояния здоровья. Весной — летом 1918 г. генерал занимал один из ключевых постов в армии — военного руководителя Высшего военного совета. Назначение было связано с тем, что Михаил Бонч-Бруевич приходился родным братом Управляющему делами СНК Владимиру Бонч-Бруевичу. Во время своей первой аудиенции у председателя СНК, состоявшейся в конце ноября 1917 г., М.Д. Бонч- Бруевич предложил свои услуги для организации отпора внешнему врагу (немцам), но поставил Ленину условие — «не принуждать» его к борьбе с внутренними врагами, в данном случае со «многими контрреволюционными генералами». Ленин условие Бонч-Бруевича не принял. Организатор аудиенции — В.Д. Бонч-Бруевич — после ее окончания выразил брату свое недовольство[420]. До революции Бонч- Бруевич снискал себе славу одержимого шпиономана-«немцееда»[421], после заключения Брестского мира он активно руководил подготовкой частей «Завесы» на случай возобновления войны с Германией. Сам генерал был известен большевикам как «отъявленный черносотенец» (выражение наркома труда А.Г. Шляпникова). 22 ноября 1917 г. против назначения Бонч-Бруевича начальником Штаба Верховного главнокомандующего высказались в заявлении в Совнарком 4 видных большевика — А.Г. Шляпников, его заместитель Г.Ф. Федоров, комиссар по обследованию частных банков А.Н. Падарин, временный зам. наркома земледелия А.Г. Шлихтер[422]. С Троцким у Бонч-Бруевича поначалу сложились натянутые отношения[423], о чем малоизвестно вследствие спектакля, разыгранного Л.Д. Троцким в августе 1918 г.: он якобы не хотел давать генералу отставку, называя незаменимым руководителем[424]. Бонч-Бруевич не сработался со многими большевистскими военными руководителями — в частности, член Высшего военного совета Н.И. Подвойский фактически ушел из высшего военного руководства в апреле 1918 г.: он ненавидел генерала[425], а тот, похоже, презирал Подвойского[426]. Не сложились у Михаила Дмитриевича отношения и с В.А. Антоновым-Овсеенко: в марте 1918 г. в докладной записке М.Д. Бонч-Бруевич просил В.И. Ленина решить вопрос о подчиненности «Главнокомандующего всеми войсками Украинской Народной Республики» Высшему военному совету. Бонч-Бруевич заявил об отсутствии общего плана ведения военных операций на Украине; просил уточнить права Совета в отношении руководства советскими украинскими войсками и Антонова-Овсеенко лично; поставил в известность Ленина о безрезультатном двукратном запросе Антонова «относительно ориентировочных военных данных» и решении Высшего военного совета о немедленном командировании на Украину, к Антонову, генштабиста и двух комиссаров «для связи» и выяснения положения дел в войсках B. А. Антонова[427]. В Высшем военном совете М.Д. Бонч-Бруевич сохранял определенную независимость от Л.Д. Троцкого, направляя свои доклады по наиболее важным вопросам в три адреса: помимо Совета в Совнарком (председателю В.И. Ленину и Управляющему делами — брату)[428]. Это явно не устраивало как Троцкого, так и Склянского[429]. И М.Д. Бонч-Бруевич, и близкие к нему генералы — помощник военрука Высшего военного совета Н.И. Раттэль и начальник Оперативного управления Н.А. Сулейман — имели право непосредственного доклада Ленину, которым постоянно пользовались. 11 декабря 1918 г Н И. Подвойский заявил Н.А. Сулейману, ссылавшемуся на декреты Совнаркома и постановления ВЦИК: «Пусть бы попробовал вам начальник фронта сказать, что я вам не дам сведений, да вы в тот же день были бы у т. Ленина, как это делал Раттель, который шпигует Бонч-Бруевича и тот тридцать раз ночью звонит по пустому делу. Вы тогда (весной — летом 1918 г. — C. В.) не были так щепетильны к полевому уставу. Все это нужно осуществить не только для того, чтобы пригвоздить начальника или комиссара, а чтобы пригвоздить и меня, и Троцкого, и Совет Обороны, если он будет грешить»[430]. Вероятно, Михаил Бонч-Бруевич и его ближайшие соратники неоднократно жаловались Ленину на большевиков — членов Высшего военного совета. В любом случае М.Д. Бонч-Бруевич весной — летом 1918 г. был краеугольным системы «сдержек и противовесов» Л.Д. Троцкому, организованной В.И. Лениным для устранения возможной угрозы военного переворота во главе с «Красным Бонапартом». Снова на военную службу М.Д. Бонч-Бруевича призвали неслучайно: на первый взгляд он как никто подходил в соратники по чистке С.И. Гусеву. Генерал ненавидел занявших ряд ключевых должностей в Полевом штабе генштабистов 1918 г. (по его заявлению, «выпуска Керенского»)[431] настолько сильно, что сам Ф.Э. Дзержинский, сговорившись с ним о чистке и сокращении сотрудников Ставки, характеризовал этого прожженного интригана как «человека делового, без камня за пазухой»[432]. Бонч-Бруевич в своих воспоминаниях писал, что он потом узнал о роли в его назначении памяток и докладных записок, которые генерал посылал Ленину даже после отставки с поста председателя Высшего военного совета; в одной из записок, по заявлению генерала, он настаивал на «необходимости воссоздать Генеральный штаб, хотя бы и под другим названием, и предлагал давно выношенный план упорядочения высшего командования». Не исключено, что такой доклад действительно имел место. Но на наш взгляд, это ошибка памяти М.Д. Бонч-Бруевича: генерал имеет в виду свой доклад от 21 декабря 1919 г. Мнение Бонч-Бруевича, что Ленину предложение показалось «заслуживающим внимания»[433], — весьма сомнительно: принятие этого проекта, на наш взгляд, лишь усугубило бы параллелизм в деле военного управления. Доложив В.И. Ленину о необходимости создания в составе аппарата военного управления специального органа для освобождения РВСР от ряда функций, генерал фактически предложил еще увеличить и без того огромный центральный военный аппарат[434].

16 июня 1919 г. РВСР в составе Склянского, Вацетиса, Гусева и Акулова (заметим — Троцкого на заседании не было) в развитие решения ЦК постановил назначить начальником ПШ М.Д. Бонч- Бруевича, Костяева временно откомандировать в распоряжение Вацетиса. В записке в ЦК РКП(б) от 17 июня Ленин указал: ЦК пришло к убеждению, что Полевой штаб — «вертеп», и предприняло «определенный шаг» для «коренного изменения» этого положения (т. е. по чистке Ставки)[435]. 16 июня на квартиру к Бонч-Бруевичу «неожиданно» приехал секретарь Склянского и потребовал, чтобы генерал вместе с ним немедленно отправился к Троцкому. Выполнив приказание, Бонч-Бруевич узнал (причем не от Троцкого, а от Склянского) о своем назначении, проведенном через ЦК РКП(б), и получил приказание «выехать в Серпухов и незамедлительно вступить в должность». По словам генерала, «уразуметь», чем вызвано такое «счастье», он не мог; от Склянского удалось добиться лишь разрешения «отсрочить выезд в Серпухов на сутки». Бонч-Бруевич рассчитывал воспользоваться отсрочкой, по его словам, «чтобы выяснить мотивы» его возвращения в ряды Красной армии, на деле — скорее всего, попытаться дезавуировать решение, ставшее для генерала неприятным «сюрпризом»[436]. Из разговоров с «братом и другими близкими правительству лицами» генерал сделал вывод, что «Вацетис подозревается в чем-то нехорошем, — в чем именно — никто не знал (якобы. — С.В.). Кое-какие предположения на этот счет были и у Склянского, но говорил он глухо и невнятно, то ли не доверяя мне, то ли ничего толком не зная»[437]. Неизвестно, насколько генерал правдив и точен (действительно ли Склянский не назвал Бонч-Бруевичу реальную причину его назначения или генерал старательно избегал репутации «чистильщика»; с кем кроме Управляющего делами СНК он общался). Доподлинно известно, что решение о призыве Бонч-Бруевича на руководящую работу в Полевом штабе было принято не позднее 1 июня 1919 г.[438]

Самая большая загадка воспоминаний Бонч-Бруевича о новом назначении: «Склянский не мог точно сказать, начальником какого штаба я назначаюсь: штаба ли главнокомандующего или Полевого штаба. В первом случае я оказывался в подчинении Вацетиса; во втором — моим начальником являлся председатель Реввоенсовета Республики или его заместитель… я, рискуя оказаться бесцеремонным, попытался встретиться с Лениным. Владимир Ильич… принять меня не смог. Но тут же через моего брата передал, чтобы я незамедлительно ехал в Серпухов и там вел дело независимо от Вацетиса, ибо назначен не к нему, а начальником Полевого штаба Реввоенсовета Республики»[439]. В достоверности этих сведений можно сомневаться, но в принципе они объясняют, почему, сменив начальника ПШ, большевики тянули со сменой Главкома.

Гусев, если верить приказам по Полевому штабу, прибыл в Ставку и вступил в должность в тот же день (первый приказ он подписал 16 июня) [440]. Любопытно сравнить приказы двух начальников Полевого штаба — Костяева о сложении с себя полномочий и Бонч-Бруевича о вступлении в должность. 23 июня 1919 г. Костяев объявил в приказе по ПШ № 204А: «С сего числа сдал должность начальника Полевого штаба Революционного военного совета Республики Генерального штаба Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу»[441]. 11 июля М.Д. Бонч-Бруевич: «Призванный из отставки, я 18 июня (подчеркнуто мной — С.В.) с.г. прибыл и вступил в должность начальника Полевого штаба Революционного военного совета Республики»[442]. Зачем этот спектакль? — сразу после выхода прощального приказа Костяева все документы идут за подписью Бонч-Бруевича. Не исключено, что Бонч-Бруевич задним числом перенес дату своего приезда на 5 дней назад, чтобы скрыть неисполнение приказа: он, очевидно, пытался дезавуировать решение о своем назначении не день, а 6. Дальнейшее изложение действий М.Д. Бонч-Бруевича в его воспоминаниях опровергается протоколами Реввоенсовета Республики. Когда Бонч-Бруевич явился в Серпухов, он, по его словам, не застал там ни одного из членов РВСР: «Все они разъезжали по фронтам, причем каждый (а их было более 10 человек) отдавал распоряжения и приказы, не согласовывая их с другими членами Реввоенсовета». Бонч-Бруевич, по его заявлению, тут же телеграфировал Ленину о необходимости созыва Реввоенсовета Республики[443]. Телеграмма Бонч-Бруевича почему-то не разыскана, зато опубликованы постановления Реввоенсовета, от 16 и 22 июня 1919 г. [444]

Любопытно, что с назначением Гусева резко увеличился статус ПШ: 13 июля впервые вышел приказ по ПШ со ссылкой непосредственно на решение Совета Обороны от 9 июля[445].

Партийному руководству действительно было чего опасаться: сводки Особого отдела МЧК за весну — лето 1919 г. пестрят сообщениями о контрреволюционных настроениях бывшего офицерства, усиливавшихся вследствие наступления на Москву Деникина. Так, в агентурной сводке о штабе ж.д. войск Республики сказано: «Почуя приближение Деникина, бывшее офицерство и военные чиновники почти не стали скрывать своей политической физиономии и в настоящее время начинают вести агитацию на почве продовольственного вопроса. Заметно враждебное отношение к коммунистам. В штабе 90 % специалистов реакционно настроенных»[446]. К тому же в мае — июне 1919 г. антисоветские силы активизировались. У ряда большевистских организаторов сложилось впечатление, что за всеми этими силами стояла Антанта. «В ночь на 23 мая 1919 г., — докладывал член коллегии ВЧК В.Н. Манцев на заседании МК РКП(б), — МЧК накрыла нелегальную типографию Партии левых эсеров, обнаружила большое количество листовок и воззваний, в которых рабочие и крестьяне „призывали к поддерживанию атамана Григорьева и к свержению насильников-большевиков“. Кроме того, в ВЧК и МЧК имеются сведения, что эсерами подготовляются ряд террористических актов, покушения на Ленина, Троцкого и др. Террор подготовляется и финансируется также за границей… Статьи левых эсеров наводят на мысль, что у них есть люди, подкупленные Антантой. Ряд видных работников — левых эсеров — по слухам, работают в штабах добровольческих атаманов, есть они в штабе атамана Махно. К довершению всего на фронте у нас неблагополучно (курсив мой. — С. В.). Взят Псков, тревожно на Юге. Все это заставляет МЧК снова обратить особое внимание на борьбу с контрреволюцией, которая за последнее время заглохла»[447].

28 мая 1919 г. состоялось совместное заседание коллегии ВЧК, МЧК, НКВД и представителей МК РКП(б) о создании единого штаба борьбы с контрреволюцией в Москве. Примечательно, что опубликованная первоначально в сборнике документов об МЧК, затем в сборнике о Ф.Э. Дзержинском выписка из протокола заседания имеет разночтения с текстом подлинника[448]. Основное отличие текстов заключается в изъятии в выписке прений. При этом есть и более серьезные расхождения: ряд тезисов, которые предложили участники прений, были приписаны в копии Дзержинскому — вероятно, для того чтобы подчеркнуть их значимость в глазах адресатов постановления. Кроме того, последним (15-м) пунктом в подлиннике шло поручение сотруднику отдела ВЧК по борьбе с преступлениями по должности и начальнику охраны Ленина А.Я. Беленькому «оборудовать типографию и граверную для нужд ВЧК», в копии — поручение начальнику штаба войск внутренней охраны Республики К.М. Волобуеву «в недельный срок выяснить вопрос о состоянии охраны г. Москвы»[449]. Выступивший Дзержинский, отметив активизацию контрреволюционеров в тылу с связи с неудачами Красной армии, указал на «необходимость создания единого работоспособного негромоздкого органа» для координации деятельности всех отделов, занимающихся борьбой с контрреволюцией в Москве. Этот центр должен был «заняться разработкой и намечением планов ликвидации контрреволюционной деятельности». В качестве членов Дзержинский предложил зам. председателя Саратовской губчека и начальника губернской милиции Саратова М.А. Дейча и в качестве представителя ВЧК своего заместителя Я.Х. Петерса. В первоначальном варианте указывалось, что «на необходимость передачи менее важной работы ЧК (— такой), как борьба со спекуляцией, в настоящий момент другим органам» указал в ходе прений представитель НКВД Васильев[450]. В итоговом тексте на «необходимость тесного контакта ЧК в провинции с местными милицейскими комиссариатами» для разгрузки ЧК от второстепенных функций и сосредоточении своего внимания на борьбе с контрреволюцией — предлагал указать Дейчу в выступлении Дзержинский[451]. Предложение Дзержинского о создании «единого работоспособного… органа» безоговорочно поддержал МК РКП(б) — об этом сообщил совещанию секретарь МК В.М. Загорский (Лубоцкий). Манцев предложил заранее разработать точные инструкции для предложенного органа и подчеркнул необходимость устранения параллелизма в этой работе. Заместитель заведующего ОО ВЧК А.В. Эйдук предложил ввести в орган председателя МК РКП(б). Секретарь ВЦИК и член коллегии ВЧК В.А. Аванесов (Мартиросян) настаивал на усилении мер по борьбе с контрреволюцией, констатируя «некоторое ослабление в этой области». По итогам обсуждения временно образовывалась руководящая коллегия — оперативный штаб — при МЧК в составе представителей МЧК, 00 ВЧК и транспортного отдела (ТО) ВЧК (по одному от каждого органа). Оперативный штаб обязывался информировать отделы о работе друг друга и «давать срочные указания по поводу усиления и достижения цели»; проводить через отделы новые меры по борьбе с контрреволюцией; поднять широкую агитацию среди коммунистов для их привлечения к борьбе с контрреволюцией.

Собрание постановило также обратиться в партийные органы:

— в ЦК РКП(б) «с указанием на необходимость принятия более крутых мер и суровых наказаний к контрреволюционным элементам». Фактически с помощью совещания Дзержинский и Кедров сотоварищи переложили инициативу усиления красного террора (а как иначе назвать подобные меры?) на руководящий партийный орган.

— в МК РКП(б) с ходатайством о направлении в МЧК надежных коммунистов за мандатами на право задержания «всех лиц, ведущих контрреволюционную деятельность». В принципе этот пункт был жестом отчаяния: его проведение по сути таило угрозу разоблачения агентов ВЧК и МЧК в случае их случайного задержания «надежными партийными товарищами».

Поручить чекистским органам:

— ВЧК «чаще и систематичнее инструктировать провинциальные ЧК в деле борьбы с контрреволюцией»;

— МЧК проверить регистрацию проживающих в Москве лиц. Заметим, что немногое изменилось в Москве с 1919 года;

— ТО ВЧК обязывался ежедневно докладывать о работе Президиуму ВЧК.

Предложение Дзержинского о введении в состав штаба Дейча и Петерса (последнего в качестве председателя) приняли. Дзержинскому такое назначение было выгодно вдвойне: во-первых, назначение члена Коллегии ВЧК наделяло оперативный штаб большими возможностями; во-вторых, Петерс на время лишался возможности принимать активное участие в руководящей работе в ВЧК[452], а Дзержинскому вряд ли нравилось присутствие рядом креатуры покойного Якова Свердлова, дважды заменявшей его во времена опал[453]. Важность борьбы с контрреволюцией в тылу армии закреплена в 6-м пункте решения: «Обратить особое внимание на работу Особого отдела МЧК среди красноармейцев и каждые 3 дня представлять в МЧК краткую сводку работ соответствующих отделов в этом направлении»[454].

31 мая 1919 г. апогей паники — в «Правде» выходит воззвание Ленина и Дзержинского «Берегитесь шпионов». В нем говорится: «Наступление белогвардейцев на Петроград с очевидностью доказало, что во всей прифронтовой полосе, в каждом крупном городе у белых есть широкая организация шпионажа, предательства, взрыва мостов, устройства восстаний в тылу, убийства коммунистов и выдающихся членов рабочих организаций. Все должны быть на посту. Везде удвоить бдительность, обдумать и провести самым строгим образом ряд мер по выслуживанию шпионов и белых заговорщиков и по поимке их…Каждый пусть будет на сторожевом посту — в непрерывной, по-военному организованной связи с комитетами партии, с ЧК, с надежнейшими и опытнейшими товарищами из советских работников»[455].

К лету 1918 г. активизировалась и «подрывная» деятельность И.В. Сталина в военном ведомстве. Еще 3 мая Дзержинский, обработанный Сталиным во время зимней поездки в Пермь[456], предложил на заседании Оргбюро ЦК, чтобы представитель Особого отдела ВЧК «еженедельно делал доклады члену ЦК Сталину для доклада Оргбюро или непосредственно Оргбюро» (предложение приняли, сообщили о решении М.С. Кедрову)[457]. 18 июня 1919 г. Сталин доложил Ленину, что «в районе Кронштадта открыт крупный заговор» с целью захвата крепости, подчинения флота, удара в тыл Красной армии и открыть Родзянко путь в Петроград. Сталин довел до сведения Ленина, что все участники заговора арестованы, ведется следствие[458]. Атмосфера накалилась настолько, что 15 июня 1919 г. ЦК РКП(б) обязал все партийные учреждения и их работников сообщать в особые отделы обо всех фактах измены, дезертирства и шпионажа[459]; руководство ОО ВЧК впоследствии подчеркивало значение этого решения ЦК, «распространяющегося и на комиссарский состав» Красной армии[460]. А 22 июня вышло постановление ВЦИК, возложившее (разъясняло в приказе ВЧК) «на ЧК… более чем когда-либо тяжелые задачи — очистки Советской республики от всех врагов рабоче-крестьянской России… Внутри страны белогвардейцы, пользуясь частичными (курсив мой. — С.В.) нашими неудачами, подымают головы и стараются связаться с заклятыми врагами пролетариата — Колчаками, Деникиными, финскими, польскими и иными белогвардейцами. В самом тылу нашей армии происходят взрывы мостов, складов, кражи и сокрытие столь необходимого армии оружия и пр. и пр.»[461].

В ночь на 3 июля 1919 г. в Серпухове был арестован генштабист Н.Н. Доможиров[462], давший 8 июля показания против Главкома и своих коллег. В показаниях говорилось, что в последнее время положение Вацетиса «как бы пошатнулось (что неудивительно, принимая во внимание обращение с ним председателя РВСР. — С. В.), он стал мрачен и запил». Генштабист Е.И. Исаев убедил пьяного Вацетиса, что белые готовятся к захвату власти и угрожают расстрелять или даже повесить Главкома, обещая, однако, сохранить ему жизнь и оставить в должности командира батальона, если Вацетис окажет им помощь. Главком спьяну согласился, но все «подготовления были лишь в области разговоров» и конкретные шаги «заговорщиками» не предпринимались, если не считать небольшой латышской части, по показаниям Доможирова, «будто бы» (за свои слова Доможиров ручаться отказался) отправленной в Москву или уже давно находящейся в Москве. Причем вскоре выяснилось, что Главком в действительности не популярен даже у латышей, на которых (из этого якобы исходил Исаев) он вроде бы мог опираться. Сам Доможиров, приехав в 15-ю армию, к латышам, «воочию убедился, насколько там любят „деда“ (так за глаза называли Главкома. — С. В.) и как там все за ним пойдут, — кроме бранных отборных слов со стороны членов РВС… по адресу Главкома ничего не слышал, а, когда я сказал, что членом РВС армии может быть назначен Вацетис, то Данишевский (член РВС. — С. В.) крикнул: „Так это правда! Да ведь это же предательство“». На этом, показал Доможиров, разговоры о перевороте и закончились, после чего Исаев поставил вопрос «о создании скелета Генерального штаба с тем, чтобы поставить выпуск 1917 г. в такое положение, чтобы с ним считалась всякая власть»[463]. Последняя мысль действительно должна соответствовать действительности: еще А.А. Антонов, пообщавшись с отдельными генштабистами в конце 1918 г., заявил: «Генштабисты — по крайней мере, большинство из них — усиленно стараются подчеркнуть, что они служат правительству и отнюдь не желают знать ни о каких большевиках и даже ни о каких классах»[464]. Если Исаев и не озвучил вопрос о постановке выпуска в особое положение при любой власти, то она, безусловно, подразумевалась.

Хронология изложенных в показаниях Доможирова событий уточняется по приказам Полевого штаба по личному составу. 8 июня «прибывший 4 июня с.г. начальник штаба Западного фронта генштаба Н.Н. Доможиров» прикомандировывался в распоряжение Ф.В. Костяева и зачислялся «с указанного числа на все виды довольствия при штабе»[465]. 1 8 июня Доможиров назначался командующим 15-й армией[466], но приказом от 4 июля «прибывший в распоряжение Главнокомандующего бывший командующий 15-й армией… Н.Н. Доможиров прикомандировывается к штабу и зачисляется на все виды довольствия с 30 июня» (в качестве основания — рапорт Доможирова от 30 июня № 2785)[467]. Выбор чекистами в качестве первой жертвы Доможирова обусловлен был, вероятно, тем фактом, что он уже дважды (!) находился под следствием. Второй раз в числе трех обвиняемых в разглашении военной тайны[468] — об измене тогда речи не шло, но тем не менее… К тому же нелестную оценку незадолго до ареста Доможирова получил его штаб. 23 июня Ивар Смилга заявил Эфраиму Склянскому: «Смилге по прямому проводу сообщил, что работа штаба Запфронта совершенно не налажена. Того же мнения держатся Вацетис, Костяев и Петин. Смилга требует немедленной присылки Соллогуба на должность начальника оперативного отделения и минимум двух генштабистов, достаточно опытных и работавших уже ранее на наших фронтах. Целиком поддерживаю просьбу Смилги»[469].

На показаниях этого генштабиста (прямо говоря, весьма шаткой базе) развернулось следствие. Ключевым моментом, как уже говорилось во Введении, стало пьянство Главкома[470]. После ареста Доможирова допрашивали руководящих работников ПШ, к расследованию подключили Реввоентрибунал Республики[471].

В.Г. Краснов и В.Г. Дайнес опубликовали фрагмент, вероятно, предварительных показаний генштабистов:

«Е.И. Исаев: На одной из встреч в конце апреля или начале мая 1919 г. Малышев предложил организовать захват Тулы, Серпухова и Москвы, чтобы совершить внутренний переворот.

И.П. Павлуновский[472]: Кто должен был стоять во главе заговора?

А.К. Малышев: По-моему, никто из нас не мог встать во главе заговора, благодаря своему политическому ничтожеству. Единственно, кто мог возглавить движение, так это Главком Вацетис, который, по словам Исаева, пока колеблется. После продолжительных разговоров, выяснивших несостоятельность наших предположений, план был оставлен.

И.П. Павлуновский: Если я правильно понял, то активное воздействие на Главкома оказывал Исаев?

Б.И. Кузнецов: Исаев как-то (когда это было, не помню) передал, по-видимому, Вацетису, что ему угрожает петля в случае, если белые одержат верх».

Заметим, что из показаний Н.Н. Доможирова от 6 июня видно, что это Исаев заявил пьяному Главкому. Здесь ни о каком пьянстве речи нет.

«Н.Н. Доможиров: Тогда, если не ошибаюсь (теперь уже нет уверенности — С. В.), Главком будто бы (курсив мой. — С. В.) спросил Исаева: „Что же делать?“ Видимо, с этого времени Исаев и стал наводить Вацетиса на то, чтобы исправить свою участь и совершить что-нибудь серьезное. Был я у начальника Полевого штаба Костяева, который страшно был ошеломлен своим увольнением (не ранее 15 июня 1919 г. — С В.) и всячески бранил Главкома. Тогда тот ему сказал: „Давайте им устроим переворот“ или „надо им устроить переворот“, точных слов не помню»[473].

Последние два предложения, возможно, проливают свет на события заговора: необходимость военного переворота Вацетис, Костяев и их подчиненные могли признать после 15 июня 1919 г. Тогда это была реакция на уже состоявшееся решение о чистке Полевого штаба.

21 июня 1919 г. на заседании МК РКП(б) Гусев обратил внимание «на Ставку в Серпухове», где скопилось «много негодного элемента», создающего «крайне скверную атмосферу». По впечатлениям Гусева, коммунистов в ПШ было «крайне мало», лучших С.И. Аралов забрал на Западный фронт, доставшаяся в наследство «ячейка не имеет ровно никакого влияния»; серпуховские военные специалисты позволяли себе «совершенно недопустимое обращение с… коммунистами»; местная же организация коммунистов вела агитацию против Полевого штаба среди рабочих; в отделах ПШ не везде были комиссары, к тому же отдельные комиссары находились «не на высоте положения». Гусев предложил Военной организации при МК РКП(б) «твердых и надежных» коммунистов для установления строгого контроля за сотрудниками ПШ и налаживания партийной работы в серпуховском уезде, где часто происходят восстания дезертиров. Закончил Гусев обещанием переговорить о необходимости чистки Полевого штаба с Ф.Э. Дзержинским[474]. Результатом «беседы» не могли не стать аресты: прошло менее полугода с момента изъятия чекистами контрразведки из Регистрационного управления Полевого штаба, и страсти по поводу ареста Г.И. Теодори еще не стихли. Дзержинский получил casus belli. После ареста однокурсников и соратников Теодори альтернатива ОО ВЧК была окончательно уничтожена. Связь дела Теодори с делом его коллег прослеживается по докладу И.П. Павлуновского В.И. Ленину. Павлуновский связал воедино дела генштабистов 1917 г. выпуска: «оказывается», еще в Петрограде (т. е. до мая 1918 г.) состоявших в «различных белогвардейских организациях союзнической ориентации»: так, — докладывал Павлуновский, — генштабисты Н.Н. Доможиров и Б.И. Кузнецов совместно с Теодори и «Хитрово»[475] входили в состав организации с генштабистом Поляковым во главе[476]; «Исаев участвовал в какой-то организации, в которой состояла Кузьмина-Караваева, находившаяся в связи с Поляковской организацией»[477].

23 июня 1919 г. Троцкий, критикуя Особый отдел Южного фронта, не отказал себе в удовольствии «приложить» Кедрова. Председатель РВСР обратил внимание ЦК через своего заместителя Склянского (тот должен был передать сообщение Е.Д. Стасовой В.И. Ленину и Л.П. Серебрякову) «на полную и безусловную негодность и даже вредность особых отделов в нынешнем составе. Во главе их стоят лица безусловно непригодные. В качестве агентов фигурируют сомнительные элементы, карьеристы, бездельники, невежи. Поскольку Особый отдел считает себя независимым от столь авторитетных органов, как Реввоенсоветы, особые отделы впадают в оппозицию, занимаются мелким интриганством. Мне неизвестны случаи раскрытия изменников, шпионов, заговорщиков особыми отделами, зато они занимаются усиленной слежкой за членами Реввоенсовета, старыми партийными работниками»[478]. К 24 июня Дзержинский уже сговорился с Бонч-Бруевичем, произведшим на него «хорошее впечатление» относительно «чистки и сокращения Полевого штаба» с 1 200 до 300 человек. Дзержинский доложил, что в связи с сокращением служащих ПШ «стоит вопрос о передислокации штаба из Серпухова в Москву»[479]. При этом уже 24 июня объединенное заседание Полит- и Оргбюро ЦК обсуждало рапорт об отставке Бонч-Бруевича, которого упавшая как снег на голову должность крайне тяготила. Генерал своим нежеланием работать «достал» и И.И. Вацетиса, и С.И. Гусева[480]. Последний 25 июня или несколько позднее набросал и направил Ленину своеобразные «тезисы» (так окрестил текст Ленин) о Полевом штабе, в которых резко критиковал Вацетиса, выделившего себе 1 промилле работы ПШ и недостаточно умного даже для понимания невозможности «дать правильные директивы фронтам». Сам ПШ характеризовался Гусевым как «чисто бумажное учреждение», внезапное исчезновение которого фронты «даже не почувствовали бы». Досталось в «тезисах» и М.Д. Бонч-Бруевичу с его вечным нытьем по поводу назначения начальником ПШ[481]. В результате уже 13 июля постановлением РВСР новым начальником Ставки стал генерал-майор П.П. Лебедев, которому Бонч-Бруевич сдал должность 22 июля[482]. Павел Павлович Лебедев получил образование в Нижегородском графа Аракчеева кадетском корпусе, Александровском военном училище (1892), Николаевской академии Генерального штаба (1900, по 1-му разряду). Участник Первой мировой войны. На военной службе находился с 1890 г. (стаж в 1919 г. — 29 лет) — помощник столоначальника (с февраля 1904), и.д. столоначальника (с апреля 1904), помощник начальника отделения (с ноября 1904) Главного штаба; помощник начальника отделения (с июня 1905), делопроизводитель (с мая 1906) ГУГШ; делопроизводитель мобилизационного отдела Главного штаба (с марта 1909); делопроизводитель Мобилизационного отдела (с марта 1909); начальник отделения (с сентября 1910) ГУГШ; отбывал цензовое командование батальоном в 4-м Финляндском стрелковом полку (май — сентябрь 1912); начальник отделения Главного штаба (с января 1913);. начальник отделения управления генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта (с сентября 1914); генерал для поручений при Главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта; помощник генерал-квартирмейстера (с июля 1915), затем генерал-квартирмейстер штаба Северо-Западного (с сентября 1915); и.д. начальника штаба 3-й армии (с апреля 1917). Добровольно вступил в РККА. С апреля 1918 г. возглавлял мобилизационный отдел Всероссийского главного штаба, с февраля занимал должность начальник штаба Восточного фронта[483]. После назначения начальником Полевого штаба, 12 августа 1919 г., Лебедев издал приказ об установлении нового порядка хранения секретных документов, который, без сомнения, должен был улучшить положение дел в штабе: фактически контроль за его выполнением отныне возлагался прежде всего на комиссаров штаба[484]. Генерал сразу принялся жестко наводить порядок: 20 августа он уведомил сотрудников об увольнении телеграфистки Телеграфной конторы № 23 В.М. Козловой со службы и предании в распоряжение Особого отдела ВЧК за распространение ложных слухов о выезде ПШ из Москвы[485].

В июне 1919 г. генерал Федор Костяев, с подозрением относившийся к выпуску академии Генштаба 1917 г., как установил А.А. Зданович, дал следующие показания на следствии: «Вначале, по выходе из академии, этот выпуск не имел определенного лица, но впоследствии, с марта… 1918 г., в нем появилось течение, возглавляемое Теодори, с идеей создания молодого Генерального штаба… в противовес старого… Когда у Главкома появилась мысль о назначении некоторых молодых генштабистов выпуска 17 г., малоопытных, на ответственные места, я всячески этому противодействовал. Так было с назначением Исаева… на командную должность на Восточном фронте… и Доможирова… Отношение Вацетиса к выпуску 17 г. было доброжелательное, т. к. первые его сотрудники были именно из этого выпуска, и он на них смотрел, как на своих людей…»[486]

К июлю 1919 г. генеральное наступление на военное ведомство вступило в финальную стадию: 2 июля Ленин достает «из закромов» январский доклад Антонова и передает в Реввоентрибунал[487]. Любопытно, что в подлиннике доклада Антонова В.И. Ленин поставил — отправить в РВТР, при этом в фонде Реввоентрибунала дела о заговоре в Полевом штабе отсутствуют. Оказывается, при исполнении текст резолюции В.И. Ленина был изменен: «Отправить ВЧК к следствию над Ставкой». К.Х. Данишевский получил тем не менее копию доклада А.А. Антонова — вопрос в том — когда?[488]

3 июля на заседании ЦК решался ряд важнейших военных вопросов, среди которых обновление состава РВСР и передислокация штаба в Москву[489] (переезд состоялся в первых числах августа)[490]. 4 июля ЦК принял решение об укреплении Особого отдела ВЧК[491]; Оргбюро обязывалось заслушать доклад С.И. Гусева о Регистрационном управлении ПШ «после рассмотрения этого вопроса в Реввоенсовете Республики» — в обновленном 3 июля составе РВСР. Естественно, приняли решение о необходимости чистки РУ от военспецов[492]. 4 июля одна вооруженная рота 9-го запасного стрелкового батальона была направлена в Серпухой к начальнику ПШ — М.Д. Бонч-Бруевичу, «вкравшемуся» в доверие самому Дзержинскому, для несения караульной службы. В агентурной сводке МЧК (№ 21 от 1 июля) сказано, что большинство красноармейцев батальона находилось «на стороне Советской власти», состояние дисциплины признавалось удовлетворительным. На следующий день (5 июля) направилась в Козлов команда пулеметчиков из 20 человек — вероятно, для усиления охраны Реввоенсовета Республики[493]. В комплекте агентурных сводок Особого отдела при МЧK за 1919 г. аналогичного усиления охраны указанных военных органов нет — скорее всего, в Полевой штаб отправили верные большевикам части вследствие вполне понятных опасений активных действий со стороны генштабистов после «ходатайства» за Теодори.

3 июля Ленин продавил в ЦК нанесение окончательного удара по сторонникам Троцкого в Реввоенсовете[494]: И.Н. Смирнова, А.П. Розенгольца и Ф.Ф. Раскольникова заменили в РВСР на старых недоброжелателей наркомвоена — С.И. Гусева и И.Т. Смилгу, а также А.И. Рыкова[495], назначенного, очевидно, из чисто прагматических соображений (он должен был координировать деятельность военведа и ВСНХ). ЦК постановило дать Вацетису «почетное военное назначение с приличным окладом»[496]. И. Дойчер пишет, что Сталин назвал Главкома изменником[497], но, судя по резолюции, об измене Главкома на заседании речь не шла: скорее всего, это было сказано в запале вследствие несогласия руководства Восточного фронта с главным командованием Республики по стратегическим вопросам. Ленин на заседании пометил, что необходимо приложить все усилия, чтобы не допустить «духовной демобилизации военных работников»[498] — скорее всего, Троцкому в очередной раз напомнили, что большевики не старое офицерство и имеют право (и даже обязаны, разумеется, для пользы дела) на военной работе обжаловать сомнительные, с их точки зрения, решения в партийных органах. 5 июля Троцкий направил заявление в ЦК, в котором, ссылаясь на условия работы на фронтах, просил об освобождении от членства в Политбюро и председательства в Реввоенсовете, а также утверждении в звании члена Реввоенсовета Республики. Ряд шагов Центра Троцкий назвал «раскованными и прямо опасными нарушениями военной системы…установившейся и одобренной VIII съездом партии (курсив мой. — С.В.)». Выделенная фраза достаточно показательна: в своих баталиях с ЦК Троцкий сослался на решение высшего партийного органа. Ленин составил проект постановления Орг- и Политбюро ЦК с отказом от отставки Троцкого, в соответствии с которым ОБ и ПБ обязались «сделать все от них зависящее», чтобы урегулировать работу на «самом важном в настоящее время» Южном фронте, которой Троцкий занялся лично. Признав политику председателя РВСР на Южном фронте вполне законной, ОБ и ПБ обязывались предоставить Троцкому «возможность всеми силами добиваться того, что он считает исправлением линии в военном вопросе, и, если он пожелает, постараться ускорить съезд партии»! Троцкому предоставили возможность принимать участие в работе ПБ и РВСР в том объеме, который он сам себе определит[499]. Заметим, что это как раз было нетрудно: теперь в РВСР было столько сторонников Ленина, что Старик уже мог не опасаться за судьбу «престола» и проводить в военном ведомстве свою политику. В качестве показателя «неограниченной моральной доверенности» (так это назвал в 1929 г. Троцкий)[500] к председателю РВСР в июле 1919 г. Ленин даже выдал ему документ, аналогичный по форме «охранному листу» кардинала Ришелье, выпрошенному леди Винтер в легендарном романе Александра Дюма[501]. С поправкой — по сути это был всего лишь красивый жест, граничащий с издевкой.

В воспоминаниях К.Х. Данишевского говорится, что 5 и 6 июля положение дел в Полевом штабе оценивала специальная комиссия ЦК РКП(б); 7 июля сам Данишевский в своей записке Центральному комитету партии настаивал на «срочной смене главного командования» и отстранении «от работы ряда ответственных штабных работников»[502]. Данишевский вспоминал: «Я считал, что штаб в данном его составе не заслуживал больше политического доверия и что ему нельзя было доверить ведение крупнейших операций при колоссально развернувшихся фронтах». Это вполне вероятно: Данишевский никогда не доверял Вацетису; к тому же между 30 июня и 13 июля РВСР не собирался[503] — Данишевский вполне мог находиться в Москве. К остальному пассажу воспоминаний Карла Христиановича следует относиться с особой осторожностью: они вышли в одной книге с мемуарами другого участника описываемых событий — С.С. Каменева: «Надо было поставить во главе вооруженных сил… командующего и начальника штаба, уже непосредственно, на опыте фронтового командования, доказавших умение ориентироваться в Гражданской войне и на деле изучивших стратегию и тактику противника и успешно противопоставивших этой стратегии и тактике — советские, революционные стратегию и тактику, с учетом всей особенности классовой войны»[504]. Очевидно, чтобы уловить отличие «революционной» стратегии и тактики от буржуазной, надо быть таким великим военным теоретиком, как С.И. Гусев и иже с ним, но дело не в этом — такими людьми Данишевский признал С.С. Каменева и П.П. Лебедева[505]. Факт поездки Карла Данишевского в Серпухов для изучения обстановки подтвердил в своей статье А.А. Зданович. Исследователь в докладной записке Данишевского в ЦК: «Смену Главкома необходимо произвести в срочном порядке… Сугубо необходимо следить за всеми проживающими в квартире Вацетиса. Ремера, Стаднера и Катковича необходимо отстранить от должности коменданта и его помощников. Катковича необходимо арестовать… Обратить внимание на поездки для поручений Дылана и Эрнста Вацетиса в Москву, Костяева убрать из штаба. Изъять из ведения Главкома фонд РСФСР. Ни в коем случае нельзя допустить Костяева в Управление РВСР, а Главкома Вацетиса хотя бы консультантом в Совет Обороны или другое высшее военное учреждение. Особый отдел Полевого штаба подлежит чистке»[506].

8 июля Ф.Э. Дзержинский и И.П. Павлуновский составили рапорт, адресатом которого указан Реввоенсовет Республики. Однако подлинник документа отложился в секретариате В.И. Ленина, следовательно, документ и был составлен именно для председателя Совета Обороны. Руководители Особого отдела доложили об установлении связи Кронштадтской белогвардейской организации с белогвардейской организацией штаба Западного фронта. При этом допрос главного участника организации Западного фронта — начальника штаба фронта и командующего 15-й армией генштабиста 18-го года выпуска Н.Н. Доможирова дал возможность раскрыть центральную организацию, координирующую деятельность всех фронтов (за исключением Восточного), нацеленную на проведение военного переворота и находящуюся в Полевом штабе РВСР[507]. Руководителем организации был назван Главком Вацетис, собиравшийся, как сказано в показаниях задержанных, «тряхнуть Москвой». ВЧК и ее Особый отдел предложили арестовать Вацетиса и членов организации — Е.И. Исаева, начальника разведки Полевого штаба Б.И. Кузнецова, состоящего для поручений при начальнике ПШ А.К. Малышева, Ю.И. Григорьева, имевшего (так указали авторы доклада) связи с московскими белогвардейскими организациями и связанного через них с частью расквартированных в Москве полков — а также племянника Главкома члена РВС 15-й армии Эрнеста Вацетиса, личного адъютанта Вацетиса С.С. Дылана, коменданта ПШ А.В. Ремера и его помощника А.А. Стадлера. Кроме того, предлагалось арестовать и.о. начальника Полевого штаба Ф.В. Костяева «за недонесение о существовании в ПШ организации подготовки восстания и шпионажа»[508]. Совнарком в отсутствие представителей военного ведомства (даже Эфраима Склянского) постановил заменить Вацетиса Каменевым, причем пункт обсуждения назывался «об обновлении состава РВСР»[509]. То обстоятельство, что, вопреки обыкновению, не было даже Склянского, не случайно: аккурат к лету 1919 г. Троцкому удалось приручить Эфраима — тот даже позволил себе иногда опаздывать на заседания Политбюро, за что и получил нагоняй 3 июля[510]. 8 июля изыскания чекистов вылились в арест И.И. Вацетиса[511]. Сам Вацетис просил выслушать его в Совете Обороны, но совет не счел это нужным, причем (напомнил Ленину Главком 2 года спустя) «решающим» стало слово председателя Совета Обороны[512]. В этот день Дзержинский, Крестинский, Ленин и Склянский телеграфировали Троцкому об аресте Вацетиса в связи с признанием в предательстве Н.Н. Доможирова. Последний назвал участником заговора Е.И. Исаева, состоявшего «издавна для поручений при Главкоме» и жившего «с ним на одной квартире». В телеграмме указали, что Главкома изобличали многочисленные улики и ряд данных[513].

Судя по письму Вацетиса Ленину от 21 октября 1921 г., при аресте Главкома 8 июля повторилась ситуация Теодори: Вацетис оказался в одиночной камере. При аресте Главкому заявили, что «будто бы» ни в чем не обвиняется, «даже якобы не арестован, а лишь „изолирован“» и поэтому допрашиваться не будет[514] (более того, «заговорщику» позволили в заключении писать автобиографию)[515]. На вопрос Вацетиса о причине ареста последовал ответ: «По соображениям революционного времени»[516].

8 июля вечером во исполнение решения ЦК на заседании СНК Ленин подписал проект постановления о замене Вацетиса С.С. Каменевым на посту Главнокомандующего[517]. Приход нового командующего был не случаен: по свидетельству А.А. Самойло, на Восточном фронте С.С. Каменев «в своих служебных отношениях далеко не был беспристрастен к своим сотрудникам, число коих, по отзывам лиц, близко знавших Каменева, последний упорно пополнял по соображениям, не только преследовавшим пользу службы»[518]. Иными словами, Каменеву непотизм был присущ даже в большей степени, чем ряду других военных руководителей, а потому за насыщение Ставки новыми кадрами (вопрос в том — какими) взамен арестованных можно было не волноваться… Это подтверждается приказами по Полевому штабу[519].

В ночь на 9 июля 1919 г. последовал арест Е.И. Исаева, Б.И. Кузнецова, А.К. Малышева и Ю.И. Григорьева[520]. 9 июля Гусев приказал начальнику 5-го Латышского советского стрелкового полка «немедленно выслать в Полевой штаб охрану… для сопровождения арестованных в Москву»[521]. 13 июля начальник Канцелярии ПШ С.С. Харитонов и военком Семенов телеграфировали Регистрационному управлению: «командируйте в Серпухов 15 июля к 11 часам для освидетельствования Кузнецова»[522]; в ЦУПВОСО — Эйтутиса 22 июля к 12 часам[523]. Примечательно, что М.Д. Бонч-Бруевич, запрашивая 14 июля И.П. Павлуновского об арестованных, датировал их арест ночью с 9 на 10 июля. Крайне странная ошибка памяти: прошло всего несколько дней. Еще более странно, что ошибку не исправил С.И. Гусев, наложивший на телеграмму визу «отправить». В телеграмме генерала уточняется список арестованных: помимо Вацетиса и 4-х названных генштабистов указаны начальник разведывательного отделения Б.И. Кузнецов, помощник начальника оперативного отделения В.К. Токаревский, комендант штаба А.В. Ремер, его помощник А.А. Стадлер и для поручений при коменданте Ф.М. Коткович. Бонч-Бруевич запросил Павлуновского, за кем числятся арестованные и каков их формальный статус — задержаны ли они «в административном порядке», находятся ли они под следствием или же их арест следует расценивать «как меру против уклонения от такового»[524]. В приказе по ПШ от 28 июля указано, что за Особым отделом ВЧК под следствием числятся следующие сотрудники штаба: А.В. Ремер, А.А. Стадлер, Ф.М. Коткович, Б.И. Кузнецов, В.К. Токаревский, для особых поручений при начальнике ПШ А.К. Малышев[525], для особых поручений при бывшем Главкоме Е.И. Исаев, адъютанты бывшего Главкома С.С. Дылан и Э.И. Вацетис, письмоводитель бывшего Главкома Е.М. Уфимцев, делопроизводитель Управления инспектора артиллерии С.Д. Нколаи…с 14 мая; служитель общего отделения Административно-учетного управления Ф. Руднев с 12 июля[526] (с чем связан арест последнего — непонятно). С.С. Дылан был отмечен Л.Д. Троцким еще 19 августа 1918 г. (он уже в это время был личным адъютантом И.И. Вацетиса) наряду с тогдашним комендантом штаба Чехословацкого фронта А.В. Ремером, начальником Казанской дивизии И.Е. Славиным, генштабистом Петровым, погибшим военным руководителем Авровым, комиссаром 4-й армии М.А. Левиным и братьями Валерием и Иваном Межлауками[527].

Официальную версию кадровых изменений в высшем военном руководстве изложил 10 июля 1919 г. в интервью сотруднику газеты «Правда» новый начальник Политуправления (ПУ) РККА И.Т. Смилга. Относительно отставки И.И. Вацетиса он сослался на «разногласия стратегического характера» Главкома с Каменевым, вскользь упомянув о заговоре в Полевом штабе («в Ставке, — по его словам, — …свили себе гнездо шкурники и проходимцы»). Смилга поведал о перенесении дислокации Полевого штаба для рационализации работы РВСР, «в составе которого тоже произошли некоторые изменения». Начальник ПУ, работавший вместе с Каменевым на Восточном фронте, характеризовал нового Главкома как «способного, работоспособного человека», «добросовестно» изучившего «способы ведения гражданской войны» и полностью лояльного Советской власти. В заключение интервью Смилга выразил уверенность, что назначение Каменева новым Главкомом «будет шагом вперед» в деле военного строительства[528].

11—12 июня на допросах Кузнецова, Исаева и Малышева (в опубликованной копии допроса последний дважды ошибочно назван Меньшовым), производившихся лично Дзержинским или под его председательством, были получены признательные показания. Протокол допроса содержит ряд неясностей: вероятно, это даже не протокол, а копия черновой записи, сделанной Дзержинским на допросе. Если содержание уловлено нами правильно, получается следующая картина:

— Кузнецов и Б.П. Поляков установили связь с Ю.И. Григорьевым через его однокурсника Н.А. Киселева «на свидании в Москве».

— Настораживает фраза «Доможиров ездил искать Арсения». Имеется в виду Новгородский митрополит Арсений. Но почему именно через него Доможиров планировал «узнать о зарубежной обстановке»? Священнослужитель, пусть и высокого сана, — это не сотрудник разведки или НКИД. Григорьев, Исаев, Доможиров, Малышев по поручению Кузнецова пытались установить серьезность угрозы со стороны белых и Антанты. Мамлиев (не установленный персонаж, не упоминаемый Дзержинским и Павлуновским в итоговом докладе) предложил назначить своего военного руководителя в Тулу «для руководства движением рабочих и захвата огнестрельного центра». Во-первых, почему в докладе Дзержинского и Павлуновского от 23 июля, представляющим собой разбавленную комментариями компиляцию фрагментов показаний генштабистов, отсутствуют «куски» показаний ключевого участника «заговора» — Мамлиева? Вряд ли это вымышленные персонажи. То ли они сумели избежать ареста и потому не допрашивались, то ли наотрез отказались дать показания… Во-вторых, самая мысль о том, что какой-либо военрук (т. е. военный специалист) может руководить движением рабочих, абсурдна.

— Малышев предложил использовать Вацетиса для переворота; Исаев, по его заявлению, «возражал, ссылаясь на его непостоянство и болтливость в пьяном виде». Опять ссылка на пьянство Главкома…

— 16 июня или позднее (после смещения Ф.В. Костяева) Вацетис «в слезах говорил „Тряхну Москвой“». Малышев предложил захватить Тулу (Тульский патронный завод), Серпухов (Полевой штаб, вероятно, вырезав комиссаров и коммунистическую ячейку) и совершить «поход на Москву». С Полевым штабом все ясно, можно даже допустить захват патронного завода, но какими силами совершить «поход на Москву»: сделать это без поддержки «выпуск Керенского» не мог, да и до Москвы 93 версты еще надо проехать; на отдачу приказа о переброске частей нужно время, и не факт, что большевистские комиссары не смогут отменить контрреволюционный приказ, застрелив при необходимости командира, готового якобы рискнуть жизнью неизвестно ради чего.

— Ю.И. Григорьев «согласился через осведомленных лиц в Москве (войти?) в связь с Деникиным» и при необходимости передать ему сведения о переброске частей с Восточного фронта на Южный[529]. Еще одна странность: почему на допросе не поинтересовались, кто такие эти таинственные «осведомленные лица»?

Иное объяснение дал С.И. Гусев 12 июля на Московской общегородской конференции РКП(б). Рассказав о победах на фронтах и упомянув о ликвидации военного заговора, Гусев заявил о победе «в форме реорганизации военного управления». По его словам, Реввоенсовет Республики как объединяющий всю военную работу Центр «оказался фикцией», зачастую мешавшей армии в организационной работе, «теперь создан Реввоенсовет, в руках которого сконцентрируется вся работа и не будет больше многоцентрия». Далее Гусев приложил Троцкого: «Некоторые товарищи восставали против упразднения Реввоенсоветов — сидя наверху. Им казалось, что все обстоит благополучно, но на периферии чувствовалось другое, видна была необходимость создания здорового центра и единственный путь сделать его таковым — это привлечь к работе людей практики, имеющих организационный опыт»[530].

Не ранее 23 июля, как уже говорилось, Дзержинский и Павлуновский докладывали Ленину о заговоре. Машинописную копию доклада изучил и Лев Троцкий.

Судя по пометам, Троцкого заинтересовали фрагменты:

1) Кузнецов, Исаев и Малышев пытались установить связь с белыми;

2) Связь со штабом Деникина Григорьев предполагал установить через генштабистов Б.П. Полякова и В.Н. Селивачева;

3) Возглавить восстание, по мнению генштабистов, мог только один человек — Иоаким Вацетис, который боялся репрессий со стороны белых в случае победы последних;

4) Предложение Вацетису сделали генштабисты во время совместной выпивки;

5) Психологический перелом в поведении Главкома произошел после замены Костяева Бонч-Бруевичем (накануне вызове Вацетиса в Москву), в результате которой ряд сотрудников Ставки принял сторону Бонч-Бруевича, а Вацетис решил, что сможет опереться в своих действиях на своих латышей;

6) «белогвардейская группа Полевого штаба находилась в первоначальной стадии своей организации, т. е. она только что создавалась, намечала свои задачи и планы и приступила лишь к частичной их реализации, причем была еще настолько невлиятельна, что ее нахождение в Полевом штабе не отражалось на ходе операций на фронтах»[531].

Из всего этого читатель (не будем брать на себя смелость думать за Льва Троцкого) может сделать вывод: даже если все, что показали на следствии генштабисты, соответствует действительности, то стремление к организации военного переворота им с грехом пополам еще можно вменить в вину (в условиях Гражданской войны это было вполне достаточно для расстрела). Но практическое вовлечение в «заговор» Вацетиса — вместо разговоров по пьяни — стало уж точно ответом на состоявшееся решение о чистке Полевого штаба и первые действия комиссара Ставки Гусева и чекистов.

Особый отдел ВЧК продолжал следствие над Ставкой в августе 1919 г. По всей вероятности, в первых числах августа ОО запросил председателя РВТР К.Х. Данишевского о лицах, назначенных на командные должности при приказанию И.И. Вацетиса: 5 августа эти сведения вместе с копией доклада А. А. Антонова от 12 января 1919 г. Данишевский направил И.П. Павлуновскому[532]. С.И. Гусев продолжал активно содействовать следствию по делу Главкома. 14 августа он направил И.П. Павлуновскому перечень лиц, назначенных в июне — июле на командные должности, с указанием: «все эти лица назначены исключительно в 14-ю армию и, по-видимому, Вацетисом единолично»[533]. Таким образом, чекисты выясняли, какие кадры бывшего Главкома могли представлять опасность для Советской республики. 1 августа Гусев поручил Данишевскому подготовить приказ об отстранении от шифровального дела генштабистов[534]. 6 августа Организационное бюро ЦК утвердило разработанное Гусевым и Данишевским «Положение о комиссарах Полевого штаба Реввоенсовета Республики», наделявшее комиссаров большими полномочиями[535].

24 сентября Ф.Э. Дзержинский доложил на заседании о ликвидации контрреволюционных организаций — «Национального центра» и штаба Добровольческой армии Московского района, ни словом не упомянув о ликвидации заговора в Ставке (док. № 3.7). И это при том, что у Дзержинского, вероятно, были основания для связи «заговора» в Полевом штабе с ликвидацией двух указанных организаций: еще 17 сентября один из сотрудников Ставки — Михалевский — доложил С.И. Гусеву, что ему предложили сотрудничество с белыми. Маловероятно, что Сергей Иванович не довел информацию до соответствующих органов. Отдаем ему должное — комиссар ПШ засомневался в ценности сделанного его сотруднику «через вторые руки» предложения, однако разрешил продолжать «внедрение». Примечателен последний документ (док. № 3.13), по которому (если сотрудник не водил за нос комиссара Ставки) Михалевский получил якобы задание передать для Деникина дислокацию красных на Южном фронте и установил наличие в Москве боевой группы белых и шпионской организации. Документ был составлен не ранее 24 сентября — это наводит на подозрение: около 700 «контрреволюционеров» уже находилось под арестом. Однако Михалевский, вероятно, был не в курсе дела: сообщение Дзержинского о раскрытии заговора вышло в печати лишь 27 сентября (док. № 3.12—3.13). Имела ли место попытка вербовки или же предприимчивый служащий Полевого штаба хотел лишь эмигрировать с приличными «командировочными» — нам неизвестно, однако информация вещь безликая. К тому же бывший полковник гвардии В.А. Миллер 12 октября на допросе по делу «Национального центра» заявил: Н. Сучков говорил, что «ему удалось освободить нескольких лиц, замешанных в процессе Вацетиса». Налицо явная хронологическая несостыковка — то ли допрошенного полковника ввел в заблуждение Сучков, то ли…[536]В любом случае в речи Феликса Дзержинского, несмотря на полученные им совместно с Иваном Павлуновским показания генштабистов, нет ни слова о «заговоре» в Ставке. Вероятно, уже к сентябрю 1919 г. чекисты добились с помощью июльских арестов тех задач, которые ставились перед ними (В.И. Лениным).

Провокации вокруг стратегии ВЧК пыталась организовывать и осенью 1919 г. 11 сентября врид заместителя начальника РУ Т.П. Самсонов-Бабий написал С.И. Гусеву «объяснительную записку», в которой настаивал на сокращении и фильтрации состоящей из военспецов Консультации управления: офицеры могут раскрыть советскую агентуру и информировать противника[537]. Гусев направил копию записки К.Х. Данишевскому с резолюцией: «Это вполне совпадает с моими прежними предположениями. Я жду только решения Оргбюро по этому вопросу, чтобы подписать приказ». 30 ноября Данишевский препроводил еще одну копию этого доклада Ф.Э. Дзержинскому[538]. Не позднее 25 ноября 1919 г. Управляющий делами Особого отдела ВЧК Г.Г. Ягода по распоряжению Дзержинского запросил у помощника военкома ПШ К.Х. Данишевского заключение «о причинах выхода армии Юденича из окружающих его кольцом наших войск, которых было достаточно количественно для полного окружения и уничтожения» противника; «не объясняется ли выход из окружения… нераспорядительностью и недобропредательством[539] отдельных лиц»[540]. По итогам Дзержинский получил ответ с приложением справки за подписью генштабиста С.И. Данилова: «Во время операции против Юденича он фактически никогда окружен не был; 2) Полагаю, что окружение было бы возможно, если 7-я и 15-я армии двигались бы скорее, и 7-я армия не терпела бы прикосновение противника во время боя и если бы 7-я армия не оставляла столько штыков в резерве во время решающих боев; 3) определенно полагаю, что нераспорядительность Д.Н. Надежного сыграла свою роль, как и его неразумное распределение штыков по группам — фактически без ударного кулака»[541].

Председатель ВЦИК М.И. Калинин 20 октября 1919 г. дважды повторил супруге Н.Н. Доможирова: «Дело пустое, и „они“ (чекисты. — С. В.) теперь сознаются, что держат Вашего мужа впустую»[542].

№ 3.1

Доклад Отдела военного контроля Реввоенсовета Республики С.И. Аралову об обстановке работы Полевого штаба в г. Серпухове

№ 01503, гор. Москва

4 декабря 1918 г.[543]

Совершенно секретно

Только в собственные руки.[544]

Товарищу АРАЛОВУ

ДОКЛАД

Во исполнение Вашего личного распоряжения о выяснении Отделом военного контроля условий и обстановки, при которых придется и приходится работать Реввоенсовету в Серпухове, мною были командированы в Серпухов сотрудники моего отдела, которые в срочном порядке выяснили пока следующее:

1) На почте и телеграфе во время предполагавшегося восстания был устроен контроль, который ныне уже более не существует.

На почте нет представителя власти, который установил бы правильный контроль за функциями всех сотрудников и давал бы соответствующие директивы. Заведует почтой чиновник, чуждый Советской власти и далекий от политики.

2) На телеграфной станции то же положение — заведывающий телеграфной станции ВИНЦЕВИЧ ничем не напоминает советского работника. Штат небольшой, контроля нет, несмотря на то, что один из служащих указывал на подозрительные переговоры.

3) В Чрезвычайной комиссии дело обстоит так:

Всех служащих — 4 человека: один председатель и трое служащих; ограничиваются внешним наблюдением, случайно подслушанными разговорами и проч., ибо и недостаток людей, и их неопытность не позволяют правильно поставить дело. Самый большой материал и работу ЧК доставляют добровольные и случайные доносы. Если здесь есть организованный заговор или шпионская организация — они, безусловно, пройдут мимо ушей и глаз ЧК. Аресты и обыски производила ЧК до сих пор по указаниям из Москвы. Дело розыска усложняется еще тем, что в городе страшно плохо поставлена регистрация приезжающих и отбывающих: так, например, при розыске старожила гор. Серпухова, живущего здесь 15 лет, в адресном столе он не значился. Сами служащие адресного стола охотно сознаются в плохой постановке дела.

Наряду с такими пробелами и дефектами во всем, Серпухов — место как нельзя более подходящее к заговорам, шантажу и спекуляции. Здесь помещается штаб, значительное количество войск, запасы продовольствия и военного имущества. Огромное количество фабрик и заводов, где всегда может быть большое количество недовольных.

Наиболее крупными центрами являются штаб и «Центроколлегия» по учету казенного имущества в уезде.

«Центроколлегия» — настолько большое и интересное учреждение, что мною даны особые инструкции к разработке ее сущности, и все результаты мною будут донесены в следующем докладе, так же как и в отношении штаба, относительно которого получены сведения, что один из наиболее ответственных постов, как Служба связи, находится в руках МЕДВЕДЕВА — человека, не внушающего доверия с точки зрения Советской власти. На этого Медведева я указывал уже раньше.

Все подробности в отношении лиц командного состава штаба и системы работ — в настоящее время группируются и будут донесены также в соответствующем докладе.

Для устранения вышеизложенных декретов и налаживания правильной и продуктивной работы, я предложил бы в первую очередь:

1. Назначить эмиссара — 1)[545] коммуниста на телеграф, 2) почту и 3) телеграф от Реввоенсовета Республики[546];

2. Назначить правильную и точную регистрацию всех проживающих обывателей гор. Серпухова и

3. Приказать коменданту станции Серпухова озаботиться о правильной регистрации документов на станции железной дороги[547].

Начальник отдела военного контроля Реввоенсовета Республики М. Тракман.

Начальник активной части Планцис.

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 65 с об. — 66. Подлинник — машинописный текст с автографами М.Г. Тракмана зелеными чернилами, Планциса — бардовыми чернилами.

№ 3.2

Записка С.И. Аралова руководящему работнику Особого отдела о необходимости усиления военной контрразведки в Серпухове и охраны Полевого штаба[548]

14 апреля 1919 г.

Уважаемый товарищ!

Работа в Серпухове Особого отдела должна быть поставлена на большую высоту и широко раскинута.

Опасность грозит извне, а не изнутри.

Очевидно, целый ряд агентов белогвардейцев проник в среду рабочих, солдат 5-го полка и ведется работа в нападении на штаб извне. Прошу Вас выслушать все строго и прислать побольше работников. Серпухов — Ставка и центр всей оперативной работы и потому нужно поставить дело охранения штаба серьезно.

С товарищеским приветом Аралов

14/IV.1919.

РГВА. Ф. 6. Oп. 10. Д. 11. Л. 198–198 об. Копия — автограф синими чернилами.

№ 3.3

Доклад заведующего Серпуховского Особого отделения ВЧК А. Волкова С.И. Аралову о принимаемых мерах по ликвидации шпионажа и контрреволюции

гор. Серпухов.

15 апреля 1919 г.

В Революционный военный совет РСФСР тов. Аралову

ДОКЛАД

Принимая во внимание переживаемый момент, а также и создавшееся положение, в частности в гор. Серпухове и для принятия мер для ликвидации прошу провести в исполнение нижеследующее:

1) Ввиду того, что за последнее время наблюдается сильный наплыв иностранцев, а также лиц довольно сомнительных, которые якобы по делам службы приезжают в штаб и т. п., а потому прошу отдать приказ по гарнизону, чтобы все лица, прибывающие по делам службы и т. п. (как гражданского ведомства, так и военного) должны немедленно, в тот же час по приезде в город, регистрироваться у коменданта города, которому вменить это в обязанность, с отметкой в книге, кто, откуда, по каким делам и в какое учреждение прибыл.

Так как до настоящего времени никакой регистрации не велось и учета как населения, так и прибывающих не было, тем самым дали возможность всем неприятельским агентам проникнуть не только в город, но даже в те учреждения, которые представляют известную Государственную тайну, для чего мною будут приняты соответствующие меры.

2) Для того чтобы сохранить известную конспирацию работы штаба, необходимо установить следующее: а) выдачу пропусков на право входа в штаб устроить вне здания штаба по тем обстоятельствам, что агент, проникнувший в здание штаба якобы (хотя бы) за получением пропуска и проходя мимо дверей, возле которых стоит часовой, где почти каждую минуту по служебным делам приходится проходить как Вам, так и всем политическим деятелям, которые для них играют известную роль, а потому никто не гарантирован, что таковой не произведет на Вас покушение; в) агенту необходимо знать схему расположения кабинетов всех ответственных работников, что в настоящее время им и представляется возможным, потому что те лица, которым получена выдача продуктов, неблагонадежны, а именно тов. Стадлер, за которым велось наблюдение, когда таковой находился в Казани, и было установлено, что таковой имел связь с лицами, подозреваемыми в шпионстве, а именно некто Гофштад, который в настоящее время находится под наблюдением Казанского Особого отдела. А потому прошу сделать соответствующее распоряжение о том, что те лица, которым поручена выдача пропусков, обращали (тщательное) серьезное внимание на правильность документов, а главное — на оттиск печати, и чтобы ежедневно представляли Вам список по отделам, какие лица кого посещали, а это самый наилучший контроль — установить, кого из чинов штаба и кто посещает.

3) Для того чтобы поставить Вас в безопасность, ввиду того что в данное время можно ожидать покушения на Вас как на видного политического деятеля, потому что строгой выдаче пропусков на право входа в штаб будет установлено, что, вне всякого сомнения, что они попытаются произвести в квартире, а потому прошу разрешения поместить одного агента в Вашей квартире, который все это обезвредит и в то же время будет собирать сведения, так как в Вашей квартире помещаются самые бюрократические семьи.

4) Переговорите лично по телефону с товарищем Кедровым, чтобы он разрешил здесь открыть стол пропусков, что это необходимо для того, чтобы точно установить личность, т. к. таковому будет вменено в обязанность, что все лица, коим потребуется выезд из Серпухова, должны обратиться в стол пропусков для получения соответствующего пропуска — где уезжающий должен заполнить соответствующую анкету, которая и будет служить отделу документом установления личности.

5) 17 сего апреля я приступлю к организации контрольного пункта на станции Серпухов.

6) Ввиду того, что за начальником связи тов. Медведевым и его помощником Беловым необходимо установить внутреннюю агентуру, а потому прошу сделать соответствующее распоряжение о зачислении на должность (какую-либо) в названный отдел одного из агентов ОО.

7) С нонешнего[549] дня, т. е. с 15 апреля, установлено наблюдение за (товарищем) гражданином Успенским — о результатах буду ежедневно Вам сообщать.

8) Поступило заявление, что граждане Савинков, Ломасов и Жемаркин из старой ситценабивной фабрики бывшей Коншина ведут агитацию выступить с белым флагом — принимаю меры для расследования.

9) Прошу предложить всем политическим комиссарам штаба следить за служащими и сотрудниками и о всех лицах, которые наводят сомнение, сообщать мне для расследования.

10) 15 сего апреля в батальоне особого назначения было собрание, на котором присутствовали агенты отдела, где выяснилось, что на 2/3 состава можно определенно положиться, на остальную же 1/3 — сомнительно, но при хорошей агитации можно склонить и последних.

Заведующий Серпуховским Особым отделением ВЧК А. Волков

Резолюция С.И. Аралова[550]: «Голенко. Меры принять».

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 246 с об. — 247. Автограф синими чернилами.

№ 3.4

Доклад А. Волкова С.И. Аралову о необходимости оказать содействие Серпуховскому отделению Особого отдела ВЧК

№ 146, Москва, Знаменский пер., 3.

21 апреля 1919 г.

Секретно

КОМИССАРУ ПОЛЕВОГО ШТАБА РЕВВОЕНСОВЕТА РЕСПУБЛИКИ ТОВ. АРАЛОВУ

Ввиду того, что работа контрразведки может планомерно протекать только тогда, когда все политические деятели всех учреждений идут навстречу, т. е. оказывают содействие в проведении в жизнь тех или иных приказов и распоряжений, которые крайне необходимы для ОО, без которых работа контрразведки крайне тяжела, в то время и бесполезна.

А потому прошу сделать надлежащее распоряжение всем политкомам, чтобы таковые оказывали содействие, а также прошу: 1) О незамедлительной замене коменданта города, 2) Отдать приказ по городу, чтобы все прибывающие в гор. Серпухов должны немедленно зарегистрироваться у коменданта города и отметиться при отъезде, 3) При выдаче пропусков на право входа в помещение штаба производить тщательный осмотр документов с отметкой, к кому таковое лицо направляется и по каким делам и ежедневно по окончании выдачи чрез одного из комиссаров штаба выписку представить мне[551] и 4) Сообщать ежедневно обо всех лицах, командирующихся по делам службы и в отпуска за час до отхода поезда.

О последующих распоряжениях прошу меня уведомить.

Заведующий Особым отделением Волков

Делопроизводитель Е. Калугин.

Резолюция С.И. Аралова[552]: «Тов. Голенко. Переговорить с председателем исполкома о назначении коменданта, об издании соответствующих приказов. Комиссару Административно-учетного управления тов. Семенову проверять ежедневно книгу пропусков и войти с начальником ОО в связь по всем комендантским вопросам. 24/IV.1919. Аралов».

Помета[553]: «Меры приняты».

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 215. Подлинник — машинописный текст на бланке Серпуховского отделения Управления Особого отдела ВЧК с автографами синими чернилами.

№ 3.5

Доклад генштабиста Оперативного управления А.П. Медведева начальнику управления В.В. Даллеру с ходатайством о предоставлении отпуска после необоснованного содержания в Бутырской тюрьме и о переводе на другую должность

№ 191/л., гор. Серпухов

16 мая 1919 г.[554]

НАЧАЛЬНИКУ ОПЕРАТИВНОГО УПРАВЛЕНИЯ

Доношу, что ночью 4-го сего мая я был арестован на своей квартире в гор. Москве (Гранатный пер., д. 20) согласно ордеру Особого отдела. В квартире был произведен обыск, после чего согласно ордеру меня, арестованного, доставили в Особый отдел, а оттуда 5 мая переправили в Бутырскую тюрьму и поместили в одиночную строгую камеру.

Первый допрос был произведен мне следователем Особого отдела 6 мая, второй допрос 13 мая, после чего 14 мая я был выпущен на поруки члена Революционного военного совета Республики С.И. АРАЛОВА и с меня взяли подписку, что я буду находиться в гор. Серпухове и обязуюсь явиться по первому требованию ВЧК.

На первом дознании мне было предъявлено в письменной форме обвинение в шпионаже. Столь тяжкое и позорное обвинение, предъявленное мне, если судить только по ходу обоих допросов при следствии и по собранным и приобщенным к делу документам, не может считаться обоснованным и сколько-нибудь серьезным, а является, с одной стороны, результатом гнусной и редкой по своей наглости провокации со стороны бывшей служащей Полевого штаба Троицкой, а с другой — каким-то роковым для меня недоразумением.

Троицкая, вообще ничего общего не имевшая со мною, показала, что я знал определенно, что она состоит на службе у белогвардейцев, что однажды, встретив ее, я сказал, что «скоро конец, наша берет верх», что однажды она поехала со мною в вагоне и видела, как я вез пакет «заместителю французского консула». Далее шло обвинение, что я, будто бы имея какую-то конспиративную квартиру в Трубниковском переулке, посылал какие-то карты с курьером какому-то Семенову на Мясницкую улицу, имею связи с французами, кому-то сдал на хранение документы и еще несколько мелких вопросов.

Меня спрашивали, знаю ли я генштаба Тарасова (не знаю), Даллера и Анциферова и Теодори — и какие отношения я имею к ним.

Из вещественных доказательств приобщены к делу: 1) фотографическая карточка генштаба А.А. Незнамова, моего бывшего начальника; 2) неиспользованный пропуск в штабной вагон, взятый мною для сотрудника телеграфа (она не поехала); 3) фотографии (2) мои с моим штабом 47-й пехотной дивизии, снятой в апреле 1917 года; 4) доклад мой в 1916 году в Школе прапорщиков в Черткове (Галиция) со схемой к этому докладу; 5) карта прорыва фронта у Брзежан (Галиция) в июне 1917 года; забраны кроме того еще две-три маловажные бумажки. Таким образом, можно видеть, что все то, что мне пришлось пережить за эти 2 недели, все то, что переживаю я сейчас, получая сведения обо всех тех унижениях меня как личности, которые допускались в моем отсутствии вообще и при бывших у меня обысках в частности — все это были напрасные обвинения и оскорбления, нанесенные неумышленно, а в некоторых случаях со злою волею, мне, который с первых дней Октябрьской революции беспрерывно работал на ответственных постах, которому поручились исключительно секретные поручения (вручение лично особо секретных пакетов председателям СОВНАРКОМА[555] и Высшего военного совета)[556], который создал стройную и надежную систему связи, не считаясь с затруднениями и трениями разного вида и с разных сторон.

Все это тяжело отразилось на мне, подорвало энергию и понизило работоспособность всех видов.

Докладывая о вышеизложенном, убедительно ходатайствую о разрешении мне хотя бы в течение 10 ближайших дней отдыха, ибо к работе я совершенно физически не гожусь и мне необходимо немного успокоиться.

Кроме того, докладываю, что в ближайшие дни я буду просить Вас содействовать о предоставлении мне другой должности, если нельзя в Полевом штабе, то в другом учреждении, так как продолжать руководство столь ответственной работою связи при известных Вам обстоятельствах, усугубленных всей обстановкою, сопровождавшей мой арест, я абсолютно не могу.

Инженер, военный электрик Генерального штаба Медведев

Резолюция В.В. Даллера: «В инспекторское отделение. Хранить в делах. Даллер. 19.VI.1919»[557].

РГВА. Ф. 6. Oп. 5. Д. 66. Л. 349 с об. — 350.

Подлинник — машинописный текст с автографом.

№ 3.6

Заявление Л.Д. Троцкого Центральному комитету РКП(б) по поводу решения о чистке Полевого штаба[558]

16 июня 1919 г.

В ЦК РКП

Уважаемые товарищи

По поводу вчерашнего решения о Ставке считаю нужным оставить письменное заявление.

Принятое решение заключает в себе элемент причуды, озорства: так оно будет воспринято обеими «заинтересованными» и их «партиями». Можно принимать какие угодно свирепые решения, но в них не должно быть павловского каприза: «хочу кролика спарить с канарейкой — и больше ничего». Комбинация будет истолкована как причуда растерянности и отчаяния. Развал и предательство среди спецов станут больше. Особенно если это будет дополнено арестом Костяева, который «не пьет, в карты не играет» (свидетельские показания Аралова) и работает 20 часов в сутки. В терроре элементы каприза ожесточают и дезорганизуют гораздо более, чем самая свирепая жестокость.

Ставка — «вертеп». Конечно, там не монастырь, полагаю. Но не сомневаюсь в чудовищности преувеличения разных кумушек. У нас штаб 13-й армии приговорили к каторжным работам за «порочное поведение» (выпивки и проч.) — а теперь все хлопочут об их помиловании, ибо работники штаба работают добросовестно, да и заменить их некем. Мы за последнее время много экспериментировали в области мобилизации. Мы потратили — несмотря на предупреждения — массу сил и времени на «властную» мобилизацию 10–20, а в результате не только упустили много времени, но и показали мужику, что если не хочешь, то и не мобилизуйся, несмотря на декреты. Это скажется на нынешней[559] мобилизации.

Теперь мы начинаем экспериментировать — с оттенком озорства — в области Ставки. Американская мудрость вообще рекомендует не пересаживаться с лошади на лошадь, когда переезжаешь через быстрый поток[560]. Мы же в самый критический момент впрягаем таких лошадей, которые тянут заведомо врозь…

Отвергнутая комбинация т. Ленина имела почти все непосредственные невыгоды принятой да, сверх того, снимала командование Восточного фронта, относительно которого (фронта) ЦК опять принял решение фактически в отмену решения Полбюро, что именно он, Восточный фронт, является важнейшим первостепенным, а не Петрофронт.

С товарищеским приветом Л. Троцкий.

16/VI.1919.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 12 с об—13. Автограф.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 14. Заверенная машинописная копия.

Печатается по тексту автографа.

№ 3.7

Тезисы С.И. Гусева о Полевом штабе Реввоенсовета Республики[561]

Между 25 июня и 3 июля 1919 г.

1. Основное правило военной организации: чем крупнее военное соединение, тем меньшую долю работы командование его уделяет вопросам оперативным и административно-хозяйственным. Полк совершенно не имеет ни органов снабжения, ни органов формирования и положения. 99 % работы полкового командира — работа оперативная. Дивизия уже имеет органы снабжения и формирования (запасный батальон), и 50 % работы дивизионного командира посвящены этому вопросу. В армиях с широко развитыми органами снабжения и формирования на долю оперативных вопросов падает 25 % работы командарма, остальные 75 % на снабжение и формирование. Фронтовое командование на определенные вопросы уделяет не более 10 % своей работы. Наконец, на долю главкома приходится 1–2 % оперативной работы, и почти все свое рабочее время он должен посвящать вопросам снабжения и формирования.

Отсюда видно, что так называемый Полевой штаб, из ведения которого совершенно изъята работа по снабжению (ЦУС) и формированию (Всеросглавштаб), выполняет только ничтожную долю работы главного командования и Народного комиссариата по военным делам.

2. Главному командованию приходится примерно раз в 3 месяца делать директивы фронтам, и затем только внимательно следить за их выполнением и за изменением строительной’ обстановки. Как ни просты, на первый взгляд, оперативные работы Главкома, как ни коротка директива (две-три строки: активно обороняться, наступать, разбить армию противника, захватить такие-то рубежи и в них закрепиться), но для правильного решения она требует учета многочисленных фактов (численный состав своих сил и неприятельских, состояние снабжения, резерва, географические и климатические условия, политическая конъюнктура и т. д.). Полевой штаб, совершенно отрезанный от ЦУС а и Всеросглавштаба, не может произвести правильного учета и, следовательно, не может дать правильные директивы.

3. В лучшем случае, если Главком достаточно умен, чтобы понимать, что он не может дать правильные директивы, он постарается своими приказами и распоряжениями не портить работу фронтового командования и не мешать ему, для чего будет поддерживать тесную связь с фронтом и не принимать ни единого важного решения, не посовещавшись предварительно с комфронтом. В этом случае Главком не будет вреден. В худшем случае (и такой случай мы имеем в Серпухове) Главком и Полевой штаб своими самыми доброжелательными директивами чаще всего будут срывать работу фронтов, толкать на ошибки и вообще вредить делу.

4. Фронтовое командование, по сравнению с Полевым штабом, находится в несравненно более выгодных условиях, ибо оно объединяет работу оперативную, снабженческую и организационную. Следовательно, оно имеет возможность значительно более правильно учесть все элементы оперативной задачи и дать более соответствующее обстановке и, следовательно, более правильное решение.

5. Если бы наш Полевой штаб вдруг исчез, фронты этого не почувствовали бы (так ничтожна его доля работы), ибо они нуждаются не в директивах, а в снабжении и пополнениях. Вернее всего, фронты[562] легко бы вздохнули, не потеряв ничего, кроме вязких и неправильных директив.

6. Наш Полевой штаб — учреждение чисто бумажное, лишенное материальной возможности изменять обстановку на фронтах (снабжение, пополнение, резервы); его работа — вредная функция[563], вокруг которой крутится несколько сот весьма занятых работой, но по существу ничего не делающих людей. Главком Вацетис — типичный образец такого «бумажного дела человека». Из тяжелой работы главного командования, приходящейся на долю Полевого штаба, он выделил себе 1/1000 часть. Из 2–3 часов ежедневного пребывания в штабе он уделяет работе 5—10 минут, а остальное время занят праздной болтовней. Он даже не интересуется докладами начальника ЦУПВОСО и инспекторов. Систематическая связь начальника с фронтовым командованием не поддерживается. Самые важные и ответственные решения принимаются в одну минуту, непроизвольно, импульсивно выскакивая из его головы, без предварительного внимательного изучения вопроса. При этом он весьма паничен[564]. Так, когда было получено известие о сдаче Харькова, которую после падения Белгорода даже не военспец мог предвидеть, которая к тому же не привела к коренному изменению или, по крайней мере, к значительному ухудшению обстановки, он тут же, буквально в 10 секунд, решил перенарядить на Курск 25-ю дивизию, направленную на Уральское направление. Только мое указание, что такой приказ был бы равносилен скорой сдаче Самары и Саратова и соединению дутовцев с деникинцами, отрезвило его и заставило отказаться от этого необдуманного решения. Так же бессистемно и необдуманно решаются административно-хозяйственные вопросы и организационные, поскольку более или менее случайно они в Полевой штаб попадают. Наиболее выразительны следующие 2 факта. В апреле на складах Южфронта хранилось 50 тыс. винтовок, но не было пополнений. В последнем том же апреле на Востфронте было много пополнений, но не было винтовок. В результате удар по обоим фронтам. Второй факт: огромное место в работе Полевого штаба занимают неизменно удовлетворяемые многочисленные просьбы о пособиях военспецам (по случаю болезни или смерти матери, отца, детей, братьев, сестер; по случаю утраты вещей, утери) и о сохранении прежнего содержания при переводе на низшую должность. Всем этим вопросом о пособиях Главком ведает самолично. Остальные ответственные работники штаба — также испорченные чиновники — более или менее исполнительные, более или менее способные, которые с деловым и свободным видом крутятся вокруг несуществующего дела. Впрочем, один-два хороших работника, кажется, есть.

Новый начальник штаба Бонч-Бруевич отличается от старого большим непониманием и большей бестолковостью, большей угодливостью и меньшей исполнительностью. На свое пребывание в штабе он смотрит как на самое кратковременное и упорно хочет уйти. В результате Главкому приходится теперь вместо 5 бумаг ежедневно прочитывать до 40, что вызывает его искреннейшее негодование.

7. Всеросглавштаб (формирование) и ЦУС (снабжение) выделены на сферы влияния зампредреввоенсовреспу тов. Склянскому. Полное выделение совершенно ненормально и тоже противоречит тому типу организации ревсоветов, который выработался на фронтах и в армиях, где все неразрывно связанные между собою отрасли военного управления (организация, снабжение, оперативная часть) объединяются в одном центре. Насколько Полевой штаб, оторванный от формирований и снабжений, не в силах правильно ставить и решать оперативные вопросы, настолько же ЦУС и Всеросглавштаб, оторванные от оперативной части, не в силах правильно ставить и решать вопросы снабжения и формирования. Репутация ЦУСа и Всеросглавштаба в армиях и на фронтах самая скверная, к сожалению, не без достаточных оснований.

8. Общий смысл из предыдущих тезисов: необходимо создание единого центра, объединяющего оперативное управление фронтами, их снабжение и пополнение.

9. Этот центр может быть работоспособным лишь при условии, что он будет составлен из товарищей, прошедших фронтовую школу. Заснувших в центральных канцеляриях центровиков нужно направить поучиться в армиях и на их место заселить фронтовиков, по расчету: Сдельный фронтовик/на замен 10 тыловых бездельников.

10. При создании этого работоспособного и правомочного центра необходимо иметь в виду, чтобы в нем по возможности были равномерно представлены все фронты и чтобы представители фронтов хорошо знали свой фронт и продолжали, находясь в центре, поддерживать с ними тесную связь, получая со своего фронта постоянную информацию и время от времени поезжая[565] туда. Небольшой опыт работы в Полевом штабе убедил меня, что штаб знает фронты весьма слабо.

11. Распространить между тылом и фронтом невоенспецов. Один дельный фронтовой военспец, проверенный многократно на фронте как со стороны работы, так и со стороны верности, взамен 10 всегда подозрительных тыловых военспецов.

12. Такая смена тыловых и фронтовых военспецов — лучшее средство против неприятельского шпионажа и белогвардейских заговоров. Неприятельские шпионажи больше всего стремятся в центральные учреждения. Рассовав их по фронтам и армиям, мы разрушим их организацию и лишим их возможности получать сведения из того места, куда они стекаются. В армиях и дивизиях они попадут в несравненно худшее положение для их шпионской работы.

13. Эти меры (мена между фронтом и тылом) должны быть проведены с известной постепенностью, с неослабляющей неуклонностью и планомерностью. Никаких уступок, никаких послаблений.

14. Эти меры должны быть в равной степени распространены и на Полевой штаб.

15. Кроме той основной в борьбе со шпионажем и заговорами меры должны быть предприняты еще следующие меры: а) контрольная проверка состава служащих центральных учреждений, где засело немало буржуазии, радикальная чистка и перетасовка; б) уменьшение штатов; в) введение в число служащих секретных наблюдателей, особо оплачиваемых должностным вознаграждением и инструктируемых Особым отделом ВЧК.

16. Наряду с созданием работоспособного и правомочного центра, действительно объединяющего все отрасли военной работы действительных фронтовых центров, необходимо в области снабжения и формирования провести централизацию. На деле эта централизация уже проводится, но недостаточно решительно и последовательно. Подчинение округов фронтам даст им возможность несравнимо быстрее восстанавливать потрепанные части и создавать новые. То же нужно провести и в области снабжения, дав фронтам (не армиям, ибо начиная с фронтов централизация уже стала возможной) в той или иной форме производить самостоятельно вещевые и продовольственные заготовки (например, путем подчинения им окружных и губернских воензагов).

17. Эта временная децентрализация в порядке время создаст[566] на фронтах работоспособные органы в области формирований и заготовок и даст, таким образом, центру возможность путем объединения этих организаций и их работы установить действительно (а не бумажную) централизацию.

18. Эта децентрализация по существу будет означать перенесение базы формирования и заготовок из голодных и ободранных центров в хлебные и еще не объеденные места. В частности, это более всего относится, в первую голову, к Востфронту и затем к Украине. Поэтому туда нужно направить из центров как работников, так и материальную часть, необходимую для формирований. Отдел формирований на Востфронте уже существует и деятельно работает, надо только его расширить и усилить, и на Украине его надо заново построить. Поэтому добрые 2/3, Всеросглавштаба нужно командировать на Востфронт и на Украину. То же надо сделать и со значительной частью ЦУСа.

19. В случае, если Полевой штаб по-прежнему останется мертвым бумажным учреждением, прошу заменить меня и отправить в армию или на фронт, ибо крушение[567] вокруг иллюзорного дела без всякой возможности организационной инициативы нахожу занятием в высшей степени противным, особенно после живой и плодотворной работы на фронтах.

Помета В.И. Ленина: «Тезисы?? Чьи? Гусева?»

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10317. Л. 1–5. Машинописный экз.

Помета В.И. Ленина — автограф карандашом[568].

№ 3.8

Показания подследственного — генштабиста Н.Н. Доможирова — по делу о Заговоре в Полевом штабе Реввоенсовета Республики

8 июля 1919 г.

Показания гр. Доможирова 8/VI. 1919 г. о подготовке переворота, готовившегося в Ставке[569]

6—7 июля в Ставке Исаевым, Кузнецовым и Малышевым было рассказано следующее: за последнее время положение Главкома как бы пошатнулось, он стал мрачен и запил. В одну из таких минут Исаев сказал Главкому о готовящейся ему участи в случае захвата власти белыми (петля или расстрел и, в крайнем случае, должность командира батальона, если Главком чем-нибудь поможет — эти сведения имел Кузнецов из подпольных партий Москвы), и на вопрос Главкома: «Что же делать?», — постепенно и настойчиво, исключительно под пьяную руку, начал внушать ему мысль произвести переворот с тем, чтобы захватить власть в свои руки и затем уже действовать, смотря по обстоятельствам. План предполагался примерно таков: послать кой-какие части (верные в Москву, поднять восстание в Туле, дабы захватить Тулу в свои руки, как единственную базу артиллерийского снабжения Республики, что поставило бы Республику в чрезвычайно безвыходное положение. Почва в Туле была благодарная, и, по словам указанных лиц (кого точно, указать не могу — разговор шел общий), рабочие там настолько настроены против Советской власти, что при первом же сигнале подняли бы восстание. Настроение в Серпухове[570]также благоприятное для восстания (между прочим, проверяя данную информацию о серпуховских рабочих у Костяева в эти дни, я от последнего получил, наоборот, самые успокоительные сведения, что рабочие на стороне Советской власти, а Главкома, между прочим, они очень не любят, что в свою очередь подтверждали и Исаев, и Кузнецов). Все эти подготовления были лишь в области разговоров и, как бы то ни было, шагов к проведению плана в жизнь совершенно не делалось, только (да и то ручаться не могу) что будто бы в Москву ими услана какая-то незначительная латышская часть или же в Москве уже есть давно некоторая часть 5-го латышского полка. В самом Серпухове же оплотом восстания должен был служить 5-й латполк, который, по словам Исаева и Кузнецова, «деда» (Главкома) любит «страшно», чего, я думаю, в действительности совершенно нет (мои личные наблюдения да нюхом в конце концов)[571], когда разговоры об этом прекратились, и сам Исаев сознался, что 5-й латполк не так уж любит «деда», как это предполагалось[572]. В Тулу в губвоенком или еще на какую-нибудь должность должно было назначить «своего» человека, но кого именно и намечено не было. Наконец Исаев настолько внушил Вацетису свою мысль, что Главком наконец однажды ему заявил, что он согласен тряхнуть Москвой (подлинных выражений не помню), просил его не бросать, плакал на плече Исаева (по выражению Исаева). Но, когда Главком протрезвился, то он разговора об этом не поднимал. Я, не выяснив вопроса о своем новом назначении, уехал в Курск в отпуск, причем перед отъездом просил Костяева назначить меня к Склянскому управляющим делами или же в округ; в академию я не хотел проситься, т. к. боялся, что меня оттуда могут очень быстро назначить на фронт (я, между прочим, Костяеву сказал, что в Москве я был у Склянского, что последний будто бы спрашивал мое мнение о Костяеве и что лично меня в тыл убирать нельзя, т. к. я нужен фронту. У Склянского я, конечно, не был). Костяев обещал переговорить со Склянским о моем к Склянскому назначении. В разговоре с Малышевым, Кузнецовым и Исаевым мы перебирали места, куда я мог быть назначен: от Московского военного округа я отказался, в восточные не хотел, в Орловском нужно было сместить начальника штаба, от чего туда я тоже отказался. Оставались лишь южные украинские города, куда бы я пошел с удовольствием, особенно в Харьков и Одессу. Кузнецов предложил Одессу, т. к. там можно было установить связь с Щербачевым (который находится в Париже вместе с Головиным, о чем Кузнецов знал из подпольных кругов Москвы) через имеющихся, по всей видимости, в Одессе родственников Щербачева и еще через какого-то полковника, фамилию коего не помню, бывшего адъютанта Щербачева, кажется Мельчакова (?), который тоже мог быть в Одессе. Говорили о том, что хорошо было бы Семашке быть окружным Одесским комиссаром, т. к. если Семашко и не полностью свой человек, то, во всяком случае, при нем легко работать; сам же Семашко (я это знал) хлопотал о переводе на Украину и даже просил меня, если представится возможность, замолвить о нем в Москве словечко. 13 июня я получаю от Костяева телеграмму о том, что я назначен командармом. Предварительно я переговорил по аппарату с Малышевым — какую именно узнал — в 15-ю (латышскую), причем по аппарату обругал его за это назначение. Числа 8–9 июня, узнав в Курске в доме ужаснейшую в смысле жизни обстановку родителей, жены (мы были вынуждены жить в вагоне за неимением места дома), я написал Костяеву письмо с просьбой о скорейшем своем назначении «куда угодно». Мое назначение Костяев объяснил так, что это место для меня подходящее: «он постарался мое назначение провести при себе, т. к. он уходит к Склянскому». Исаев, Малышев и Кузнецов были мной недовольны, т. к. мое назначение было и для них неожиданно. У нас произошел довольно бурный разговор, где они меня упрекали, что сильно дружу с Костяевым и, быть может, передаю ему все наши разговоры, но я их успокоил. Тогда мысли Исаева приняли такой ход: 15-я армия, командарм коей свой человек и в которой за Главкомом солдаты и вообще латыши пойдут куда угодно, может для переворота оказать ценную услугу — только туда нужно назначить и члена РВС армии такого, который бы действовал в известном направлении. Таким человеком, по словам Исаева, являлся Эрнест Вацетис, который любит отличную квартиру, вино и женщин. В связи с уходом Костяева и полной шаткостью положения Главкома, Исаев решил уйти военруком в Москву, т. к. там «военрук делает доклады непосредственно Ленину» (какова цель этого ухода, для меня туманна, просто Исаев хотел быть на виду и проводить через Ленина в люди выпуск 1917 г.)[573].

На другой день после этого разговора я был вызван в кабинет начштаба, где находились Главком, Костяев, Гусев и затем Акулов. Главком поблагодарил меня за службу в штазапе, а потом заявил, что меня, как энергичного человека, назначили в Латармию для приведения ее в порядок, что армия до того реорганизована, что будто бы 2 и 3 латышские полки (красные) сами взяли Ригу. Остальные разбежались по домам, побросали и сдали почти всю артиллерию. Вообще нужно разогнать всю «шатию» (выражение это, помню, было). Затем, обращаясь к Гусеву, Главком сказал, что «хорошо бы членом РВС 15-й армии назначить Эрнеста Вацетиса — коммуниста, старого партийного работника». Гусев обещал переговорить с Троцким. Перед отъездом Малышев просился, что, если его будет выгонять Бонч-Бруевич, то он приедет в 15-ю армию. В 15-й армии я воочию убедился, насколько там любят «деда» и как там все за ним пойдут, — кроме бранных отборных слов со стороны членов РВС (Данишевского, Берзина, Ленсмана)[574] по адресу Главкома ничего не слышал, а, когда я сказал, что членом РВС армии может быть назначен Вацетис, то Данишевский крикнул: «Так это правда! Да ведь это же предательство». 15-я армия была действительно в самом ужасном состоянии. 28–29 июня я снова был в Серпухове, будучи освобожден от должности командарма, где рассказал Исаеву и Кузнецову об отношениях Латвии к Вацетису: Исаев ответил, что Главком «идиот и дурак», с которым нельзя сказать ни одного слова — он, кажется, рассказал все всем, а латыши[575] (Дылан, комендант поезда, мог это сделать) сообщили и в армию — «от такого дурака надо держаться дальше, иначе из-за разговоров погубишь свои головы», добавил Исаев…

На этом и кончаются разговоры о перевороте, после которых Исаев выдвинул сейчас же на сцену вопрос «о создании скелета Генерального штаба с тем, чтобы поставить выпуск 1917 г. в такое положение, чтобы с ним считалась всякая власть» (вопрос этот разобран в п. а общей схемы организации)[576].

8/VII. Доможиров.

Некоторые выражения Исаева: «Главком шляпа, старая калоша, отъявленный трус, винная бочка, боящийся каждого „с мандатом“» — «он приехал с большими полномочиями», — говорит Главком про всякого, кто приезжает с какими-нибудь поручениями и приказаниями.

8/VII.1919 г. Доможиров

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 61. Л. 3–6 об. Автограф карандашом.

№ 3.9

Интервью начальника Политического управления и члена РВСР большевика И.Т. Смилги корреспонденту газеты «Правда» о смене Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики, обновлении состава Реввоенсовета Республики и аресте ряда сотрудников Полевого штаба РВСР

9 июля 1919 г.

Вчера наш сотрудник беседовал с т. Смилга о переменах в нашем высшем командовании.

— Каковы причины отставки Главкома Вацетиса?

— Крупные разногласия стратегического характера между Главкомом Вацетисом и командующим Восточным фронтом Каменевым. Вацетис был решительным противником наступления на востоке.

Жизнь показала, что прав был Каменев, что остановка нашего продвижения на востоке свела бы на-нет все успехи, достигнутые на Волге. Кроме того, в ставке в последнее время водворились нравы, не отвечающие ее высокому положению. Там свили себе гнездо всякого рода шкурники и проходимцы.

— Верно ли, что ставка переносится в другое место?

— Да. Все негодное оттуда будет удалено. Перенесение Ставки поможет наладить работу Реввоенсовета Республики, в составе которого тоже произошли некоторые изменения.

— Можете ли вы сообщить состав Реввоенсовета?

— Председатель — Троцкий, его заместитель — Склянский, Главком — Каменев, комиссар Полевого штаба — Гусев, начальник Политического управления — Смилга и объединяющий в своих руках все военное снабжение — Рыков.

— Что вы можете сказать о Каменеве?

— Я знаю Каменева по совместной работе на Восточном фронте. Он офицер Генерального штаба, бывший полковник. Службу в старой армии кончил начальником штаба 3-й армии, на каковую должность был назначен при Советской власти. После демобилизации старой армии немедленно вступил в Красную армию, где занимал должности военного руководителя Невельского участка, начальника дивизии и затем командующего Восточным фронтом. Командуя фронтом, Каменев показал себя с лучшей стороны. Способный, работоспособный человек. Добросовестно изучал способы ведения Гражданской войны. Со стороны политической зарекомендовал себя, как совершенно лояльный по отношению к Советской власти и честный человек. Уверен, что назначение его на пост Главкома будет шагом вперед в деле строительства нашей армии.

«Правда». 1919. 10 июля.

№ 3.10

Доклад 1-го заместителя председателя Особого отдела ВЧК И.П. Павлуновского В.И. Ленину по делу о белогвардейской организации в Полевом штабе[577]

Не ранее 23 июля 1919 г.

ДОКЛАД ПО ДЕЛУ О БЕЛОГВАРДЕЙСКОЙ ОРГАНИЗАЦИИ В ПОЛЕВОМ ШТАБЕ РЕВОЛЮЦИОННОГО ВОЕННОГО СОВЕТА РЕСПУБЛИКИ[578]

Арестованная в ночь с 8 на 9 июля с.г. группа лиц Полевого штаба в составе: для поручений при Главкоме ИСАЕВА, начальника Разведывательного отделения КУЗНЕЦОВА, для поручений при начальнике Штаба МАЛЫШЕВА и преподавателя Академии Генерального штаба ГРИГОРЬЕВА, по данным следствия, ставила перед собой следующие задачи:

а) Установление связи со штабом Деникина и Колчака;

б) Свержение Советской власти путем внутреннего переворота;

в) Захват аппарата управления армией в свои руки — под видом воссоздания Генштаба.

а) Установление связи со штабом Деникина и Колчака.

«Началась подготовка к установлению некоторой связи, которая, необходимо сказать, была и велась давно (с начала 1918 года) с Колчаком и Деникиным, с теми политическими партиями, которые существуют подпольно в Москве, с духовенством (патриарх Тихон и Новгородский архиерей Арсений), с существующими в Москве почти всеми подпольными иностранными консульствами» (Показание Доможирова)[579].

«Мы оба (я и Исаев), приехав в Москву (дня не помню — в середине июня), вызвали Григорьева ко мне на дом, а затем продолжали разговор в вагоне у Исаева.

Суть разговора такова:

— Как с нами будут обращаться при реакции?

Ответ:

— Скверно, будут судить.

— А как избежать суда?

— Должны быть доказательства Вашей лояльности к белым.

— А какие могут быть гарантии, что все, что говорится — правда?

На это исчерпывающего ответа дано не было, ибо за нашим отъездом разговор был прекращен, но было сказано, что гарантии будут даны и что нас Григорьев представит лицу, которое удовлетворит нас (своей солидностью, как я хотел). Говорили все время иносказательно, так что по форме никого не связывали» (Показание Кузнецова).

Дополнительно Кузнецов показывает: «В разговоре Исаева и меня с Григорьевым в вагоне Исаев заявил, что мы (я, Исаев и Малышев)[580] изыскиваем способы, как войти в связь с белыми. На это Григорьев ответил, что искать не надо, т. к. связи могут идти через Москву».

Григорьев говорил так: «Вы, конечно, можете нам очень помочь, но надо объединиться Вам в Серпухове».

На это я ему сказал, что «я, Исаев, Малышев объединены, но что, кроме того, я разговаривал с Токаревским и видел человека, который склонен более симпатизировать молодому Генеральному штабу, чем старому, и что остальные старые генштабисты на такое объединение вряд ли пойдут». В том же разговоре Григорьев спросил меня (чего раньше никогда с ним не было), не знаю ли я о перебросках частей с Восточного на Южный фронт. Я ответил, что не знаю, но о противнике могу сказать много. На это Григорьев ответил, что последнее его не интересует (Показание Кузнецова).

«Второе свидание с Кузнецовым (о котором говорилось в предыдущей выдержке) происходило в самом конце июня или даже в первых числах июля. Это было в тот момент, когда Курск был близок к падению. Поэтому меня-то и интересовало, перевозятся ли войска на Южный фронт» (Показание Григорьева).

«Итак: начав с того, что, пожелав узнать, что с нами будут делать при реакции, и обратившись за разъяснением этого вопроса к Григорьеву, мы подошли к решению вопроса о вхождении в связь с белыми — через того же Григорьева» (Показание Кузнецова).

По вопросу об установлении связи со штабом Деникина и Колчака — Григорьев показал: «Я действительно обещал Кузнецову установить связь их группы со штабами Колчака и Деникина на предмет выяснения участия[581] генштабистов, активно участвовавших в создании Красной армии: „Для этого предполагалось установить связь со штабом Деникина, но не непосредственно — путем посылки своих людей, а через осведомительных лиц в Москве. Эти задачи и служили темой наших разговоров при встречах: 1) в 10–15 июня и 2) в первых числах июля. В этих разговорах выяснилось, что за выполнение этой задачи ни Исаев, ни Кузнецов взяться не могут — и было предложено заняться этим мне. Я согласился.

Завязать связи я предполагал через представителей Генерального штаба Полякова и Селивачева[582] и через представителей Академии, служащих во Всероссийском главном штабе — Корсуна, Шишковского, Елизарова, Мыслицкого и Высоцкого. Ответы на интересующие нас вопросы об отношении штаба Деникина к выпуску я надеялся получить недели через 2–3. Перед нами стал вопрос о том, что нам будет персонально предложено со стороны штаба Деникина, чтобы доказать свою лояльность по отношению к Деникину. В связи с необходимостью выяснить свое положение для нас было ясно, что наши отношения к Деникину должны были исходить[583] в смысле[584] доказательства ему своей лояльности; в чем конкретно должно было выразиться исход[585] нашего отношения к Деникину — этот вопрос не обсуждался до получения ориентации (заданий) от Деникина. В последнем моем свидании с Кузнецовым (период, когда противник подходил к Курску) я спросил, началась ли или начнется переброска войск с Восточного фронта на Южный. Если бы те круги, через которые мы предполагали получить сведения от Деникина об отношениях к нам, потребовали бы доказательства моей лояльности к Деникину, то сведения, полученные от Кузнецова, о перебросках войск с Восточного на Южный фронт мог бы передать“ (Показание Григорьева).

„Возможность установить такую связь я имел; если бы меня не арестовали, то связь со штабами Колчака и Деникина мне удалось бы завязать недели через две. Сам непосредственные связи со штабами я не имел. На вопрос, через посредством кого предполагал завязать связь со штабами Деникина и Колчака, отвечаю: через Полякова (который в настоящее время находится в отпуску в Орловской губернии), Сильвачева[586] и чинов Генерального штаба: Корсуна, Высоцкого“ Шишковского и Мыслицкого». На вопрос же, какие факты давали им основание предполагать, что перечисленные выше поименованные лица имеют возможность установить связь с группой Полевого штаба со штабами Колчака и Деникина — Григорьев ответа не дал.

б) План свержения Советской власти:

Одновременно с установлением связи с белыми, группа Полевого штаба высказывала свое предположение о способах свержения Советской власти путем внутреннего переворота.

«На одном из частных заседаний (в конце апреля или в начале мая) Малышев предложил организовать захват Тулы, Серпухова и Москвы с целью внутреннего переворота.

Захват Тулы — базы снабжения патронами — ставил Республику в тяжелое положение. Захват должен был произойти внутренними средствами с помощью настроенной[587] против Советской власти рабочих. Захват Серпухова предполагалось произвести с помощью 5 латышского полка и тоже местных рабочих. Из Серпухова часть восставших должна была тронуться на Москву, занятие которой ввиду отсутствия в ней надежных частей не представилось[588] сложным» (Показание Исаева).

«Предложение его (Малышева) кого-либо назначить военруком в Тулу для руководства движением рабочих ввиду полного отсутствия людей, могущих взять на себя работу организации, не встретило одобрения» (Показание Исаева).

«На вопрос Доможирова: „Что делать?“ — заявляю, что нужно захватить Тулу и Серпухов, а тогда и падет Москва. Захватить Тулу нужно было потому, что она являлась центром снабжения Красной армии патронами, Серпухов — как место Ставки. Восстание должно было произойти с помощью местных рабочих, настроенных против Советской власти. После этого часть восставших должна была тронуться на Москву и занять ее, что не являлось затруднительным, т. к. в Москве нет надежных властей. По моему предложению никто из нас не мог встать во главе движения, благодаря своему политическому ничтожеству, отсутствию связей и т. д. Во главе же восстания единственно кто мог стать — это Главком, который, по словам Исаева, пока колеблется. Исаев к моим словам прибавил, что Главком уверен в том, что за ним пойдет 5 латполк. Доможиров предлагал себя в Тулу (военруком ли, или чем-либо другим — не помню) для нащупывания почвы и установления связи с рабочими. На это я Доможирову заметил, что это сделать нельзя, т. е. он назначения в Тулу получить не может. Других лиц на эту роль не предлагали. После продолжительных разговоров, выяснивших несостоятельность наших предположений — план был отставлен» (Показание Малышева).

в) Захват аппарата управления армией.

«Намечена к проведению в жизнь программа восстановления большого Генерального штаба, путем занятия должностей Генштаба в Республике во всех отраслях управления своими людьми» (Показание Доможирова).

«Идея Исаева — сильный Генеральный штаб, который влияет на все отрасли жизни страны, в целях ее военной мощи, независимо от того, кто стоит во главе правления» (Показание Малышева).

г) Роль Главнокомандующего ВАЦЕТИСА.

Следствию до сих пор не удалось установить формальной связи бывшего Главкома Вацетиса с белогвардейской организацией Полевого штаба, но его поведение как Главкома создало те условия, при которых должна была выдвинуться белогвардейская организация из белогвардейски настроенных чинов штаба, в частности из белогвардейски настроенных генштабистов выпуска 1917 года. Главком Вацетис своими разговорами о трясении Москвой; о необходимости выяснить свою участь по свержении Советской власти; о том, что латыши его не выдадут; о необходимости ему перебраться в 15 армию, где он совершенно должен подготовить для этого почву и путем назначения Доможирова и племянника Э. Вацетиса закрепить в ней свое влияние; о том, что он выпуску 1917 года верит и на него опирается[589]; своими разговорами создал те условия, при которых белогвардейски настроенные элементы чувствовали, что Вацетис как Главком на их стороне и с помощью тех вооруженных сил, на которые он опирается, не даст их в обиду и поможет реализовать план о воссоздании Генерального штаба. Боязнь за свою судьбу в случае свержения Советской власти и желание во что бы то ни стало выяснить свое будущее положение толкало его к создавшейся белогвардейской организации. Этим воспользовался член организации Исаев и влиял на Вацетиса, дабы вызвать его на активные действия против Советской власти. Следствием пока еще не установлено, под чьим влиянием Вацетис начал проявлять свою активность, выразившуюся в следующем: «Исаев как-то (когда это было — не знаю) передал, по-видимому, Главкому, что ему угрожает петля или расстрел в случае, если белые одержат верх, и только если Главком чем-нибудь поможет, то ему дадут батальон (слова Кузнецова). Тогда, если не ошибаюсь. Главком будто бы спросил Исаева — ошеломленный: „Что же делать?“[590] Видимо, с этого времени Исаев и начал наводить Главкома на то, чтобы исправить свою участь и совершить что-нибудь серьезное» (Показание Доможирова).

«За это время Исаев указывал Главкому всегда на то, что выпуск 1917 года его поддержит» (Показания Доможирова).

«Был я у Костяева, там шли уже сборы по переезду в Москву. Костяев страшно был ошеломлен своим увольнением и всячески бранил Главкома и, кажется, именно в этот день и сказал, что Главком на днях ему выпалил: „Давайте им устроим переворот“ или „Надо им устроить переворот“ (точных слов не помню)» (Показание Доможирова).

«Несомненно, из всех слов явствует, что Исаев играл роль, держа в напряжении Главкома и навязывая ему свои мысли» (П оказание Доможирова).

«Когда на нашей стороне бывали неудачи, Главком становился нервным и (как передавал Исаев) присылал своего племянника Эрнеста Вацетиса к Исаеву для разрешения вопроса, что с ним будет» (Показание Малышева)[591].

«В связи с неудачами на Западном фронте, а также на Восточном, Главком однажды, возвратясь из Москвы, прислал к Исаеву Эрнеста Вацетиса, который передал, что „дядя“ (Главком) думает над тем, чтобы поставить вопрос ребром, и решил свозить в Серпухов оружие, а его — Эрнеста — назначить членом Реввоенсовета 15 армии» (Показание Малышева).

«Услышав, что Главком высказывает такое мнение, я в частной же беседе сказал Исаеву, что, учитывая подобное положение в названных городах (Тула, Серпухов), Главком может захватить их тут же и добавил: черт бы побрал всю эту кашу, хотя бы какой-нибудь конец» (Показание Малышева).

«До чего Главком был обескуражен назначением Бонч-Бруевича показывает тот факт, что в день отъезда (последний раз) в Москву, придя в Полевой штаб в нетрезвом виде, он говорил мне и некоторым другим лицам, что все от него отшатнулись и перешли на сторону Бонч-Бруевича, и добавил: „Знаете „Варфоломеевскую ночь““? — но у меня здесь 5-й полк и я не сдамся» (Показание Малышева)[592].

«Когда, однажды, Исаев сообщил мне, что как выйти из положения, я спросил его, что же Главком — думает самостоятельно взять власть: ведь у него же нет для этого силы. Ему же придется войти в связь с Колчаком, иначе он не удержится; Исаев ответил: Главком властолюбив и думает, что. популярен. Исаев передавал мне, что Главком предлагал отвести армию Латвии в тыл и расположить ее где-нибудь в центре. Помню, однажды я сказал Исаеву, что Главком (не помню, не то патроны, не то винтовки) приказал часть производящегося из Тулы перевести в Серпухов и добавил: конечно, если он задался какой-либо целью, то это правильно — необходимо вооружение. Помню, что Исаев сказал, что Главком говорил, что духовенство сильно и с ним надо считаться» (Показание Малышева).

Заключение

После ареста начальника активного отделения Особого отдела Западного фронта ИОНАСА и выяснения связи шпионской организации в Петрограде с организацией на Западном фронте Особым отделом ВЧК в ночь со 2 на 3 июля в Серпухове был арестован командарм 15 ДОМОЖИРОВ, следствием по делу которого установлено его участие в белогвардейской организации в Полевом штабе. Доможиров являлся активным участником совещаний белогвардейской группы и в силу своего высокого служебного положения был влиятелен среди других членов группы.

Участие в совещаниях группы признается Доможировым в его показаниях.

Выписка из показаний Доможирова от 20 июля: «после официального представления наштаревсовет Костяеву, я, войдя в кабинет Малышева, встретил здесь Исаева, Кузнецова и Малышева.

Далее начали говорить Кузнецов и Исаев так: „надо взять Тулу (или захватить). Захват Тулы сразу оставляет правительство без всякого артснабжения“.

„СВЯЗИ С ДУХОВЕНСТВОМ ПОКА ЕЩЕ НЕ УСТАНОВЛЕНО. ХОТЕЛ ПЕРЕГОВОРИТЬ С ОТЦОМ АРСЕНИЕМ, ЗА ЧТО ДОЛЖЕН БЫЛ ВЗЯТЬСЯ Я САМ“ (Показание Доможирова от 7–6 1919 года).

„ЧАСА ЧЕРЕЗ ПОЛТОРА КУЗНЕЦОВ ПОПРОСИЛ МЕНЯ К СЕБЕ В КАБИНЕТ И Я ПРИСУТСТВОВАЛ ПРИ САМОМ КОНЦЕ РАЗГОВОРА, КОГДА ИСАЕВ СКАЗАЛ: „ИТАК, МЫ РАЗОБРАЛИ ИЛИ 3 ПОЛОЖЕНИЯ, ИЛИ 3 ПУНКТА (не помню)“ И НА ОСНОВАНИИ ЭТОГО НАЧНЕМ С ПЕРВОГО, ПО КОЕМУ Я ГОВОРЮ, ЧТО НУЖНО НАЧАТЬ ПОКА СТРОИТЬ СКЕЛЕТ, КУЗНЕЦОВ СОГЛАСИЛСЯ“ (Показание Доможирова от 7 июля 19]19 года).

Участие остальных лиц, арестованных по делу белогвардейской организации в Полевом штабе, выражается в следующем:

2) Для поручений при Главкоме Е.И. Исаев — активный участник белогвардейской организации Полевого штаба, присутствовал на всех совещаниях и совместно с Кузнецовым являлся инициатором идеи захвата аппарата управления армией, посредством воссоздания Генерального штаба.

3) Для поручений при начальнике Полевого штаба МАЛЫШЕВ А.К. — активный член белогвардейской группы, участвовал на совещаниях и предложил план свержения Советской власти (захват Тулы, Серпухова и Москвы), отложенный группой до подыскания соответствующего военрука г. Тулы.

4) Начальник разведывательного отделения Полевого штаба — Кузнецов Б.И. — активный член группы, участник всех ее собраний. Выработал план воссоздания Генштаба и налаживал через Григорьева связь со штабами Деникина и Колчака.

5) Заведывающий составом слушателей Академии Генерального штаба — ГРИГОРЬЕВ Ю.И. — активный член группы и технический выполнитель по установлению связи со штабами Деникина и Колчака.

Относительно перечисленного состава участников в белогвардейской организации Полевого штаба, следствие установило, что большинство их — генштабисты выпуска 1917 года и, за исключением Малышева, уже ранее (в Петрограде) состояли членами различных белогвардейских организаций союзнической ориентации.

Так, например, Доможиров и Кузнецов совместно с Теодори и Хитрово входили в состав организации, во главе которой стоял генштаба Поляков. Исаев участвовал в какой-то организации, в которой состояла Кузьмина-Караваева, находившаяся в связи с Поляковской организацией.

Следствием установлено, что белогвардейская группа Полевого штаба находилась в первоначальной стадии своей организации, т. е. она только что создавалась, намечала свои задачи и планы и приступила лишь к частичной их реализации, причем была еще настолько невлиятельна, что ее нахождение в Полевом штабе не отражалось на ходе операций на фронтах[593].

Таковое положение могло продолжаться лишь до момента установления связи со штабами Колчака и Деникина.

Очевидно, что с установлением этой связи, которая, по словам Григорьева, имелась бы „недели через две“, роль организации существенно изменилась бы и нахождение ее в Полевом штабе уже безусловно отражалось бы на развитии операций на фронтах; возможность этого влияния предупредил арест белогвардейской организации 9 июля сего года.

Зам. председателя Особого отдела ВЧК Павлуновский

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 12317. Л. 1–9.

Подлинник — машинописный текст с автографом простым карандашом.

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 89. Л. 37–44. Фрагмент машинописного текста.

Печатается по тексту РГАСПИ, в подстрочных примечаниях воспроизводятся пометы на экземпляре РГВА.

№ 3.11

Из протокола Московской общегородской конференции РКП(б) — запись доклада Ф.Э. Дзержинского „О белогвардейском заговоре“

24 сентября 1919 г.

Протокол общегородской конференции Московской организации РКП от 24 сентября.[594]

Открывает конференцию тов. ЗАГОРСКИЙ.

Руководство собранием поручается Исполнительной комиссии МК РКП.

Председательствует т. Пятницкий.

3. Доклад т. Дзержинского о белогвардейском заговоре.

ДЗЕРЖИНСКИЙ: Работа ВЧК за последнее время была очень удачна. Еще при раскрытии шпионского заговора мы получили нити о существовании еще более крупного заговора в Москве. Затем в результате усиленной работы нам удалось не только накрыть главарей, но и ликвидировать всю организацию, возглавляемую знаменитым „Национальным центром“. Председатель „Национального центра“[595] был захвачен, когда принимал донесение от посла Деникина. Захвачены очень ценные документы, которые будут опубликованы. Затем мы напали на след военной организации, со стоящей в связи с Национальным центром, но имевшей свой самостоятельный штаб. Этот военный заговор удалось тоже вовремя ликвидировать. В этих заговорах участвовали как кадеты, так и черносотенцы и правые с.-р. Общее политическое направление давали кадеты. Арестовано около 700 человек. Цель их была захватить Москву и дезорганизовать наш Центр. На своих последних заседаниях они подготовляют окончательное свое выступление. Даже назначен час: 6 часов вечера. Они надеялись захватить Москву хотя бы на несколько часов, завладеть радио и телеграфом, оповестить все фронты о падении Советов и вызвать таким образом панику и разложение в армии. Для осуществления этого плана они скапливали здесь своих офицеров; в их руках были 3 наших военных школы: одна в Вишняках, Высшая стрелковая школа в Кунцеве, окружная артиллерийская школа[596] в Москве. Они предполагали начать выступление в Вишняках, в Волоколамске и Кунцеве и отвлечь туда силы, а затем уже поднять восстание в самом городе. У них был разработан подробнейший план действий: Москва была разбита на секторы по Садовому кольцу; за Садовым кольцом на улицах построить баррикады, укрепиться на линии Садового кольца и повести оттуда в некоторых местах (пунктах) наступление к Центру. Я прочту сейчас объяснительную записку к плану, которая показывает, как точен и детализирован был их план действий (читает). К сожалению, должен признать, что мы таких планов составлять не умеем. Они были настолько уверены в победе, что заготовили уже целый ряд воззваний и приказов. Эти документы очень интересны: они выявляют характер „Национального центра“ и штаба Добровольческой армии Московского района. Национальным центром руководили кадеты, в штабе же большинство были черносотенцы. Это отразилось на их воззваниях (читает воззвание „Национального центра“). Чтобы привести свой план в исполнение, им надо было иметь оружие. Они сосредоточивали его незаконным образом в школах, которые были под их влиянием, а также закупали его в наших складах и образовывали свои склады. Силы их, по подсчетам, равнялись 600[597] человек кадровых военных, и, кроме того, они рассчитывали на некоторые части, в которые им удалось поставить своих людей для подготовки почвы. Благодаря большим связям в штабах им удавалось посылать своих людей всюду, где это было необходимо. Для этой цели они использовали и наших товарищей, пользуясь их легковерием и привычкой устраивать своих знакомых. Чтобы помешать нам применить против них красный террор, они рассчитывали завладеть тт. Лениным и Троцким и держать их в качестве заложников. Печально то, что среди арестованных был один коммунист, который потом оказался черносотенцем, член Союза русского народа. Московской организации надо на это обратить внимание. Много в нашей организации расхлябанности и недопустимой доверчивости: в окружной артиллерийской школе не было ни одного коммуниста. Мы тайно послали туда своего человека для слежки, и он рассказывает, что там белогвардейские планы обсуждались совершенно открыто — и это не только в одной этой школе. В Школе маскировки некоторые части гарнизона тоже не наши. Что же мы делаем? Какие меры мы принимаем? До сих пор почти ничего. При нашей расхлябанности и беспечности тщательно разработанный план белогвардейцев мог нам причинить непоправимый вред. Прав Троцкий, говоря, что можно споткнуться в мелочах. Этот урок должен нас заставить быть более беспощадными. Изменником мы должны клеймить всякого разгильдяя. Деятельность Комитета обороны будет впустую без поддержки всей партии. У него должно быть право безапелляционного приказания не только формально, но и на деле. Каждый член партии должен бороться с дезертирством и нашей распущенностью. Недавно была произведена проверка имеющегося в частях оружия. Оказалось, что многие учреждения не вели записей имеющегося оружия. Было найдено огромное число винтовок, патронов, револьверов, о которых ничего не знали. Ясно, что при такой постановке дела белогвардейцам было нетрудно доставать оружие. Комитетом обороны приняты и проводятся в жизнь ряд мер для охраны города (оглашает постановления Комитета обороны). Успешность нашей борьбы с заговорщиками зависит от поддержки, которую каждый член партии окажет в проведении этих мер.

Тов. Мясников от имени Московского комитета предлагает резолюцию, выражающую доверие и одобрение Комитету обороны. Тов. Торгованов предлагает в виде дополнения к ней обязать каждого члена партии сделать обыск в том доме, где он живет. Предложение т. Торгованова отвергнуто. Резолюция, предложенная Московским комитетом, принимается единогласно. Конференция переходит к следующему вопросу порядка дня.

ЦАОПИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 199. Л. 84 а.

Машинописный текст неправленой стенограммы.

„Правда“. 1919. 27 сентября. № 215 — Опубл. в сб.: Ф.Э. Дзержинский: председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926 / Сост. А.А. Плеханов, А.М. Плеханов. М., 2007. С. 141–142.

Печатается по тексту ЦАОПИМ[598].

№ 3.12—3.13

Доклады состоящего при комиссаре Полевого штаба Михалевского С.И. Гусеву о попытке его вербовки агентами Деникина в Москве

17 сентября — не ранее 24 сентября 1919 г.

№ 3.12

Доклад Михалевского С.И. Гусеву о попытке его вербовки

17 сентября 1919 г.

Тов. Гусеву

На частной квартире моих старых (по г. Калгашу) знакомых (Бондыревых) я познакомился с неким Пигелау Федором Михайловичем и его женой. Насколько мог понять из беглых фраз — прошлое Пигелау таково: вообще представитель „золотой молодежи“ Москвы (или Петербурга), бывший юнкер Николаевского кавалерийского училища (в г. Петербурге считалось „шикарнейшим“ из всех кавалерийских училищ в бывшей Империи — гвардейским и т. д.), бывший офицер-кавалерист (какого полка — не выяснил), окончивший Университет и Лицей в Москве, женат на бывшей аристократке (ее девичья и по первому мужу фамилии — мне неизвестны).

Симпатии политические как Пигелау, так и его жены — резко монархические безо всяких „сантиментов“. Разговор у меня с этими господами вертелся вокруг политических вопросов и сводился вкратце к следующему: Коммунисты и те (назывались 2 фамилии — Главкома Каменева и второго лица — не ясно) из „спецов“, которые своими действиями способствуют благополучию большевиков, должны быть беспощадно уничтожены, особенно же „жиды и жидовки“ — две последние категории в массе;

Те из „честных граждан“, которые имеют возможность пользоваться доверием большевиков — должны во исполнение своего „гражданского долга“ всемерно помогать Деникину в его святой работе».

Это последнее дало мне возможность, как бы между прочим, сказать Пигелау, что я имею возможность, пользуясь почти неограниченным доверием большевиков, видеть секретнейшие документы, как, например, дислокацию наших (красных) войск Южного фронта, причем последнюю могу легко скопировать. Это мое заявление вызвало со стороны Пигелау чрезвычайно живой и негодующий вопрос: «Что же Вы ее (дислокацию) не представили?» Я дал ему понять, что не имею связи с нужными людьми, на что тот немедленно предложил: «Дайте мне, а я передам куда следует — подумайте над этим и свое решение сообщите мне». Я ответил полным согласием. Далее были сообщены следующие сенсации из «компетентных источников»: 20-го начнется «решительное наступление» фон дер Гольца; Мамонтов, Деникин, Полуки идут на общее соединение в районе Гомеля; через 2 дня в Москве вводится осадное положение; военучреждения и штабы подготовляются к эвакуации в Казань; кроме того, Пигелау заявил мне, что у него имеется воззвание Деникина к советским офицерам, из которого явствует, что «большевики лгут о чинимых деникинцами над пленными бывшими офицерами репрессии» (подробностей относительно этого воззвания не выяснил).

Для характеристики того же Пигелау добавлю: в последнее время (точнее не выяснил) в его квартире скрывался активный белый бывший полковник Каргопольского полка, который «совершенным чудом» спасся из его квартиры во время проводившегося в ней обыска (очевидно, ВЧК; его отличный знакомый, известный по процессу английских шпионов, Фриде расстрелян)[599]. На мой вопрос о степени виновности последнего Пигелау ответил: «Конечно, он исполнял свой долг, но подумайте, какая возмутительная и безобразная случайность — выдали палки…»[600]; в том же доме, где живет Пигелау, во время обыска спасся по водосточной трубе его знакомый — активный белый, бывший ротмистр, благополучно скрывшийся к Деникину и давший недавно о себе знать; его же хороший знакомый быв. офицер (Кашков, Кошкин??) спасся от расстрела в районе Разумовского — и таким образом: в партии приговоренных было 13 человек, расстреливали подвое, к концу он остался в автомобиле с одним конвоиром, которого оглушил ударом кулака, и бежал.

Спустя 4 дня я (вчера) вновь посетил своих знакомых (Бондыревых), но ничего интересного не получил, разве только то, что, как видно, мое положение при комиссаре штаба несколько смущает их и заставляет быть осторожными — это последнее вчера особенно бросилось в глаза.

17/IX. Михалевский

Резолюция С.И. Гусева[601]: «Тов. Павлуновский. Ввиду моего отъезда я направляю тов. Михалевского в Ваше распоряжение. 21/IX. С. Гусев».

Резолюция К.Х. Данишевского: «К секретному делу».

РГВА.Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 65 с об—66. Автограф синими чернилами.

Резолюции — красная ручка.

№ 3.13

Рапорт Михалевского С.И. Гусеву о неудачной попытке внедрения в белогвардейскую организацию.

24 сентября 1919 г.

Тов. Гусеву

Рапорт

24/IX. 1919 г.

I. Сегодня я был у Бондыревых с целью: а) получить окончательный ответ на мое предложение, т. е. окажут ли и в какой степени доверие мне белые конспираторы и в чем оно конкретно выразится; б) получить надлежащие инструкции и «белый» паспорт — причем оказалось:

II. То лицо «Икс» (или «Иван Иванович»), которое должно было, по устном рекомендовании меня Бондыревым, рекомендовать меня в «конспирацию» и произвести, изложенное в п. 1, выехало из Москвы и, по мнению Пигелау, возможно по двум причинам: а) спасаясь от возможного ареста или б) исполняя очередную обязанность в связи с Деникиным.

III. А потому «т. к. я (т. е. Пигелау) никого кроме его („Икс“) не знаю и политикой совершенно не занимаюсь, то и помочь в Вашем (т. е. моем) желании служить Деникину ничем не могу, кроме, разве что, дам такой совет:

а) если Вы (я) решили действительно служить Деникину — проделайте переход к нему совершенно самостоятельно, причем

б) достаньте на первое время паспорт, возьмите все имеющиеся у Вас документы и данные — как о мерах и действиях большевиков, так и перечень имен их, а также и Вашу рекомендацию, а главное: устройтесь так, чтобы Ваше отсутствие в Москве не вызывало подозрений (например, отпуск) и направляйтесь в Киев, а при изменении боевой обстановки — в Харьков, где явитесь начальнику контрразведки, представьтесь ему, ничего о прошлой своей деятельности не скрывая, и вручите ему то, что будете иметь».

IV. Оказать более реальное содействие Пигелау отказался категорически, т. к. «всегда сторонился всякой активной работы в пользу белых», также отказался взять для передачи мою дислокацию.

V. Я полагаю, что вопрос стоит таким образом: мне следует ехать в Киев (Харьков). Риск этого предприятия мне ясен, но ясны также и те результаты, какие эта поездка дает и получить которые я безусловно смогу — в этом отношении мне необходимы:

1. материальные данные о наших действиях, вообще такие, которые могут дать представление о моей полезности Деникину, и именно в работе для него здесь, в Москве;

2. обеспечение меня царским паспортом на мою действительную фамилию и удобным переходом фронта (Южного или Юго- Западного);

3. месячный отпуск от Вас, т. Гусев;

4. обеспечение меня денежными средствами, чтобы избавить меня между прочим от «белых» денег, которыми я пользоваться ни под каким видом и соусом не буду;

5. снабжение меня вполне «приличным» статским костюмом и пр. и, наконец,

6. детальное инструктирование меня в главнейших возможных фазах моей работы в дальнейшем.

Во изменение предыдущих рапортов добавлю: Бондырев ни юнкером, ни офицером не был; он вольноопределяющийся — в остальном верно; Пигелау — также. Ваше мнение о безвредности этих господ — верно: бесконечно боятся «чрезвычайки» и в сильнейшей степени привязаны к «мирному семейному очагу»; что касается симпатий — то, конечно, остаются те же, что указывал ранее.

Михалевский

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 66–67—67 об. Автограф железогалловыми чернилами.

№ 3.14

Рапорт состоящего при комиссаре Полевого штаба Михалевского С.И. Гусеву о данном ему агентом Деникина поручении

Не ранее 24 сентября 1919 г.

Вчера я был в квартире знакомых моих Бондыревых, где получил от Ивана Ивановича[602] следующее заверение:

1. Меня рекомендуют активным белым в г. Москве для вхождения в организацию, для чего:

а) я должен доказать свою преданность Деникину тем, что выполню поручение белых в качестве курьера к Деникину и вручу подлинное расположение войск и их количество (красных на Южфронте).

Мое окончательное «вхождение» совершится в течение первых 10-ти дней. Подтверждается наличность в Москве: 1) боевой группы белых, 2) шпионской организации белых и 3) наблюдения.

Задача первой группы — «ликвидация тт. Троцкого, С.С. Каменева (Главкома) и, кажется, Л.Б. Каменева и Склянского — в первую очередь».

Михалевский

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 65. Автограф синими чернилами.

№ 3.15

Письмо И.И. Вацетиса В.И. Ленину с просьбой снять с него обвинение в подготовке военного переворота

Москва

27 октября 1921 г.

Многоуважаемый товарищ Владимир Ильич!

8 июля 1919 года, благодаря стечению каких-то до сих пор неизвестных мне обстоятельств, я был сорван с должности Главнокомандующего и заключен в тюрьму, где просидел в одиночном заключении три с половиной месяца. При аресте мне было заявлено, что будто бы я ни в чем не обвиняюсь, что я даже якобы не арестован, а лишь «изолирован» и поэтому допрашивать меня не будут. На мой вопрос: «Почему я арестован?» — я получил ответ: «По соображениям революционного времени».

Тем не менее, как мне известно, по моему делу было произведено самое форменное следствие, результаты коего мне не только не были предъявлены, но меня даже не познакомили с ними, хотя бы частично. Таким образом, я совершенно был лишен возможности опровергнуть фактическими доказательствами взводимые на меня обвинения, следствием чего явилось то обстоятельство, что каждый мог безнаказанно говорить про меня то, что ему приходило в голову. Немудрено, что после всего этого мое дело было выставлено в таком освещении, которое бросало известную тень на мое имя.

Через некоторое время до меня дошли слухи и о том, что, основываясь на не опровергнутом мною и совершенно мне неизвестном материале, Президиум ВЦИК вынес резолюцию приблизительно такого содержания: «Поведение бывшего Главкома, как оно выяснилось из данных следствия, рисует его как крайне неуравновешенного и неразборчивого в своих связях человека, несмотря на свое положение. С несомненностью выясняется, что около Главкома находились элементы, компрометирующие его. Но, принимая во внимание, что нет оснований к подозрению его в непосредственной контрреволюционной деятельности, а также принимая во внимание бесспорно крупные заслуги его в прошлом — дело прекратить и передать Вацетиса в распоряжение Наркомвоен».

Эта резолюция — приговор была вынесена мне заочно в то самое время, как я был налицо и поэтому имелась полная возможность потребовать от меня объяснений по всему следственному материалу, если бы это было желательно в то время. Этого сделано не было, и Президиум ВЦИК заочно дал мне характеристику неуравновешенного человека.

Подобная характеристика является для меня такой же неожиданностью, как для всякого, кто меня хорошо знает.

Вы меня видели в первый раз в историческую ночь с 6 на 7 июля 1918 года во время левоэсеровского восстания, когда я был приглашен Вами в Кремль для доклада о положении дела в Москве. Разве в тот критический момент я был похож на неуравновешенного человека? Разве я не доложил Вам с полным спокойствием и самообладанием, что до 12 часов дня 7 июля левые эсеры будут разбиты наголову? Разве я не исполнил свой доклад в точности?

А вспомним положение в Казани 6 августа 1918 года. Я с горстью людей оборонялся до последней крайности в штабном помещении, которое я покинул, когда нижний этаж был в руках чехословаков, и в последнюю минуту лично повел кучку храбрецов на штурм Казанского Кремля, захваченного белыми. Разве так действует неуравновешенный человек?

Не откажите припомнить мою дальнейшую деятельность: мои личные доклады Вам о положении на фронтах, план войны, создание армии, фронтов, полевого управления, издание штатов и уставов, одержанные мною победы, как-то: разгром корпуса Довбор-Мусницкого, разгром в Москве левых эсеров, разгром чехо-учредиловцев на Волге, разгром армии Краснова, занятие Украины, Латвии и др., наконец, разгром под Самарой Колчака, причем последняя операция была произведена по плану, лично мною разработанному, и под моим непосредственным руководством по телеграфу. Разве вся эта работа и все перечисленные события могут быть результатом творчества неуравновешенного человека? Наконец, ко всему этому необходимо добавить и установление контакта в действиях с армией Советской Венгрии.

Ознакомившись подробно со всей приведенной здесь моей деятельностью, можно с уверенностью сказать, что военная история всех веков не знает другого примера столь грандиозной работы — как по созданию и организации вооруженных сил страны, так и по специальной эксплуатации этих сил в пространстве и времени, в особенности если принять во внимание всю ту обстановку, при которой эта работа совершалась.

Неужели вся эта работа со своим конечным результатом может быть основанием к характеристике меня как человека неуравновешенного?

В своей специальной работе я, быть может, был до известной степени оригинален и своеобразен и, как таковой, остался не понят. Но от этого обстоятельства до неуравновешенности дистанция огромного размера.

Вторым обстоятельством, фигурирующим в резолюции Президиума ВЦИК как обвинение против меня, является то, что я, будто бы, был неразборчив в своих связях. Этот вопрос я считаю уже всецело вторжением в мою частную жизнь и поэтому подвергать его обсуждению не буду.

Третье обвинение гласит: «С несомненностью выясняется, что около Главкома находились элементы, компрометирующие его». Такое обвинение для меня уже совсем непонятно по своему смыслу и значению. Если это было действительно так, то что же делали и за чем смотрели мои комиссары? Почему никто из них ни разу не указал мне на это обстоятельство и не потребовал удаления этих элементов?

С тех пор прошло более двух лет. За это время было раскрыто много различных контрреволюционных заговоров, однако следов моей неуравновешенности или моих связей в этих заговорах установлено не было и мое имя по-прежнему остается кристально чистым, как оно и было. Все эти (элементы), окружавшие меня и находившиеся при мне, занимают в настоящее время ответственные должности, а некоторые из них даже очень серьезные посты.

Если принять все изложенное во внимание, то я имею полное нравственное право, как человек и сознательный гражданин, задуматься над вопросом: в чем же собственно заключалось мое преступление? На каких основаниях зиждется резолюция Президиума ВЦИК, так жестоко заклеймившая мое доброе имя и умалившая ту грандиозную работу, которую я с полным сознанием и чистою совестью гражданина принес РСФСР? Ответа я найти не могу, а вместо него все более и более убеждаюсь в том, что я теперь оказался в положении большого человека, которого за что-то поставили в угол и тычат на него пальцем.

Не подумайте, тов. Владимир Ильич, что я хочу этим письмом просить какой-либо милости…

Нет. Это письмо я решил написать Вам по соображениям, имеющим очень близкое отношение к вышеизложенным событиям.

Дело в том, что в июле сего года тов. Смилга в товарищеской беседе сообщил мне, что будто бы этим летом в частном разговоре Вы заявили, что в вопросе моего отношения к преследованию разбитой армии Колчака для Вас до сих пор не все ясно, что все-таки, по Вашему мнению, что-то такое было…

Правда ли это или нет, — не знаю, но мне крайне желательно было бы выяснить все встречающиеся недоразумения, на что прошу Вашего товарищеского разрешения.

Как известно, на другой день после моего ареста тов. Смилга заявил в «Известиях ВЦИК», что причиной моего удаления послужило разногласие между мной и командующим Востфронтом тов. Каменевым в вопросе преследования разбитого на Волге Колчака и что будто бы в этом вопросе прав оказался Каменев[603].

Могу смело заявить, что тов. Смилга в этом заявлении совершенно исказил истину. Недоразумение у меня с тов. Каменевым вышло на почве его не вполне удачного командования армиями Востфронта, вследствие чего были по очереди разбиты 3-я, 2-я и 5-я армии. За эти крупные неудачи тов. Каменев был отрешен РВСР от командования фронтом, и за разгром Колчака принялся я сам лично. Лично мною был составлен план операции, который заключался в следующем: постоянными атаками с юга в северном направлении ударную группу Колчака, перешедшую в энергичное наступление ст. Уфы на Симбирск одновременно с войсками, действовавшими севернее Камы, перетянуть в Самарский район и, оторвав ее, таким образом, от войск, действовавших севернее Камы, разгромить здесь отдельно от последних.

Для проведения этого плана в жизнь мною был проведен на должность начальника штаба Востфронта П.П. Лебедев, а общее руководство фронтом я взял лично на себя по прямому проводу из Серпухова.

Мой план удался блестяще. Как известно, ударная группа Колчака была наголову разбита восточнее Самары и остатки ее принуждены были начать поспешное наступление, обнажая левый фланг своих войск, действовавших севернее Камы.

По вопросу о преследовании разбитых армий Колчака были недоразумения чисто тактического характера, а именно: я требовал вести преследование форсированным порядком, отдельными подвижными и гибкими, приспособленными для действий в Уральских горах, авангардами, а не громоздкими дивизиями и армиями, дабы не дать возможности северной группе войск Колчака, каковая была только потрепана, но не разбита, уйти через проходы Северного Урала в Западную Сибирь. Эти авангарды я предлагал усиливать по мере надобности за счет переходивших на нашу сторону в большом количестве войсковых частей Колчака, конечно, проделав с ними предварительно известную подготовку и отбор соответствующего элемента. Это один из выводов революционной тактики, который в данном случае можно было применить с успехом.

Помимо этого я требовал, чтобы остатки армии Колчака были ликвидированы не позже середины августа (конечно, того же 1919 года), не выпуская их из пределов Урала. На это свое требование я получил ответ от Реввоенсовета Востфронта, коим в то время снова командовал тов. Каменев, что эта задача невыполнима ранее поздней осени. Я не мог требовать больше того, что люди могли дать.

Но самое настоящее недоразумение у меня с Реввоенсоветом Востфронта вышло совершенно на другой почве, о чем тов. Смилга по не известным мне причинам почему-то совершенно умалчивает. Я категорически требовал переброски с Востфронта четырех безработных (за неимением перед собой противника) дивизий на Южный и Западный фронт против армии Деникина и Юденича, где у нас чувствовалась большая потребность в резервах. Реввоенсовет Востфронта всеми мерами тормозил эту крайне необходимую стратегическую меру, и свел в конце концов к тому, что будто бы таковое снимание войска с Востфронта препятствует использованию успехов, достигнутых на Волге.

Такое обвинение, конечно — полный абсурд, что и подтвердили впоследствии события на Южном фронте, показавшие, что я был действительно прав, требуя еще в мае начать переброску дивизий на юг с Востфронта, каковые там действительно были совершенно свободны.

Реввоенсовет Востфронта действовал с точки зрения своей колокольни, а между тем, в моих руках был стратегический рычаг всей войны.

Как политическая, так и стратегическая обстановка требовала разгрома армии генерала Деникина в кратчайший срок, и для этой цели я должен был найти необходимые силы.

Ведь было ясно, что главным театром военных действий является все-таки территория Европейской России, что здесь именно завязан узел окончательной победы, а потому рано было уводить все лучшие войска, каковыми у нас были армии Востфронта, с этого театра в Азию.

Этими краткими объяснениями я намерен закончить свое письмо и обратиться к Вам в заключение со следующей просьбой:

Ввиду того что 8 июля 1919 года Совет обороны не счел нужным меня выслушать и Ваше слово было решающим, то убедительно прошу дать мне возможность или Вам лично выяснить все недоразумения или через особое доверенное Вам лицо получить от меня все необходимые Вам объяснения, дабы, если время уже пришло, снять с моего имени тень, брошенную на него в злополучные для меня дни июля 1919 года.

Примите мои искренние уверения в моей глубокой Вам преданности.

С товарищеским приветом: И. Вацетис.

Москва, октября «27» дня 1921 года.

Верно: М.В.

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 940. Л. 1–6. Заверенная машинописная копия.

Глава 4

«Троцким велся поход против Главкома (Каменева) и принятой стратегии…»:

Чья стратегическая линия будет проводиться в жизнь?

«Было четыре случая стратегических разногласий, которые захватили Центральный комитет; иначе сказать, разногласий было столько, сколько было главных фронтов, — вспоминал в 1930-м гг. Л.Д. Троцкий… — Первый острый спор возник… летом 1919 г. в связи с обстановкой на Восточном фронте… Я заботился о том, чтоб укрепить уверенность Вацетиса в себе, в своих правах, в своем авторитете. Без этого командование немыслимо. Вацетис считал, что после первых наших крупных успехов против Колчака нам не следует зарываться слишком далеко на восток, по ту сторону Урала. Он хотел, чтоб Восточный фронт зазимовал на горном хребте. Это должно было дать возможность снять с востока несколько дивизий и перебросить их на юг, где Деникин превращался во все более серьезную опасность. Я поддержал этот план. Но он встретил решительное сопротивление со стороны командовавшего Восточным фронтом Каменева, бывшего полковника генерального штаба, и членов Революционного военного совета фронта Смилги и Лашевича, старых большевиков. Они заявили: Колчак настолько разбит, что для преследования его нужно не много сил; главное — не давать ему передышки, иначе он за зиму оправится и к весне нам придется начинать восточную операцию сначала. Весь вопрос состоял, следовательно, в правильной оценке состояния армии Колчака и его тыла. Я считал уже тогда Южный фронт неизмеримо более серьезным и опасным, чем Восточный. Это подтвердилось впоследствии полностью. Но в оценке армии Колчака правота оказалась на стороне командования восточного фронта. Центральный комитет вынес решение против главного командования и тем самым против меня, так как я поддерживал Вацетиса, исходя из того, что в этом стратегическом уравнении есть несколько неизвестных, но что солидной величиной в него входит необходимость поддержать еще слишком свежий авторитет главнокомандующего. Решение Центрального комитета оказалось правильным. Восточный фронт выделил некоторые силы для юга и в то же время победоносно продвигался в глубь Сибири по пятам Колчака. Этот конфликт привел к смене главного командования. Вацетис был уволен, его место занял Каменев»[604]. Если арест можно считать увольнением, то Троцкий безусловно прав…

12 апреля 1919 г. вышли составленные В.И. Лениным «Тезисы ЦК РКП(б) в связи с положением на Восточном фронте». На основе этих тезисов положение на фронте признавалось угрожающим, ЦК и Совнарком признали Восточный фронт главным и приняли срочные меры по его укреплению[605]…

Троцкий в воспоминаниях признался: «В войне с Деникиным, в защите Петрограда и в войне с Пилсудским — я занимал самостоятельную стратегическую позицию и боролся за нее то против командования (большинством РВС Республики в целом и Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики Каменева в частности. — С.В.), то против большинства ЦК»[606]. О «политических трудностях», переживаемых ЦК РКП(б) «в тех случаях когда… Троцкий расходился с ним по вопросам военной политики», два года спустя писал бывший командующий Восточным фронтом С.И. Гусев. На памяти Гусева было 2 из 3 случаев. Его мнение субъективно — как антагониста Троцкого и непосредственного участника событий. Но основной смысл передан верно: «28 апреля 1919 г. наши армии, отброшенные Колчаком к рекам Волге и Вятке, начинают контрнаступление. Успех всей операции покоился на постоянном обходе левого (южного) фланга Колчака, вследствие чего он должен был… откатываться назад всем фронтом от Оренбурга до Перми. Операция с самого начала протекает с блестящим успехом…Через 7 дней после начала операции, неожиданно, без запроса Революционного военного совета Восточного фронта, состоявшего в это время из тт. Лашевича, Юренева и меня, командующий фронтом С.С. Каменев (будущий Главком) снимается с поста». Гусев цитирует приказ Троцкого о замене Каменева: увольняя Каменева «в 6-недельный отпуск и выражая ему благодарность от имени Красной армии, твердо надеюсь, что войска Восточного фронта, под руководством нового командующего А.А. Самойло, разовьют уже полученные успехи и дадут Советской Республике полную победу над Колчаком».

В 1921 г. Гусев вспоминал: «Назначенный вместо С.С. Каменева командующим Восточным фронтом А.А. Самойло — прекрасный штабной работник, специалист по разведке, а также П.П. Лебедев (будущий начальник Штаба РККА)…с первых же дней обнаружили недостаточное знакомство с оперативными вопросами, недостаточное искусство в оперативном управлении армиями фронта. В старой армии обоим им, насколько мне известно, пришлось работать почти исключительно на штабных должностях, чем, вероятно, и объяснялось то обстоятельство, что они производили на фронте впечатление новичков. Для членов РВС Восточного фронта создалось чрезвычайно тяжелое, невыносимое положение. Мы видели, что директивы даются неправильные, ошибочные, что через голову командующих армиями фронтовое командование нервничает, часто меняет директивы, дергает армии и дивизии и пр. Об этом мы открыто говорили А.А. Самойло и П.П. Лебедеву, причем споры у нас происходили с ним прежестокие. Командующие армиями также начинали нервничать и (небывалая почти вещь) открыто выступали против фронтового командования и открыто критиковали исходившие от него директивы. Отношения между фронтовым командованием и армейским приняли крайне ненормальный характер. Фронт начинал разлагаться. И тогда мы прибегли к единственному средству, которое оставалось у нас, как у членов партии. Мы засыпали наш ЦК длиннейшими телеграммами с требованием вернуть С.С. Каменева на Восточный фронт. Телеграммы эти в наших архивах пока найти не удалось, но, видимо, они были достаточно убедительны — через месяц С.С. Каменев, по постановлению ЦК, вновь принял командование Восточным фронтом»[607]. Примечательны воспоминания С.С. Каменева — по его словам, он был вызван в Реввоенсовет Республики к Э.М. Склянскому, который сообщил приказ «возвращаться в Симбирск и вновь принять командование Восточным фронтом». Каменев выразил сомнение в возможности возвращения: «Как же я могу вернуться на должность командующего фронтом, когда буквально две недели назад был с этой должности снят? Кто же меня будет слушаться?» За это Склянский «достаточно внушительно отчитал» Каменева, указав на «неуместность» сомнений, и передал приказ В.И. Ленина «немедленно ехать в Серпухов, где находился тогда штаб главнокомандующего и „договориться“ с ним». Неожиданности продолжались и в Серпухове, где Вацетис будто бы заявил Каменеву, что он «снят за неисполнение… приказания и недисциплинированность». Каменев принялся протестовать. По воспоминаниям Каменева, «трудное поручение найти „общий язык“» с Вацетисом стало бы невыполнимым, если бы не вмешательство кого-то из членов РВСР — «сколько помню, т. Аралова»[608]. Итак, о назначении С.С. Каменев должен был узнать 22 мая[609]. Скорее всего, именно Аралов и разрешил ситуацию[610].

К июню 1919 г. И.И. Вацетис, учитывая ставшую очевидной необходимость оказать помощь Южному и Западному фронтам (что неоднократно требовали большевистские ЦК и Совнарком), пошел, по оценке В.Г. Краснова и В.О. Дайнеса, на «крайне рискованный, но, возможно, единственно верный в той ситуации шаг», а именно, как писал впоследствии Троцкий — «снять с востока несколько дивизий и перебросить их на юг, где Деникин превращался во все более серьезную опасность». Троцкий поддержал план Вацетиса, считая «неизмеримо более серьезным и опасным Южный фронт»[611].

Конфликт между Главкомом и командованием Восточного фронта разгорелся с особой силой в результате директивы Главкома от 6 июня. Директивой в качестве ближайшей задачи ставилось — разбить войска Колчака, действующие в районе правого берега р. Камы, овладеть течением рек Белой и Камы и на флангах срочно закрепиться путем создания опорных пунктов в районах Пермь, Оса, Сарапул, Бирск, Уфа, Стерлитамак, Оренбург, Уральск. Эта директива была воспринята командованием фронта как указание приостановить успешное наступление фронта, что грозило «самыми тяжелыми последствиями» — они были опротестованы в докладе Главкому от 10 июня[612]. С.С. Каменев впоследствии прямо заявил: «В июне 1919 г. я в полном смысле слова не исполнил приказа Главнокомандующего. Наступление на Восточном фронте развивалось вполне успешно. Белогвардейские армии Колчака откатывались за Уфу, а в это время Главнокомандующий отдал приказ остановиться за р. Белой. Я отказался остановить наступление. Решение вопроса перешло к Владимиру Ильичу»[613].

Как писал Гусев, «„закрепиться“ на берегах Камы и Белой и выделить при этом несколько дивизий» означало:

1) «Дать Колчаку возможность передохнуть и перейти в контрнаступление… Колчак, отдохнув, шутя прорвал бы наш фронт и заставил бы наши войска опять отступать к Волге»;

2) Наступающие части Восточного фронта, «окрыленные блестящим успехом первых недель, неудержимо рвались вперед. Остановить их при том революционном подъеме, который их охватил, значило бы не более не менее, как рисковать тем, что в них возникнет грозное подозрение в измене со стороны командного состава»;

3) «Впереди, как раз за реками Камой и Белой, Красную армию ждали десятки тысяч свежих, крепких резервов из уральских рабочих, ненавидевших Колчака»;

4) «Максимально быстрым продвижением вперед можно было достигнуть наискорейшего выделения дивизий и переброски их на Южный фронт»[614].

И.И. Вацетис в письме В.И. Ленину (тот же 1921 г.) интерпретировал факты иначе: он «категорически требовал переброски с Востфронта четырех безработных (за неимением перед собой противника) дивизий на Южный и Западный фронт против армии Деникина и Юденича, где у нас чувствовалась большая потребность в резервах. Реввоенсовет Востфронта всеми мерами тормозил эту крайне необходимую стратегическую меру и свел в конце концов к тому, что будто бы таковое снимание войска с Востфронта препятствует использованию успехов, достигнутых на Волге»[615].

Позицию Главкома И.И. Вацетиса поддержал Л.Д. Троцкий, также вступивший в конфликт с С.И. Гусевым сотоварищи. От правильных стратегических решений зависела судьба большевистской диктатуры, поэтому в дело вмешивалось высшее руководство партии, в частности В.И. Ленин. Конфликт Вацетиса с РВС Восточного фронта в результате апелляций Гусева сотоварищи в ЦК вылился в конфликт Троцкого с Лениным, суть которого передана в сборнике о Реввоенсовете Республики и обращении Троцкого в ЦК от 16 июня.

В начале июня 1919 г. под Петроградом сложилось угрожающее положение. 2 июня Э.М. Склянский и И.Т. Смилга докладывали объединенному заседанию Орг- и Политбюро ЦК «о положении дел на Западном фронте»[616]. Вопрос о положении на фронтах, очевидно, предполагалось обсудить на пленуме ЦК 8 или 9 июня. Однако Ленин был против заседания и настоял на том, чтобы созыв пленума отложили до приезда Троцкого, о чем и сообщил главе военного ведомства Склянский 5 июня[617]. В тот же день Ленин запросил Троцкого: «Вполне ли Вы информированы о положении на Южном фронте? Что Вы предпринимаете, куда едете? Считал бы полезным послать сейчас в Царицын Минина для проведения работ по его защите. Как Вы к этому относитесь?»[618] 8 июня Г.Е. Зиновьев и И.В. Сталин доложили об этом телеграммой В.И. Ленину[619]. Тот 10 июня составил проект постановления ЦК о признании важнейшим фронтом «Питерского». В проекте предполагалось снять с Восточного фронта дивизию и разделить ее между Петроградом (2/3) и Южным фронтом (1/3)[620]. Ленин провел свое решение через Политбюро[621]. 13 июня группировка Льва Троцкого оформила постановление РВСР (подписано Троцким, Э.М. Склянским и И.И. Вацетисом) о признании Петроградского фронта «важнейшим фронтом, требующим чрезвычайного сосредоточения сил и исключительных мероприятий по сплочению частей и закреплению фронта». С Восточного фронта, как и предложил В.И. Ленин, было решено снять 2 крепкие, боеспособные дивизии, считая в том числе уже назначенные для переброски на Петроградский фронт 2 бригады[622]. 10 июня командование Западного фронта доложило Вацетису о сложившейся обстановке, по итогам Главком распорядился передать под Петроград 2 дивизии из Туркестанской армии Восточного фронта[623].

Ленин затем пересмотрел вопрос и признал важнейшим фронтом Восточный[624] — под влиянием С.И. Гусева.

13 июня Л.Д. Троцкий приказал Реввоенсовету Восточного фронта «с исключительной энергией выделить, согласно отданному распоряжению Главкома, две боеспособные дивизии без всякого промедления с таким расчетом, чтобы они в кратчайший срок могли быть погружены и направлены по назначению». Троцкий жестко предупредил РВС об ответственности за проведение приказа в жизнь[625].

15 июня на заседании ЦК Л.Д. Троцкий настаивал на том, что основным фронтом должен быть не Восточный, а Петроградский. В этом он разошелся с В.И. Лениным. Уже на следующий день на основании постановления ЦК вышло постановление Реввоенсовета Республики, на заседании которого не было Троцкого. ЦК пошел за Лениным, постановив на Восточном фронте продолжать «интенсивное наступление с целью скорейшего решения поставленной Главнокомандующим задачи — разбить войска Колчака… Во изменение отданных распоряжений снимаются немедленно три боеспособных бригады, из коих одна направляется в 10-ю армию, а две в Петроград. Восточный фронт обязуется подготовить в течение недели снятие еще трех бригад. Момент снятия определяется Главнокомандующим»[626]. В.Г. Краснов и В.О. Дайнес делают вывод о победе «точки зрения И.И. Вацетиса»[627]. Но при этом они не учитывают принятое на том же заседании решение о замене Ф.В. Костяева М.Д. Бонч-Бруевичем на посту начальника Полевого штаба[628], а это решение имело далеко идущие последствия.

В довершение всех бед к началу лета 1919 г. на фронте 8-й, 12-й 13-й армий Южного фронта положение было примерно таким, каким на германском фронте к весне 1918 года: армии бежали, красноармейцы митинговали, арестовывали комиссаров и комсостав (были даже случаи расстрелов), с поля сражения исчезали «целые команды и батальоны, штабы полков и даже бригад»: так, «целая бригада самовольно оставила фронт, арестовала командный состав». Перешедший на сторону Деникина командующий 9-й армией Н. Всеволодов позднее свидетельствовал, что Полевой штаб, не ожидавший «такого развала» фронта, заволновался; «в 12-ю армию (по завершении пленума ЦК — 5 июня или несколько позднее. — С. В.) прибыл Л.Д. Троцкий, по своему обыкновению начавший аресты и массовые расстрелы, но и это не спасло фронт от развала». 1 июля 1919 г. Троцкий уехал в Москву. Командующему Южным фронтом В.М. Гиттису «удалось все свалить на Вацетиса»[629]. Свалить весьма кстати! Вероятно, это вбило последний гвоздь в крышку «гроба» И.И. Вацетиса.

По мнению апологета Троцкого Исаака Дойчера, 3 июля 1919 г. на заседании ЦК РКП(б) на отставке И.И. Вацетиса и назначении на его место победителя Колчака — С.С. Каменева настаивал Сталин[630]. Если дело и обстоит таким образом (что маловероятно), то здесь не обошлось без С.И. Гусева: по свидетельству А.А. Самойло, у него «установились почти дружественные отношения» с Каменевым, более того — когда с 6 по 28 мая 1919 г. Главнокомандующим Восточным фронтом был Самойло, Каменев посредством Гусева (с которым они, кстати, жили в одном доме) оказывал «сильное влияние на принятие и осуществление всех оперативных соображений»[631]. Это подтверждает, очевидно, фрагмент стенограммы, который цитируют в своей книге о Троцком исследователи В.Г. Краснов и В.О. Дайнес:

«С.И. Гусев: В настоящее время объем операций перерос способности существующего главного командования, со стороны которого продолжается мелочное вмешательство в деятельность командующих фронтами. Главкома Вацетиса необходимо заменить человеком, способным руководить многочисленными фронтами и понимающим особенности нашей войны.

Л. Д. Троцкий: Я против смены Главкома, так как товарищ Вацетис доказал свою преданность идеям революции и умело провел ряд операций против войск генерала Краснова и адмирала Колчака».

Вопреки обыкновению, В.Г. Краснов и В.О. Дайнес не приводят документ целиком, а лишь упоминают о «яростной словесной перепалке сторонников и противников И.И. Вацетиса»[632]. Косвенно сведения подтверждаются воспоминаниями К.Х. Данишевского: «На заседании ЦК партии (очевидно, 3 июля 1919 г. — С.В.) особенно резко и убедительно выступал Гусев. Указывалось, что объем операций перерос способности существующего главного командования; что с его стороны продолжается мелочное вмешательство в операции, неизбежное в начале войны (1918 г.), но ставшее вредным в 1919 г.; что фронты уже выдвинули новых стратегов и тактиков, которым надо дать возможность свой опыт перенести на штаб главного командования (Полевой штаб. — С. В.), где непосредственно сконцентрировались люди старого уклада, не бывавшие непосредственно на фронтах Гражданской войны»[633]. Разрядкой я выделил очевидное несоответствие истине: действительно у занимавших ключевые посты выпускников курсов академии Генштаба не было фронтового опыта Гражданской войны, но все они прошли Первую мировую; да и средний возраст этих людей «старого уклада» составлял около 30 лет. «Троцкий яростно и упорно высказывался против смены главного командования. На первом заседании ЦК по этому вопросу определенного решения еще не принял. Владимир Ильич ограничился главным образом отдельными замечаниями, выясняющими положение вопросами и т. п., но видно было, что он недоволен главным командованием. На следующий день (4 июля 1919 г. — С.В.) было назначено дальнейшее обсуждение этого чрезвычайно важного вопроса. Троцкий на заседание не явился», сославшись на болезнь. Минут через 10–15 после телефонного звонка Ленина, предложившего собрать ЦК на квартире у Троцкого, если тот не в состоянии явиться, пришел председатель РВСР и заседание ЦК продолжилось. «Троцкий снова резко настаивал на необходимости оставить прежнее главное командование, указывал, что нет основания для смены его, заявлял о своем уходе в случае, если смена будет осуществлена». Все реплики Ленина говорили о том, что глава партии «уже твердо стоит за смену главного командования и за то, что именно командование Восточного фронта необходимо назначить на этот ответственный пост, потому что оно уже научилось бить противника и вполне показало свою преданность делу революции»[634].

7 июля, по воспоминаниям К.Х. Данишевского, его вызвал В.И. Ленин и поручил «немедленно поехать в Серпухов по вопросу о подготовке смены командования». В ту же ночь Данишевский в сопровождении нескольких партийных работников выехал на автомобиле в Серпухов: «Все произошло как намечалось. 8 июля 1919 г. был объявлен новый состав Реввоенсовета Республики со включением в него нового Главнокомандующего С.С. Каменева…» Об аресте Вацетиса 8 июля К.Х. Данишевский в воспоминаниях умолчал[635]. 9 июля И.Т. Смилга в интервью корреспонденту «Правды» включил шарманку, назвав причиной смены Вацетиса Каменевым на посту Главкома «крупные разногласия стратегического характера…Вацетис был решительным противником наступления на востоке. Жизнь показала, что прав был Каменев»[636].

Летом 1919 г. Южный фронт находился под пристальным вниманием Л.Д. Троцкого[637], и все лето действия председателя РВСР критиковали члены ЦК[638]. В ряде случаев обоснованно. В июле С.С. Каменев и командующий Южным фронтом В.Н. Егорьев разошлись во мнениях о времени контрнаступления на левом крыле Южного фронта. Член РВС Южного фронта Г.Я. Сокольников запаниковал, поддавшись логике Егорьева: он экстренно вызвал Троцкого. 27 июля председатель РВСР просил о замене Егорьева как человека априорно убежденного в провале — вначале он предлагал дать Егорьеву помощника, а потом сделать это помощника командующим[639]. На следующий день Ленин под псевдонимом «По поручению ЦК Стасова» признал необходимость твердо следовать разработанному Главкомом плану, сделать разъяснения «всем ответственным работникам», а кроме того, добавил в РВС Южного фронта помимо 6 уже состоящий в нем 3-х новых членов — И.Т. Смилгу, Л.П. Серебрякова и М.М. Лашевича. И все это вместо назначения одного-единственного помощника командующему Южным фронтом — 29 июля Троцкий отписал в ЦК (Ленину) резкий протест. Все бы хорошо, только 3 августа Троцкий засомневался в правильности намеченного С.С. Каменевым плана наступления, считая более выгодным нанесение удара не на царицынском, а на воронежском направлении (местное крестьянство больше сочувствовало Советской власти, чем царицынское казачество)[640]. Ленин не внял совету Троцкого и 10 августа потребовал от Э.М. Склянского начать наступление[641]. Несмотря на спешку Троцкого и командования Южного фронта с подготовкой контрнаступления, противник упредил части Красной армии — начался сокрушительный рейд Мамонтова; если бы не действия Н.И. Махно, все бы закончилось для большевиков весьма печально[642]. 11 августа Троцкий написал: «Жду сюда Серебрякова с группой политических работников. Надеюсь, что Серебряков сильно упрочит здешний Реввоенсовет, пока еще весьма слабый, несмотря на очень хорошего командарма в лице Егорова»[643]. Не исключено, что у Троцкого были и иные основания ждать Серебрякова: как пишет дочь Леонида Петровича, у него осложнились отношения со Сталиным; «по-видимому, Серебряков испытывал интуитивное недоверие к Кобе»[644]. 6 августа Полит- и Оргбюро ЦК совместно на расширенном заседании в составе Ленина, Стучки, Каменева, Томского, Калинина, Белобородова, Бухарина, Стасовой и Сокольникова рассмотрели доклад Г.Я. Сокольникова о положении на Южном фронте и телеграмму И.Т. Смилги о Реввоенсовете фронта. Постановили: «Сократить Реввоенсовет Южфронта до состава четырех товарищей (Сокольников, Смилга, Лашевич, Серебряков). Ввиду необходимости сокращенного состава реввоенсоветов вообще — предложить Реввоенсовету Республики остальных членов Реввоенсовета Южфронта в дальнейшем в составе Реввоенсовета не числить. Поручить тт. Гусеву и Склянскому провести это решение в Реввоенсовете Республики»[645]. Примечательно, что провести через РВСР решение Политбюро поручалось не Троцкому, а Гусеву: в этот период он был фактическим главой военного ведомства.

Положение было настолько тяжелым, что большевики вновь вернулись к идее об использования в своих целях левых эсеров. Обсудив заявление ПЛСР «об их новой позиции», Политбюро поручило Л.Б. Каменеву и Е.Д. Стасовой продолжить переговоры с бывшими «попутчиками во власти» (в частности, И.З. Штейнбергом) и решило «от случая к случаю» освобождать отдельных левых эсеров и их группы «для работы в тылу Деникина»; для организации подобных освобождений Дзержинскому поручалось даже организовать встречи с арестованными Штейнберга[646].

16 августа И.Т. Смилга телеграфировал ЦК (а затем Гусеву), что командующий Южным фронтом не справляется с делом, Сокольников и Троцкий вносят дезорганизацию в управление фронтом. Смилга предлагал отозвать Троцкого и Сокольникова, создать новый Реввоенсовет фронта из самого Смилги, своего постоянного напарника М.М. Лашевича и «дельного военспеца», после чего немедленно перебросить ответственных коммунистов с Восточного фронта на Южный. Около 25 августа Смилга просил собрать пленум ЦК «для окончательного решения вопроса о Южном фронте», нерешение которого «будет стоить… лишних средств, сил и крови»[647]. Гусев копию своей телеграммы переслал Е.Д. Стасовой, которая поддержала предложение о временном отозвании Л.Д. Троцкого в центр и назначении Г.Я. Сокольникова на Западный фронт. В тот же день Смилга направил письмо в ЦК РКП(б), в котором сообщал о тяжелом положении на Южном фронте и называл основной причиной неудач Красной армии «неумение Реввоенсовета Южного фронта командовать и управлять войсками». По словам Смилги, «теперешний состав Реввоенсовета нетрудоспособен. Взаимное непонимание настолько сильно, что думать о том, что можно будет „сработаться“, не приходится»[648]. В это время РВС фронта составляли М.М. Лашевич, И.Т. Смилга, Г.Я. Сокольников. Ленин в ответной телеграмме выразил надежду на то, что у Смилги установятся нормальные отношения с Л.Д. Троцким; просил «не нервничать, не зарываться»[649]. Вероятно, в отношениях с Троцким начался очередной перелом…

30 августа Политбюро ЦК, рассмотрев заявление Троцкого о докладе И.Т. Смилги о Южном фронте, постановило: «Принять к сведению»[650]. По поводу поездки Троцкого на Юг и в Петроград — предложить Троцкому «ехать на день в Петербург для ответственных официальных выступлений по поводу Финляндии. Затем командировать его на Южный фронт с остановкой по пути в Туле и Орле для усиления действий против Мамонтова. Если положение с Мамонтовым до возвращения т. Троцкого изменится к лучшему, вопрос о времени поездки на Юг вновь рассмотреть»[651].

Как установила З.Л. Серебрякова, к осени 1919 г. положение на Южном фронте продолжало катастрофически ухудшаться. 6 сентября Троцкий, Лашевич и Серебряков телеграфировали в ЦК и сообщили по прямому проводу Ленину: «Опасность прорыва фронта на участке Курск — Воронеж становится очевидной… Центр тяжести борьбы на Южном фронте всецело перешел на Курско-Воронежское направление, где резервов нет». Они предложили экстренные меры борьбы, считая необходимым перенести главный удар по войскам Деникина на Центральное направление. Это означало изменение ранее принятого плана, разработанного С.С. Каменевым, в соответствии с которым основные действия предусматривалось развернуть в направлении Царицына. Первоначально Ленин не счел целесообразным менять существующий план. Однако в протоколах заседаний Политбюро ЦК от 6 и 11 сентября нет критики или неодобрений предложения Троцкого, Лашевича и Серебрякова, а 21 сентября ЦК принял ряд решений, по которому фактически принимался план Троцкого и его коллег по нанесению контрудара войскам Деникина[652]. Лев Троцкий снова входил в права наркома по военным делам.

Сам Главком Вацетис связывал свои отставку и арест со стратегическими разногласиями в большевистском руководстве. Причины своей замены Каменевым Иоаким Вацетис 16 декабря 1919 г. охарактеризовал как «чрезвычайно веские в том виде, в каковом они были представлены Правительству». Член Президиума ВЦИК В.А. Аванесов сразу после ареста заявил Вацетису, что его не подозревают «в контрреволюционности или заговоре, или в состоянии какой-либо противоправительственной организации». Вацетис, по его словам, представил, что «где-то в недрах состоялась новая перегруппировка сил, которая выбросила на мое место новое лицо, каковым лицом, вероятно, выставлялись другие задачи, в корне расходящиеся с теми задачами, преследовать разрешение которых стремился я». Официальное заявление Смилги Вацетис проанализировал по частям:

1) Главком оказался не на высоте положения, Вацетис не хотел наступать на Востоке и не использовал тем самым победы на Волге, в то время как Каменев совершенно справедливо стоял за наступление на Востоке. Это заявление Ивара Смилги, по словам Вацетиса, «грешит отсутствием правдивости, так как именно я (Вацетис. — С.В.) предписал командующему Восточным фронтом форсировать действия против Колчака и разгромить его не позже средины августа; командующий же Восточным фронтом в то время доказывал, что покончить с Колчаком он может лишь не раньше осени; заявление о наступлении на восток надо „дешифровать“: „Наступать на Восток — это значит преследовать Колчака и доконать его, а организовать военные действия в Западной Сибири — это совершенно другое, это значит начать покорение Азиатской России, т. е. дать широкий размах нашим военным действиям, это значит гнаться за пространством, это значит втянуть значительную часть сил Восточного фронта в Западную Азию, в то время когда главный враг Деникин у нас на Юге, против которого и должны быть предприняты решительные военные действия — превосходными силами, сосредоточив их на Юге за счет всех других фронтов, имеющих второстепенное значение хотя бы временно. Так что заявление тов. Смилги в этом отношении совершенно не отвечает действительности“».

2) О «шкурниках и проходимцах». Ответить на это соображение Вацетис счел ниже своего достоинства, принимая во внимание, во- первых, тот факт, что для подобных заявлений есть начальник Полевого штаба, а во-вторых — невиновность генштабистов, освобожденных одновременно с Вацетисом[653].

По мнению Вацетиса, к зиме 1919/1920 гг. стала окончательно ясна правильность его стратегической линии: «Новый Главнокомандующий (С.С. Каменев) начал наступление на Юге… по другим планам. Он направил главный удар по казачеству; а против главных сил Деникина, т. е. против Добровольческой армии, им были направлены недостаточные силы… Августовское наступление, как построенное на основаниях, не отвечающих природе политической и стратегической обстановки, как мы знаем, кончилось для нас катастрофически. Мы потерпели поражение и были отброшены далеко на север, втянуты в зимнюю кампанию. Нынешнее же наступление, как мы видим, ведется по тому принципу, который был положен в основу моего июльского плана, с оставленного в Полевом штабе и предусматривавшего направление главного удара по Добровольческой армии»[654].

В заключение Иоаким Вацетис писал: «Главнокомандующий (Вацетис) держался того мнения, что нам необходимо добиться решительных результатов войны еще до наступления зимы. Следовательно, в течение июля, августа, октября месяцев необходимо было решить все важнейшие вопросы, выдвигаемые стратегией для окончательного сокрушения главного противника, каковым Главнокомандующий считал Деникина, под командованием которого находились как Добровольческая армия, так… и все силы Донского и иных казачеств, стремившиеся овладеть Югом России… Несомненно, что мы имели возможность нанести поражение Деникинской армии на основании тех мероприятий, которые были намечены Главнокомандующим в начале июля… Был выработан план восстановления наших фронтов и план операций против Деникина. По этому плану главный удар должен быть направлен на Добровольческую армию Деникина нашим отступлением от фронта Курск — Киев в общем направлении на Ростов на Дону четырьмя нашими армиями, а именно — 8-й, 13-й, 14-й и 12-й. Что касается Донского фронта, то Главнокомандующий полагал придать ему второстепенное значение и держать против него лишь 9-ю и 10-ю армии. Однако, по мнению Главнокомандующего, обстановка Республики сложилась так, что вряд ли исключительно работа стратегии могла дать возможность окончить победоносно войну до наступления зимы, так как разбитая нами Добровольческая армия Деникина могла бы снова отойти в район Нижнего Дона и снова использовать донское казачество в качестве своего прикрытия, что, несомненно, могло бы создать обстановку, в которой Деникин получил бы возможность снова восстановить утраченную боеспособность своих разбитых частей. Ввиду изложенного Главнокомандующий полагал, что для достижения поставленных им целей необходимо, чтобы на помощь стратегии пришла бы политика (курсив мой. — С. В.) а именно чтобы Правительство предложило бы всем казачествам, начиная с Донского, форменный мир. Главнокомандующий полагал, что Донское казачество было склонно выйти из рядов активных контрреволюционных вооруженных сил под условием оставаться нетронутыми нами… предложение Главнокомандующий сделать Правительству не успел вследствие совершенно неожиданного его ареста. Что же касается мероприятий стратегии, то они все были закончены к 8 июля, т. е. ко дню ареста Главнокомандующего. В Полевом штабе был совершенно готовый план восстановления Южного фронта, разработанный ранее Главнокомандующим на основании вышеприведенных предложений»[655]. Свой арест Вацетис оценивал следующим образом: «Разбираясь в военных событиях конца июня и начала июля (1919 г.), мы не можем замолчать один факт, имевший крупные последствия, а именно смена Главнокомандующего, или „освобождение его от должности“, как было сказано официально, в такой форме, как оно совершилось, а именно — сам Главнокомандующий Вацетис был внезапно арестован в то время, когда он был вызван в Москву, в Совет Обороны, и делал там доклад пред собранием о плане дальнейшей деятельности (не делал, а должен был сделать. — С.В.), причем дальнейшая обстановка этого „освобождения от должности“ привела к полному отсутствию преемственности между стратегической работой прежнего Главнокомандующего, т. е. Вацетиса, и нового Главнокомандующего Каменева. После ареста 8 июля никто не поинтересовался… каков же был план дальнейшей деятельности смещенного Главнокомандующего (естественно, все уже было решено. — С. В.). Его бывший начальник штаба Костяев тоже был арестован, арестованы также были ближайшие сотрудники Костяева и Вацетиса из лиц Генерального штаба. Таким образом, новый Главнокомандующий стал развивать свои оперативные работы на совершенно новой платформе»[656].

№ 4.1

Телеграммы Л.Д. Троцкого В.И. Ленину о предполагаемых перестановках в высшем военном руководстве[657]

21 мая 1919 г.

Лично, в собственные руки

По прямому проводу из Харькова, принято 22.5.1919, 1 час.

<…>

№ 48/с.

3. На возвращение С.С. Каменева на Востфронт вместо Самойло[658] согласен, но не знаю, где сейчас С.С. Каменев. Против смещения Костяева также не возражаю (нередко сам поднимал этот вопрос), но вся трудность в замене его лицом, которое было бы не хуже. Не думаю, чтобы Лашевич был тверже Аралова. У него только другой уклон мягкости. Скорее уже для Полевого штаба подходит Гусев. Во всяком случае, при возвращении С.С. Каменева, а тем более — при смещении Костяева нужно предварительно поговорить с Главкомом, чтобы не расстроить сразу всей машины. Предлагаю начать с наиболее острого момента, то есть возвращения С.С. Каменева, а для этого разыскать его и немедленно вызвать в Москву. Одновременно наметить возможных заместителей Костяева и Аралова, что менее спешно. Сообщите принятые решения.

№ 51/с.

4. Дан ли предполагавшийся мандат Бонч-Бруевичу?[659]

№ 52/с.

5. ПОСТ-СКРИПТУМ. Должен, однако, сказать, что Кузьмин, Орехов, Наумов, Ветошкин были такого же мнения о Самойло, как Лашевич, Гусев, Смилга о С.С. Каменеве, как Аралов о Костяеве. Эти фронтовые привязанности — наша общая беда.

№ 49/с.

21 мая 1919 года.

Предреввоенсовета Троцкий.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 103. Незаверенная машинописная копия.

№ 4.2

Из протокола расширенного заседания Политбюро и Оргбюро ЦК РКП(б) — военные вопросы

2 июня 1919 г.

ЗАСЕДАНИЕ РАСШИРЕННОГО ПОЛИТИЧЕСКОГО И ОРГАНИЗАЦИОННОГО БЮРО от 2 ИЮНЯ 1919 ГОДА[660]

ПРИСУТСТВОВАЛИ: тт. Ленин, Раковский, Крестинский, Дзержинский, Каменев, Смилга, Калинин, Серебряков, Мицкевич, Томский, Муранов, Склянский, Цюрупа.

Порядок дня: 1. Военные вопросы: а) Реорганизация военного управления и военного командования на Украине; б) Западный фронт; в) Назначения и перемещения.

I. а) Реорганизация военного управления и военного командования на Украине в связи с постановлением ВЦИК от 1 июня 1919 года.

1. а) Как директива для членов комиссии, разрабатывающей формы взаимоотношений между Российской и Украинской Советскими Республиками, принять следующие положения, обязательные для представителей как Украинской, так и Российской Республики (см. приложение 1).

Ввиду сообщения т. Раковского, что командарм Ворошилов и Дыбенко большую часть отбитого у Григорьева военного имущества взяли в распоряжение своих армий — Поручить т. Раковскому послать т. Троцкому в Изюм телеграмму об этом и просить т. Троцкого принять самые энергичные меры к передаче этого имущества в распоряжение Реввоенсовета Республики.

Вопрос о направлении интернациональных формировании на Украине — Интернациональные формирования, имеющиеся на Украине, назначаются в 12-ю армию для действия в Галиции и Бессарабии.

б) Доклады тт. Склянского и Смилги о положении дел на Западном фронте.

См. приложение II §§ I, 2, 3.

4. Военному ведомству найти кандидатов для замещения должностей командарма и членов Реввоенсовета Белитармии.

5. Поручить Реввоенсовету Республики послать 5–6 тысяч пополнения Белитармии в одну из первых очередей, а также в одну из первых очередей подкрепить ее за счет новой мобилизации профессиональных союзов.

6. Тов. Смилгу делегировать в Белитармию для упорядочения дел в ней и разрешить ему приезжать в Москву для инструктирования работы т. Горбунова приблизительно один раз в 10 дней.

в) Вопросы о перемещении ответственных работников военного ведомства.

1. Тов. Гусев отзывается с Востфронта и назначается в Ставку комиссаром при начальнике Полевого штаба, если со стороны т. Троцкого не встретится препятствий.

2. Тов. Семашко откомандировывается с Запфронта и командируется в распоряжение т. Троцкого для назначения в одну из армий Донбасса или Южфронта.

3. Тов. Нацаренуса отозвать из Петрограда, если т. Сталин не возбудит формального протеста против его отозвания, и представить в распоряжение Реввоенсовета для назначения в одну из армий Донбасса или Южфронта.

4. Тов. Механошина откомандировать в распоряжение т. Троцкого и ускорить отъезд т. Раскольникова в Астрахань…

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 11. Л. 1–2. Машинописный текст.

Приложение 1

ВОЕННАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ НА УКРАИНЕ

I. Действующая армия

Украинский фронт упраздняется. Вместо него образуется армия, действующая в направлении на восток и подчиненная Южфронту (ныне 2-я Украинская армия) и 12-я армия, действующая в направлении на запад и подчиненная непосредственно Главнокомандованию.

II.

1) Вся территория Украины разделяется на военные округа, число и границы коих определяются Реввоенсоветом Республики немедленно.

2) Окружные военные комиссариаты подчиняются во всех отношениях и безо всяких ограничений Всероссийскому главному штабу на общих основаниях, как и в Российской Республике, и создаются и работают по штатам военных округов этой последней.

3) Званием наркомвоена Украины и правом голоса в Совнаркоме Украины пользуется окружный военный комиссар Киевского военного округа. При Наркомвоене Украины существует секретариат по особому штату.

4) Штат секретариата Наркомвоена Украины разрабатывается этим последним и утверждается Реввоенсоветом Республики. Состав служащих назначается Наркомвоеном Украины.

5) Наркомвоен Украины информирует Совнарком Украины о состоянии воендел на Украине, представительствует при установлении взаимоотношений всех окружных военных властей с гражданскими органами и при улаживании конфликтов, возникающих между военными властями и гражданскими.

На основании этих директив Реввоенсовет Республики разрабатывает положение о правах Наркомвоена Украины и вносит на утверждение Политбюро ЦК. Политбюро ЦК принимает решение об этом положении, снесясь с Политбюро КПУ.

6) Все центральные органы Народного комиссариата по военным делам Украины упраздняются или передаются в состав других ведомств, за исключением тех и в тех пределах, кои признается необходимым сохранить Реввоенсоветом Республики.

7) Это постановление подлежит проведению к 7 июня с.г.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 11. Л. 5–5 об. Машинописный текст.

Приложение 2

1. ЦК поручает Реввоенсовету Республики реорганизовать войска Западного фронта (Белитармии, Латармии и т. д.) и свести их в боевые соединения, руководствуясь исключительно стратегическими соображениями.

2. Реввоенсовету Республики предоставляется право все национальные дивизии и отдельные части в зависимости от обстановки в кратчайший срок переформировать, сводить их в общеномерные дивизии и переводить их на другие фронты из занимаемых в данное время ими районов.

3. Эстляндскую армию как отдельное самостоятельное боевое соединение — расформировать.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 11. Л. 6. Машинописный текст.

№ 4.3

Письмо бывшего Главнокомандующего войсками Восточного фронта А.А. Самойло И.И. Вацетису об обстановке в РВС фронта

г. Серпухов

8 июня 1919 г.

Совершенно доверительно

Иоакиму Иоакимовичу Вацетису

МИЛОСТИВЫЙ ГОСУДАРЬ, ИОАКИМ ИОАКИМОВИЧ!

Командуя в период с 6 по 28 мая войсками Восточного фронта[661], я, как командующий, был поставлен в очень тяжелое положение создавшимися отношениями с членами Реввоенсовета фронта, тт. Гусевым и Лашевичем. Эти отношения, а равно названные лица, оказывали столь сильное влияние на принятие и осуществление всех оперативных соображений, что ныне, для общей пользы дела, считаю своим служебным долгом совершенно честным образом, для Вашего личного осведомления, довести до Вашего сведения о названной обстановке, в которой приходилось работать по управлению войсками фронта.

Непосредственное участие тт. Гусева и Лашевича в принятии решений по оперативным вопросам, как мне кажется, было заведено и осуществлялось с согласия самого т. Каменева. Спустя несколько дней после моего приезда на фронт т. Гусев от лица Реввоенсовета потребовал от меня (в присутствии члена Реввоенсовета 5-й армии т. Розенгольца), чтобы я не обсуждал оперативных вопросов с начальником штаба в отсутствии членов Реввоенсовета, ссылаясь на то, что такой порядок принят на фронте и что я обязан его и придерживаться, а не ограничиваться представлением Реввоенсовету на подпись уже подготовленные распоряжения, как результата моего обсуждения обстановки совместно с начальником штаба. В пояснение этого первого инцидента считаю нужным доложить, что т. Гусев и Лашевич приходили в штаб около 12 часов, в то время как я с начальником штаба начинал работу с 10 час. и этим свободным промежутком я пользовался, чтобы на свободе от других занятий Реввоенсовета неоперативного характера возможно тщательнее обдумать обстановку и принять решение, что, конечно, отнюдь не исключало соответствующего доклада начальника штаба Реввоенсовету.

Должен оговорить, что третий член Реввоенсовета, т. Юренев, в этом отношении держался на вполне законной почве: наряду со вниманием, самым напряженным, ко всем операциям, он ни разу не позволил себе оказать давление на принятие тех или других оперативных решений и, наоборот, старался сгладить, насколько мог, назревавшие конфликты с тт. Гусевым и Лашевичем. Воспоминания о сотрудничестве с т. Юреневым у меня остались самые лучшие.

Насколько я мог себе объяснить создававшуюся обстановку, последняя явилась прямым следствием смещения т. Каменева, у которого установились почти дружественные отношения с т. Гусевым: оба даже жили в одном доме, каковое обстоятельство, несомненно, имело большое значение, так как т. Каменев, оставаясь после своего ухода жить в Симбирске и даже на прежней квартире, не мог не сохранять, как мне казалось, деловых сношений с т. Гусевым, а через него влиять даже на принятие тех или других решений, на осуществление своих взглядов и пр. Я замечал случаи, когда т. Гусев высказывал, например, один взгляд, а затем, даже в тот же день, после поездки к себе домой, возвращался со взглядами иными или измененными. Утверждать всего этого, конечно, не могу, но вероятность такого общения напрашивается сама собой.

Отношения т. Лашевича ко мне носили несколько иной характер. Как бывший командарм, т. Лашевич знаком ближе с военным делом, но у меня до сих пор не составилось определенного мнения, кто на кого влияет: т. Лашевич на т. Гусева или обратно, один факт был налицо — оба во всех вопросах занимали совершенно одинаковое положение, но участие т. Лашевича выражалось не в обсуждении военных вопросов, а в простом критиканстве, как мне казалось, иногда даже малообоснованном, но всегда с самым авторитетным видом и в самой категорической и даже резкой форме. Свое отрицательное отношение к оперативным соображениям г. Гусев и Лашевич высказывали при этом открыто, не стесняясь даже присутствием в комнате посторонних лиц, иногда прибывших из армии. Как яркие примеры последнего могу привести следующее: 1) в вопросе об известной телеграмме командарма 5-й Тухачевского, открыто обвинившего меня в противоречивых распоряжениях, т. Гусев принял определенное положение защитника т. Тухачевского, коего он находил совершенно правым, что и не скрывал высказывать и при посторонних; 2) Когда командарм 2-й[662] возбудил вопрос о передаче ему из состава 5-й армии двух полков, каковую передачу я не соглашался, по оперативным соображениям, произвести в ближайшие дни, т. Гусев вызвал к аппарату командарма 2-й и советовал ему настаивать передо мной на передачу полков, обещая ему и свое содействие в этом отношении.

В своих шагах такого рода т. Гусев иногда переходил даже границы общего приличия: так, когда т. Новицкий (помощник командующего Южной группой т. Фрунзе) по аппарату передал т. Гусеву о желании т. Фрунзе переговорить со мной о судьбе Южной группы (таковая мной признавалась, вопреки мнению Реввоенсовета, к существованию лишь как оперативное соединение), т. Гусев ответил, что разговаривать со мной не стоит, так как состоялось назначение ком- фронтом снова т. Каменева, и затем, через несколько минут разговора на другие темы, т. Гусев снова подтвердил т. Новицкому свой совет такой фразой: «не забудьте же передать Фрунзе, чтобы он не расточал по-пустому бисера» (по поводу Южной группы). При моем совещании по этому поводу с т. Юреневым, как мне реагировать на приведенную выше фразу в официальном служебном разговоре, т. Юренев убедил меня передать ему этот инцидент для улаживания, дабы избежать непосредственных разговоров моих с т. Гусевым.

Как дополнение к доложенному, считаю необходимым отметить высказывавшийся мне не раз взгляд, что т. Каменев и в своих служебных отношениях далеко не был беспристрастен к своим сотрудникам, число коих, по отзывам лиц, близко знавших Каменева, последний упорно пополнял по соображениям, не только преследовавшим пользу службы.

Данную черту отмечаю здесь потому, что мне пришлось даже при известии о возвращении т. Каменева советовать некоторым непосредственным сотрудникам комфронта (я не имею здесь в виду начальника штаба, а лиц, которые просили их разговор считать частным) не осложнять дела возбуждением вопроса об одновременном уходе с Востфронта, хотя бы т. Каменев и утяжелял службу своим пристрастным отношением к сотрудникам, не им лично выбранным.

Прошу принять уверение в совершенном моем уважении и преданности

А. САМОЙЛО

Город Серпухов

8 июля 1919 г.

Верно: Генерального штаба (подпись)

Резолюция В.И. Ленина: «Склянскому и Троцкому. Секретно».

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 10076. Л. 1–2 об. Заверенная машинописная копия.

Резолюция В.И. Ленина — автограф карандашом.

На документе имеются пометы: 1) Э.М. Склянского о прочтении: «Ск» посередине Л. 1; 2) «Дело № 2».

Сопроводительная И.И. Вацетиса Л.Д. Троцкому

№ 224/8, г. Серпухов.

9 июня 1919 г.

Совершенно секретно. В собственные руки

Председателю Революционного военного совета Республики Л.Д. ТРОЦКОМУ

Препровождаю копию доклада бывшего командующего Восточным фронтом Самойло, сделанного мне в частном порядке. Ради пользы дела и создания нормальных условий работы на Восточном фронте, считаю необходимым этот доклад довести до Вашего сведения.

ПРИЛОЖЕНИЕ: копия доклада бывшего командвост Самойло.

ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ Вацетис

Верно: Генерального штаба Мартынов

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 9. Подлинник — машинописный текст на бланке Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики с автографом красным карандашом.

Сопроводительная Л.Д. Троцкого в ПБ ЦК РКП(б)

В Политическое бюро Центрального комитета РКП

Мною получен через Главкома прилагаемый при сем доклад бывшего командвост Самойло, сделанный Главкому в частном порядке.

Считаю со своей стороны полезным ознакомление Политбюро ЦК с этим докладом.

Равным образом прилагаю частное письмо ко мне коморси Беренса, которого знаю, как малоактивного, но очень добросовестного и честного работника. Выход вижу только один: назначение самостоятельным заместителем по морским делам авторитетного, энергичного работника, который целиком вошел бы в дело и производил бы необходимые целесообразные нажимы, которые теперь — при отсутствии всякого серьезного контроля — заменяются случайными щипками.

Оба письма по ознакомлении прошу мне вернуть.

19 июня 1919 г.

Л. Троцкий

№ 152/с[663]

г. Курск.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 16.

Подлинник — машинописный текст с автографом синим карандашом.

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 10–11 об. Заверенная машинописная копия.

№ 4.4

Телефонограмма С.И. Гусева Э.М. Склянскому о противоречии действий по переброске частей с Восточного фронта решению ЦК РКП(б).

Позднее 15 нюня 1919 г.

Телефонограмма № 707

Тов. Склянскому

С Востфронта были сняты по 25 июня: из фронтовых резервов 15 разных полков (бригада 4-й дивизии, башкирские части, крепостные полки) и из армий (из боевой линии) 2 бригады 2-й дивизии и 1-я бригада 5-й дивизии. Востфронт лишился своих фронтовых резервов, Туркестанская армия своего армейского резерва (2 бригады 2-й дивизии) и 5-я армия своего армейского резерва (бригада 5-й дивизии). В настоящее время с Восточного фронта снимаются еще 2 дивизии: 31 — я (из 5-й армии), которая была намечена к снятию согласно решению ЦК, и 7-я дивизия (двухбригадная из 2-й армии, бывшая в армейском резерве) с бригадой Аргира (из 3-й армии). Никаких других приказаний о снятии частей дивизии командированием не давалось и в ближайшее время давать не предполагается. Вокруг снятия этих частей было много разговоров и споров, но самое снятие никакой путаницы не создало. Протест тов. Смирнова психологически совершенно понятен, т. к. ослабление 5-й армии в то время, когда начал развиваться последний решительный удар на Златоуст, ощущается армией весьма болезненно. Дальнейшее снятие частей с Востфронта, который за май — июнь лишился 42 полков, по крайней мере, в ближайшие 2–3 недели считаю опасным и создающим реальную основу для справедливых протестов со стороны армий и фронта, а также противоречащим решению ЦК. Самая возможность дальнейшего снятия частей с Востфронта обусловлена обязательной посылкой туда винтовок и пулеметов для вновь формируемых частей и пополнения прежних формирований. К сожалению, наряд на июнь на Восточный фронт вовсе не выполнен, и Востфронт получил только 2,5 тысячи винтовок. Причина невыполнения наряда — путаница в ЦУСе, который дал сначала наряды на один склад, а затем перевел наряды на другой склад.

Член РВСР С. Гусев

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 200–201. Автограф сиреневым карандашом.

№ 4.5

Выписка из протокола заседания ЦК РКП (большевиков) о военных вопросах

3 июля 1919 г. (утреннее заседание)

Протокол заседания ЦК РКП (большевиков) 3/VII—1919 г. (утреннее заседание)[664]

Присутствовали: тт. Ленин, Томский, Л.Б. Каменев, Калинин, Серебряков, Смилга, Дзержинский, Сталин, Белобородов, Троцкий, Крестинский, Стучка, Бухарин, Евдокимов, Зиновьев, Муранов, Стасова, Данишевский, Розенгольц и Гусев.

V. Военные вопросы:

1. а) Перенести Полевой штаб Реввоенсовета Республики в Москву. (Единогласно).

б) Назначить Главкомом Командвоста С.С. Каменева. Начальника Штаба по соглашению с ним.

в) Вацетису дать почетное военное назначение с приличным окладом. Назначение конкретно утвердить Политбюро.

2. Создать Реввоенсовет Республики из шести фактически работающих в нем товарищей. В состав его ввести председателем т. Троцкого, тт. Склянского, Гусева, Смилгу, Рыкова и Главкома С.С. Каменева. Всех прежних членов Реввоенсовета от этого звания освободить.

3. В присутствии тт. Милютина, Рыкова, Красина, Цюрупы, Межлаука, ЦК постановляет немедленно объединить всю организацию снабжения армии. Техническое проведение поручить одному лицу (члену Реввоенсовета Республики тов. А.И. Рыкову), который получает диктаторские полномочия в области снабжения армии. Малый Совет обороны в связи с объединением снабжения армии — упраздняется.

4. Проект письма ЦК к военным комиссарам, представленный тов. Зиновьевым, по обсуждении его т. Зиновьевым и Троцким, передать в Политбюро.

Поручить т. Троцкому и Смилге составить и издать от имени Реввоенсовета Республики предусмотренную постановлением VIII Съезда партии инструкцию о правах и обязанностях комиссаров в армии.

5. Кроме происходящих мобилизаций 19-летних и 10 % профессиональной остальные массовые партийные и профессиональные мобилизации приостановить. Приостановить также массовые отправки коммунистов по старым нарядам. Впредь производить лишь персональный отбор партийных работников для замещения должностей комиссаров в армии и на политическую работу в армии и в тылу, в особенности среди гарнизона.

6. В целях получения наибольшего количества, как политработников для армии и тыла, так и работников по снабжению, прекратить или, по крайней мере, до минимума сократить работу в центральных и местных не абсолютно необходимых комиссариатах и отделах.

Печатается по: Trotsky’s papers. Т. 1. 1917–1919. L.; Р, 1964. Р. 578–580.

№ 4.6

Телеграмма члена РВСР и РВС Южного фронта А.И. Акулова В.И. Ленину и Л.Д. Троцкому с просьбой об освобождении его от ответственной военной работы

№ 8484.

6 июля 1919 г.[665]

2 час. 40 мин.

ТЕЛЕГРАММА

Из Ряжска, ж.д. — В Москву, предреввоенсовет ТРОЦКОМУ по нахождению; предсовнарком ЛЕНИНУ

По целому ряду причин я заключаю, что Курск[666] военной политике меняется. За время моей работы я пришел к некоторым бесспорным для меня выводам, изменить которые в угоду настроению момента я не в силах. Позвольте просить Вас освободить меня от всякой военной работы или, по крайней мере, от особо ответственной. А если по условиям момента дальнейшее мое участие в военной работе необходимо, прошу дать мне отдельно организационную задачу в виде формирования одной какой-либо дивизии. Я думаю, что эту задачу я решил бы хорошо, если бы мне дано было право выбирать наштаба по месту указания и с его согласия. Не откажите ответить —

Реввоенсовет Южфронта, мне по нахождению. № 882.

Член Реввоенсовета Ал. Акулов

Резолюция тов. Склянского: «тт. КРЕСТИНСКОМУ и СТАСОВОЙ. 8.VIII. Ск».

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 1237. Л. 1. Незаверенная машинописная копия.

№ 4.7

Телеграмма Г.Я. Сокольникова Л.Д. Троцкому и В.И. Ленину о несогласии со стратегическим планом Главкома С.С. Каменева

24 июля 1919 г.

ПРЕДРЕВСОВЕТ РЕСПУБЛИКИ ТРОЦКОМУ

ПРЕДСОВОБОРОНЫ ЛЕНИНУ

копия: ГЛАВКОМ КАМЕНЕВУ.

Козлов, 24 июля. На совещании с Главкомом в Козлове я высказал соображения против предложенного им плана. Не претендуя на то, чтобы этот план пересматривался, что только спутало бы намеченную операцию, не считаю себя вправе не указать на обстоятельства, которые так или иначе должны быть учтены. Считаю ошибочной мысль, что удар Деникина направляется в восточном направлении: во-первых, с этого участка Деникин уже производит переброску в других направлениях; во-вторых, он будет наносить удар возможно дальше от фронта наших восточных армий, чтобы затруднить естественно предполагаемую их переброску; в-третьих, политически Деникину не интересно спасать Колчака, а в военном отношении спасать слишком дорого, трудно, долго. В действительности удар более оснований ждать в западном направлении: во-первых, на это указывает присутствие здесь ударных частей; во-вторых, здесь ближе базы — черноморские порты; в-третьих, установление единого фронта на западе с румынами и поляками стратегически легче, политически выгоднее. Самым вероятным из западных направлений является направление на Брянск. При комбинировании удара на Брянск с уже вполне обозначившимся движением поляков на Мозырь создается угроза гигантского мешка, в который попадает вся украинская группа, ибо захватом только этих двух узлов Украина отрезается от Москвы. С другой стороны, распространение вдоль черноморского побережья уменьшает значение Новороссийска, а вместе с ним Кубанской области для Деникина, что приобретает особо важный смысл в связи с восстаниями на Кавказе и Кубани, разногласиями с Кубанской радой, столкновениями с Грузией, то есть факторами, выжимающими деникинскую армию из кубанской колыбели. Поэтому сосредоточивать удар со стороны Дона и Кубани может означать наносить удар на наименее важном для Деникина направлении, поскольку южная Украина будет им уже превращена в новую операционную базу. Возможность захвата Украины, катастрофа украинских армий должны более тщательно учитываться. Одновременно Деникин готовит крупную операцию в общем направлении от Урюпинской на Грязи.

Утверждаю, что Деникин вообще опаснее Колчака, ибо, во-первых, он имеет многочисленный офицерский кадр; во-вторых, слабо поддающиеся политразложению казачьи части, притом кавалерийские; в-третьих, более короткие коммуникационные и операционные линии. Настоящее положение на Южфронте представляет не столько перелом, сколько антракт. Если инициатива возобновления активных действий окажется в руках Деникина (а, по-видимому, это будет так), то мы снова можем попасть в невыгодное положение, и указанные перспективы начнут получать реальное значение. Каждый день промедления намеченных перебросок, каждое замедление подхода пополнений и в особенности присылки вооружения получает в нынешней обстановке чрезвычайный вес. Добавляю: за район 8-й, 9-й, 10-й армий можно быть сравнительно спокойным. В районе 13-й не исключены самые неприятные сюрпризы, возможности. В районе Сумской и Полтавской групп также положение неустойчивое; дальше к югу не осведомлен ввиду отсутствия связи. О получении этой телеграммы прошу уведомить особо.

Сокольников

Помета В.И. Ленина: «от Сокольникова; в архив»[667].

РГАСПИ.Ф. 2. Оп. 1. Д. 10708. Л. 1–2.

Подлинник — машинописный текст с автографом.

Помета В.И. Ленина — автограф синим карандашом[668].

№ 4.8

Записка Л.Д. Троцкого по прямому проводу в ЦК РКП(б) о необходимости отправки ответственных коммунистов в прифронтовые губернии, где происходят формирования частей для Южного фронта

№ 237

27 июля 1919 г.

2 часа.[669]

Совершенно секретно

Записка по прямому проводу из Козлова, принята 27.7.1919

2 часа.

Москва, Склянскому для ЦК

Сейчас решающее значение имеет политработа в прифронтовых губерниях, где идут формирования Южфронта. Направить туда надо ответственных работников — агитаторов парткомов. Необходимо отправить немедленно Стеклова.

№ 237. 27 июля. Предреввоенсовет Троцкий.

Послано: т. Ленину, т. Серебрякову, т. Стасовой по телефону

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 17. Машинописный текст.

№ 4.9

Докладная записка Л.Д. Троцкого Центральному комитету РКП(б) о ликвидации конфликта со штабом Южного фронта

3 августа 1919 г.

ВЕСЬМА СЕКРЕТНО

ЦЕНТРАЛЬНОМУ КОМИТЕТУ РОССИЙСКОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ПАРТИИ

Не столько для формальной ликвидации недоразумения с моей телеграммой по поводу Козловского штаба, сколько ввиду огромной важности вопроса по существу, считаю необходимым более близко ориентировать ЦК относительно создавшегося положения.

1. Фактические подробности — для ликвидации конфликта

После сообщения мне Сокольниковым (других членов Реввоенсовета не было в Козлове) относительно недостаточного «оперативного авторитета» и выраженного мимоходом командюжем сомнения относительно плана, я предполагал было с командюжем вовсе не говорить об этом вопросе. Мотив, высказанный мною Сокольникову, был формален: «исполнение плана Главкома не есть вопрос и не может быть предметом разговоров и пересудов». В тот момент я послал вам телеграмму, но через час или два, накануне отъезда, снова обдумал положение, поехал к Сокольникову и сказал ему, что, пожалуй, вернее перешагнуть через формальные соображения и поставить вопрос по существу ребром. Он согласился. Последовал краткий разговор с командюжем, который ответил: «Я слишком хорошо знаю, как трудно заранее с уверенностью сказать, какой из планов даст лучшие результаты, но я солдат, умею подчиняться и кроме того хочу успеха. Если у вас есть кто лучше моего, назначьте, ибо против Деникина необходим успех и республике, и мне. Но если оставите меня, выполню все и сделаю, что могу». Наштафронта Пневский, которому мною поставлен был вопрос о мерах осуществления принятого плана, высказался о плане довольно положительно или, вернее, пассивно, как о чем-то, что решено. Тут мы решили с ним удалить Перемытова, заменив его Беренсом. Рассчитывая на назначение Селивачева, авторитетного и опытного в оперативном смысле человека, через которого можно будет иметь некоторую проверку как сомнений, колебаний, так и фактических ошибок, мы с Сокольниковым пришли к выводу, что таким путем дело будет поставлено с достаточной основательностью, вполне обеспечивающей проведение плана.

В этих условиях вы можете себе представить мое изумление, когда я в Пензе получил паническую телеграмму Политбюро.

2. Фактическое положение

Удар решен со стороны Царицына, т. е. Камышина, т. е. ныне Саратова. Насколько я понимаю, причина одна: сюда ближе доставить подкрепления с Восточного фронта. В жертву этому соображению приносятся все остальные.

а) наступление будет идти по самому длинному пути;

б) по Донской области, где встретит наивысшее сопротивление;

г) группировка подкреплений производится у чрезвычайно зыбкого участка фронта. За время переброски сдан Камышин;

д) воронежское направление остается самым коротким и по составу населения — линией наименьшего сопротивления (крестьянство, а не казачество)[670];

е) 8-я армия (Воронежское направление) является, бесспорно, сильнейшей и надежнейшей во всех отношениях. Решающий удар на этом направлении гораздо более обеспечен всей обстановкой, равно как и самая группировка подкреплений в тылу 8-й армии гораздо надежнее[671].

Но, оставляя в стороне вопрос выбора направления основного удара, должен указать на полную неразработанность всей постановки наступления с организационно-снабженческой стороны.

В запасных частях армий Южного фронта имеется уже сейчас очень значительное количество пополнений. Они не могут быть пущены в дело вследствие несвоевременного прибытия обмундирования и вооружения. Этот вопрос составляет часть оперативного плана. Необходимо было разработать детально, куда направлять маршрутными поездами снабжение, вооружение, обмундирование для скорейшего упрочения армий на наиболее важных участках. Этот вопрос совершенно не был разработан ни в малой степени. Между тем, влитие вооруженных пополнений имеет несравненно большее значение, чем присоединение двух дивизий Восточного фронта, из коих прибытие первой совершенно неопределенно во времени, а вторая как будто вообще стоит под знаком вопроса.

Поскольку для решающего удара будут иметь значение две дивизии Восточного фронта, считаю, что время, затраченное на переброску их на Воронежское направление, окупилось бы сторицей ударом по наиболее короткому и наиболее благоприятному во всех отношениях пути. По существу дела главное командование свелось к двум дивизиям с Восточного фронта и к геометрической линии наступления; но линия уже изменилась, удлинившись после падения Камышина.

При таким положении полагаю, что план как план практически не пройдет. Будет идти нажим по всему фронту, у нас перевес сил, раньше или позже общеорганизационная партийная работа скажется. При перевесе сил мы нажмем, прорвем, отбросим и будем наступать, сжимая кольцо.

Я прилагаю при сем разговор по прямому проводу Главкома с командюжем[672]. Из разговора видно, какие неопределенные очертания приобретает план при его практическом проведении. Фактически придется решать фронту и, по-видимому, довольно эмпирически, так как данный сверху план не заключает в себе элементов развития.

3. Назначение Селивачева по существу

Конечно, Политбюро — надеюсь — не собирается[673](гипотетически)внушать доверие к «оперативному авторитету». Тут нужны некоторые более деловые[674] гарантии. Назначение Селивачева и является в моих глазах такого рода относительной гарантией не только по отношению к Козлову, но и по отношению к Москве, т. е. если там будут делаться серьезные промахи, то Селивачев своевременно тактичным советом (если захочет) поправит без конфликта. Видимость будет соблюдена, и план будет проводиться как нужно. Селивачев, во всяком случае, всеми признается умным, способным и знающим человеком. Весь вопрос в том, в какой мере он захочет быть добросовестным и активным. Но если он останется чисто пассивным исполнителем, вреда и тогда не будет, а небольшая польза будет, так как в повседневной работе он не сможет не вносить те или другие поправки в работу Козловского командования.

Отсюда небольшой вывод. При всей полноте веры в оперативный авторитет нет основания отказываться от кое-каких дополнительных практических гарантий, которые в дальнейшем ходе событий могут оказаться надежнее веры и надежнее самого авторитета, а в настоящее время обеспечивают только наилучшее (т. е. наиболее свободное от грубых промахов) проведение намеченного плана.

Троцкий

3 августа

Ромодан — Миргород

P.S. Назначение Селивачева состоялось. Полагаю, что демонстративное укомплектование Реввоенсовюж отпало. Стало быть, инцидент исчерпан.

Л. Троцкий

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 37–38 об.

Подлинник — машинописный текст с правкой и автографом простым карандашом.

Опубл. в сб: Краснов В.Г., Дайнес В.О. Неизвестный Троцкий. М., 2000. С. 205–208.

Печатается по тексту подлинника.

№ 4.10

Телеграмма И.Т. Смилги Центральному комитету РКП(б) о необходимости собрать пленум ЦК для решения вопроса о Южном фронте

16 августа 1919 г.

0 час. 21 мин.

Москва, ЦК коммунистов — Стасовой

Внеочередная. Военная

Моховая 7, кв. 3

Считаю долгом поставить ЦК в известность о следующем: поездка в Козлов и свидание с остальными членами Южфронта привели меня к убеждению, что присутствие Троцкого и Сокольникова на фронте является гибельным. Я считаю их главными виновниками поражений на юге. Созданная ими организация и прием работы показывают, что им чуждо понимание военного дела. В области командования, управления, снабжения — хаос, благодаря неумению поставить дело. При таком положении усилия центра не могут быть использованы на Южном фронте в должном объеме. Теперешний состав Реввоенсовета неработоспособен. Прошу около 25 августа собрать пленум для окончательного решения вопроса о Южном фронте. Нерешение этого вопроса будет стоить республике лишних средств, сил и крови.

0 час. 21 мин.[675] Смилга[676]

РГАСПИ. Ф. 5, Оп. 2. Д. 160. Л. 48. Машинописный текст на телеграфном бланке.

№ 4.11

Шифрограмма И.Т. Смилги С.И. Гусеву о необходимости отозвания с Южного фронта Л.Д. Троцкого и Г.Я. Сокольникова и обновления РВС фронта

№ 956[677] копия — тов. Стасовой

16 августа 1919 г.

10 час. 50 мин.[678]

Москва, Реввоенсоветреспублики ГУСЕВУ

Убедился, что командюж не справляется с делом. Также убедился, что присутствие Сокольникова и Троцкого ничего, кроме гибели, фронту не принесут. Их работа противоречит самым основным положениям военного дела. Громадные Реввоенсоветы и распределение работ между отдельными членами приводит к полной децентрализации в области командования и управления войсками, что, в свою очередь, приводит к полному развалу и гибели. Никакой возможности влиять на Южный фронт и даже на свои армии при теперешнем составе фронта у меня нет. Единственный выход из положения: отозвать Троцкого и Сокольникова с фронта, создать нормальный Реввоенсовет фронта с[679] меня, Лашевича и дельного военспеца и приступить к выкачиванию работников с востока. Положение на левом фланге крепнет с каждым часом. Нет сомнения, что операция будет проведена успешно. Дайте мне ответ немедленно.

№ 019

Смилга

16/8 10 час. 50 мин.

Расшифровал и оригинал сжег (ПОРТНОВ)

Верно: Секретарь комиссара Полевого штаба Реввоенсовета Республики М. Буракова

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 49. Заверенная машинописная копия.

№ 4.12

Выписка Особого отдела ВЧК из белогвардейской газеты «Утро Юга» — со статьей Н. Всеволодова «Разгром Южных советских армий»

16 сентября 1919 г.[680]

Сов. секретно

Выписка из белогвардейской газеты

Разгром Южных советских армий

12 марта 1919 г. войскам советских армий Южного фронта был отдан приказ о переходе с рассветом 16 марта 1919 г. в самое решительное наступление на Новочеркасск.

Характерно, что штаб фронта, отдавая этот приказ, не имел ни малейшего понятия ни о расположении частей 9-й армии, ни тем более частей 8-й армии, которая должна была наносить главный удар от Луганска. Благодаря стихийной непогоде связь штаба фронта с 8-й и 9-й армиями, а также между штабами армий и дивизий была утеряна.

Штабы армий в течение недели не знали, что делалось в дивизиях и даже где таковые находились.

А в это время 16-я дивизия 9-й армии совершала весьма опасный фланговый марш, сменяя части 12-й дивизии 8-й армии на фронте от устья р. Калитвы до ст. Митякинской.

12-я дивизия только головными частями стала подходить к ст. Луганской, опаздывая почти на 5 суток. Кавалерию 16-й дивизии и отдельную кавалерийскую бригаду 9-й армии нигде не могли разыскать, а ведь она была предназначена для преследования противника, которого еще надо было разбить.

При таких-то обстоятельствах должна была начаться атака 8-й и 13-й армий, от которой Гиттис ожидал решения участи всей кампании.

Но зоркое командование Добровольческой армии предупредило эту атаку. 15 марта н.с., т. е. ровно на сутки ранее, Добровольческая армия, вырвав инициативу из рук противника, сама перешла в наступление, атаковав его к юго-востоку от Луганска. Эта атака оказалась для советской армии роковой.

В однодневном бою 2-я бригада 21-й дивизии 8-й армии, изображавшая вершину клина «Макензеновской фаланги», была разбита наголову. Остатки ее в беспорядке бросились бежать на Луганск и по дороге увлекли за собой части Инзенской дивизии, брошенные из резерва.

Советское командование еще 17 марта 1919 г. пробовало было восстановить положение решительным переходом в наступление на фронте всех армий, но было уже поздно. Инициатива всецело перешла в руки командования Добровольческой армией.

Гиттису пришлось уже не наступать, а отбиваться: не бить, а парировать могущественные удары Добровольческой армии, посыпавшиеся на ударную советскую группу один из другим.

Прорвавшаяся кавалерия Добровольческой армии углубила прорыв до самого Луганска, наводя всюду на советские войска панику и смятение.

Советское командование сильно растерялось и стало разыскивать «волчью дивизию» Шкуро и танки.

О дивизии генерала Шкуро и советских войсках знал каждый красноармеец. Говорили, что эта дивизия пленных не берет; одета она в волчьи шапки и волчьи шкуры; впереди дивизии развивается знамя с изображением волчьей головы, а на обороте которого надпись: «Смерть коммунистам». Указывали, что в атаку эту дивизию всегда ведет сам генерал Шкуро. Около имени последнего сложилось много легенд. Одно имя этого генерала наводило на красноармейцев непонятный страх и трепет. Появление дивизии всегда было связано с поражением советских войск.

Командование фронтом как бы поддерживало и способствовало развитию этих слухов и 17 марта 1919 г. срочной телеграммой запросило все армии о местонахождении «волчьей дивизии генерала Шкуро».

В этой телеграмме за подписью Гиттиса указывалось, что от своевременного обнаружения дивизии генерала Шкуро зависит исход операции, завязавшейся у Луганска.

Или в армиях у страха глаза были велики, или нашлись злые шутники, но только к 20 марта 1919 г. ото всех армий (не исключая 10-й) дружно поступили срочные донесения, что «волчья дивизия генерала Шкуро обнаружена на их фронте». Иначе говоря, таинственная дивизия генерала Шкуро была одновременно обнаружена на фронте всех шести советских армий.

Не лучше было и с танками. Командующий 10-й армией генштаба Клюев донес, что на ст. Ремонтная обнаружено 80 малых танков с английскими командами. Указанные заведомо неверные и противоречивые донесения еще более сбили с толку Гиттиса и создали неуверенную и крайне нервную обстановку.

Та же участь постигла и Московскую дивизию. Не успев закончить сосредоточение у Луганска, эта дивизия, введенная в бой по частям малыми пикетами, быстро растаяла в море атак и, в буквальном смысле слова, «была разбита по частям».

12-я дивизия к 20 марта 1919 г. едва лишь начала появляться, головными частями у ст. Луганской, почему Гиттис во избежание нового отдельного поражения не решился пустить ее в бой.

В это время на левом фланге 9-й армии бездействовала и лишь молча присутствовала на поле сражения при разгроме 8-й армии, на правом фланге 13-й армии генштаба Геккера и 2-я Украинская армия втянулась в ожесточенный бой с левофланговыми частями армии генерала Май- Маевского, в том числе и с дивизией генерала Шкуро.[681]

Крепко вцепившись в две дивизии 13-й армии, дивизия генерала Шкуро прочно приковала их к одному месту, не позволив оказать помощь трем советским дивизиям, которые громились у Луганска.

К 1 апреля 1919 г. Гиттис окончательно признал свое поражение и в пространном донесении в Серпухов сообщил о переходе им впредь до нового сосредоточения ударных сил к обороне.

Новый план Гиттиса была рассчитан на следующее: части 9-й армии должны были занять слабыми частями 14-й дивизии линию р. Лонна от устья до ст. Каменской; все остальные силы армии — 16 и 23-й дивизии сосредоточить у ст. Гундеровской и Новобожедаровки и совместно с 12-й дивизией у Митякинской атаковать правый фланг армии генерала Май-Маевского с фланга и тыла.

Благодаря умышленному распоряжению штаба 9-й армии, ударная группа была сосредоточии, вопреки приказу фронта, не у Новобожедаровки, вблизи 8-й армии, а у Усть-Белокалитвеной, удаленной от 8-й армии на 100 верст с целью нанесения ей отдельного поражения.

Так оно и случилось: 11 апреля 1919 г. части 23-й дивизии под командованием начдива 23-й Голикова переправились на правый берег Лонна и сначала заняли станцию Репное, а потом, изолированные и окруженные со всех сторон, были разбиты и, потеряв свою артиллерию, отброшены назад.

Поражение 8-й и 9-й армий дало возможность командованию Добровольческой армии усилить свои фланги против 13-й и 10-й армий и достигнуть самых решающих успехов.

С появлением же танков на флангах 13-й армии начался полный развал.

26 мая 1919 г. командующий 13-й армией генштаба Геккер донес во фронт, что отступающую армию остановись нет сил: люди митингуют, арестовывают своих комиссаров и командный состав, были случаи расстрелов, с поля сражения исчезают целые команды и батальоны, штабы полков и даже бригад: из района Славянска целая бригада самовольно оставила фронт, арестовала командный состав, а вскоре такое же донесение последовало и от командующего 8-й армией генштаба Любимова.

Серпуховская ставка, не ожидавшая такого развала, заволновалась. В 12-ю армию прибыл сам Троцкий. Вид его был ужасный. Начались аресты и массовые расстрелы, но эта излюбленная и испытанная Троцким мера не помогла. Фронт продолжал разваливаться, и Троцкий 1 июля 1919 г. поспешил уехать из Купянска в Москву.

Совершенно обратное настроение царило в штабе фронта у Гиттиса. Последнему удалось все свалить на Вацетиса. Поражению не придавали значения: считали, что отход не будет глубоким. Надеясь на сильные, стойкие 9-ю и 10-ю армии и при помощи их восстановить положение.

Но и на этот раз высшее командование Добровольческой армии не дремало и отдало приказ о сосредоточении групп у Константиновской и Великокняжеской для атаки левых флангов 9-й и 10-й армий. Этим план Гиттиса вновь был предупрежден, и вместо нанесения могущественного удара при помощи 9-й и 10-й армий советскому командованию пришлось сдать Царицын, Балашов, Борисоглебск — эти важнейшие центры с их многочисленными запасами.

Н. Всеволодов

Статья принадлежит бывшему командарму 9-й армии, перешедшему на сторону белых.

Газета «Утро Юга» хранится у тов. Дзержинского.

Заместитель председателя Особого отдела ВЧК Павлуновский

16 —IX— 1919 г.

Товарищу Ленину

При сем препровождается статья бывшего командарма 9-й армии Н. ВСЕВОЛОДОВА, перешедшего на сторону Деникина.

Статья помещена в номере 157–185 газеты «Утро Юга», издаваемой в Екатеринодаре.

Зампред Особого отдела ВЧК Павлуновский.

Помета В.И. Ленина: «в архив».

«Утро Юга» — ежедневная общественно-политическая и экономическая газета. № 157–185. Среда 17 (30) июля 1918 г.

РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 11173. Л. 2–5.

Подлинник — машинописный текст с автографом.

Отношение — подлинник — машинописный текст на бланке ОО ВЧК с автографом.

№ 4.13

Записка И.Т. Смилги Центральному комитету РКП(б) с обвинениями Л.Д. Троцкого в клевете

26 сентября 1919 г.

В ЦК РКП

Я утверждаю, что т. Троцким велся поход против Главкома и принятой стратегии. Я ни одним словом не упрекал т. Троцкого в том, что он <выносит> полемизирует против постановлений ЦК за его стенами, и поэтому его слова о «неправде» и пр. на свой счет принять не могу.

26 сентября

И. Смилга

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 59. Автограф простым карандашом.

№ 4.14

Из протокола заседания МК РКП(б) — запись доклада А.Ф. Мясникова о военном положении

13 октября 1919 г.

ПРОТОКОЛ ЗАСЕДАНИЯ

Московского комитета от 13 октября 1919 г.[682]

Вместо недождавшегося за недостатком времени тов. Гусева доклад о военном положении делает т. Мясников.

Мясников: Я не буду долго останавливаться на 3-х второстепенных фронтах и привлеку главное внимание на решающий Южный фронт… Наша слабость заключается в нашем командном составе, в плохой организации Южного фронта и в неудовлетворительной работе Центра. 2 месяца тому назад наш Южный фронт был разгромлен Деникиным и его фактически не существовало. С тех пор ведется огромная организационная работа, но она далеко еще не закончена. Около 150 000 войск влили в Южный фронт за лето 1919 г… Сейчас в Южный сектор вливается еще около 90 000. Вторая наша слабость — это командный состав. В перехваченном донесении бежавшего от нас полковника Коробкина[683] к Колчаку так характеризуется и делятся военспецы, работающие в нашей армии: 1-я часть — активные офицеры, работающие активно против Красной армии; 2-я часть — пассивные офицеры, занимающиеся пассивным саботажем, и наконец 3-я часть — отчаявшиеся офицеры, которые хотят лишь окончания войны и работают для Красной армии. Красные командиры преданы революции, но далеко недостаточно обучены. Недостаток в преданном и знающем командном составе играет огромную роль в наших поражениях.

До реорганизации РВСР, прошедшей месяца полтора тому назад, работа Центра почти не велась, центрального командования не существовало. После реорганизации работа пошла усиленным темпом и результаты уже сказываются. Очень хорошие результаты дало то, что РВСР взял в свои руки снабжение армии винтовками и патронами. Снабжение армии поставлено у нас еще очень плохо; центральные снабженческие учреждения работают у нас еще очень плохо. Мы выделываем 18 000 шинелей в день. В 3 месяца мы могли бы одеть всю нашу армию, но шинели не попадают в полки и солдаты остаются раздетыми. Раньше на фронтах сплошь и рядом не хватало патрон. Теперь, когда дело снабжения ими перешло в РВСР, требования фронтов удовлетворяются. Указанные мною 3 слабых стороны наших армий в значительной степени определяют собой наши неудачи на Южном фронте. Чтобы сломить, наконец, сопротивление Деникина и перейти в наступление, нам необходимо оздоровить наши армии, влив туда новые коммунистические кадры; усилить приток новых формирований и улучшить снабжение…

Постановление Московского комитета от 13 октября 1919 года.

Доклад т. Мясникова о военном положении — Доклад принять к сведению.

ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 101. Л. 79 с об—80. Машинописный экз.

№ 4.15

Заявление И.Т. Смилги Центральному комитету РКП(б) о войне с Деникиным

3 ноября 1919 г.

Совершенно секретно

В ЦК РКП, копия т. Ленину

Война с Деникиным[684]

1) Операции на Южном фронте должны иметь целью захват Харькова и Донецкого бассейна. Движение на Киевщину и Херсонщину нецелесообразно, ибо благодетельные для Советской власти социальные процессы в этих областях еще не выяснились с достаточной ясностью.

2) Главным и решающим направлением по-прежнему остается Юго-Восточный фронт, где в тылу у противника или открытое восстание (Кавказ), или положение близкое к восстанию (Кубань, Черноморское побережье), что создает возможность быстрейшей ликвидации Деникина.

3) Захват нами Царицына открывает нам путь на Кубань и широкие перспективы советского движения на юге, и поэтому главному командованию должна быть дана задача овладеть им во что бы то ни стало.

4) Предложение казачьими радами мира является следствием роста Советского движения на Северном Кавказе, Кубани и Дону, с одной стороны, и откровенного монархического уклона Деникина, с другой, и должно нами учитываться как начало разложения казачьей демократии.

5) Ведение мирных переговоров с этими радами не должно ни в какой степени мешать организации и укреплению под линию советских элементов в этих областях (крестьянство, советское казачество). Главной задачей этих переговоров является разлагание[685] тыла противника, но отнюдь не проведение положительной программы (независимость и др. глупости).

6) Немедленно провести самую широкую кампанию в связанных с казачьими областями войсках (корпус Буденного и др.), чтобы они не почувствовали себя оставленными и брошенными, что может повести к печальным последствиям.

7) Немедленно обновить состав казачьего отдела ВЦИК и превратить его в боевое орудие казачьей политики.

3 ноября

И. Смилга

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 64. Копия на правах подлинника — машинописный текст с автографом фиолетовыми чернилами.

Глава 5

«Первой… жертвой буду я, как военспец, а остальные все стушуются, став за спину партии»:

Судьбы арестованных генштабистов

Арест Вацетиса и его подчиненных не вызвал протеста большевиков — ответственных работников военного ведомства, никогда не доверявших военным специалистам и боявшихся угрозы возможного осуществления военного переворота. Не исключено, что именно это затруднило разгадку тайны, окутавшей мраком важный эпизод советского военного строительства, и до сих пор поддерживает уверенность отдельных историков (например, С.Т. Минакова), что «заговор» имел место. Вместе с тем есть тревожная обстановка, сложившаяся в Серпухове после ареста Иоакима Вацетиса, которая способствовала росту паники среди партийных работников. Один из них написал Троцкому: «Уважаемый Лев Давидович! По долгу совести сообщаю Вам, что непременно следует принять к сведению: со времени увольнения Главкома Вацетиса латыши стоящего здесь 5-го латышского полка распространяют в народе слух, особенно между молодежью гор. Серпухова, что они скоро поднимут восстание и уничтожат Штаб Ваш в Серпухове. Поэтому не могу не донести Вам об этом слухе. Быть может, Вам удастся вовремя уничтожить этот проклятый замысел и свести его на нет, переведя его на позиции и заменив полк другим, или переведите его на другое место. Вацетис этот полк держал лишь для своей охраны, теперь же с изгнанием его и полк следует вывести из Серпухова. Остаюсь один из уважающих Вас…» (в машинописной копии фамилия опущена)[686]. Судя по действиям Троцкого, его убежденность в невиновности Главкома эта записка (или, возможно, анонимка) не поколебала. Более того — он предложил председателю Революционного военного трибунала Республики (РВТР) и авторитетному партийному работнику со стажем в партии, большем, чем у Троцкого и тем более Павлуновского, Б.В. Леграну проверить причины ареста Костяева. Для выполнения этой просьбы 22 августа 1919 г. Легран должен был, по его мнению, «затребовать дело из Особого отдела». Судя по тому что дело в фонде РВТР отсутствует, если Легран его и затребовал, то чекисты это дело не передали.

С позицией наркома в отношении Вацетиса и Костяева все ясно. В отличие от позиции его заместителя — хитрого Эфраима Склянского. 22 августа на запрос Троцкого председатель Борис Легран ответил: «По справке у предособотдела т. Павлуновского оказалось, что сообщение жены Костяева о том, что мужа ее не освобождают, ожидая Вашего приезда и решения — не соответствует действительности. Обстоятельства ареста и причины содержания под стражей Костяева хорошо известны т. Склянскому, который сообщил мне, что лично доложит Вам о положении этого дела»[687]. Склянский находился в постоянном контакте с Павлуновским и вполне мог узнавать о положении дел от него. Но тогда вопрос — почему он вдруг изъявил желание доложиться наркому только после того, как вмешалась супруга арестованного генерала. Не проводил ли «хитрый Эфраим» (так называл Склянского исследователь М.А. Молодыгин) в данном случае установку Ленина? Примечателен и телефонный разговор заместителя члена РВТР Адольфа Анскина с Иваном Павлуновским, на основе которого Легран писал ответ Троцкому:

— Жена бывшего наштаревсовета Костяева сообщила предРВС Республики Троцкому, что мужа ее Костяева держат в заключении в ожидании приезда т. Троцкого и его решения. По поручению т. Троцкого прошу сообщить, соответствует ли действительности сообщение Костяева и в утвердительном случае указать, чем обоснована такого рода ссылка на тов. Троцкого, у которого никаких данных против Костяева нет.

— С женой Костяева никаких разговоров не имел и никаких ссылок на тов. Троцкого никому не делал, — в тексте И.П. Павлуновского курсивом набрано подчеркивание Б.В. Леграна. — Сообщение жены Костяева, по-моему, сплетня. Обвинений против бывшего наштареввоенсовета Костяева Особый отдел никаких не выдвигает, но вопрос об его освобождении пока не решен по разным — политическим и стратегическим соображениям[688].

Иными словами, Вацетис и Костяев сотоварищи пусть сидят в тюрьме, а мы тут решаем стратегические вопросы.

С 9 июля 1919 г. Вацетис исключался со всех видов довольствия при штабе, как указано в приказе по Полевому штабу, «на основании приказа председателя Совнаркома от 8 июля»[689]. 3 сентября Л.Д. Троцкий доложил Политическому и Организационному бюро ЦК РКП(б) о полученном от И.И. Вацетиса письме и поднял вопрос об освобождении бывшего Главкома. Присутствовали, помимо Троцкого, Н.Н. Крестинский, Ф.Э. Дзержинский, А.Г. Белобородов, В.И. Ленин, И.Т. Смилга, Л.Б. Каменев, К. Т. Новгородцева (Свердлова). ПБ и ОБ поручили Дзержинскому «подготовить доклад в ЦК по делу Вацетиса»[690]. Дзержинский не торопился исполнить данное ему поручение: обсуждение по вопросу (в несколько измененном виде) состоялось на заседании Политбюро лишь 6 ноября 1919 г. Присутствовали: Ленин, Троцкий, Каменев, Сталин, Крестинский; с совещательными голосами — противник Троцкого И.Т. Смилга и Дзержинский (напомним о ненависти Сталина к военным специалистам). Дзержинский от своего имени и имени своего 1-го заместителя Павлуновского предложил «применить объявленную ВЦИК амнистию к арестованным в июле месяце по делу Полевого штаба генштабистам Доможирову, Малышеву, Григорьеву и Исаеву, причем последнему не давать никаких ответственных должностей». Политбюро приняло предложение Дзержинского, оговорив, что ни один из освобожденных не должен более занимать ответственные должности, и возложив на ВЧК надзор за всеми указанными генштабистами[691]. Попытаемся проникнуть сквозь скупую завесу протокола ПБ. Раз Дзержинский предложил отпустить четырех генштабистов, предоставив всем, кроме одного, право занимать ответственные посты — в действиях указанных сотрудников Полевого штаба состав преступления отсутствовал начисто. Тогда представляется логичным тезис А. Колпакиди и Д. Прохорова: «раздутое особистами „дело Полевого штаба“ лопнуло, как мыльный пузырь»[692]. Однако формально чекисты свою неправоту не признали — вероятно, с благословения партийного руководства. Генштабисты были освобождены по амнистии — т. е. формально вину с них никто не снял. Освободить всех выпускников Николаевской Императорской военной академии 1918 г. означало признать полную неправоту арестов — крайним в данном случае оказался Г.И. Теодори. 30 декабря 1919 г. генштабист направил «слезницу» Ф.Э. Дзержинскому, прося об освобождении из Бутырской тюрьмы, но председатель ВЧК не внял ходатайству. 25 июня 1920 г. Теодори направил повторное ходатайство[693]. Неизвестно, распоряжением ли Дзержинского или кого-то из его сотрудников, но в январе 1921 г., когда шумиха вокруг «заговора» полностью улеглась, Теодори выпустили на свободу[694]. 21 октября 1921 г. Вацетис просил Ленина снять с него обвинения. Главком писал, что ему известно о тщательном следствии, произведенном по его делу, однако никаких обвинений ему так и не предъявили. Главком оставался в неведении вплоть до момента, когда до него дошли слухи о решении Президиума ВЦИК, «заочно» окрестившего Вацетиса неуравновешенным человеком[695] и обвинившего его в «компрометирующих связях». Вацетис логично заметил: куда же тогда все это время смотрели комиссары? Напомнив о своих заслугах, Вацетис просил о реабилитации, доказывая очевидную неправоту упоминаемого нами печатного заявления И.Т. Смилги. Помет В.И. Ленин на докладе не оставил[696].

Арестованные генштабисты формально продолжали работать в Полевом штабе, их семьи получали паек. Так, 31 октября 1919 г. Надежде Павловне Теодори, «проживающей в Москве в д. № 51 на Остоженке», было выдано удостоверение «в том, что она является женой Г.И. Теодори, состоящего в распоряжении начальника Полевого штаба Революционного военного совета Республики, что подписью с приложением советской печати удостоверяется»[697]. Примечательно, что этот документ был выдан Административно-учетным управлением ПШ вместо составленного 2 августа, но не выданного супруге генштабиста… Курсами разведки и военного контроля РВСР в том, что Н.П. Теодори «является женой заведующего Курсами разведки и военного контроля», причем документ шел за подписью временно заведующего курсами[698].

Единственный инцидент с обеспечением семей арестованных имел место 17 октября 1919 г., когда председатель кооператива сотрудников Полевого штаба К. Вербицкий отказался удовлетворить просьбу супруги Н.Н. Доможирова о выдаче продуктов вне очереди, по словам самого Вербицкого, «в ущерб всем остальным ожидавшим в очереди и уставшим от длительного ожидания». По заявлению Доможировой — доведя ее, «и без того измученную и усталую… до слез». Узнав о том, что сам Доможиров арестован, Вербицкий совершенно естественно засомневался, имеет ли его супруга право на получение пайка, и имел впоследствии переписку по этому поводу с К.Х. Данишевским. Помощник начальника инспекторского отделения Административно-учетного управления разъяснил, что член кооператива «может быть исключен из такового по постановлению общего собрания закрытой баллотировкой», а Доможиров исключен не был. П.П. Лебедев считал необходимым привлечь Вербицкого к ответственности за самоуправство, но К.Х. Данишевский, выслушав аргументы Вербицкого, к его чести, заявил, что «инцидент можно считать исчерпанным»[699].

Ответ на запрос о Теодори был направлен Особым отделом ВЧК в Полевой штаб только 3 ноября 1919 г., причем на его основании генштабиста исключили из списков штаба и сняли с довольствия лишь 1 декабря[700] — вероятно, даже новое руководство Красной Ставки не торопилось проводить в жизнь подобные решения.

В приказе по ПШ от 20 октября 1919 г. № 293 вычеркнут (предположительно П.П. Лебедевым) последний (9-й) параграф о Теодори: «Согласно приказа Реввоенсовета Республики от 16 сентября с.г. за № 148 консультант Региструпра, Генштаба Теодори, числящийся за Особым отделом ВЧК под следствием, впредь до нового назначения, прикомандировывается к Полевому штабу РВСР с 17 сентября с.г. Вследствие неполучения Полевым штабом от Особого отдела официального извещения, что Теодори подлежит немедленному увольнению или временному отстранению от должности — до получения данного извещения за Теодори сохранить все виды довольствия и удовлетворять его по аттестатам при штабе как денежным довольствием, так равно и красноармейским пайком. Основание: Декрет от 30 июля 1919 года»[701]. 29 октября приказ по ПШ о Теодори был принят в иной редакции: теперь в основание добавили приказ РВСР № 1484 и изменили дату прикомандирования — 17 сентября на 1 октября 1919 г. В принципе приказы позволяют предположить, что новый начальник Полевого штаба решил продолжать курс на отстаивание своих сотрудников.

Как выяснилось из приказа по ПШ от 6 ноября 1919 г., Вацетис с момента ареста официально состоял «в распоряжении заместителя председателя РВСР» (Э.М. Склянского). Приказом от 6 ноября Вацетис прикомандировывался к Полевому штабу и зачислялся на «все виды довольствия» с окладом 7000 в месяц[702].

Племянника Главкома Э.И. Вацетиса освободили из-под следствия Особого отдела ВЧК 18 октября, на следующий день его направили в распоряжение Политуправления РВСР[703].

Адъютанта Вацетиса С.С. Дылана освободили не позднее 19 октября 1919 г. и дали возможность продолжить работу в Полевом штабе[704].

С 8 ноября 1919 г. Б.И. Кузнецова, А.К. Малышева и Е.И. Исаева приказом по ПШ от 18 ноября 1918 г. предписывалось «полагать налицо по освобождении из-под ареста». Вероятно, 18 ноября они и приступили к исполнению новых обязанностей в Полевом штабе[705]. Правда, Малышева уже 23 ноября отправили в распоряжение начальника ВГШ[706], равно как и Б.И. Кузнецова. Последний по «традиции» вплоть до 23 ноября 1919 г. состоял в распоряжений начальника Полевого штаба[707]. 25 декабря вслед за ними отправился Е.И. Исаев[708]. Таким образом, очевидно, старались не допустить мести со стороны арестованных — теперь они работали в разных местах. Б.И. Кузнецова же, в соответствии с возрастом, отправили в «богадельню»: именно в ВГШ с 1918 года заседал старый генералитет, вызывавший нелюбовь Вацетиса и лютую ненависть Теодори сотоварищи.

9 декабря 1919 г. состоялось заседание медкомиссии по увольнению в отпуск по болезни однокурсника Теодори — помощника заведующего Курсами разведки РУ Г.А. Маттиса[709]. Примечательно, в основании приказа стояли заявление Озолина и сношение РУ от 28 ноября 1919 г.: в принципе Маттис должен был направить руководству личное заявление, а не «сношение»[710]…

О Н.Н. Доможирове, три раза бывшем под арестом, первый приказ по ПШ вышел 15 декабря 1919 г. Генштабист, «состоящий в распоряжении Главкома» (Вацетиса, надо полагать — в «Бутырке»), 1 декабря отбыл к месту новой службы[711].

В.Г. Зиверт, числящийся с сентября в прикомандировании к Полевому штабу, 17 декабря 1919 г. был отправлен в распоряжение начальника ЦУПВОСО[712].

К чести комиссара Ставки С.И. Аралова нужно заметить, что, по свидетельству Л.Д. Троцкого, в августе 1919 года был «угнетен и общим положением 12-й армии, и личными делами»[713]…

№ 5.1

Ходатайство А.М. Малышевой на имя Э.М. Склянского об освобождении арестованного генштабиста А.К. Малышева

4 ноября 1919 г.[714]

Заместителю председателя Революционного военного совета Республики т. Склянскому — Гражданки Анастасии Михайловны Малышевой

Мой муж — Генерального штаба Александр Козьмич Малышев, состоявший для особых, поручений при начальнике Полевого штаба — 9 июля с.г. был арестован одновременно с бывшим Главкомом Вацетисом и другими лицами Полевого штаба Особым отделом ВЧК и до сего времени находится в заключении в Бутырской тюрьме.

В феврале месяце 1918 года по окончании академии, когда немецкие полчища стремились к сердцу Революционной России — Петрограду, мой муж в числе первых добровольно вступил в ряды нарождающейся Красной армии и с этого момента не покидал ее, служа на различных должностях, в том числе и на фронте.

Наступает годовщина Великой Октябрьской Революции, когда вся Республика будет праздновать освобождение.

Поэтому я, как жена советского служащего, обращаюсь к Вам, как представителю Высшей Советской власти, с просьбой исходатайствовать забвение того, что вменяется в вину моему мужу, и амнистировать его, дабы и он мог в Великий день освобождения — свободным встретить праздник и с новыми силами приняться за работу на пользу трудящимся Советской Республики.

Анастасия Малышева

4 ноября 1919 г.

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 21–21 об. Автограф синими чернилами.

№№ 5.2–5.3

Ходатайства Е.Я. Доможировой перед высшим руководством Красной армии об освобождении арестованного генштабиста Н.Н. Доможирова

№ 5.2

Ходатайство на имя Э.М. Склянского об освобождении Н.Н. Доможирова

Не ранее 4 ноября 1919 г.[715]

Товарищу Склянскому — жены бывшего начштазапа Н.Н. Доможирова Е.Я. Доможировой.

ПРОШЕНИЕ

В великие дни второй годовщины Российской Революции я обращаюсь к Вам с горячей мольбой посодействовать освобождению[716] мужа моего, 4 месяца томящегося в тюрьме. В этот день увидят свободу преступники — я же прошу за человека чистого и непорочного перед Советской властью, отдававшего все свои силы строительству Красной армии и горящего лишь одним желанием — жить и работать для ее блага.

Муж мой Н.Н. Доможиров поступил на службу в Красную армию 14 марта 1918 года, причем служба его фактически не прерывалась. В Октябрьской переворот муж был в Академии Генштаба, где состоял членом исполкома. Пробыв до 15 сентября 1918 г. начальником связи штаба Северного участка и Петроградского района, он, при сформировании штаба Севфронта, по указанию комфронтом Парского и члена РВС т. Глезарова был сначала назначен начальником Административного управления, а затем распоряжением членов РВС т. Пятницкого и Глезарова и комфронтом Парского — 20 октября 1918 г. назначен и.д. наштасева. В январе месяце 1919 г. уже новый комсев Надежный и члены РВС Тупин, Пятницкий и Гончаров ходатайствовали об утверждении мужа в должности наштасева и он РВС Республики был утвержден.

Получив уже готовый штаб и не найдя в нем себе таких помощников, которые могли бы облегчить ему сложную работу, он — сам еще малоопытный в такой большой работе, был вынужден взвалить на себя всю тяжесть всей фронтовой работы, напрягая всю свою энергию и отдавая все силы Красной армии. Весь, буквально до обмороков. Члены РВС и комиссар Пятницкий, Пожаров, Иоддлин, Щучко, Горенов, Адамсон, председатель Особотдела Запфронта т. Александр; коммунистическая ячейка штаба; комиссары Левин, Фридман и др. — могут засвидетельствовать и работу, и политическое направление мужа: он участвовал на митингах, в торжествах революции, читал лекции на курсах агитаторов, отдавая даже свободные минуты общему делу.

Комиссар УВС[717] Московского округа М.И. Лазарев поручился не только за прошлую, но и за будущую работу моего мужа, предлагая себя в политическое контролеры к нему.

В конце мая т.г. муж был освобожден от должности и назначен командовать 15-й армией. Армию ему, по доселе неизвестным ему причинам, принять не пришлось, и 3 июля он был арестован.

На допросах т. Дзержинского и Павлуновского выяснилось, что муж ни к каким противоправительственным организациям не принадлежал и не мог принадлежать по своему внутреннему убеждению.

Итак, будучи совершенно чистым перед Советской властью, муж находится в заключении уже 4 месяца и его томит после кипучей деятельности полная бездеятельность, усугубленная тем, что он сознает, что может и должен работать для Красной армии, которую он сам создавал и которой глубоко предан. На подорванном непосильной работой здоровье его заключение отозвалось тяжко и болезни его (миокардит и туберкулез кожи) крайне обострились. Он гибнет в тюрьме.

Умоляю Вас вспомнить все заслуги мужа перед армией и в день великого русского праздника вернуть его к работе. Каждый день заключения убивает силы мужа, его здоровье и работоспособность. Каждый день свободы он употребит для пользы армии, отдавая ей все знания, всю энергию, всю любовь.

Больная, измученная — я сейчас ничем не могу быть полезна Советской власти — и поэтому, если дело освобождения моего мужа затягивается, прошу Вашего ходатайства об освобождении мужа на мои поруки — заключив меня в тюрьму заложницей за него.

Я с радостью и спокойствием пойду на это, ибо знаю, что работа мужа быстро разгонит все надвинувшиеся на него тучи, а знания и опыт его не будут пропадать бесполезно в момент напряжения всех сил Советской республики.

Е. Доможирова

М. Ордынка, д. 1 За. кв. 10, тел. 10–07—14 РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 22–22 об., 25. Автограф красными чернилами.

№ 5.3

Письмо Л.Д. Троцкому с просьбой об освобождении Н.Н. Доможирова

Не позднее 5 ноября 1919 г.

М. Ордынка, д. 13, кв. 10

Товарищ Троцкий!

Четыре месяца я терплю, и верьте, что, с одной стороны, полное отчаяние, с другой — единственная надежда на Вашу помощь, дают мне смелость Вас тревожить. Я верю в Вашу справедливость, глубоко верю, что Вы знаете заслуги моего мужа перед Красной армией и верите его невинности.

Со всех сторон я слышу заверение, что дело мужа пустяшное и его скоро освободят. Дни идут за днями. Я разучилась верить словам и мало-помалу отчаяние овладело мною.

Близка годовщина Революции. В этот день даже преступники увидят свободу. Увидит ли ее человек, отдавший все силы Красной армии, работавший не покладая рук для ее блага? Увидит ли?

Тов. Павлуновский еще 8 июля сказал мужу, что он юридически свободен, и остались одни формальности. Тов. Калинин 20 октября дважды повторил мне: «дело пустое и „они“ теперь сознаются, что держат Вашего мужа впустую».

Поймите меня, мое страдание знать, что муж невинен и гибнет в тюрьме.

Каждый день заключения убивает его силы, здоровье, работоспособность.

Каждый день свободы он отдаст работе для блага Красной армии.

Тов. Троцкий, я умоляю Вас освободить моего мужа и великий русский праздник сделать радостным для нас.

Командующие фронтами и комиссары могут осветить Вам деятельность моего мужа.

Комиссар Управления военных сообщений Лазарев головою ручается за мужа. И я могу представить, сколько понадобится ручательств коммунистов.

Все любили его и глубоко уважали за сверхчеловеческую работу.

Если же дело затягивается, на коленях умоляю Вас освободить моего мужа, а меня посадить в тюрьму заложницей за него — ведь тогда само собой отпадет недоверие к мужу — единственная причина его заключения.

Умоляю об этом, как жена, стремящаяся облегчить незаслуженные страдания мужа, и как гражданка, стремящаяся к тому, чтобы силы, знания и опыт мужа не пропадали даром в момент наивысшего напряжения всех сил Советской Республики.

Откликнитесь! Вам лучше, чем кому-либо, известно, что не такой награды заслуживает мой муж.

Жена бывшего наштазапа Е. Доможирова

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 23–24 об. Автограф красными чернилами.

№ 5.4

Ходатайство Н.П. Исаевой на имя Э.М. Склянского об освобождении арестованного генштабиста Е.И. Исаева

Около 4 ноября 1919 г.[718]

Заместителю председателя Революционного военного совета Республики товарищу Склянскому — Гражданки Нины Петровны Исаевой, проживающей в г. Москве по Мало-Афанасьевскому пер., д. № 7, кв. 1.

Мой муж, Генерального штаба Евгений Иванович Исаев, состоящий для особых поручений при бывшем Главнокомандующем всеми вооруженными силами Республики товарище Вацетисе, был одновременно с последним арестован Особым отделом Всероссийской чрезвычайной комиссии 9 июля 1919 года и до настоящего времени содержится в Бутырской тюрьме.

Зная мужа, как честного работника Советской власти, пошедшего на службу в Красную армию тотчас по окончании Военной академии по собственному желанию одним из первых в феврале месяце 1918 года в тяжелый момент Республики в период вторжения немцев и продолжавшего таковую с полным усердием ответственного работника, включительно до самопожертвования (как это было при рекогносцировке в шторм на Онежском озере), я обращаюсь к Вам, как представителю Высшей власти, и прошу Вашего ходатайства об амнистии в предстоящую годовщину Октябрьской революции — моего мужа, дабы я, его жена, его старуха-мать, семья покойного брата его, сражающегося в настоящий момент в рядах Красной армии на Южном фронте, могли с полным удовлетворением встретить названный праздник. Я, как жена, хорошо знаю своего мужа и ручаюсь за него всецело.

Прилагаю визитную карточку тов. Акулова на имя председателя Всероссийского центрального исполнительного комитета, в которой он утверждает невиновность моего мужа и просит содействия мне.

4 ноября 1919 года

Гражданка Нина Исаева

Москва

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 26 с об. — 27. Автограф синими чернилами.

№ 5.5

Ходатайство Н.П. Теодори на имя Л.Д. Троцкого об освобождении арестованного генштабиста Г.И. Теодори

Около 12 марта 1920 г.

Многоуважаемый Лев Давидович!

Обращаюсь к Вам с большой и серьезной для меня просьбой.

Муж мой, Георгий Иванович ТЕОДОРИ, уже ровно год сидит в заключении в Бутырской тюрьме без определенных обвинений. Всю его работу по созданию Красной армии и на пользу Советской Республике Вы, наверное, знаете, т. к. о ней Вам много писалось и говорилось, а потому я повторять не буду, чтобы не утруждать Вас лишним чтением. Я умоляю Вас освободить его из тюрьмы. Ведь одно Ваше слово и он будет на свободе. Жизнь стала мне не под силу: жалованья муж лишен,

а я получаю 2020 р., и на это сама не моту сносно прокормиться, а надо и мужа кормить, т. к. после годичного заключения он очень ослаб. 25 февраля с.г. меня обокрали: взяли все необходимые вещи и много носильного платья. Раньше я свои старые вещи продавала и имела возможность на эти деньги кормить мужа, теперь и этого лишена. Еще раз очень прошу Вас помиловать моего мужа и освободить его. Не лишайте меня веры в Вашу справедливость и сочувственное отношение к своим сотрудникам — верните семье защитника и кормильца, а Республике честного, энергичного работника.

Н.П. Теодори

Москва, Б. Молчановка, д. № 21, кв. 2

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 222. Незаверенная машинописная копия.

Телефонограмма Управляющего Канцелярией РВСР С Зейца Особому отделу ВЧК

22 марта 1920 г.

18 час. 40 мин.

Телефонограмма № 273

В Особый отдел ВЧК

Прошу дать справку о положении дела Г.И. Теодори для представления таковой на доклад т. Троцкому.

Управканц предреввоенсовета Зейц

Передала Бойкова, приняла Пухальская

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 221. Отпуск — машинописный текст с автографом.

Справка об ответе на телефонограмму

2 апреля 1920 г.

Передана просьба в Особый отдел о немедленном ответе на телефонограмму № 273, что обещано сделать.

Дежурный уполномоченный М. Грушин

Пухальская сообщила, что телефонограмма № 273 передана по назначению, результат будет сообщен.

Справку получила Калантарова.

РГВА. Ф. 33987. Ор. 1. Д. 304. Л. 220. Машинописный экз.

Телеграфный запрос Секретариата председателя РВСР в Особый отдел ВЧК о ходе дела Г.И. Теодоры

29 апреля 1920 г.

18 час. 35 мин.

Передала Бергинь, Приняла Тухальская.

Телефонограмма № 456 Управляющему делами Особого отдела ВЧК т. Ягода — из Секретариата т. Троцкого.

Не имея ответа на телефонограмму № 273 от 22 марта с/г., адресованную в Особый отдел ВЧК, вторично прошу дать справку о положении дела Г.И. ТЕОДОРИ для представления таковой на доклад тов. Троцкому.

Управканц предреввоенсовета С. Зейц

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 218. Отпуск — машинописный текст с автографом.

Телефонограмма — ответ Управляющего делами ОО ВЧК Г.Г. Ягоды

30 апреля 1920 г.

13 час. 35 мин.[719]

Телефонограмма № 4211

Из Особого отдела ВЧК — в Секретариат тов. Троцкого

На № 0456 Особый отдел ВЧК сообщает, что ввиду открывшихся новых данных по делу Теодори, он в ближайшее время выпущен быть не может.

Подписал Управляющий Особым отделом ВЧК Ягода

Передала Тухальская, принял Махов

РГВА. Ф. 33987. Оп. 1. Д. 304. Л. 219.

Машинописный текст расшифрованной телеграммы.

№ 5.6

Записка заключенного в Бутырскую тюрьму Г.И. Теодори председателю ВЧК Ф.Э. Дзержинскому с протестом против незаконного и необоснованного содержания под арестом

Председателю ВЧК и члену Совета обороны Республики т. Дзержинскому заключенного в камеру № 46 мужского одиночного корпуса Бутырской тюрьмы Георгия Ивановича Теодори

Камера № 46 МОК Бутырской тюрьмы 25 июня 1920 г.

Тов. Дзержинскому

Копия с посланного заявления 30.XII. 1919 года и, очевидно, к нему не дошедшего

Заявление

В первых числах марта 1919 г. я был командирован с тов. Павуланом (для инспектирования постановки на местах агентурного дела) в Литву и Латвию, а 12/22 марта по шифровочному телеграфному распоряжению тов. Кедрова арестован в Двинске и вот уже 9 месяцев (теперь 16), как сижу в одиночном заключении в Бутырской тюрьме (ныне во Внутренней тюрьме Особого отдела ВЧК). Такой срок без объявления приговора лишь по подозрению в пособничестве шпионажу, которое не только не доказано, но по которому не было мне предъявлено ни одного документа, кроме слов расстрелянной шантажистки-машинистки Троицкой о том, что она якобы жила со мной. И вот около этих слов (какая же связь с пособничеством к шпионажу) вертелись те 6 вопросов, коим я был подвергнут с 22-го марта и по последние числа июня 1919 г. Допрос вел тов. Кедров в присутствии т. Фельдмана; а затем т. Фогель; а последний допрос около 16 июня опять т. Кедров. Не касаясь ведения допроса и действительных причин ареста — я сделаю Вам краткий доклад о сущности моей деятельности и моей просьбы, обращенной к Вам, как председателю ВЧК, члену Совета Обороны Республики и руководителю борьбы с контрреволюцией, базируясь на предъявленном мне на последнем допросе около 16 июня обвинении по подозрению в пособничестве шпионажу.

Чтобы описать мою работу по формированию, организации, управлению и снабжению Красной армии, не хватило бы нескольких томов, тем более на этой работе был штемпель Аралова, Павулана и других, мое же имя было мало известно; я лишь укажу на пришедшие мне на память работы, которые вывели Красную армию из стадии партизанщины, добровольчества и мелких сборных отряди ков в ту мощную силу, какую она представляла уже к декабрю 1918 года. Тем более за время моего заключения все те мои выводы об организации Красной армии, которые считались некоторыми лицами тогда контрреволюционными, теперь не только осуществлены, но самое игнорирование их ныне преследуется даже законом (декретами).

<…> с 27 мая 1918 года — день прибытия в Оперод Наркомвоен — началась моя бессменная (с 9 часов утра и до 2-х часов ночи) работа в Оперод Наркомвоен. Фактически в нем работали только Аралов, Теодори, Павулан и Кузнецов. Чикколини появлялся спорадически. Остальные служащие (а потом при моей проверке прошло по спискам до 10 000) только являлись за пайком и едой. Работавшие под видом левого эсера Мустафин и группа других лиц сразу же начали мешать мне. И лишь к 20-му июля мне удалось кое-как (особенно, когда ушел т. Чикколини, принимавший на службу массу лиц, преимущественно женщин) сократить число «пайковых» служащих до 565 человек и наладить несколько работу. Происходило это оттого, что с первого же дня (с 27 мая) мне пришлось принять на себя контроль и руководство борьбы с чехословаками и казаками, ибо г. Бонч-Бруевич (военрук Высшего военного совета) считал эту борьбу «внутренним фронтом» и поэтому ничего в этой области не желал делать (армия была добровольческая).

<…> 6) Руководство операциями против чехословаков в силу невозможности добиться правдивых сведений с мест, неимения точных данных о боевом составе и численности наших войск, трения между «главкомами» и постоянные перерывы связи — вызвали с моей стороны ряд энергичных, постоянно опротестовываемых тт. Чикколини и Боярским мер по организации телеграфной непрерывной связи без загромождения Московской Централи на Мясницкой и к 18 июня были получены первые плодотворные результаты (это важный исторический момент для Красной армии, эра для ее жизни, поворот к успехам и плодотворной организации), ибо мы /имели сведения об отрядах, начали их группировку, наладили связь и предотвратит:

а) соединение отдельных групп чехословаков (били их по частям) и

б) ряд взрывов чехословаками мостов, могущих иметь для нас непоправимые последствия в будущем.

<…> 8) В день выступления левых эсеров (июль 1918 г.)[720] — налицо в Опероде были только тт. Аралов, Теодори и Павулан; и работа по фронту не прерывалась ни на одну секунду (этим только и объяснялась успешная ликвидация «Муравьевщины»: мы не растерялись в Опероде и своевременно шифром т. Аралов дал под мою диктовку необходимые указания о группировке и т. д.)[721].

<… > 10) С конца июля и до конца августа 1918 года начата бессменная и беспрерывная моя личная работа (я никому не верил) — по направлению на ст. Шиханы и в район Симбирска и Нижнего в распоряжение тт. Л.Д. Троцкого и Вацетиса войск, снабжения, оружия и работников (в этом только моя заслуга — это подтвердят тт. Муралов, Аралов, Вацетис, и, если бы был жив, то покойный т. Я.М. Свердлов, к сожалению, все хранивший в своей памяти, но ничего не записывавший). Но и тов. Л.М. Карахан знает, как много я работал в этот тревожный, тяжелый период. Исключительно быстро (ибо у меня были полномочия и полное доверие Я.М. Свердлова, Л.Д. Троцкого и С.И. Аралова)[722] была создана непрерывная секретная телеграфная связь. Тов. Ленин лично ежедневно вечером принимал по телефону (Кремлевский провод) доклад от т. Аралова и меня. Дважды в период очень тревожных и сложных по обстановке дней я был вызываем к тов. Ленину и все, что я докладывал, подтвердилось. Было доверие, не было интриг, не было зависти и сплетен — был очевидный результат моей работы.

11) В начале сентября, попутно с организацией побед на Восточном фронте, я лично провел (это моя третья важная заслуга, вызвавшая страшную ненависть ко мне в Генеральном штабе), вопреки противодействию и желанию начальника Всероглавшаба гр. Свечина, убедившего даже тов. Склянского, 5 сентября 1918 года регистрацию специалистов генштаба под контролем Оперода (военный контроль — т. Тракман). Это остановило незаметную (в пылу огромной работы и тяжелых наших испытаний), но огромную утечку генштабистов в лагерь контрреволюции. Что генералы бежали — полбеды: они бездарны и с малоповоротливыми мозгами, но с ними уходила и весьма ценная боевая молодежь выпусков 13, 14, 15, 16 годов и гвардейская часть 1917 года. Часть последних выпусков и часть профессуры мы уже успели задержать, и теперь они отлично работают.

12) Создано политическое отделение Оперода, положившее начало политотделам в армиях и т. д. Во главе — член ВЦИК тов. Васильев.

13) Первые мобилизации при исключительно трудных условиях(т. Склянский даже не поверил мне, когда я сказал о существовании у нас учетных секций областных, губернских и уездных военных комиссариатов и их значении в вопросах мобилизации) были проведены и разработаны Оперодом, а потом уже их вел нынешний начальник Полевого штаба Реввоенсовета Республики Павел Павлович Лебедев.

14) Разработан ряд мер по привлечению офицеров в армию, в особенности выпуска 1917 года (тогда М.С. Кедров был против — это была первая причина недоверия ко мне; но жизнь была за меня: теперь призываются все поголовно. А сколько лиц выпуска 1917 года пролило свою кровь в Красной армии, сколько их расстреляно белыми, сколько погибло из-за провокации белых — «внешних» и «внутренних»).

15) Положено начало правильной организации военной агентуры, разведки, контрразведки (коммунисты и т. Чинтулов) и военной цензуры (тт. Грейер и Батурин). Что делается теперь — не знаю, но поставлен был этот отдел службы генштаба на элементарно верный путь.

16) Одновременно с этими работами я провел исключительно опасную, самую ужасную, тяжелую, полную личных оскорблений, издевательств и нападок жизнь в период постоянных приездов «самозваных», «кустарных» и настоящих главкомов, комов и других с Дону, Кавказа и Украины (тт. Аралов и Чикколини при появлении этих буйных лиц предусмотрительно уходили в секретную комнату). В этот период (июнь, июль и август), правильно названный т. Данишевским периодом «захвата разными подозрительными отрядиками оружия в целях товарообмена», мне пришлось раздокументитъ многих лиц, иногда даже с «подлинными» мандатами, направляя их в ВЧК с опасностью для своей жизни <…> А сколько угроз расстрелами, именами и т. п. В двух случаях (раз с Пархоменко) мне пришлось ездить даже к тов. Ленину лично: раз в присутствии т. Иванова Кавказского, другой раз — в присутствии тов. Сталина для выяснения ложной картины требований и доклада с мест об оружии.

В этот же период реорганизован Оперод и отделы Наркомвоен при моем неуклонно-твердом руководстве. Сам тов. Склянский не принимал ни одного штата, ни одной ассигновки без моей проверки и надписи «просмотрено» (смотри архив Оперода. Масса денег, средств и жизней было спасено). Число лиц, болтавшихся в Опероде, уменьшилось к моменту переформирования в Полевой штаб Реввоенсовета Республики с 9—10 тысяч на[723] 295 человек— вполне надежных, энергичных, честных и работоспособных. Лишь гражданку Троицкую, невзирая на мои письменные доклады в сентябре, октябре и ноябре, тов. Аралов, а потом и гражданин Костяев не увольняли, говоря, что она несчастна, плачет и очутится на улице (тов. Аралов должен это подтвердить, ибо тт. Павулан, Гиршфельд и ряд других лиц это слышали). Троицкая была принята на службу левым эсером Мустафиным до моего прибытия в Оперод Наркомвоен, т. е. до 27 мая 1918 года.

17) 16 октября 1918 года закончено формирование (согласно инструкции Л.Д. Троцкого и Вацетиса) единственных в Европе курсов (секретных) разведки и военного контроля. Это было моим детищем; все продумано было до мелочей; весь опыт мировой и гражданской войн был использован для курсов. Приглашен тов. Кавтарадзе. Лично мною проверен и написан ряд руководств. Что теперь делается, не знаю, но ни одного предателя первый выпуск (мой, потом я был арестован) не дал.

<…> 19) Лично тт. Ленин, Свердлов, Троцкий, Склянский, Чичерин и Карахан ежедневно и еженедельно получали ничем не приукрашенную, в сжатом виде, честную, правдивую, верную, в отделанных по чеканки словах сводку о военно-политической жизни сначала (июнь и половина июля) в отрядиках, а потом полков, затем о целых войсковых соединениях Красной армии, о ходе формирований, реорганизации и сводки докладов с мест. В этих работах помогал мне лично сам т. Аралов и дополнял иногда их Л.М. Карахан. Было доверие, была и целесообразная работа.

20) Все маневры, тактические занятия, план военного обучения, артиллерийские стрельбы Московского окружного комиссариата и рабочих полков прошел (по просьбе Н.И. Муралова) под моим непосредственным наблюдением[724]. А я ведь не обязан был это делать, и никто мне за это не платил (это ведь было в праздники — дни отдыха). Из дел в этой работе надо искать для всех причины недовольства, а иногда и озлобления против меня отдельных комиссаров (тов. Марьясина, фамилии других не знаю) и «кустарей», полагавших, что «военное обучение» так же просто, как печение булок (12- и 24-часовая программа обучения красноармейца, выдвигаемая некоторыми из них).

Товарищ Дзержинский, не хватило бы бумаги и времени описать все, что сделано Оперодом и его начальником штаба. Мы не издавали описания своей работы, не афишировали ее ни в одну из годовщин, ибо работали идейно, честно, в сознании необходимости нашей напряженной работы. И я пишу эту краткую выдержку (вынужденный в целях самообороны) из моей личной колоссальной работы лишь для того, чтобы дать Вам маленькую картину нашей трудовой жизни и того, как мне за нее отплачено. Число часов моей суточной работы были 17–19: я приходил в 9 часов утра, уходил в 2–3 часа ночи, усталый всегда, либо подвозимый тов. Араловым, либо вместе с тов. Павулан. Вся моя жизнь, каждая ее подробность проходила на глазах и совместно с тов. Араловым, Павулан, Ипполитовым, Гиршфельдом и другими коммунистами. Я докладываю, что много, много мною сделано полезного; я никогда не подчеркивал этого и не выдвигался, скромно уступая другим ставить свой штемпель на моей работе (ибо не честолюбив и не корыстен); я отказывался упорно и настойчиво от Регистрационного управления Полевого штаба РВСР и формирования его, прямо докладывая, что даже в мирных условиях эта должность опасна и требует огромного гражданского мужества и выдержки, я не выставлял напоказ своей работы (может быть, это и плохо), но 10 месяцев (ныне 16 месяцев) одиночной тюрьмы по оговору шантажистки заставили обратиться к Вам и напомнить о себе.

<…> Сравните даже то, что я скромно перечислил с теми инсинуациями и сплетнями (основанными на личных мотивах), недоказанным подозрением в пособничестве шпионажу, чтобы увидеть, как несправедливо, исключительно жестоко отношение ко мне представителей той партии (коммунистов), с коей я кровно связан всей своей огромной созидательной работою по созданию, формированию и закреплению мощи Красной армии. Но даже, если допустим, что оговор Троицкой правилен (хотя это противоестественно и нелогично: человек не может раздваиваться), то и тогда я все давно искупил и своей работою, и жестоким заключением со всеми последствиями для зрения и здоровья. Ошибки всегда могут быть, а особенно в тех ужасных условиях, в коих протекала работа Оперод Наркомвоен (без штата и масса мелких служащих авантюристов и «редиски», мечтавших о крупных должностях и делах). Уже в июле 1918 г., разгоняя этих «лиц» и докладывая тов. Троцкому о необходимости создать штат Оперода, не выходя из рамок лишь необходимого, я говорил, что мы (Аралов и я) пока целы, ибо наша работа дает только успех: при первой же ошибке первой же жертвой буду я, как военспец, а остальные все стушуются, став за спину партии.

И все же из-за болтовни только одной служащей-шантажистки, задержанной, к тому же, на службе по мягкости тов. Аралова и доброте гражданина Костяева (и притом в Полевом штабе, а не в Регистрационном управлении), — я 10 месяцев (ныне 16 месяцев) сижу в одиночном заключении, не зная даже результата дела и срока. Чтобы было бы со мной, если бы все уволенные мною из Оперода поочередно писали бы доносы?

Посему я и обращаюсь к Вам, как к руководителю ВЧК и одному из старших руководителей партии, с просьбою: 1) восстановить справедливость и освободить меня;

2) если же задеты чьи-либо личные мотивы и самолюбие (хотя я был очень далек от мысли кому-нибудь во всю свою жизнь нанести обиду или лично сделать зло), то амнистировать меня, освободить и дать мне закончить свою жизнь работой в военно-учебной или другой по выбору Вашему или тов. Троцкого области Красной армии, а не медленно погибать в полуголодном и болезненном состоянии одиночного тюремного заключения (мышечный ревматизм, осложнённые убийственным холодом и контузией в спинной хребет на войне).

Г.И. Теодори, 30 декабря 1919 года

Камера МОК Бутырской тюрьмы

Эта просьба — заявление, посланное 30 декабря 1919 года из Бутырской тюрьмы, очевидно, к тов. Дзержинскому не дошла, ибо на нее не последовало никакого ответа. Вновь переписана и приложена к заявлению к тов. Вадиму 25 июня 1920 г.

Г.И. Теодори

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 8—11 об. Автограф черными чернилами.

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 1–7. Машинописный экз.

Глава 6

«Никогда еще шаги и намерения не были известны противнику с такой детальностью, как теперь — при новой Ставке»:

Реакция Троцкого и Реввоенсовет Республики

Возможно, рядовые члены партии и сочли достаточно убедительным напечатанное «Правдой» разъяснение И.Т. Смилги, но председателя РВСР оно явно не удовлетворило. Версия И. Дойчера, а вслед за ним и авторов «Империи ГРУ», что «заговор в Полевом штабе» повлек за собой новой этап внутрипартийной борьбы[725], нуждается в уточнении. Итак, Главкома арестовали 8 июля, а состав РВСР был изменен 3-го. В этом контексте версия, что «заговор в Полевом штабе» сыграл на руку Сталину, который смог «выбить из-под Троцкого» ряд его креатур и включить в состав Реввоенсовета Республики преданных себе людей, звучит неубедительно. Однако определенная связь прослеживается. Логично предположить, что аресты в Красной Ставке стали не причиной, а следствием нанесения удара по военному престолу Троцкого — Реввоенсовету Республики. 6 июля 1919 г. член РВСР и РВС Южного фронта А.И. Акулова просил В.И. Ленина и Л.Д. Троцкого об освобождении от ответственной военной работы[726]. Просьба была уважена частично: 8 июля Акулова освободили от членства в Реввоенсовете Республики, но оставили членом РВС Южного фронта вплоть до августа 1919 г. Лишь в сентябре просьба А.И. Акулова была удовлетворена в полном объеме, правда, с оттенком издевки: он стал начальником 43-й стрелковой дивизии… Южного фронта[727]. 13 июля 1919 г. последовал новый удар по главе военного ведомства: решения, принятые сокращенным составом Реввоенсовета Республики (Склянский, ставленник Ленина Гусев и ставленник Гусева Каменев), было постановлено считать решениями РВСР[728]. На этом заседании РВСР (сторонников Троцкого было меньшинство — 1 против 3; кроме того, присутствовал Рыков) начальника Полевого штаба М.Д. Бонч-Бруевича заменили П.П. Лебедевым[729]. Гусев стал и военкомом Полевого штаба[730] — заметим, что вряд ли, зная о «заговоре», Троцкий предложил бы его кандидатуру в мае 1919 г. Председатель РВСР был загнан и потому вступился за своих подчиненных не сразу. На помощь Троцкому пришла… чрезмерная активность чекистов: по подсчетам Я.Ю. Тинченко, летом 1919 г. всего арестовали около 80 однокурсников Теодори[731]. Правда, не по одному делу, а по целой серии не связанных друг с другом дел.

Только 25 июля, получив требование Дзержинского об аресте двух очередных «заговорщиков» (генштабистов Г.Я. Кутырева и Н.А. Семашко), Троцкий, не удостоив председателя ВЧК личным ответом, передал Склянскому для ЦК: «Принимая во внимание ряд произвольных арестов, которые несут жесткую дезорганизацию, только по прямому постановлению Цека». Склянский направил телеграмму Троцкого Ленину, Стасовой и Смилге[732]. 6 августа 1919 г. Полит- и Оргбюро на совместном заседании рассмотрело вопрос об аресте Г.Я. Кутырева, по итогам чего приняло решение «запросить Павлуновского»[733]. А 15 августа Троцкий выразил в телеграмме «крайнее сожаление» по поводу состоявшегося-таки неправомерного ареста Кутырева и Семашко из 12-й армии («безобразия»)[734]. Как следует из приказа по Полевому штабу, Г.Я. Кутырев 16 августа отправился в 12-й армию[735], руководить штабом которой его назначили. Вероятно, требования Троцкого на этот раз не были проигнорированы. Чекисты разошлись настолько, что заместителя председателя Особого отдела ВЧК И.П. Павлуновского 14 августа 1919 г. Троцкий, узнав о замыслах очередных арестов (на этот раз командира бригады Афонского), назвал «человеком психически неустойчивым», которому «невозможно» «выдавать… заслуженных работников на основе его подозрений». Председатель РВСР предложил Политбюро ЦК телеграммой заменить руководителя ОО ВЧК на «ответственное лицо, внушающее доверие к способности разобраться в деле и в людях»[736]. Обвинение Афонского было основано на фабрикации 4-месячной давности «удостоверений с подложными печатями». 15 августа об этом доложил Троцкому Склянский. Троцкий 18 августа ответил, что вопрос должен решить Склянский по сношению с ОО ВЧК[737]. Вероятно, Эфраим Маркович не смог договориться с Павлуновским, хотя расчет на это у руководства военного ведомства, безусловно, был: 16 августа уже было подписано П.П. Лебедевым, К.Х. Данишевским и начальником Административно-учетного управления генштабистом А.Н. Виноградовым предписание «Генерального штаба товарищу Г.Я. Кутыреву… с получением сего отправиться к месту прежней службы»[738]. В тот же день Политбюро, рассмотрев телеграмму Троцкого, отказало в освобождении Афонского: «Из представленных Особым отделом документов выяснилось, что Афонский привлекается Ревтрибуналом 6-й армии и что против него имеются весьма серьезные обвинения». К сложившейся ситуации Политбюро отнеслось со всей серьезностью: «Постановлено поручить разбор этого дела комиссии в составе: тт. Раковского, Пятакова и Петерса. ЦК придает этому делу особое значение в виду серьезности улик, просит срочно рассмотреть дело и представить на заключение в ЦК»[739]. Относительно Павлуновского «ЦК находит, что никаких данных для присоединения к мнению Троцкого нет». Вероятно, решающую роль сыграл присутствовавший на заседании Феликс Дзержинский: военное ведомство представлял Эфраим Склянский, не имевший в партии никакого веса[740]. Да и член Коллегии ВЧК Петерс — известный палач — должен был отстаивать позиции Павлуновского. По сути решение Политбюро представляло собой негласную легализацию политики Особого отдела по терроризированию сотрудников ведомства Троцкого.

Осенью 1919 г. СНК спровоцировал РВСР на отстаивание прав Полевого штаба. Как известно, партийные работники отнюдь не разделяли необходимости материального обеспечения служащих «Красной Ставки», равного красноармейцам на фронте. 25 июля Совнарком отменил свое постановление от 30 сентября 1918 г., предоставлявшее красноармейский паек сотрудникам ПШ. 13 октября СНК внял ходатайству военного ведомства и отменил свое решение[741]. Фактически все партийные работники, знакомые с постановлением СНК, должны были понять, как Троцкий печется в своей «Черно-белой Ставке».

20 августа Троцкий начал работать над обращением в ЦК РКП(б) по поводу июльской чистки Полевого штаба. Он хотел настоять на фактическом изменении персонального состава РВСР (отправке на фронт И.Т. Смилги и С.И. Гусева), удалении С.И. Гусева с поста комиссара ПШ; разъяснении С.С. Каменеву, что тот подчиняется не Центральному комитету партии, а Реввоенсовету Республики. Но главное — Троцкий настаивал на том, что ЦК должно руководить военным ведомством только через председателя РВСР (то есть через него самого). Если бы ЦК принял такое постановление, все усилия В.И. Ленина по проведению своей политики в военном ведомстве через группировку С.И. Гусева пошли бы прахом. Скорее всего, Троцкий сам понял, что, направив в Центральный комитет «послание» с таким набором требований, он рискует окончательно утратить свое влияние: Ленин сделал бы все, чтобы требования Троцкого остались гласом вопиющего в пустыне. А Троцкий, после второго проигнорированного заявления (первое — о решении «с оттенком озорства»), окончательно превратился бы в политической труп, что, судя по изданным в 1997 г. неизвестным документам Ленина, было не выгодно даже «вождю мирового пролетариата».

Троцкий начал изменять требования в адрес ЦК. Фактически по итогам первой же правки все свелось к отмене «царицынского» плана и постановке на место зарвавшегося при поддержке С.И. Гусева Главкома С.С. Каменева[742]. Но председатель РВСР не рискнул направить в ЦК докладную даже с таким минимальным набором требований.

С.С. Каменев вспоминал впоследствии, что Склянский предупредил его: Троцкий против его назначения, но в будущем смирится. Такая реакция председателя РВСР нового Главкома «очень и очень серьезно» обеспокоила. «Исключительную, неоценимую поддержку» оказал ему, естественно, С.И. Гусев, который «наиболее полно» ввел Каменева в курс дела, избавил «от очень многих неожиданностей, не забывая ознакомить с каждой мелочью, играющей ту или иную роль в обстановке большой работы. Самоустранение Троцкого от руководства РВСР (курсив мой. — С.В.) в связи с перемещением штаба Главнокомандования (Полевого штаба. — С. В.) в Москву, на мой взгляд, мало отразилось на работе командования»[743]. Это не так!

В результате кадровых изменений Ленин «за что боролся, на то и напоролся»: 16 сентября 1919 г. он выразил крайнее недовольство работой РВСР, выразив подозрение, что он «„командует“, не интересуясь или не умея следить за исполнением»[744]. Примечательно, что адресатом филиппик Ленина был С.И. Гусев: именно он должен был проводить линию Ленина в Реввоенсовете. 19 сентября РВСР констатировал опоздания большого числа членов РВСР и приглашенных начальников главных управлений на заседания совета[745] — вероятно, это было в т. ч. следствием «нагоняя», полученного от В.И. Ленина. Нами подсчитана интенсивность участия членов РВСР в заседаниях этого военно-политического центра с 16 июня (первого дня участия Гусева в работе РВСР — в качестве члена) до 18 сентября 1919 г. Всего за это время состоялось 52 заседания, при этом Э.М. Склянский присутствовал на всех (100-процентная явка); Вацетис на 3, Каменев — на 49 (94, 2 %, в целом у Главкомов также 100-процентная явка), Гусев появлялся чуть реже — 44 (84,6 %); остальные появлялись редко: Рыков при решении вопросов военной промышленности — 21 (40,4 %), Троцкий — 10 (19,2 %), Смилга лишь на 7 (13,5 %); Акулов, освобожденный от членства в РВСР 8 июля, успел поучаствовать только в одном заседании. Полевой штаб был настолько важной структурой центрального военного аппарата, что его новый начальник — П.П. Лебедев — присутствовал на 36 (69,2 %) заседаниях совета; по различным вопросам по одному разу на заседаниях РВСР присутствовали видные партийные организаторы М.М. Лашевич, Л.П. Серебряков, М.В. Фрунзе[746].

Троцкий, как правило, председательствовал на заседании Реввоенсовета Республики, когда обсуждались важные военно-политические вопросы. Так, 22 августа Склянский докладывал о Центральной мусульманской военной коллегии (та должна была решать вопрос о распространении Советской власти в мусульманском мире[747]; ее председатель М.Х. Султан-Галиев указал в докладе от 31 июля о несоответствии функций коллегии с уровнем ее подчинения), сам Троцкий — о сдаче «без всякого сопротивления» Тамбовского укрепрайона[748]. 23 августа решался вопрос «о помощи Афганистану» — также о мировой революции[749]. В эту сферу попробовал было вторгнуться и С.И. Гусев, докладывавший 25 августа «об изучении Туркестана, Персии, Афганистана и Кавказа в военном отношении и временном представительстве в этих районах», но неудачно: Реввоенсовет признал вопрос о Туркестане «в высшей степени важным» и отложил его «на повестку ближайшего заседания»[750] — на котором, естественно, вопрос не рассматривался. Как в известной пьесе «Реванш королевы, или Новеллы Маргариты Наваррской» — «расчувствовавшись, я предложил рассмотреть вопрос на особом заседании Государственного совета… которое никогда не состоится».

Всю организационную работу по сложившейся в военном ведомстве по традиции вел Эфраим Склянский. По более чем мягкому замечанию М.В. Фрунзе, Склянский «не имел достаточно сильного партийного авторитета»[751], а потому был управляем. В 1924 году Климент Ворошилов заявит на заседании Пленума ЦК РКП(б), что «Троцкий недостаточно уделяет внимания работе военведа. Свои обязанности председателя РВС и наркомвоена он почти полностью возложил на т. Склянского». Даже Сталин назвал тогда Склянского «фактическим политическим руководителем армии» (Павла Лебедева — «техническим руководителем армии»)[752]. Такое положение было и в 1919 году. Сергей Гусев, будучи политиком, как и Лев Троцкий, в огромную массу военно-организационных вопросов не вникал.

Важнейшие военно-политические вопросы летом 1919 г. стало решать созданное еще в марте Политбюро ЦК. К осени оно уже окончательно превратилось в высшую апелляционную инстанцию для военных работников — большевиков (лидеры партии — Сталин, Зиновьев — случалось, демонстративно обжаловали в Политбюро решения Главкома, давая понять, что их эти решения не касаются: формально над Главкомом стоял не ПБ, а РВСР); навязывало свою волю Л.Д. Троцкому и, естественно, вторгалось в компетенцию РВСР, назначая в ряде случаев партийных работников на ключевые военные посты[753]. Политбюро даже разрабатывало руководящие указания для главного командования[754]; позднее, 22 сентября 1920 г., на IX Всероссийской конференции РКП(б), Ленин признался, что «во время Гражданской войны Политбюро приходилось решать чисто стратегические вопросы»[755]. В ПБ противовесом Троцкому опять-таки был сделан Сталин[756], которого, впрочем, регулярно приходилось ставить на место[757], но которого при этом сохраняли в военном ведомстве — как лидера мощной группировки — сначала на Южном, затем — на Юго-Западном фронте[758]. Председатель РВСР, хотя это и так предполагалось, регулярно обязывался проводить в Реввоенсовете Республики решения ПБ и следить за их исполнением[759].

С.И. Гусев стал сдерживать в военном ведомстве и И.В. Сталина, привыкшего идти вразрез с линией РВСР: осенью 1919 г. разгорелся конфликт между бюро Реввоенсовета Республики (С.И. Гусевым, С.С. Каменевым) и Реввоенсоветом Южного фронта (И.В. Сталиным, Л.П. Серебряковым и командующим А.И. Егоровым)[760]. 12 ноября Сталин и Серебряков для ликвидации конфликта предложили Политбюро ЦК РКП(б) 3 варианта на выбор: сменить бюро РВСР, сменить РВС Южного фронта (т. е. убрать их самих), сменить Гусева как «главного застрельщика против Южфронта»[761].

В сентябре 1919 г. обстановка на Южном фронте стала меняться. 6 сентября Троцкий, Серебряков и даже сторонник Зиновьева Лашевич предложили внести «некоторые изменения» в оперативный план. Политбюро в составе членов Ленина, Каменева и Крестинского в присутствии Смилги постановило: «Утвердить проект ответа Главкома и сообщить телеграфно, что Политбюро удивляется новому возбуждению этого вопроса»[762].

Захватив склады фронта с огромным количеством военных запасов, 4-й Донской конный корпус генерала К.К. Мамантова, по выражению С.В. Карпенко, «сразу оброс длинными обозами с „благоприобретенным“ добром и не смог вести боевые операции, численность его уменьшилась с 7 до 2-х тысяч». По мнению А.И. Деникина, это стало решающим фактором поражений Белых на фронте[763]. В октябре обострились и без того непростые отношения главного командования ВСЮР и кубанских казаков — части последних стали разваливаться[764]. С другой стороны, с 11 по 16 октября к Петрограду подошли войска Юденича — эти дни С.С. Каменев назвал позднее «самыми тревожными» днями: наступление противника продолжалось, а собираемые для контрудара силы «только сосредоточивались на исходных районах. Донесения с фронтов получались чуть ли не ежечасно. Ответственнейшие решения приходилось принимать в минимальные сроки… Более сложной обстановки я за весь период Гражданской войны не помню». Склянский работал связистом Ленина с Каменевым. Фактически установка Льва Троцкого на необходимость признать первостепенным «Петроградский» фронт доказала свою состоятельность, что сразу отразилось на расстановке сил в Политбюро ЦК и, в частности, на положении главы военного ведомства. 14 октября собирается Политбюро. Ленин, Троцкий, Каменев и Крестинский «ввиду серьезного положения и необходимости принять ряд важных решений» постановляют назначить на следующий день заседание «с обязательным вызовом тт. Сталина, Зиновьева и Серебрякова»[765]. 15 октября присутствуют все указанные лица и председатель ВЦИК Калинин. Принятое решение по вопросу о положении на фронтах:

«Признавая наличность самой грозной военной опасности, добиться действительного превращения Советской России в военный лагерь, для чего:

а) Провести через партийные и профессиональные организации поголовный учет всех членов партии, советских работников и работников профессиональных союзов и классификацию их с точки зрения их военной пригодности;

б) Снять с общесоветской работы (за исключением Нарком пути, Наркомпрода и ЧК) в центре и на местах максимальное количество коммунистов и сочувствующих. Для детальной разработки проведения этой меры и для учета территориальных различий при ее проведении избрать Комиссию в составе тт. Ленина. Троцкого, Каменева и Крестинского;

в) Поручить той же комиссии подготовить проект декрета об упрощении гражданского управления в целях освобождения наибольшего количества пригодных для военной работы лиц;

г) Поручить той же комиссии срочно составить план мобилизации добровольцев (коммунистов) для обороны Тулы;

д) Принять энергичные меры по улучшению политической работы в формируемых в Московском секторе 5-ти дивизий путем политических командировок из Москвы лучших работников и ораторов». Как видим, в эту важную комиссию вошел Лев Троцкий и не включили Иосифа Сталина[766].

Между 18 и 20 октября 1919 г. Троцкий решился на открытое выступление против навязанной Политбюро стратегической линии: составил окончательный вариант текста так называемой докладной записки, в котором прямо заявил ЦК РКП(б) — «стратегия окончательно перепутана с политикой и является предметом широкого обсуждения и кружковой борьбы». Арест Главнокомандующего и других генштабистов и связанные с ним «перемены в военном ведомстве», по убеждению председателя РВСР, не только не привели к созданию «Ставки, в которой не было бы места шпионажу и предательству», но напротив — противник при новой «Ставке» (т. е. при новом руководстве Полевым штабом) получил «наиболее центральные источники осведомления».

Назвав одной из важных причин «произведенных перемен» положение на Западном фронте, Троцкий заметил: за 2 месяца «достаточно выяснилось», что неудачи на фронте были связаны прежде всего с отсутствием резервов, а не с организацией командования и управления Западного фронта. По словам наркома, даже обвинение в предательстве Н.Н. Доможирова (одна «из важнейших точек опоры в организационных изменениях не только на Западном фронте, но и в Ставке») оказалось абсолютно несостоятельным, т. к. генштабист не сообщил о Ставке ничего, о чем сам Троцкий, К.Х. Данишевский, С.И. Аралов не знали бы ранее.

Частично реабилитировав арестованных в июле коллег, Троцкий раскритиковал С.С. Каменева и — беря выше — группировку И.В. Сталина (имя последнего в документе прямо не называлось, но документ имеет явную антисталинскую направленность). Смена кадров в главном командовании настолько не устраивала Троцкого, что нарком даже позволил себе критиковать поддержавших Сталина членов Политбюро: «оперативный план из временной и обусловленной рабочей программы командования превратился в знамя группы влиятельных товарищей, стал для них в некотором смысле вопросом чести. Большинство членов Политбюро ЦК (2 или 3 товарища) сочло даже возможным связать авторитет ЦК партии не только с указанным общеоперативным планом, но и с его отдельными изменениями. Это привело к такому положению, когда командование чувствовало себя и оказывалось вынужденным упорствовать в шагах, явно и очевидно нецелесообразных, иногда бессмысленных и прямо преступных».

Более всего Троцкого не устраивало то обстоятельство, что С.С. Каменев будет проводить линию «царицынцев» (т. е. И.В. Сталина); председатель РВСР даже настаивал на том, чтобы ЦК разъяснило Главкому, что его оперативные решения сами по себе не могут иметь поддержку ЦК, который лишь ставит ему в известном порядке определенные задания. На данном этапе Троцкому понадобилась поддержка в его детище — Реввоенсовете Республики. Для усиления влияния противников Сталина в РВСР Троцкий просил включить в его состав Г.Я. Сокольникова[767].

Не позднее 23 октября 1919 г. Троцкий направил в Полевой штаб телефонограмму с демонстративным распоряжением о сохранении за переведенным 1 октября на основании постановления РВТР (!) в Академию Генштаба РККА Ф.В. Костяева «пайка, положенного для служащих Полевого штаба РВСР»[768]. Фактически по отношению к Костяеву был применен обычный в годы Гражданской войны прием сохранения сотрудников: Академия стала обычным местом опалы — в октябре 1918 г. туда «сослали» Теодори, годом позднее Костяева, в 1920 г., к примеру, В.И. Чапаева.

В сентябре 1919 г. Троцкому удалось ослабить «оппозицию» в Реввоенсовете Республики: 21 сентября он просил ЦК утвердить принятое в этот день решение РВСР Троцкий докладывал: «Сектор к Югу от Москвы в связи с обстановкой превращается в укреплен- ный район, который разбит на 2 полосы: северная часть подчинена Ставке через посредство Гусева, назначенного командующим войсками этого сектора. Кандидатура эта выдвинута потому, что должность „командующего“ имеет в данном случае организационно-советский характер: нужно объехать исполкомы и парткомы, учредить ревкомы, побудить к созданию конницы, давать указания насчет разведки, донесений, связи и пр.»[769]. Новое назначение Гусева позволяло Троцкому решить сразу 2 вопроса: об обороне Москвы и удалении из РВСР на «разъезды» С.И. Гусева.

К концу октября крепнут позиции Троцкого в Политбюро[770], но частично избавиться от Гусева председатель РВСР смог лишь в ноябре 1919 г. Общение его с «коллегой» строилось осенью 1919 г. на основе решений ПБ: так, 18 ноября председатель РВСР телеграфировал: «Ввиду исключительной важности переброски дивизий с Западного фронта на Южный Вам необходимо немедленно отправиться на Западный фронт в 2-недельную командировку, дабы снятие с фронта погрузка и отправка следующих дивизий прошла под Вашим непосредственным наблюдением. О всех затруднениях и препятствиях…необходимо извещать по прямому проводу Реввоенсовет Республики (Основанием к вышеизложенному является постановление Политбюро Центрального комитета РКП)»[771]. Тем же постановлением обязанности комиссара ПШ возлагались на Д.И. Курского[772]. Фактически отъезд Гусева давал Троцкому определенные аппаратные возможности: в телеграмме своему стороннику И.И. Юреневу Троцкий выражал надежду, что «при строгом распределении труда и при совместном решении вопросов общей политики можно устранить всякие конфликты в составе РВС»[773].

Гусев не очень-то активно курировал Полевой штаб: по данным от 4 декабря 1919 года, он находился в служебных поездках и командировках с 19 по 30 июля, с 12 по 15 сентября; с 9 по 16, с 13 по 16, с 20 по 22 октября; с 31 октября по 5 ноября; с 6 по 15, с 18 по 23, с 26 по 28 ноября 1919 г.[774]. Таким образом, он не курировал Ставку 56 дней из 131 (42,7 %).

Осенью 1919 г. угроза Москве миновала — штаб войск возглавляемого Гусевым Московского сектора обороны подлежал ликвидации[775];

5 декабря Сергей Иванович и вовсе сложил свои полномочия — 4 декабря приказом РВСР он стал членом РВС Юго-Восточного фронта[776].

На этот раз Ленин убедился, что на посту главы военного ведомства у Троцкого пока нет альтернативы: Гусев не смог стать достойной заменой «Демона революции» в Реввоенсовете Республики.

№ 6.1

Из протокола Московской общегородской конференции РКП(б) — запись доклада С.И. Гусева «О военно-политическом положении»

12 июля 1919 г.

Протокол общегородской конференции РКП от 12/V1.1919 г.[777]

Присутствует 200 делегатов с решающими голосами.

Председательствует тов. Л.Б. Каменев.

<…> Доклад тов. ГУСЕВА о военном положении. <…> Надо заметить, что месяц тому назад положение на фронте было значительно хуже, чем сейчас: тогда была серьезная угроза Петрограду. Деникин наступал на Юге, а на Востоке наше наступление только начиналось, и в нашей среде шли споры, наступать ли там или перебросить силы на Юг. Жизнь показала, что тактика нового Главнокомандующего, настоявшего на наступлении, правильна. Теперь на Южном фронте мы закрепляемся. Наши части приходят в порядок. Уже начинают наносить контрудары, и скоро Южный фронт будет устойчивым. <…> За последний месяц наше положение в целом очень улучшилось, но кроме военных побед есть и другие победы. Раскрыт заговор в Питере. Здесь действовала не настоящая организация, а скорее кучка шпионских организаций, работающих кустарнически. Единого центра у них не было и даже наблюдалась враждебная конкуренция отдельных организаций. Ликвидация этого заговора так же серьезна, как удар по Колчаку. К 1 июля 1919 г. ожидался удар Антанты; раскрытие заговора разбило этот план, пришлось наступление отложить. В практике этой организации характерно следующее: они стремились захватить в свои руки все управление Армии. В этом много виноваты наши политические комиссары: они недостаточно бдительны по отношению к нашим военспецам. Это значит, что наша тактика к ним должна измениться, но бдительность необходима, теперь разговорам и объяснениям положен конец и произведена полная чистка; и последняя победа, одержанная нами это победа над самим собой в форме реорганизации военного управления. Был создан Центр, но этот центр как объединяющий всю военную работу оказался фикцией. Он даже нередко мешал армии в их организационной работе. Были Реввоенсоветы отдельных фронтов, но не было одного центра. <…> Теперь создан Реввоенсовет, в руках которого сконцентрируется вся работа и не будет больше многоцентрия; мы надеемся, что с приходом в центр людей с фронта нам удастся внести новую, свежую струю — и это большая победа.

Некоторые товарищи восставали против упразднения Реввоенсоветов — сидя наверху. Им казалось, что все обстоит благополучно, но на периферии чувствовалось другое, видна была необходимость создания здорового центра, и единственный путь сделать его таковым — это привлечь к работе людей практики, имеющих организационный опыт. <…>

ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 199. Л. 64, 75–77. Машинописный экз.

№ 6.2

Докладная записка Л.Д. Троцкого в ЦК РКП(б) с подведением итогов «заговора» в Полевом штабе Реввоенсовета Республики.

Не ранее 1 сентября 1919 г.[778]

Совершенно секретно

ЦЕНТРАЛЬНОМУ КОМИТЕТУ РКП

Представляется совершенно необходимым подвести итоги тем переменам в военном ведомстве, которые совершены были свыше двух месяцев тому назад.

1. Одной из задач являлось создание ставки, в которой не было бы места шпионажу и предательству.

Никогда еще шаги и намерения не были известны противнику с такой детальностью, как теперь, при новой ставке. Установлено, что он пользуется наиболее центральными источниками осведомления[779].

Причина: помимо возможных случайных личных обстоятельств основной причиной является тот факт, что стратегия окончательно перепутана с политикой и является предметом широкого обсуждения и кружковой борьбы.

2. Одной из важных причин произведенных перемен являлось положение на Западном фронте. С того времени достаточно выяснилось, что неудачи на Западном фронте определялись не организацией командования и управления Западного фронта, а отсутствием резервов[780]. Даже обвинение Доможирова[781] в предательстве, являвшееся одной из важнейших точек опоры в организационных изменениях не только на Западном фронте, но и в Ставке, оказалось совершенно несостоятельным. Доможиров не сообщил о Ставке ни одной черты, которой бы тт. Данишевский, Аралов и я не знали бы ранее.

3. Особенно тяжелое положение создалось, однако, в отношении Южного фронта. Общестратегический план был ложен с самого начала. Мы упустили главные силы на самом отдаленном, самом трудном и самом протяженном направлении. Сейчас совершенно ясно, что те же и даже значительно меньшие силы, своевременно брошенные на направление Курянск — Харьков[782], дали бы несравненно большие результаты. Украина не была бы к настоящему моменту основным плацдармом Деникина, мы сохранили бы Курск, Туле не грозила бы непосредственная опасность.

Но хуже того: те поправки, какие могли и должны были вноситься ходом событий, хотя бы и с некоторой потерей темпа, не вносились даже тогда, когда необходимость их становилась очевидной. Причина тому в том, что оперативный план из временной и обусловленной рабочей программы командования превратился в знамя группы влиятельных товарищей, стал для них в некотором смысле вопросом чести. Большинство членов Политбюро ЦК (2 или 3 товарища) сочло даже возможным связать авторитет ЦК партии не только с указанным общеоперативным планом, но и с его отдельными изменениями. Это привело к такому положению, когда командование чувствовало себя и оказывалось вынужденным упорствовать в шагах, явно и очевидно нецелесообразных, иногда бессмысленных и прямо преступных. Таков был последний эпизод с переброской корпуса Буденного на участок группы Шорина в то время, как вся обстановка, все оперативные данные, все логические соображения ясно требовали сосредоточения сил на Курском направлении. Еще более недопустимым явилась переброска полков 21-й дивизии из Тулы на Новохоперск и окончательное очищение угрожаемой дороги Курск — Тула — Москва.

Необходимые мероприятия[783]:

1. Освобождение Главкома от обязательств по отношению к «царицынскому» плану;

2. Разъяснение Главкому в той или другой форме, что его оперативные решения сами по себе не могут иметь поддержку ЦК, который лишь ставит ему в известном порядке определенные задания;

3. Включение в состав РВСР Сокольникова[784].

Из дела «Секретные исходящие бумаги с 18 сентября 1919 г. по 12 мая 1920 г.», часть 2, стр. 251–252.

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 1. Д. 480. Л. 20–21.

Заверенная машинописная копия.

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2, Д. 32. Л. 459–460. Черновик № 1 — машинописный текст с пометами Л.Д. Троцкого черными чернилами и синим карандашом.

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 457–458. Черновик № 2 — машинописный текст с пометами Л.Д. Троцкого синим карандашом.

Печатается по тексту заверенной копии с комментированием по черновику № 2.

Послесловие

Любопытна оценка Льва Троцкого, данная «умеренным антисемитом» германским представителем в РСФСР Карлом фон Ботмером (он в составе германской делегации имел аудиенцию у Троцкого в Наркомвоене 25 июня 1918 г.): «типичный представитель своей нации, с гривой волос; в глазах — ум, решительность и лукавство»[785]. После ранения председателя Совнаркома 2 сентября при поддержке одного из лидеров РКП(б) и председателя ВЦИК Я.М. Свердлова был создан альтернативный СНК центр власти — Реввоенсовет Республики во главе с Львом Троцким. В ответ Владимир Ленин пополнил состав РВСР своими креатурами и создал 30 ноября новый военно-политический центр — Совет Обороны, вставший над потонувшим в море военно-организационных вопросов Реввоенсоветом. По воспоминаниям Иосифа Сталина, на июньском 1937 г. заседании Военного совета при наркоме обороны, во время создания СТО Ленин поощрял апелляции большевиков военного ведомства к ЦК и решение военных вопросов в обход Троцкого партийными органами. Все точки над i расставил VIII съезд РКП(б). И после съезда Ленин продолжал активно вмешиваться в военные вопросы.

В 1917–1919 гг. большевики с трудом удерживали в своих руках государственную власть, страна находилась на пороге системного кризиса. В 1919 г. лидеры РКП(б) всерьез готовились к эмиграции. Военное дело, как известно, ни что иное, как специфическая отрасль политики. Любое неправильное кадровое решение в военном ведомстве чревато переворотом, а следовательно, потерей власти, если не жизни стоящих у руля партийно-государственной машины. Решение о чистке Полевого штаба избавляло большевиков от опасной группировки, выращенной в академии Генерального штаба с легкой руки А.Ф. Керенского, но вместе с тем лишало «Красную Ставку» опытных работников. С помощью ВЧК Ленин смог навязать верхушке Красной армии свою стратегическую линию — поставив нужных ему людей в Реввоенсовете Республики и его Полевой штаб.

Раскрытие «заговора» в «Красной Ставке» поднимало авторитет как Особого отдела, так и ВЧК в целом, весьма ослабленный по итогам почти полугодового кризиса.

Раскручивание дела о «заговоре» в Полевом штабе, по крайней мере:

1) привело к «обновлению» Реввоенсовета Республики, в результате которого в РВСР оказалось больше ставленников Ленина, чем Троцкого; причем удельный вес в партии двух новых членов РВСР (С.И. Гусев, И.Т. Смилга) оказался сопоставим с удельным весом председателя совета[786];

2) привело к назначению нового Главкома, у которого был стратегический план, отличный от плана Троцкого, и к уничтожению группировки генштабистов ускоренного выпуска, осмелившихся предъявить ультиматум Ленину;

3) пошатнуло военный престол Льва Троцкого.

Троцкий понимал, что нельзя строить армию без репрессий, и считал Особый отдел действительно необходимым для уничтожения разведывательно-подрывной деятельности противника в армии (и не только в ней) органом. 18 декабря 1919 г. — во главе Особого отдела уже стоял Феликс Дзержинский — Троцкий телеграфировал в Секретариат ЦК РКП(б): «Из донесений Особого отдела явствует, что, пользуясь партийной мобилизацией, контрреволюционные элементы пытаются проникнуть и действительно проникают в ряды партии с целью использовать партийное звание в контрреволюционных целях. Необходимо разработать соответствующий циркуляр местным партийным организациям и обратить их внимание на этот факт и обязать их производить неутомимо в отношении всех свежепринятых членов партии дальнейшую проверку (профессия, прошлое, землячество или родственные связи и пр. и пр.)»[787]. Что действительно не устраивало главу военного ведомства летом 1919 г., так это независимость Особого отдела ВЧК от Реввоенсовета Республики и его председателя. 23 июня, критикуя Особый отдел Южного фронта, Троцкий «приложил» тогдашнего заведующего ОО Михаила Кедрова. Председатель РВСР обратил внимание ЦК через своего заместителя Э.М. Склянского (тот должен был передать сообщение членам ЦК В.И. Ленину, Л.П. Серебрякову и Е.Д. Стасовой) «на полную и безусловную негодность и даже вредность особых отделов в нынешнем составе. Во главе их стоят лица безусловно непригодные. В качестве агентов фигурируют сомнительные элементы, карьеристы, бездельники, невежи. Поскольку Особый отдел считает себя независимым от столь авторитетных органов, как Реввоенсоветы (курсив мой. — С. В.), особые отделы впадают в оппозицию, занимаются мелким интриганством. Мне неизвестны случаи раскрытия изменников, шпионов, заговорщиков особыми отделами, зато они занимаются усиленной слежкой за членами Реввоенсовета, старыми партийными работниками».[788]

Дело о заговоре в Полевом штабе не могло не вызывать крайне негативной реакции Троцкого — фактически его обвинили в том. что он прохлопал контру в собственном ведомстве. Предпринятая в июле попытка отстоять своих сотрудников оказалась неудачной, «баталии» в Политбюро заставили Троцкого временно смириться. Повторное заявление о нецелесообразности арестов, сделанное сразу после первого, поставило главу военного ведомства перед угрозой превратиться в «политический труп». Поэтому Троцкий ждал, когда можно будет вторично вступиться за своих подчиненных — уже с козырями на руках.

По крайней мере, до сентября 1919 г. Троцкого мог в любой момент заменить его давний недруг Сергей Гусев — если бы ему удалось успешно руководить военным ведомством, Ленин, вероятно, собрал бы очередной партийный съезд, на котором уж точно не стал бы спасать своего политического противника.

Член Политбюро ЦК Иосиф Сталин как-то назвал благодарность «собачьей болезнью». При всей беспринципности и жестокости Ленин был подвержен этому «недугу»: когда знакомые просили его заступиться за какого-нибудь арестованного губернской ЧК, он честно пытался помочь. Случай с Иоакимом Вацетисом не стал исключением: Ленину нужно было во что бы то ни стало снять его с поста и назначить такого Главкома, который будет, имея поддержку в Реввоенсовете Республики, проводить военную линию главы «рабоче- крестьянского правительства». Однако кара, настигшая недалекого Главкома, искренне уверенного, что армия находится «вне политики», была минимальной — он отделался непродолжительным заключением с возможностью написания мемуаров. Арестованных и вскоре отпущенных по «амнистии» генштабистов во избежание мести просто раскидали в разные места. Хуже всего пришлось Георгию Теодори, который был опасен в своем стремлении к Большому Генеральному штабу. За эту идею фикс он и занимался военно-исторической работой в заключении до января 1921 года.

Иллюстрации

Охрана Таврического дворца во время II Московского областного съезда Советов. На фотографии в центре, справа налево: Г.Е. Зиновьев, Л.Д. Троцкий, Я.М. Свердлов, М.М. Лашевич, Б.П. Позерн. 12 декабря 1918 г. РГАСПИ.

Проект постановления V Всероссийского съезда Советов об установлении «твердого революционного порядка», составленный председателем Высшего военного совета Л.Д. Троцким. Июль 1918 г. РГВА.

Вторая советская делегация на мирных переговорах. Стоят, слева направо: В. Липский, П.И. Стучка, Л.Д. Троцкий, Л.М. Карахан. Сидят: Л.Б. Каменев, А.А. Иоффе, А.А. Биценко. Брест-Литовск. 1918 г. РГАСПИ.

Председатель Высшего военного совета Л.Д. Троцкий на Восточном фронте. 1918 г. РГАСПИ.

Вожди оппозиционного блока Л.Д. Троцкий и Г.Е. Зиновьев среди исключенных из партии за организацию подпольных типографий. Осень 1927 г. РГАСПИ.

Доклад коммуниста А. А. Антонова председателю Совета рабочей и крестьянской обороны В. И. Ленину «О военных специалистах и политических работниках в Полевом штабе» с резолюцией Ленина: «Гусеву, А потом в ВЧК к следствию над Ставкой». 12 января 1919 г. 1-й лист. РГАСПИ, см. док. № 2.6.

Председатель Революционного военного совета Л.Д. Троцкий и Главнокомандующий всеми вооруженными силами Республики И.И. Вацетис. 1918 г. РГАСПИ.

Заявление Л.Д. Троцкого Центральному комитету РКП(б) по поводу решения о чистке Полевого штаба. 16 июня 1919 г. 1-й лист, см. док. № 3.6.

С.И. Аралов. Конец 1920-х гг. ЦМАМЛС.

Г.И. Теодори. 1937 г.

Донос Л.Д. Троцкому о подготовке восстания латышами 5-го Латышского стрелкового полка, недовольными арестом И.И. Вацетиса. Июль 1919 г. РГВА.

И.И. Вацетис. 1917 г.

Главнокомандующий всеми вооруженными силами Республики С. С. Каменев.

Генштабист Е.И. Исаев (шарж А.А. Овсянниковой). 1919 г. ЦМАМЛС.

К.Х. Данишевский. 1931 г. РГЛСПИ.

Военный комиссар морского отдела Полевого штаба А. В. Васильев. 1931 г. РГАСПИ.

Записка генштабиста Г.И. Теодори председателю ВЧК Ф.Э. Дзержинскому с протестом против незаконного содержания под арестом. 25 июня 1920 г. РГВА, см. док. № 5.6.

Вожди оппозиции Л.Д. Троцкий, Л. Б. Каменев и Г.Е. Зиновьев в окружении сторонников. Середина 1920-х гг. РГАСПИ.

Председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский в юности. Не ранее 1895 г.

1-й заместитель председателя Особого отдела ВЧК И.И Павлуновский. 1931 г. РГАСПИ.

Из протокола заседания Московской общегородской конференции РКП(б) — запись доклада С.И. Гусева «О военно-политическом положении» с критикой Л.Д. Троцкого и РВС Республики. 12 июля 1919 г. 1-й лист. ЦАОПИМ. см. док. № 6.1.

Группа больных санатория «Красная звезда» (в центре — Л.Д. Троцкий и Л.Б. Каменев). 1926 г. РГАСПИ.

Примечания

1

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). 1923–1938. Т. 2. 1926–1927 / Редколлегия тома: Астахова М.С., Ватлин А.Ю., Горская Г.В. М., 2007. С. 594.

2

См.: Тинченко Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР: 1930–1931 годы. М., 2000. С. 68 и след.

3

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 940. Л. 1.

4

РГВА. Ф. 33987. Oп. 1. Д. 304. Л. 365 и сл. А генштабиста В.Г. Зиверта, как установили А. Колпакиди и Д. Прохоров, и вовсе арестовала МЧК в 20-х числах сентября 1919 г. (Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. М., 2000. С. 88). Небольшое уточнение: фактически Зиверт уже был отстранен от руководящей работы: 19 сентября 1919 г. приказом по ПШ «состоящий в распоряжении Полевого штаба… генштаба Владимир Генрихович Зиверт прикомандировывается к разведывательному отделению с сохранением содержания, получаемого им по должности консультанта Регистрационного управления РВСР» (РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 418).

5

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 84.

6

В.И. Ленин и ВЧК: Сб. док. (1917–1922 гг.). М., 1987. С. 192–193.

7

Там же. С. 184 (коммент.).

8

Архив ВЧК: Сб. док. М., 2007. С. 124–134.

9

Там же. С. 128.

10

См.: Кавтарадзе А.Г. «Советское рабоче-крестьянское правительство… признало необходимым и учреждение… высшего военно-учебного заведения» // ВИЖ. 2002. № 10. С. 34.

11

Архив ВЧК. С. 127.

12

Там же. С. 131.

13

Там же. С. 129.

14

Кирмель Н.С. Белогвардейские спецслужбы в Гражданской войне 1918–1922 гг. М., 2008. С. 20.

15

См. подр.: Зданович А.А. Был ли заговор в Полевом штабе? // Родина. 2009. № 5. С. 92.

16

Минаков С.Т. Военная элита 20—30-х годов XX века. М., 2006. С. 213–214.

17

Там же. С. 212.

18

Дойчер И. Троцкий: Вооруженный пророк. М., 2006. С. 441–442.

19

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М… 2001. С. 389. «Вацетис был предприимчив, активен, находчив (…) В противоположность другим военным академикам он не терялся в революционном хаосе, а жизнерадостно барахтался в нем, пуская пузыри, призывал, поощрял и отдавал приказы, даже когда не было надежды на их выполнение. В то время как прочие „спецы“ больше всего боялись переступить черту своих прав, Вацетис, наоборот, в минуты вдохновения издавал декреты, забывая о существовании Совнаркома и ВЦИКа».

20

РГАСПИ. Ф. 86. Oп. 1. Д. 38. Л. 99. В случае невозможности ликвидации конфликта в Серпухове, Троцкому предписывали не принимать «никаких решений» и выехать в Москву.

21

РГВА. Ф. 39348. Oп. 1. Д. 1. Л. 892–893.

22

Дойчер И. Указ. соч. С. 441; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3 (ПБ). Д. 24. Л. 1. Протокол заседания ПБ и ОБ ЦК РКП(б) от 3 сентября 1919 г.

23

Дойчер И. Указ. соч. С. 439. Исследователь выяснил, что Сталин настоял на смене 3 июля 1919 г. Вацетиса своим ставленником С.С. Каменевым.

24

Троцкий Л. Д. Указ. соч. С. 389–390.

25

См.: Тинченко Я.Ю. Указ. соч. С. 68 и след. В июне — июле 1919 г. Красная армия терпела поражения на Южном фронте, а Петроград был под угрозой захвата Юденичем.

26

«Правда». 1922. 5 июля.

27

См. об этом подр.: Как Л.Д. Троцкий и Реввоенсовет Республики «потеряли» контрразведку / публ. А.А. Здановича // ВИЖ. 1996. № 3. С. 65–73.

28

Алексеев М. Как создавалось ГРУ // Секретное досье. 1998. № 2. С. 44. М. Алексеев осторожно указал, что причастность к заговору офицеров была «в ряде случаев действительной, а зачастую мнимой».

29

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 86–87.

30

Павлюченков С.А. «Орден меченосцев». М., 2008. С. 32.

31

См. подр.: Молодцыгин М.А. Красная армия. М., 1997. С. 164.

32

См., напр.: Павлюченков С.А. Указ. соч. С. 179.

33

См.: Тинченко Я.Ю. Указ. соч.; Минаков С.Т. Указ. соч.

34

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 26.

35

Как Л.Д. Троцкий и Реввоенсовет Республики «потеряли» контрразведку. № 5. С. 79.

36

Обоснование датировки: реорганизация отдела военного контроля в 00 ВЧК не могла: 1) предшествовать заседанию, состоявшемуся в последних числах января 1919 г.; стать известной Теодор и после его командировки в Литву и Латвию для инспектирования постановки на местах агентурного дела (генштабист выехал в первых числах марта 1919 г.).

37

Краснов В.Г., Дайнес В.О. Неизвестный Троцкий. М., 2000. С. 191.

38

См.: Там же. С. 5, 6, 78, 422, 433, 457 и мн. др.

39

Ганин А.В. «Товарищ Склянский — заступитесь…» // Родина. 2009. № 1.e. 79.

40

Там же. С. 81.

41

Там же. С. 81.

42

Там же. С. 82.

43

Там же. С. 81.

44

См.: Новоселов Д.С. Кризис ВЧК в конце 1918 — начале 1919 года // Отечественная история. 2005. № 6. С. 66–77; «Приступить немедленно к ликвидации ВЧК…» / Публ. Д.С. Новоселова // ВИЖ. 2006. № 12. С. 51–55.

45

Ряд интересных фактов оказался в статье А.В. Ганина неверно истолкован — что есть «беспрецедентный случай: постановлением Совета Обороны от 3 декабря 1918 года в состав контрольно-ревизионного отдела ВЧК были введены 2 партийных представителя специального следствия и ускорения дела о членах Генерального штаба» (Ганин А.В. Указ. соч. С. 811, как не еще одно свидетельство подконтрольности ВЧК ленинскому Совету Обороны?

46

Зданович А.А. Был ли заговор в Полевом штабе? С. 91–95.

47

Так, например, анализируя доклад Ф.Э. Дзержинского и И.П. Павлуновского В.И. Ленину (июль 1919 г.) по экземпляру Льва Троцкого (РГВА), А.А. Зданович пишет: «В сокращенном виде, но с такими же выводами доклад был послан В. Ленину» (там же. С. 95). В действительности, в сборнике «В.И. Ленин и ВЧК», на который ссылается исследователь, опубликована лишь часть аналогичного доклада председателю Совнаркома.

48

Там же.

49

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 12317. Л. 1.

50

См., напр.: Васильев И.И. Создание советской военной контрразведки (октябрь 1917 — февраль 1919 гг.). М., 1973.

51

См., напр.: Как Л.Д. Троцкий и Реввоенсовет Республики «потеряли» контрразведку // ВИЖ. 1996. № 3. С. 66–67; № 5. С. 75–82; Зданович А.А. Отечественная контрразведка. М., 2004; Он же. Организация и становление спецслужб Российского флота // http://www.fsb.ru/smi/article/zdanovi2.html.

52

См., напр.: Леонов С.В. Государственная безопасность Советской Республики в пору Октябрьской революции и Гражданской войны (1917–1922 гг.)//Государственная безопасность России: История и современность. М., 2007. Цит. по: http://www.chekist.ru/article/1942.

53

См., напр.: Новоселов Д.С. Кризис ВЧК в конце 1918 — начале 1919 года. С. 66–77; «Приступить немедленно к ликвидации ВЧК…». С. 51–55.

54

Бонч-Бруевич М.Д. Белоруссия. 1919–1920 // Сказание о Гражданской. М., 1987. С. 161.

55

Гусев С И. Наши разногласия в военном деле // Гусев С.И. Гражданская война и Красная армия. М.; Л., 1925.

56

Дантиевский К.Х., Каменев С.С. Воспоминания о Ленине: Ленин и Гражданская война. Сб. 1. М., 1934.

57

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. М., 1997.

58

См. анализ публикации: Поликарпов В.Д. Военная контрреволюция в России. М., 1990. С. 45.

59

Большевистское руководство. Переписка. Т. 1. М., 1996; Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. 1918–1919 / Сост. Т.Ф. Каряева и др. М., 1997; Ф.Э. Дзержинский: председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926 / Сост. А.А. Плеханов, А.М. Плеханов, М., 2007; Архив ВЧК: Сб. док. / Сост.: В. Виноградов, Н. Перемышленникова. М., 2007; Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Т. 2.

60

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 61. Л. 5.

61

См. подр.: РГВА. Ф. 24830. Оп. 7. Д. 125. Л. 44.

62

См. подр.: Там же. Л. 44.

63

Там же.

64

Там же.

65

РГВА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 36. Л. 15 и сл.

66

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 173.

67

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 136. 6 мая устанавливался порядок получения красноармейского пайка заболевшими сотрудниками: за все время нахождения в 1-м Терапевтическом госпитале Красного Креста вес продукты для больной должен был получать через госпиталь (там же. Л. 180).

68

Там же. Л. 219.

69

Там же. Л. 572.

70

См.: Главнокомандующий всеми вооруженными силами Республики И.И. Вациетис (Вацетис): Сб. документов. Рига, 1978.

71

Hagen М. Soldiers in the Proletarian Dictatorship. N. Jork, 1990. P. 4.

72

Сонин А. С. Корниловская альтернатива // Историки отвечают на вопросы: Сб. Вып. 2. С. 214.

73

Там же. С. 215.

74

См.: Там же. С. 220 и след.

75

Там же. С. 219.

76

См.: Крушельницкий А.В. Ликвидация контрреволюционного саботажа в Военном министерстве в первые месяцы Советской власти // Исторический опыт Великого Октября. М., 1986. С. 162–171.

77

См., напр.: Рабинович А. Досье Щастного // Отечественная история. 2001. № 1.С. 61–82.

78

Войтиков С. С. Развитие взглядов высшего руководства Советской России на военное строительство в ноябре 1917 — марте 1918 г.// Вопросы истории. 2007. № 10. С. 4.

79

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 2001. С. 342.

80

См.: Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. М., 2006. С. 31–32, 41–42.

81

Генерал-майора старой армии М.Д. Бонч-Бруевича.

82

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 2424. Л. 24.

83

См.: Ленин. Неизвестные документы. М., 1999. С. 229; Молодцыгин М.А. 120 дней Наркомвоена // Военно-исторический журнал. 1989. № 8, 10; Войтиков С. С. С чего начиналась история Красной армии. С. 129, 131; Он же. Развитие взглядов высшего руководства Советской России на военное строительство в ноябре 1917 — марте 1918 г. // Вопросы истории. 2007. № 10. С. 4 и сл.

84

Цит. по: Данишевский К.Х. Встречи с Лениным в годы Гражданской войны (1918–1921 годы) // Воспоминания о В.И. Ленине. Т. 3. М, 1969. С. 450.

85

Протоколы заседаний Совета народных комиссаров РСФСР. С. 132.

86

Троцкий Л.Д. Как вооружалась революция (далее — КВР). Т. 1. М., 1923. С. 26.

87

См., напр.: Ленин В.И. Доклад о пересмотре программы и изменении названия партии (не позднее 8 марта 1918 г.), // Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. М., 1969. С. 48. Ленин В.И. Очередные задачи Советской власти // Там же. С. 195.

88

РГВА. Ф. I. Oп. 1. Д. 466. Л. 100. Документ датирован по содержанию.

89

Здесь и далее в тексте курсив мой. — С.В.

90

Троцкий Л.Д. КВР. Т. 1. С. 99 и сл.

91

Там же. С. 36.

92

Там же. С. 42.

93

Там же. С. 52.

94

Там же. С. 62.

95

Там же. С. 70.

96

Там же. С. 71–72.

97

Там же. С. 67.

98

РГВА. Ф. 4. Oп. 1. Д. 1520. Л. 148. Троцкий заявил, что среди старых военных специалистов он «нашел гораздо больше ценных элементов, чем это предполагалось… Они говорили о воссоздании армии и таким языком, каким мы, представители Советского режима, слушали как язык подлинных представителей демократической революционной страны».

99

Троцкий Л.Д. КВР. Т. 1. С. 100.

100

Ленин В.И. Пол. собр. соч. Т. 36. С. 608 (комм.).

101

Там же. С. 325.

102

См.: Троцкий Л.Д. КВР. Т. 1. С. 317–318.

103

Там же. С. 307.

104

Волкогонов Д.А. Троцкий. Т. 2. М., 1997. С. 223.

105

Здесь и далее в главе подчеркиванием отмечена правка, сделанная Л.Д. Троцким. — С.В.

106

РГВА. Ф. 33987. Oп. 1. Д. 18. Л. 154.

107

Троцкий Л.Д. КВР. Т. 2. С. 13.

108

См.: Краснов В.Г., Дайнес В.О. Неизвестный Троцкий. М., 2000. С. 74.

109

Свердлов Я.М. Избр. произведения. Т. 3. М., 1960. С. 262.

110

Фанни Каплан, или Кто стрелял в Ленина. Казань, 1995. С. 26.

111

Там же. С. 25.

112

Там же. С. 26.

113

Там же. С. 27.

114

Краснов В.Г., Дайнес В.О. Указ. соч. С. 74.

115

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 18. Л. 104.

116

Там же. Л. 107.

117

Точный фрагмент речи: «Работу по снабжению нужно централизовать. Во главе этой работы уже сейчас поставлен такой энергичный и знающий товарищ — Л.Б. Красин. Ему должны быть даны самые широкие полномочия и все те материальные средства, которые нужны для того, чтобы наше военное снабжение поставить на должную высоту. Все должно быть предоставлено в распоряжение организаторов снабжения». Стоит отметить, что Чрезвычайная комиссия по снабжению Красной армии (Чрезкомснаб) Красина подчинялась председателю СНК. Судя по черновикам «Положения о Революционном военном совете Республики», Троцкий желал подчинить Чрезкомснаб себе.

Троцкий симпатизировал Красину еще со времен II съезда РСДРП: последний тогда был большевиком-примиренцем. Л.Д. Троцкий вспоминал: «это еще больше сблизило нас, ввиду тогдашней моей позиции». (Цит. по: Волкогонов Д.А. Указ. соч. Т. 1. С. 67.)

118

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 18. Л. 108. Опубл. с изменениям и: Перед взятием Казани: Речь на заседании ВЦИК 2 сентября 1918 г.// Троцкий Л.Д. КВР. Т. 1. С. 320–324. Текст сверен со стенограммой.

Далее Троцкий затронул 3 вопроса, стоявшие в повестке дня с марта 1918 г.: партийно-политическая работа; привлечение в Красную армию военных специалистов; политический надзор за ними (комиссары).

119

Декреты Советской власти. Т. 3. М., 1964. С. 267.

120

Там же. С. 268.

121

Молодцыгин М.А. Красная армия. М., 1997. С. 143.

122

См.: Гимпельсон Е.Г. Становление и эволюция советских органов государственного управления. М., 2003. С. 81.

123

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. I. С. 39–40.

124

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 18. Л.

125

Декреты Советской власти. Т. 3. С. 372–373.

126

Там же. С. 373.

127

Пятый созыв ВЦИК Советов Р., К., К. и К. депутатов. М.: Изд-во ВЦИК, 1919. С. 22; Ср.: Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 16.

128

Тархова Н С. Поезд Троцкого — летучий аппарат управления наркомвоена /7 Государственный аппарат России в годы революции и Гражданской войны: Матер. Всерос. конф. 22 декабря 1997 г. М., 1998. С. 129.

129

Там же. С. 130.

130

См.: Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 6, 7, 10 и сл.

131

Красная армия в 1920-е годы. М., 2007. С. 76.

132

Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. 1–4 июня 1937 г.: Документы и материалы. М., 2008. С. 138.

133

Ленин. Неизвестные документы. С. 283–284. Проект постановления по докладу Г.Е. Зиновьева составили 26 марта члены ЦК Ленин, Крестинский, Сталин, Каменев (РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 8681. Л. 1).

134

Ленин. Неизвестные документы. С. 164.

135

Молодцыгин М.А. Указ. соч. С. 162.

136

Павлюченков С.А. Крестьянский Брест, или Предыстория большевистского НЭПа. М., 1996. С. 28.

137

См.: Тополянский В. Загадочная испанка // Новое время. 2000. № 4 С. 36 и след.

138

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Т. 2. М., 2007. С. 593.

139

См.: Молодцыгин М.А. Красная армия. С. 162 и др.

140

Революционный военный совет Республики (Реввоенсовет Республики, РВСР) был создан 6 сентября 1918 г. как коллегиальный орган высшей военной власти. В состав РВСР входили: председатель, зам. председателя, Главком, члены (их число менялось). Председателем РВСР, по утвержденному 30 сентября 1918 г. Положению, был нарком по военным и морским делам, член РКП(б), утверждаемый ВЦИК. Заместитель председателя (должность была учреждена в октябре 1918 г.) руководил центральным и местным военным аппаратом, координировал его деятельность с работой Главного командования, являлся докладчиком по военным вопросам в партийных и правительственных органах. В ведении второго заместителя (должность была учреждена в 1924 г.) находились вопросы боевой подготовки войск. Для технического обслуживания председателя РВСР и его заместителей в штате Полевого штаба, а затем Управления делами РВСР были образованы ряд подразделений, названия и функции которых в последующем изменялись. 28 августа 1923 г. РВСР был преобразован в РВС СССР. Постановлением ЦИК и СНК СССР от 20 июня 1934 г. РВС СССР был упразднен. (См. подр.: Путеводитель по ЦГАСА. Т. 1. Минеаполис, 1991. С. 42.)

141

Должность Главнокомандующего всеми вооруженными силами Республики (Главкома) была учреждена публикуемым постановлением. В своих действиях Главком был подотчетен председателю РВСР. Для непосредственного обслуживания Главкома был образован специальный штат, входивший в организационную структуру Полевого штаба РВСР (в августе 1921 г. он получил название Секретариата Главкома). 15 октября 1918 г. была учреждена должность Командующего всеми морскими силами (коморси), которому были подчинены также все речные и озерные флотилии. 27 августа 1921 г. должность коморси переименована в должность помощника Главкома по морским делам. Для объединения военного управления Сибири 20 апреля 1920 г. учреждалась должность помощника Главкома по Сибири, которому подчинялись все полевые войска, военные округа и укрепленные районы, расположенные в Сибири. В непосредственном подчинении Главкома находилась Запасная армия Республики. (См. подр.: Путеводитель по ЦГАСА. Т. 1. Минеаполис, 1991. С. 54–55.)

142

Датируется по окружающим документам.

143

Так в тексте. Правильно: «мировоззрениях».

144

Так в тексте.

145

27 ноября 1918 г. Реввоенсовет Республики командировал в Народный комиссариат продовольствия генштабиста В.В. Юршевского для участия в решении вопросов: «своевременного и правильного снабжения продовольствием частей Красной армии, пополнения продовольственных баз и образования запасов продовольствия для Красной армии». На генштабиста возлагалось всестороннее информирование Полевого штаба «по всем вопросам снабжения Красной армии», для чего он также должен был поддерживать постоянный контакт с центральными государственными и военными учреждениями: Наркомпродом, Главным начальником снабжений, Главным военно-хозяйственным управлением, Центральным управлением военных сообщений, Чрезвычайной комиссией под председательством Л.Б. Красина, а также с командующими фронтами и военными округами. Для ознакомления с положением продовольственного вопроса Юршевский имел право на командировки «в города, расположенные как на действующих фронтах, так и в тыловых округах». Постоянным местом нахождения генштабиста должен был стать отдел хлебофуража Наркомпрода. Всем войсковым частям, правительственным и общественным организациям и учреждениям предлагалось оказывать Я.Я. Юршевскому «полное содействие в выполнении возложенной на него задачи» (РГВА. Ф. 6. Оп. 2. Д. 1. Л. 189–189 об. Заверенная машинописная копия мандата).

146

Так в тексте.

147

30 ноября 1918 г. был создан под председательством В.И. Ленина Совет рабочей и крестьянской обороны (Совет Обороны) — высший военно-политический орган РСФСР, обладавший всей полнотой полномочий в деле мобилизации сил и средств. В апреле 1920 г. реорганизован в Совет груда и обороны.

148

Всероссийское бюро военных комиссаров (Всебюрвоенком) было создано на основе Бюро комиссаров Наркомвоена 8 апреля 1918 г. для руководства деятельностью комиссаров в масштабе всей армии. 28 апреля 1919 г. было реорганизовано в политический отдел РВСР, переименованный 15 мая 1919 г. в Политическое управление РВСР. (См. подр.: Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 51. Примечание.)

149

Так в тексте. Решение от 25 марта 1919 г.

150

Здесь и далее в документе выделенные курсивом слова вписаны черными чернилами Л.Д. Троцким.

151

Слово подчеркнуто Л.Д. Троцким.

152

Первоначально стояло: «небольших». Исправление Л.Д. Троцкого.

153

Здесь и далее выделенный текст подчеркнут красным карандашом, предположительно Л.Д. Троцким.

154

Первоначально стояло: «работников». Исправление Л.Д. Троцкого.

155

Первоначально стояло: «военное». Исправление Л.Д. Троцкого.

156

Первоначально стояло: «крайний». Исправление Л.Д. Троцкого.

157

Первоначально стояло: «крайний». Исправление Л.Д. Троцкого.

158

Первоначально стояло: «или». Исправление Л.Д. Троцкого.

159

Первоначально стояло: «городского». Исправление Л.Д. Троцкого.

160

В предложении сохранена пунктуация документа.

161

Первоначально стояло: «Вместе с тем я смею думать». Исправление Л.Д. Троцкого.

162

Здесь и далее в документе выделенные слова подчеркнуты синими чернилами. Авторство правки не установлено.

163

Первоначально стояло: «начальнику дивизии, который действовал…». Исправление Л.Д. Троцкого.

164

Членом ЦК Партии левых социалистов-революционеров была M.A. Спиридонова.

165

Первоначально стояло: «объясняет». Исправление Л.Д. Троцкого.

166

Первоначально стояло: «группа». Исправление Л.Д. Троцкого.

167

Первоначально стояло: «гаек». Исправление Л.Д. Троцкого.

168

Первоначально стояло: «вижу». Исправление Л.Д. Троцкого.

169

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 14.

170

http://www.grwar.ru/persons/persons.html?id=926.

171

Этим в советской историографии занимались весьма активно — хотя бы уже по итогам выхода в 1960-е гг. Директив Главного и фронтового командования Красной армии — под руководством основателя археографической школы ЦГАСА Т.Ф. Каряевой.

172

Из сборника протоколов РВСР следует, что на все заседания совета являлись лишь дисциплинированные латыши — И.И. Вацетис и его вечный комиссар К.Х. Данишевский.

173

Так, он вступился за осужденного генерала С.И. Одинцова и даже предложил освободить его и назначить в ничего не значащую комиссию по выработке нового военного законодательства. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 67. Л. 69. 12 февраля 1919 г. Совет ВГШ ходатайствовал перед руководством Полевого штаба «о досрочном освобождении от наказания бывшего эксперта Мирной делегации на Украине (генерала) С.И. Одинцова, осужденного 15 января с/г. приговором Московского революционного трибунала». Ф.В. Костяев докладывал 19 февраля 1919 г. Л.Д. Троцкому о согласии с ходатайством Главкома И.И. Вацетиса, высказавшего в своей резолюции пожелание о назначении Одинцова в Комиссию по разработке уставов и по пересмотру Свода военных постановлений, и присоединении (как это ни парадоксально) к этой резолюции А.И. Акулова.

174

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 42.

175

Там же. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 47.

176

Там же. Ф. 39348. Oп. 1. Д. 6. Л. 239.

177

Там же. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 90.

178

Там же. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 22 об.

179

Русская армия в Великой войне: Картотека проекта /7 http:// www.gr\var.ru/persons/persons.html?id=2590&PHPSESSlD=862f634d4116c601310aae793ae8bla2.

180

Страна гибнет сегодня: Воспоминания. М., 1991. С. 63.

181

РГВА. Ф. 40307. Oп. 1. Д. 22. Л. 5 об. Дело — «Списки офицеров, окончивших подготовительные курсы военной академии за 1917–1919 гг.»

182

Цит. по: Типченко Я.Ю. Голгофа русского офицерства в СССР. М., 2000. С. 322.

183

Там же. С. 329–330.

184

Кавтарадзе А.Г. «Советское рабоче-крестьянское правительство… признало необходимым и учреждение… высшего военноучебного заведения» // ВИЖ. 2002. № 10. С. 33.

185

Там же. С. 34.

186

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 204.

187

РГВА. Ф. 39348. Оп. 1.Д. 1.Л. 178–179.

188

РГВА. Ф. 1. Оп. 2. Д. 142. Л. 27.

189

Там же. Л. 17.

190

Там же. Л. 50.

191

Там же. Л. 49, 56, 57.

192

Там же. Л. 75 об.

193

Там же. Л. 82.

194

Там же. Л. 90, 92.

195

Там же. Л. 25, 34.

196

Там же. Л. 31.

197

Там же. Л. 121.

198

Там же. Л. 148.

199

Кавтарадзе А.Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. М., 1988. С. 199.

200

Там же. Ф. 39348. Oп. 1. Д. 1. Л. 179.

201

Там же. Л. 583.

202

Там же. Ф. 4. Оп. 14. Д. 2. Л. 255.

203

Военная история Гражданской войны 1918–1920 годов в России. М., 2004. С. 261.

204

Большевистское руководство. Переписка. Т. 1. С. 87.

205

Так в тексте. Правильно: «саботажников».

206

РГВА. Ф. 4. Оп. 14. Д. 2. Л. 254 с об—255.

207

Там же. Ф. 37976. Oп. 1. Д. 23 (Личное дело А.А. Свечина). Л. 17. Автобиография (автограф синими чернилами).

208

РГАСПИ. Ф. 325. Оп. 2. Д. 58. Л. 15–15 об.

209

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 3. Л. 10 с об. Пр. по ПШ № 9 от 30 сентября 1918 г.

210

Там же. Л. 11.

211

Там же. Ф. 5. Oп. 1. Д. 148. Л. 152.

212

Так в тексте. Имеется в виду Полевой штаб РВСР.

213

РГВА. Ф. 6. Оп. 2. Д. 1. Л. 19–20. 24 октября по поручению Реввоенсовета начальник связи Реввоенсовета Республики (в последующем — Полевого штаба) генштабист А.П. Медведев запросил секретаря Троцкого М.С. Глазмана повторить ответную телеграмму председателя РВСР (в телеграмму «вкралась ошибка»). (Там же. Л. 21.)

214

http://www.grwar.ru/persons/persons.html7icN920.

215

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 22 об.

216

Там же. Ф. 11. Oп. 1. Д. 78. Л. 214 об.

217

Там же. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 25. Л. 98, 102.

218

Там же. Ф. 11. Oп. 1. Д. 78. Л. 214–214 об.

219

Там же. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 22 об.

220

Там же. Ф. 6. Oп. 1. Д. 27. Л. Телеграмма начальника Канцелярии ПШ С.С. Харитонова в ДИСТЛМ от 13 мая 1919 г.

221

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 106–106 об.

222

Там же. Л. 107 с об—108.

223

Там же. Л. 105–105 об.

224

См.: РГВА. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 25. Л. 3 и сл.

225

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 180.

226

Там же. Л. 181–182.

227

Было установлено, что максимальная выдача на семью — 4 пайка.

228

Там же. Л. 181.

229

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 189–190 об.

230

Там же. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 22 об.

231

Там же. Ф. 6. Oп. 1. Д. 3. Л. 64. Пр. по ПШ № 42 от 1 ноября 1918 г.

232

Там же. Л. 80.

233

Там же. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 25. Л. 100 об.

234

Там же. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 78.

235

Там же. Л. 93.

236

Там же. Л. 130.

237

Там же. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1562. Л. 6 с об—7.

238

Там же. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 18.

239

Там же. Л. 17.

240

Там же. Оп. 10. Д. 3. Л. 163.

241

ГА РФ. Ф. 130. Оп. 2. Д. 1120. Л. 232.

242

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10446. Л. 3, 5; Там же. Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 181, 183.

243

Там же. Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 180.

244

Там же. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10446. Л. 3.

245

Там же. Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 179.

246

Там же. Л. 178–179.

247

Там же. Л. 178.

248

Там же. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10446. Л. 4.

249

Выражение Г.И. Теодори.

250

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 23 (правка Ф.В. Костяева).

251

Там же. Л. 96.

252

Там же. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 1. Время расстрела Троицкой точно не установлено. Вероятно, не позднее 12 марта 1919 г. (датируется по времени ареста Г.И. Теодори). Но так как Теодори получал информацию «с воли», он мог узнать о расстреле машинистки и после ареста.

253

В.И. Ленин и ВЧК. С. 100.

254

Там же. С. 110.

255

Там же. С. 114.

256

Ганин А.В. Указ. соч. С. 81.

257

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 157–158, 164; Д. 14. Л. 59, 61.

258

Там же. Д. 14. Л. 73.

259

Там же. Д. 14. Л. 190.

260

Там же. Д. 36. Л. 39–39 об.

261

Там же. Д. 11. Л. 10.

262

Там же. Oп. 1. Д. 36. Л. 43.

263

Там же. Л. 50 и сл.

264

Там же. Л. 67.

265

Там же. Л. 68.

266

Раунах P.P., фон. Лик умирающего. СПб., 2007. С. 150.

267

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10446. Л. 2. Над необходимостью посылки таких офицеров на фронт в январе 1919 г. размышлял В.И. Ленин (Об этом свидетельствуют его пометы на докладе В.А. Антонова-Овсеенко).

268

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 184.

269

Там же. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10446. Л. 2, 4.

270

Там же. Л. 1.

271

Там же. Л. 3.

272

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 1 и сл.

273

Цитируется: Зданович А.А. Был ли заговор в Полевом штабе? С. 93.

274

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 9325. Л. 1.

275

Большевистское руководство. Переписка. Т. 1. С. 86, 88.

276

Там же. С. 85–86.

277

РГВА. Ф. 39348. Oп. 1. Д. 6. Л. 234–236.

278

Большевистское руководство. Переписка. Т. 1. С. 97–98.

279

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 9691. Л. 5 об.

280

Там же. Л. 6.

281

Так в тексте. Правильно: «Лучшая сила, небогатая численно».

282

Так в тексте. Правильнее: «операционным».

283

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 13 и сл.

284

Там же. Оп. 5. Д. 70. Л. 147–147 об.

285

http://www.grwar.ru/persons/persons.html?id=889. В.А. Афанасьев станет начальником восо Вост. фронта 5 июля 1919 г.

286

РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 70. Л. 145–146 об.

287

Там же. Л. 148.

288

Там же. Oп. 1. Д. 27. Л. 199–199 об.

289

Там же. Л. 403.

290

Там же. Л. 404.

291

См.: Там же. Л. 405 и сл.

292

Записка от 7 декабря 1919 г.: «Уведомляю, что, согласно резолюции, помнаштареввоенсовет т. Н.Г. Хвощинского на переписке о письмоводительнице морского отделения Н.И. Гришинской, командированной для несения службы к моему кабинету, последняя должна быстро научиться писать на машинке, а так как она еще в недостаточной степени хорошо работает, то временно освобождена от дежурств по журнальной части впредь до изучения работать (так в тексте, правильно „работы“. — С.В.) на пишущей машинке. Начальник Оперативного управления Шапошников, военкомоперупр (подпись)». (Там же. Л. 463.)

293

Там же. Л. 423–423 об.

294

К.Х. Данишевский был назначен помощником начальника ПШ 13 июня 1919 г. постановлением РВСР (РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 312).

295

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 209.

296

Так в тексте. Правильно: офицеры.

297

ЦАОПИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 117. Л. 31, 34.

298

См., напр.: Владимир Ильич Ленин. Т. 7. С. 76 и др.

299

Карпенко С. В. Очерки истории Белого движения на Юге России. М, 2003. С. 174.

300

РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 67. Л. 68–68 об.

301

Только с 1 августа 1919 г. было уволено из штаба 49 сотрудников в результате расформирования типографии ПШ и сокращении обслуживающего дома штаба в Серпухове персонала (РГВА. Ф. 6. Оп. 1. Д. 36. Л. 333–333 об.).

302

Если в начале 1919 г. насчитывалось чуть более 20 коммунистов на весь ПШ, теперь их было все же 12 в одном лишь управлении.

303

Около 12 младших служащих — коммунистов Административно-учетного управления ПШ РВСР — по-прежнему, находились «в загоне» и чувствовали себя «не в своей тарелке» (РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 21. Л. 20 об). К тому же на работу и после арестов успешно продолжали пристраивать родственников (см.: Там же. Oп. 1. Д. 36. Л. 472 и др.), хотя иногда об этом явлении вспоминали и начинали с ним «бороться» — не очень-то успешно. (Там же. Л. 537 об. и др.)

304

РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 70. Л. 563–563 об. Особое раздражение вызывали у М.М. Аржанова (и не только у него!) действия ВВИ: «необходимо раньше создать более или менее сильный аппарат, а потом уже инспектировать его работу».

305

ГУВУЗ — Главное управление военно-учебных заведений. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 67. Л. 215–215 об.

306

Там же. Oп. 1. Д. 27. Л. 466–466 об. К тому же, докладывал С.С. Харитонов начальнику Административно-учетного управления, «в советских учреждениях г. Москвы полное отсутствие письменных принадлежностей и Полевому штабу грозит опасность через месяц остаться без бумаги, карандашей, лент и других предметов». (Там же. Л. 520.)

307

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 21. Л. 20 об.

308

См.: «Правда». 1919. 10 июля.

309

Так в тексте.

310

К документу имеется сопроводительное письмо со штампом входящей регистрации: «17.XII. Входящий номер 21075»: «14 декабря 1918. № 3047. Москва».

|| Члену Революционного военного совета Республики тов. Аралову. В Серпухов. || При сем препровождается Вам для распоряжения сжатый доклад тов. ФОМИНОВА. || Заведующий отделом военных сообщений Арнольдов || Делопроизводитель (подпись)» (РГВА. Ф. 6. Oп. 2. Д. 19. Л. 4. Подлинник — машинописный текст с автографами).

311

Датируется по сопроводительным документам и по содержанию.

312

При создании в марте 1918 г. Высшего военного совета и в мае — Всероссийского главного штаба в их составе были образованы Управления военных сообщений. 30 июля 1918 г. они были объединены в одно Управление военных сообщений при Высшем военном совете (УПВОСО при ВВСР), а с сентября 1918 г. при РВСР. 17 декабря 1918 г. УПВОСО преобразовано в Центральное управление военных сообщений при РВСР (ЦУПВОСО, ЦУВС). На него возлагались: использование для нужд военного ведомства, внешняя охрана всех видов путей сообщения, бронепоездов, устройство и эксплуатация полевых железных дорог, подготовка тыла для военных действий, организация и устройство службы железных дороги автомобильных частей, организация почтовой, телеграфной и телефонной служб. ЦУПВОСО непосредственно подчинялось начальнику Полевого штаба РВСР. 15 апреля 1920 г. в состав ЦУПВОСО включен Штаб железнодорожных войск на правах отдела. С образованием 10 февраля 1921 г. Штаба РККА вошло в его состав. (См. подр.: Путеводитель по ЦГАСА. Т. 1. Минеаполис, 1991. С. 87–88.)

313

Так в тексте. Очевидно, имеется в виду: «самодовлеющими».

314

Очевидно, партийный псевдоним агитатора Московского окружного комитета РКП(б) Антонова.

315

На документе имеются пометы: 1) С.И. Гусева химическим карандашом — «Читал. С. Гусев. 2/VII»; 2) К.Х. Данишевского синими чернилами «Весьма секретное»; 3). Делопроизводителя простым карандашом: «Входящий № 17 военные специалисты».

316

См. предыдущий документ.

317

Слева от текста к данному фрагменту относится помета С.И. Гусева химическим карандашом: «их нужно заменить коммунистами и проверенными беспартийными из других комиссариатов. С. Гусев».

318

Подчеркивание С.И. Гусева. Слева от текста его помета химическим карандашом: «После регистрации будет создан стол личного состава исключительно из коммунистов, без утверждения которого ни один служащий не будет приниматься. С. Гусев».

319

Здесь и далее слово «Дневник» в тексте Антонова напечатано строчной буквой, отредактировал, вероятно, В.И. Ленин.

320

Фамилию жирно выделил А. Антонов и подчеркнул В.И. Ленин.

321

Вписал А. Антонов над строкой.

322

Заголовок документа.

323

Заголовок документа.

324

Так в тексте.

325

Так в тексте.

326

На этом предложение обрывается.

327

Так назван главный начальник снабжений.

328

Фактически Андерсон просил о переводе знакомых с фронта в тыл.

329

Так назван Особый отдел ВЧК.

330

А.И. Андогский.

331

Со слов «Излагая факт…» до этого места напротив текста подчеркивание красным карандашом.

332

Примечательно, что в посланной 26 января 1919 г. Особому отделу ВЧК выписке касались лишь ситуации с арестом вследствие «суетливости» и положения в общей камере МЧК (РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 106).

333

На документе имеется помета: «К сведению. 20.II.1919».

334

12 февраля 1919 г. А.М. Арнольдов направил С.И. Аралову телефонограмму, в которой сообщал: «рабочий день» в Центральном управлении военных сообщений продолжается с 10 до 17 часов, причем «…с 15 часов начинается обед. Такое распределение рабочего дня ненормально, так как в период от 15 до 17 часов обедающие в столовой практически не работают, проводя это время в обеде, в сборах к нему, хождении на Никитскую и в ожидании его. Получающие же продукты на руки работают все время от 10 до 17 часов. В целях большей продуктивности работы и равномерности ее для всех служащих ЦУВС желательно было бы такое распределение рабочего дня: с 10 до 16 часов работа и с 16 до 17 обед. Жду указаний или подтверждения» (РГВА. Ф. 6. Оп. 2. Д. 19. Л. 56. Машинописный текст расшифрованной телефонограммы).

335

Датируется по окружающим документам.

336

На документе имеются пометы: 1) карандашом: «На бюро» (Л. 62 сверху справа); 2) ручкой: «в архив. 27/V.1919».

337

Заключительный фрагмент отсутствует.

338

Л. 368 — простой карандаш.

339

Рядом — автограф-виза военного комиссара: «Семенов».

340

Русско-японская война 1904–1905 гг.

341

Так в тексте. Очевидно, следует: «попусту».

342

Так в тексте. Правильно: «об этом».

343

Вероятно, имеется в виду Военно-хозяйственный надзор.

344

Так в тексте.

345

В Серпухов, очевидно, в ноябре 1918 г.

346

Скорее всего, речь идет о требовательных ведомостях на выдачу жалованья сотрудникам.

347

Заголовок документа.

348

Подчеркнуто карандашом, напротив карандашная же помета: «не было».

349

Л. 380 об. — автограф черными чернилами.

350

Чернила, Л. 380 об.

351

Карандаш, Л. 380, поверх текста.

352

Чернила, автограф-виза.

353

Черный карандаш, Л. 380, в правом верхнем углу.

354

Здесь и далее в документе выделенные курсивом слова подчеркнуты черной ручкой Максимовым.

355

Здесь и далее в документе выделенные подчеркиванием слова подчеркнуты от руки простым карандашом.

356

Напротив помета В. Максимова: «не в тыловое ополчение?!»

357

Напротив помета В. Максимова: «Случалось это не один раз, по словам члена бюро Московского губкома т. Кокушкина».

358

Л. 189, поверх текста, черная ручка.

359

Л. 214, поверх текста — автограф сиреневым карандашом.

360

Л. 214, поверх текста — автограф синей ручкой.

361

Заголовок документа.

362

В документе опущен фрагмент, в котором военный комиссар ЦУПВОСО отводил предъявленные начальнику Управления М.М. Аржанову начальником УВОСО Восточного фронта В.А. Жигмунт обвинения. Там же В.В. Фоминов докладывал о том, что Жигмунд: «В своей деятельности начвосо не считался с неизбежностью подчинения низших инстанций высшими, с руководством из центра и, опираясь только на свою партийность, путал все инстанции, обращался без нужды непосредственно к т. Троцкому, от чего страдало дело. Меж тем, членом РКП он состоит всего в течение 8–9 месяцев. В.А. Жигмунт без всякого разрешения и даже уведомления начальника ЦУВС оставил фронт и приехал в Москву, как он определил, „по партийным делам“.

Встретившись с М.М. Аржановым в НКПС, на приглашение Аржанова зайти в ЦУПВОСО для доклада о положении дел В.А. Жигмунт ответил в присутствии нескольких свидетелей: „Я с проходимцами дела иметь не желаю, ЦУПВОСО не признаю, да и нет никакого ЦУПВОСО“». (Там же. Л. 12 об.)

Резюме В.В. Фоминова: «Сам В.А. Жигмунт оказался совершенно несостоятельным администратором. Аппарат военных сообщений на Восточном фронте в совершенно хаотическом состоянии». (Там же. Л. 12.)

Кроме того, В.В. Фоминов докладывал о параллелизме работы ЦУПВОСО и НКПС (виноват был, по мнению Фоминова, Наркомпуть); отсутствии должной охраны мостов и частых диверсиях. (Там же. Л. 11.).

363

Так в тексте. Следует читать: «применимы».

364

Все приложения к докладу в деле отсутствуют.

365

В документе оставлено место для слова.

366

Ошибка памяти. Вероятно, имеется в виду другой приказ.

367

Так в тексте. Следует читать: «всегда остается».

368

Так в тексте.

369

Так в тексте. Правильно: «соприкасающихся».

370

Так в тексте. Правильно: «Лучшая сила, небогатая численно».

371

Так в тексте.

372

Правильнее: «операционным».

373

Так в тексте.

374

Так в тексте. Правильно: «показного».

375

Оставлено место для слова.

376

Оставлено место для слова.

377

Так в тексте. Правильно: «показного».

378

Так в тексте.

379

Первоначально стояло: «Особенные».

380

Так в тексте.

381

Так в тексте. Правильно: «удовлетворительной».

382

Оставлено место для слова.

383

Так в тексте. Правильно: «изуродованного».

384

Оставлено место для слова.

385

В тексте оставлено место для предложения (?).

386

Так в тексте. Правильно: «Аржанова».

387

Так в тексте.

388

В тексте оставлено место для предложения.

389

В тексте оставлено место для слова.

390

В тексте оставлено место для слова.

391

Предложение целиком вписано от руки.

392

Так в тексте. Правильно: «Основные нити».

393

В документе пропущено место для части предложения.

394

Подлинник, очевидно, был подписан. Заверено секретарем помощника комиссара Полевого штаба РВСР.

395

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Повестки заседаний. Т. 1. М., 2000. С. 32.

396

См.: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 13.

397

Троцкий Л.Д. Указ. соч. С. 351.

398

См.: РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10076. Л. 1 и сл.

399

См.: Большевистское руководство. Переписка. Т. 1. С. 68 и сл.

400

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 248–249.

401

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11.247.

402

Там же. Л. 198 об.

403

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. И. Л. 66.

404

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 234, 246 с об. — 247.

405

РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 66. Л. 349 об.

406

Там же. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 241.

407

См. подр.: Новоселов Д.С. Кризис ВЧК в конце 1918 — начале 1919 года. С. 66–77; «Приступить немедленно к ликвидации ВЧК…». С. 51–55.

408

Архив ВЧК. С. 97. И это при том, что Скрыпник возглавил впоследствии секретно-политический отдел, посредством которого проводился Красный террор во время Гражданской войны.

409

См. подр.: Новоселов Д.С. Кризис ВЧК в конце 1918 — начале 1919 года. С. 66–77.

410

ЦАОПИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 148. Л. 62–62 об.

411

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Повестки заседаний. Т. 1. С. 34.

412

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 248–249.

413

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 103. В качестве комментария к отношениям Аралова и Костяева, наверное, можно привести ходатайство члена коллегии НКИД Аралова в СНК СССР от 30 декабря 1925 г. о назначении пенсии двум малолетним сыновьям умершего 27 сентября генерала. В нем Аралов охарактеризовал Костяева как «безусловно преданного и честного военного работника» (РГВА. Ф. 37976. Oп. 1. Д. 12. Л. 2).

414

См. напр.: Большевистское руководство. Т. 1. С. 59–60.

415

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 103. Основной вопрос телеграммы — о возвращении на должность Главкома Восточного фронта С.С. Каменева (вместо А.А. Самойло). Троцкий дал Ленину свое согласие. Представляет интерес постскриптум документа: «Кузьмин, Орехов, Наумов, Ветошкин были такого же мнения о Самойло, как Лашевич, Гусев, Смилга о Каменеве, как Аралов о Костяеве. Эти фронтовые привязанности — наша общая беда».

416

РГВА. Ф. 33988. Оп. 3. Д. 7. Л. 111.

417

Ленин. Неизвестные документы. С. 291.

418

Там же. С. 290.

419

ЦАОПИМ. Ф. 3. Оп. 1. Д. 101. Л. 3 об.

420

Ефремов М.П. Памятные встречи с В.И. Лениным // Воспоминания о В.И. Ленине. Т. 3. М., 1969. С. 38–39.

421

Каширин В. Разведчики военного шпионства // Родина. 2008. № 12. С. 31.

422

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 2412. Л. 2.

423

Дойчер И. Указ. соч. М., 2006. С. 412.

424

Молодцыгин М.А. Красная армия. С. 140.

425

Там же.

426

М.Д. Бонч-Бруевич о первой встрече с Подвойским (23 февраля 1918 г.): «…высокий и очень худой партиец в суконной гимнастерке и таких же неуклюжих шароварах, чем-то смахивавший на Дон Кихота» (Бонч-Бруевич М.Д. Знакомство с Лениным // Воспоминания о В.И. Ленине. Т. 3. М., 1969. С. 188).

427

РГВА. Ф. 3. Oп. 1. Д. 78. Л. 249–249 об.

428

См., напр.: Там же. Д. 88. Л. 149–149 об., 152–152 об.

429

Об этом, в частности, свидетельствует тот факт, что когда 10 августа 1918 г. понадобилось незамедлительно перебросить с Западного фронта на Восточный «наибольшую часть войск», Э.М. Склянский, написав соответствующее приказание, подписал его у В.И. Ленина. Этим документом, между прочим, генерал Бонч-Бруевич обязывался докладывать «о промедлениях» напрямую Ленину (Ленин В.И. Полн, собр. соч. Т. 50. С. 140).

430

РГВА. Ф. 10. Oп. 1. Д. 904. Л. 56. Стенограмма общего собрания комиссии по обследованию деятельности центральных учреждений военного ведомства.

431

Бонч-Бруевич М.Д. Вся власть Советам. М., 1957. С. 345–346.

432

Доклад В.И. Ленину о положении на Южном фронте и чистке Полевого штаба от 24 июня 1919 г. // Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 128.

433

Бонч-Бруевич М.Д. Белоруссия. С. 160.

434

См. подр.: РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 919. Л. 7 и сл.

435

Ленин. Неизвестные документы. С. 249.

436

Бонч-Бруевич М.Д. Белоруссия. С. 159.

437

Там же. С. 159–160.

438

Краснов В.Г., Дайнес В.О. Указ. соч. С. 187.

439

Бонч-Бруевич М.Д. Белоруссия. С. 160–161.

440

См.: РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 245, 303.

441

Там же. Л. 264.

442

Там же. Л. 298.

443

Бонч-Бруевич М.Д. Белоруссия. С. 161.

444

То обстоятельство, что постановление оформлено приказом РВСР, не должно смущать: под ним стоят 3 подписи, а под предыдущим 4 — заседание Реввоенсовета, на котором был принят напечатанный 22 июня текст, должно было состояться между 17 и 23 июня 1919 г. (Ср.: Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 248, 252).

445

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 304. Постановление об установлении единого московского времени во всей действующей армии; военных управлениях, учреждениях и заведениях.

446

ЦАОПИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 117. Л. 24.

447

Там же. Д. 100. Л. 100.

448

Ср.: Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 124–124; Архив ВЧК. С. 324–326.

449

Ср.: Архив ВЧК. С. 326; Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 124.

450

Архив ВЧК. С. 325.

451

Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 123.

452

Архив ВЧК. С. 324–326; Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 123–124.

453

См.: Тополянский В. Загадочная испанка.

454

Архив ВЧК. С. 325.

455

Ленин В.И. Полн. Собр. соч. Т. 38. М., 1974. С. 399.

456

Архив ВЧК. С. 637.

457

Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 117.

458

Сталин И.В. Соч. Т. 4. М., 1947. С. 263.

459

Леонов С.В. Государственная безопасность Советской республики в пору Октябрьской революции и Гражданской войны // Государственная безопасность России: История и современность. М., 2004. С. 355.

460

Архив ВЧК. С. 133.

461

Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 127–128.

462

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 12317. Л. 7.

463

Там же. Ф. 76. Оп. 3. Д. 61. Л. 3–6 об. Показания Н.Н. Доможирова.

464

Там же. Ф. 17. Оп. 4. Д. 48. Л. 179.

465

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 234.

466

Там же. Л. 251 об.

467

Там же. Л. 282.

468

Там же. Ф. 24380. Оп. 7. Д. 76. Л. 3, 13 об. 6 февраля 1919 г. председатель Петроградской трудовой коммуны Г.Е. Зиновьев сообщил Э.М. Склянскому, что 28 января он получил незашифрованную телеграмму совершенно секретного характера о приказании Главкома И.И. Вацетиса минировать все мосты в районе Петрограда «для взрыва их в случае надобности». Доможиров обвинялся в том, что, «будучи начальником штаба Северного фронта, обязанным распределять порядок отправки и секретный характер телеграмм… допустил, что телеграмма… была направлена по назначению без его прямого указания на ее секретный характер, т. е. в нерадении по службе».

469

Там же. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 191.

470

См. подр.: Там же. Ф. 24830. Оп. 7. Д. 125. Л. 44.

471

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10446. Л. 1; Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 12.

472

Павлуновский И.П. - 1-й заместитель заведующего Особым отделом ВЧК.

473

Краснов В.Г., Дайнес В.О. Указ. соч. С. 192.

474

ЦАОПИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 101. Л. 1, 3 об.

475

Хитрово в списках генштабистов не значится. Вероятно, так в тексте ошибочно именуется В.В. Хрулев.

476

В списках генштабистов значится лишь генерал-майор Б.И. Поляков, окончивший Николаевскую академию Генштаба в 1906 году. Теодори в выявленных нами документах за 1918 и 1920 годы ни разу о нем не упоминает; из генералитета Теодори уважительно отзывался лишь о Ф.В. Костяеве. Маловероятно, что указанные Павлуновским генштабисты могли состоять в организации, возглавляемой этим «старым» генштабистом.

477

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 12317. Л. 8–9.

478

Там же. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 116.

479

Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 126.

480

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Повестки заседаний. Т. 1. С. 36.

481

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10317. Л. 1 и сл.

482

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 319.

483

http.7/www.grwar.ru/persons/persons.html?id=41

484

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 351 об.

485

Там же. Л. 360.

486

Зданович А.А. Был ли заговор в Полевом штабе? С. 94.

487

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10446. Л. 1.

488

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 36. Сопроводительная записка К.Х. Данишевского И.П. Павлуновскому от 5 августа 1919 г.

489

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 22. Л. 1.

490

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 380 об.

491

ЦК поручил «Оргбюро подыскать работников для Особого отдела» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 22. Л. 2).

492

Там же. Л. 2.

493

ЦАОНИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 117. Л. 26 об.

494

См.: Войтиков С.С. Идея военной диктатуры… С. 56–63.

495

Дойчер И. Указ. соч. С. 439.

496

Trotsky’s papers. Т. 1. 1917–1919. L.; Р., 1964. Р. 578.

497

Дойчер И. Указ. соч. С. 439.

498

Ленин. Неизвестные документы. С. 291.

499

Там же. С. 292–293.

500

Троцкий Л.Д. Указ. соч. С. 456.

501

Ленин. Неизвестные документы. С. 294–295. Точный текст: «Зная строгий характер распоряжения товарища Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело» (РГВА. Ф. 33988. Оп. 2. Д. 118. Л. 179).

502

Данишевский К.Х., Каменев С.С. Указ. соч. С. 25.

503

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 256.

504

Данишевский К.Х., Каменев С.С. Указ. соч. С. 31.

505

Там же.

506

Цит. по: Зданович А.А. Был ли заговор в Полевом штабе? С. 94–95.

507

РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 61. Л. 1.

508

Там же. Л. 2.

509

ГАРФ. ф. 130. Оп. 3. Д. 52. Л. 53.

510

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 2. Д. 22. Л. 5 об.

511

Там же. Ф. 5. Oп. 1. Д. 940. Л. 1.

512

Там же. Не исключено: сказалось то обстоятельство, что И.И. Вацетис иногда позволял открыто признавать некомпетентность Ленина в отдельных военных вопросах. (См.: Там же. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 77 об.)

513

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 88.

514

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 940. Л. 1. В «слезницах» Теодори и обращении Вацетиса к Ленину могли приводиться исключительно правдивые факты, т. к. при желании адресаты легко могли проверить полученные сведения.

515

Поликарпов В.Д. Указ. соч. С. 44.

516

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 940. Л. 1.

517

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 7. М… 1976. С. 362.

518

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 10076. Л. 2–2 об.

519

См.: РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 312 и сл. К тому же не следует забывать, что ряд подразделений был вообще отчищен от спецов — например, Регистрационное управление ПШ.

520

В.И. Ленин и ВЧК. С. 184 и сл.

521

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 27. Л. 98. Отпуск.

522

Там же. Л. 100. Отпуск.

523

Там же. Л. 113. Отпуск.

524

Там же. Оп. 5. Д. 67. Л. 49.

525

В тексте документа ошибочно — «Малышов».

526

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 331.

527

Там же. Ф. 1. Оп. 3. Д. 68. Л. 22. Телеграмма Л.Д. Троцкого Я.М. Свердлову с ходатайством перед ВЦИК о награждении 5-о Земгальского полка особым почетным знаменем от 19 августа 1918 г.

528

«Правда». 1919. 10 июля.

529

Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 130–131.

530

См.: ЦАОПИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 199. Л. 75–77.

531

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 89. Л. 37–44.

532

Сопроводительная записка К.Х. Данишевского И.П. Павлуновскому к докладу В.А. Антонова-Овсеенко и списку лиц, назначенных на командные должности И.И. Вацетисом от 5 августа 1919 г. (Исходящие 3 и 5, Mocквa). «В Особый отдел тов. ПАВЛУНОВСКОМУ. При сем препровождается копия доклада тов. АНТОНОВА с резолюцией ЛЕНИНА: „Отправить ВЧК к следствию над Ставкой“; и список лиц, назначенных на командные должности по приказанию Главкома ВАЦЕТИСА. ПРИЛОЖЕНИЯ: Копия доклада и список» (РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 36. Отпуск — машинописный текст с пометами железо-галловыми чернилами).

533

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 11. Л. 336. В перечне указаны: Я.Е. Шебранов (инспектор пехоты, телеграммой И.И. Вацетиса), И.И. Лерхе (в распоряжение командующего, резолюцией И.И. Вацетиса), Авен (помощник командующего, предписанием И.И. Вацетиса); Бухман, Мяхконький, Билькин, Матузель, Чистяков (в распоряжение 14-й армии).

534

РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 14. Л. 214.

535

Там же. Л. 220.

536

Красная книга ВЧК. Т. 2. М., 1989. С. 468.

537

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 39.

538

Там же. Л. 38.

539

Так в тексте. Очевидно, имелось в виду: «предательством».

540

РГВА. Ф. 6. Оп. 12. Д. 8. Л. 47.

541

Там же. Л. 47 об.

542

Там же. Ф. 33987. Oп. 1. Д. 304. Л. 23 об.

543

Получено С.И. Араловым 22 декабря 1918 г.

544

Вписал М.Г. Тракман зелеными чернилами.

545

Внутренняя нумерация сделана неустановленным лицом простым карандашом. Фактически этой правкой предлагалось вместо одного комиссара назначить трех.

546

Напротив пункта № 1 помета фиолетовым карандашом: «Составить доклад и штаты».

547

Напротив пунктов № 2 и 3 помета фиолетовым карандашом: «Предложить ЧК Серпухова». К пометам напротив предложения ОBK в целом — резолюция С.И. Аралова (синий карандаш): «к исполнению».

548

Предположительно адресатом доклада был М.С. Кедров.

549

Так в тексте.

550

Сверху, слева от текста — автограф синим карандашом.

551

Подчеркнул простым карандашом С.И. Аралов.

552

Слева от текста — автограф простым карандашом.

553

Поверх текста — синий карандаш.

554

Документ на бланке «НАЧАЛЬНИК СЛУЖБЫ С ВЯЗИ ПОЛЕВОГО ШТАБА РЕВОЛЮЦИОННОГО ВОЕННОГО СОВЕТА РЕСПУБЛИКИ». На документе имеются карандашные пометы: 1) «Административное отделение. 18.VI. 1919»; «По резолюции. 19.VI.1919».

555

В.И. Ленину.

556

Л.Д. Троцкому.

557

Л. 349 — простой карандаш.

558

На документе имеется карандашная помета: «по прочтении возвратить для архива».

559

Первоначально стояло: «ближайшей». Исправление Л.Д. Троцкого.

560

«Коней на переправе не меняют» (См. американский фильм «Плутовство»/«Виляние собакой»).

561

Авторство точно не установлено. Ориентировочно автором документа был С.И. Гусев: тезисы, несомненно, принадлежат одному из высших руководителей советского военного ведомства, оговорка о «небольшом опыте работы в Полевом штабе» указывает именно на этого члена РВСР. Тезисы датируются по: Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 7. С. 328.

562

Так в тексте. Следует: «стратегической».

563

Так в тексте. Следует: «фикция».

564

Так в тексте. Следует: «При этом он паникер».

565

Так в тексте.

566

Так в тексте. Очевидно, имелось в виду: «позволит вовремя».

567

Так в тексте. Очевидно, имелось в виду: «кружение».

568

Л. 1 — сверху.

569

Заголовок документа.

570

В Серпухове дислоцировался Полевой штаб Реввоенсовета Республики.

571

Слово неразборчиво.

572

Никаких предпосылок для опоры на полк при совершении военного переворота в полку не было. Из агентурной сводки Особого отдела МЧК о 5-м Латышском стрелковом полку № 17 от 5 июля: «В полку 149 коммунистов. Контрреволюционной агитации не замечалось. Трений с командным составом нет, только красноармейцы недовольны повышением окладов командному составу. Дезертировал только один, так как был замечен в краже денег» (ЦАОПИМ. Ф. 3. Oп. 1. Д. 117. Л. 21–21 об. Машинописный экз.). И позднее сомневаться в верности латышских частей не приходилось. Так, 13 августа 1919 г. настроение солдат характеризовалось Особым отделом МЧК как «хорошее», работа «удовлетворительная»; количество коммунистов уменьшилось до 154 человек и 8 кандидатов в члены РКП(б) (там же. Л. 63 об.), хотя не исключено, что в сводке от 5 июля членов партячейки и кандидатов в члены партии посчитали вместе.

573

Выпускников 3-месячных курсов Императорской Николаевской военной академии 1918 г.

574

Так в тексте. Имеется в виду Я.Д. Ленцман.

575

Слева от выделенного фрагмента помета Н.Н. Доможирова: <?>.

576

В деле отсутствует.

577

Документ на бланке Управления Особого отдела ВЧК. На документе имеется помета В.И. Ленина простым карандашом (Л. 1, над текстом): «в архив, секретно». Слово «секретно» подчеркнуто трижды.

578

Заголовок документа.

579

Здесь и далее в документе выделил курсивом слова для удобства чтения. — С.В.

580

Здесь и далее — подчеркивание в тексте РГВА сделал Л.Д. Троцким синим карандашом, на Л. 36 он тем же карандашом проставил: «Секретно» и помету о прочтении: «Т». Все пометы в тексте РГВА сделаны председателем РВСР.

581

Так в тексте. Имелось в виду: «участи».

582

Напротив в тексте РГВА помета: «+».

583

Напротив в тексте РГВА — литера «Ш» (штаб).

584

Первоначально стояло: «излиться».

585

Слово вписано от руки.

586

Первоначально стояло: «излияние».

587

Так в тексте. Следует: «настроенных».

588

Так в тексте. Имеется в виду: «не представлялось».

589

См.: Большевистское руководство. Переписка. Т. 1. С. 87.

590

Напротив в тексте РГВА — литера «Ш» (штаб).

591

Напротив в тексте РГВА помета: «+».

592

Напротив в тексте РГВА — литера «Ш» (штаб).

593

Напротив в тексте РГВА — литера «Ш» (штаб).

594

Заголовок документа.

595

В варианте газеты «Правда» уточнено: «Щепкин».

596

В Волоколамске.

597

В варианте газеты «Правда» указана цифра в 800 человек.

598

В варианте газеты «Правда» имеются разночтения с текстом ЦАОПИМ. К тому же печатный вариант сильно урезан.

599

См., напр.: Зданович А.А. Отечественная контрразведка. С. 212 и след.

600

Так в тексте.

601

Зачеркнута К.Х. Данишевским.

602

Вписано С.И. Гусевым красными чернилами.

603

См. док. № 4.9.

604

Троцкий Л.Д. Моя жизнь. М., 2001. С. 439–440.

605

Гражданская война и военная интервенция в СССР. М., 1983. С. 281.

606

Троцкий Л.Д. Указ. соч. С. 343.

607

Гусев С.И. Указ. соч. С. 210.

608

Данишевский К.Х., Каменев С.С. Указ. соч. С. 52.

609

Владимир Ильич Ленин. Т. 7. С. 221.

610

Ближайшее постановление РВСР датируется 25 мая 1919 г., подписано Склянским, Вацетисом и Араловым (Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 240).

611

Краснов В.Г, Дайнес В.О. Неизвестный Троцкий. М., 2000. С. 188.

612

См. подр.: Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 248–249.

613

Данишевский К.Х., Каменев С.С. Указ. соч. С. 53.

614

Гусев С.И. Указ. соч. С. 210–211.

615

См.: РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 940. Л. 3 и сл.

616

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Повестки заседаний. Т. 1. М., 2000. С. 35.

617

РГВА. Ф. 33988. Оп. 3. Д. 7. Л. 126.

618

Там же. Л. 124.

619

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 247.

620

Ленин В.И. Пол. собр. соч. Т. 38. С. 402.

621

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 14.

622

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 247.

623

Там же. С. 247–248.

624

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 14; Данишевский К.Х., Каменев С.С. Указ. соч. С. 32.

625

Краснов В.Г., Дайнес В.О. Указ. соч. С. 189.

626

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 248; РГАСПИ. Ф. 5. Оп.2. Д. 160. Л. 14.

627

Краснов В.Г., Дайнес В.О. Указ. соч. С. 190.

628

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 248.

629

РГАСПИ. Ф. 2. Oп. 1. Д. 11173. Л. 4.

630

Дойчер И. Указ. соч. С. 439.

631

РГАСПИ.Ф.2 Oп. 1. Д. 10076. Л. 1.

632

Краснов В.Г., Дайнес В.О. Указ. соч. С. 192.

633

Данишевский К.Х., Каменев С.С. Указ. соч. С. 31–32.

634

Там же. С. 32.

635

Там же. С. 33.

636

Правда. 1919. 10 июля.

637

Краснов В.Г. Дайнес В О. Указ. соч. С. 194.

638

См., напр.: РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 48–49.

639

Краснов В.Г., Дайнес В О. Указ. соч. С. 204.

640

Там же. С. 204–205.

641

Там же. С. 208.

642

См.: Краснов В.Г., Дайнес В О. Указ. соч. С. 216 и сл.

643

Цит. по: Серебрякова З.Л. Мой отец — Л.П. Серебряков // Известия ЦК КПСС. 1990. № 12. С. 129.

644

Там же. С. 130.

645

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 18. Л. 1.

646

Там же. Д. 20. Л. 1. На заседании ПБ присутствовали Ленин, Каменев, Калинин, Белобородов, Стасова и Дзержинский.

647

РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 48–49.

648

Ленин В.И. ПСС. Т. 51. М., 1982. С. 382. Примечание.

649

Там же. С. 35.

650

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д.23.Л. 1.

651

Там же. Оп. 163. Д. 6. Л. 1.

652

Серебрякова З.Л. Указ. соч. С. 130.

653

РГВА. Ф. 39348. Oп. 1. Д. 8. Л. 49–50.

654

Там же. Л. 52.

655

Там же. Л. 43–44.

656

Там же. Л. 45–46.

657

Публикуемый документ представляет собой ответ на телеграмму В.И. Ленина от 20 мая 1919 г.

Члены РВС Восточного фронта С.И. Гусев, М.М. Лашевич и И.И. Юренев в телеграмме ЦК РКП(б) возражали против замены С.С. Каменева на посту командующего Восточным фронтом А.А. Самойло. В телеграмме говорилось, что начальник Полевого штаба Ф.В. Костяев проводит необоснованные замены командиров в армии, а член РВСР и комиссар штаба С.И. Аралов скрепляет их своей подписью (Ленин В.И. ПСС. Т. 50. М., 1982. С. 486. Примечание). Ознакомившись с телеграммой РВС Восточного фронта, Ленин предложил назначить С.С. Каменева командующим Восточным фронтом, сменить начальника Полевого штаба Ф.В. Костяева, С.И. Аралова заменить М.М. Лашевичем на посту комиссара Полевого штаба (там же. С. 316.).

658

Из автобиографии генерал-лейтенанта А.А. Самойло — о взаимоотношениях в руководстве военного ведомства с руководством РВС Восточного фронта (не позднее 24 апреля 1934 г.):

«1. Формальная сторона:

В последние дни апреля 1919 г., т. е. в момент наиболее опасного продвижения Колчака к Волге, я, как командующий 6 отдельной армией на Севере, был позван к прямому проводу начальником штаба Главкома Вацетиса, Костяевым, который и передал мне предложение Главкома принять командование над армиями Восточного фронта, ввиду устранения от командования С.С. Каменева. Менять в такой критический момент боевых операций командующего фронтом и назначать заместителем человека, совершенно незнакомого с театром военных действий, ни с обстановкой, ни с войсками, показалось мне такой вопиющей нелепостью, что я от предложения отказался.

Мое решение стало для меня тем более правильным, когда, вслед за этим, меня вызвал к аппарату мой товарищ по службе П.П. Лебедев, бывший в это время начальником штаба Восточного фронта, и осветил положение на фронте. По словам ЛЕБЕДЕВА, против смены Каменева восстали члены РВС фронта, тт. Гусев и Лашевич — настолько резко, что решили уйти из РВС в случае назначения нового командующего. Однако, несмотря на мои два последующих отказа, я получил уже предписание Вацетиса немедленно ехать в Симбирск и вступить в командование фронтом.

Работа моя сложилась в условиях, тяжелее которых трудно себе представить. Каменев продолжал жить в Симбирске, на одной квартире с Гусевым, и через последнего продолжал влиять на все проводимые мной решения. Неоднократно бывало, что Гусев, соглашаясь со мной по каким-либо вопросам утром, во вторую половину дня, вернувшись с обеда и переговорив с Каменевым, отказывался от своих принятых решений — все мои распоряжения дискредитировались. Положение усугублялось происшедшим острым конфликтом между мной и Тухачевским, в котором Гусев и Лашевич приняли сторону Тухачевского. На мое обжалование действий Тухачевского перед Главкомом я получил разрешение устранить его от командования армией, от чего я, конечно, отказался в силу боевой обстановки.

Борьба членов РВС фронта против Троцкого и Вацетиса из-за моего назначения была расстроена ЦК ВКП(б). после чего Каменев был восстановлен в командовании, а я возвращен на свою бывшую должность — командующего 6 отдельной армией (Северный фронт). Как я узнал позже, одним из аргументов в борьбе с Троцким была представленная Гусевым и Лашевичем в ЦК ВКП(б) моя характеристика, за несколько дней до моего пребывания на фронте, как ставленника Троцкого, лица неспособного, внесшего в дело лишь путаницу.

Такова формальная сторона обстановки, завершившейся этой моей характеристикой, которую я оставляю на совести Гусева и Лашевича.

2. Освещение обстановки по существу (…)

В общем положении, сложившемся для меня, как командующего фронтом, я, естественно, принимал решения, может быть, ошибочные для сегодняшнего дня, если смотреть на них с высоты 20 прошедших лет, но тогда они представлялись мне повелительно диктовавшимися обстановкой. На оценке последней выявилось также разногласие между М.В. Фрунзе и мной, чем и закончилось мое пребывание на Восточном фронте.

В 1935 г. Тухачевский, вспоминая события на Восточном фронте, поместил в центральных газетах мою характеристику, направленную Гусевым и Лашевичем в ЦК ВКП(б), причем совершенно не оценил той обстановки, в которой мне пришлось действовать. В своем частном письме на имя Климентия Ефремовича Ворошилова я просил тогда указаний, как мне реагировать на эту порочащую меня в глазах всей общественности характеристику, и в Красной армии в первую голову, причем от командования округом я получил указания смотреть на данный вопрос как на исторический эпизод и продолжать служить, как служил до сих пор. (…)» (РГВА. Ф. 37976. Oп. 1. Д. 22. Л. 10 об—12. Заверенная машинописная копия).

659

Л.Д. Троцкий хотел, чтобы М.Д. Бонч-Бруевич стал начальником Полевого штаба РВСР.

660

Заголовок документа.

661

20 мая 1919 г. Ленин предложил Троцкому вновь назначить Каменева командующим Восточным фронтом, а 29 мая уже телеграфировал членам РВС Восточного фронта С.И. Гусеву, М.М. Лашевичу и И.И. Юреневу в Симбирск о назначении командующим фронтом С.С. Каменева (Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т. 7. С. 210, 241).

662

Командующим 2-й армией был В.И. Шорин.

663

Вписано от руки.

664

Заголовок документа.

665

Телеграмма получена 6 июля 1919 г. в 7 час. 20 мин.

666

Так в тексте. Имеется в виду: «курс».

667

В.И. Ленин обвел слово кругом.

668

Л. 1 — сверху, справа.

669

Время получения.

670

Здесь и далее в документе подчеркнутые слова вписаны от руки Л.Д. Троцким.

671

Я оставляю в стороне третий, наиболее для нас благоприятный в экономическом и политическом отношениях вариант: на Екатеринослав, Донецкий бассейн, Таганрог, так как соображения о том, что на неустойчивой украинской почве трудно сформировать необходимый кулак, имеют под собой большие или меньшие основания. (Прим. док.).

672

Директивы командования фронтов Красной армии. Т. 2. С. 292–298 (Примечание В.Г. Краснова и В.О. Дайнеса).

673

Вписано от руки поверх заштрихованного «может».

674

Вписано от руки поверх заштрихованного «серьезные».

675

Получено в 5 часов 45 минут.

676

Записка секретаря Гусева М.Н. Бураковой В.И. Ленину:

«Тов. Стасова предложение тов. Смилги и тов. Гyceва поддерживает и просит тов. Сокольникова назначить членом Революционного совета Западного фронта, а вызов тов. Троцкого в центр на некоторое время очень желателен.

Секретарь М. Буракова» (РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 160. Л. 47. Автограф синими чернилами).

677

Здесь и далее в документе выделенные курсивом слова вписаны М.Н. Бураковой.

678

Время расшифровки телеграммы.

679

Так в тексте. Правильно: «из».

680

Дата составления выписки Особым отделом ВЧК.

681

Так в тексте

682

Заголовок документа.

683

Так в тексте именуется полковник В.В. Котомин.

684

Заголовок документа.

685

Так в тексте. Правильно: «разложение».

686

РГВА. Ф. 33987. Oп. 1. Д. 196. Л. 57.

687

Там же. Л. 245.

688

Зданович А.А. Был ли заговор в Полевом штабе? С. 94.

689

Там же. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 306.

690

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3 (ПБ). Д. 24. Л. 1.

691

Там же. Д. 36. Л. 5. В комментариях к сборнику «В.И. Ленин и ВЧК» указано, что Н.Н. Доможирова и Е.И. Исаева 7 ноября 1919 г. амнистировали и направили в распоряжение Полевого штаба (В.И. Ленин и ВЧК. С. 184); Б.И. Кузнецова и А.К. Малышева — освободили под подписку о возвращении к месту службы; Ю.И. Григорьева — амнистировали (там же. С. 193).

692

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 86.

693

РГВА. Ф. 33221. Оп. 2. Д. 216. Л. 8а.

694

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 89.

695

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 940. Л. 4. Вацетис писал Ленину, что «подобная характеристика является для меня такой же неожиданностью, как для всякого, кто меня хорошо знает».

696

Там же. Л. 1–2.

697

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 27. Л. 384.

698

Там же. Л. 385.

699

См.: Там же. Оп. 5. Д. 67. Л. 191 и сл.

700

Там же. Oп. 1. Д. 36. Л. 537 об.

701

Там же. Л. 459 об.

702

Там же. Л. 479 об.

703

Там же. Л. 480 (Приказ № 299 от 6 ноября 1919 г.).

704

Там же. Л. 463 об. (Приказ по ПШ № 295 от 24 октября 1919 г.).

705

Там же. Л. 501, 503.

706

Там же. Л. 530 об. (Приказ № 309 от 1 декабря 1919 г.).

707

Там же. Л. 528.

708

Там же. Л. 576 об. (Приказ № 326 от 30 декабря 1919 г.).

709

Тем же приказом уволили сотрудника РУ П.Б. Озолина.

710

Там же. Л. 548.

711

Там же. Л. 556.

712

Там же. Л. 564.

713

Там же. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 302.

714

Входящий номер секретариата председателя РВСР — 1549 от 5 февраля 1920 г.

715

Входящий номер секретариата председателя РВСР — 1550 от 5 февраля 1920 г.

716

Здесь и далее в документы слова подчеркнуты синим карандашом — предположительно Л.Д. Троцким.

717

Управление военных сообщений.

718

Входящий номер секретариата председателя РВСР — 1550 от 5 февраля 1920 г.

719

Время получения.

720

Имеются в виду события 6–7 июля 1918 г., известные в советской историографии как «антисоветский мятеж левых социалистов-революционеров».

721

«Муравьевщиной» называется попытка военного переворота, предпринятая первым Главкомом Восточного фронта левым эсером М.А. Муравьевым в июле 1918 г.

722

Здесь Г.И. Теодори лукавит: С.И. Аралов все время старался переложить на него ответственность за работу Оперода Наркомвоен.

723

Так в тексте. Следует читать: «до».

724

См. материалы: РГВА. Ф. 1. Оп. 3. Д. 6.

725

Колпакиди А., Прохоров Д. Указ. соч. С. 86.

726

РГАСПИ. Ф. 5. Oп. 1. Д. 1237. Л. 1.

727

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 618, 638.

728

Там же. С. 256.

729

Там же. С. 258–259.

730

Там же. С. 603.

731

С поправкой — по разным делам (Тинченко Я.Ю. Указ. Соч. С. 68 и сл.).

732

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 130.

733

Там же. Оп. 3. Д. 18. Л. 2.

734

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 153.

735

Там же. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 391.

736

Там же. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 318.

737

Там же. Л. 330.

738

Там же. Ф. 6. Оп. 5. Д. 70. Л. 310.

739

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 21. Л. 1. Сохранена пунктуация подлинника.

740

Там же. Л. 2. На заседании присутствовали Ленин, Дзержинский, Калинин, Каменев, Белобородов, Стасова, Петерс, Склянский, Чичерин.

741

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 474 об. — 475.

742

Там же. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 459–460.

743

Данишевский К.Х., Каменев С.С. Указ. соч. С. 58.

744

Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 51. М., 1970. С. 49 50.

745

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 393.

746

Там же. С. 248–390.

747

Альтернатива бюро была создана в ноябре 1918 г.: на правах отдела ЦК РКП(б) учреждалось Центральное бюро мусульманских организаций РКП(б), распространявшее «коммунистические идеи среди трудящихся мусульман». В марте 1919 г. статус этого органа вырос, о чем свидетельствует его переименование в ЦБ коммунистических организаций народов Востока (Известия ЦК КПСС. 1989. № 7. С. 163).

748

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 331–332.

749

Там же. С. 338.

750

Там же. С. 343.

751

Красная армия в 1920-е годы. С. 73.

752

Там же. С. 78–79.

753

См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 5. С. 156–157; № 8. С. 197.

754

Протокол заседания ПБ от 15 октября 1919 г.// Там же. № 4. С. 165.

755

И добавил: «настолько чисто стратегические вопросы, что мы смотрели друг на друга с улыбкой, как же так мы превратились в стратегов» (Ленин. Неизвестные документы. С. 381–382).

756

См.: Известия ЦК КПСС, 1990. № 5. С. 156–157.

757

Там же. С. 163. 13 ноября 1919 г. ПБ постановило сообщить И.В. Сталину, что «Политбюро считает абсолютно недопустимым подкреплять свои деловые требования ультиматумами и заявлениями об отставках».

758

Там же. № 8. С. 190.

759

Там же. № 5. С. 157, 161; 1990. № 4. С. 166.

760

Соответственно, Каменев, после назначения на пост Главнокомандующего, перестал руководствоваться указаниями Сталина.

761

Большевистское руководство. Т. 1. С. 110.

762

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 7. Л. 6.

763

См. подр.: Карпенко С.В. Указ. соч. С. 252–253.

764

Там же. С. 260.

765

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 11. Л. 1.

766

Там же. Д. 12. Л. 1.

767

РГАСПИ. Ф. 325. Oп. 1. Д. 480. Л. 20–21.

768

РГВА. Ф. 6. Oп. 1. Д. 36. Л. 432 (Приказ по ПШ от 3 октября 1919 г. № 286); Л. 460 об. (Приказ по ПШ от 23 октября 1919 г. № 294).

769

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 426–427.

770

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Д. 15. Л. 3 об. На это указывает то обстоятельство, что просьбу Г.Е. Зиновьева о введении в РВС 7-й армии М.М. Лашевича и Н.Н. Кузьмина 30 октября Политбюро решило обсудить по приезде Л.Д. Троцкого.

771

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 519.

772

Там же. Л. 520.

773

Там же. Л. 521.

774

Там же. Ф. 6. Оп. 1. Д. 36. Л. 537.

775

Там же. Л. 544.

776

Там же. Л. 546 об.

777

Заголовок документа.

778

Так датируется по содержанию. Судя по расположению черновиков документа в деле из фонда секретариата председателя РВСР (РГВА. Ф. 33987), не ранее 18 — не позднее 20 октября 1919 г.

779

На весь абзац в черновике Л.Д. Троцкий синим карандашом поставил свою визу: «Т».

780

11 мая 1919 г. Ф.Э. Дзержинский поручил заведующему Особым отделом ВЧК М.С. Кедрову «обратить особое внимание на состояние армии на Литовско-Белорусском фронте». Кедров должен был организовать особый отдел в армиях Западного фронта, где, по словам Дзержинского, наблюдались «полная расхлябанность и признаки измены». (Сб. Ф.Э. Дзержинский. С. 118–119.)

781

Рапорт руководства ВЧК (председателя Ф.Э. Дзержинского и заместителя заведующего Особым отделом И.П. Павлуновского) Реввоенсовету Республики о расследовании дела белогвардейской организации в штабе Западного фронта от 8 июля 1919 г.

«События в укрепленном районе Кронштадтской крепости и расследование деятельности организации военных специалистов, подготовившей таковые события, привели к установлению связи Кронштадтской белогвардейской организации с белогвардейской организацией штаба Западного фронта. Допрос главного участника организации Запфронта наштазапфронта и командарма 15-й Н.Н. ДОМОЖИРОВА дал возможность раскрыть центральную организацию, координирующую деятельность всех фронтов, за исключением Восточного, и подготовлявшую захват аппарата управления Красной армии в руки своих людей-специалистов. Эта центральная организации находится в Полевом штабе Реввоенсовета Республики. Задачи и цели организации: через своих людей, назначаемых на ответственные посты в армии, предполагалось захватить военный аппарат в свои руки и уже с помощью этого аппарата произвести военный переворот и установить военную диктатуру. Факты: в Серпухове организация опирается, по их предположению, на 5-й стрелковый латышский полк. В Москве через преподавателя Академии Генштаба ГРИГОРЬЕВА, имеющего связи с московскими белогвардейскими организациями, на часть расквартированных в Москве полков. С этой же целью наштазапфронта назначается командармом 15, а Эрнест ВАЦЕТИС — членом Реввоенсовета той же армии. ДОМОЖИРОВ и Э. ВАЦЕТИС должны были организовать и руководить восстанием 15 Латышской армии, где Главком ВАЦЕТИС якобы был очень популярен. Главком ВАЦЕТИС должен был встать во главе восставших частей и, по его словам, „Тряхнуть Москвой“. Помимо этого организация Полевого штаба имеет связи с Колчаком и Деникиным и Парижем, куда этой организацией передавались сведения военного и политического характера».

ВЧК и ее Особый отдел арестовали Главкома И.И. Вацетиса и и.о. начальника штаба Ф.В. Костяева — «за недонесение о существовании в Полевом штабе организации подготовки восстания и шпионаже», Е.И. Исаева, Б.И. Кузнецова, А.К. Малышева, Ю.И. Григорьева, Э.И. Вацетиса, С.С. Дылана, А.В. Ремера и А.А. Стадлера (Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926. М., 2007. С. 131–132; РГАСПИ. Ф. 76. Оп. 3. Д. 61. Л. 1–2. Подлинник — машинописный текст на бланке Управления Особого отдача ВЧК с автографами).

782

Г. Курянск Харьковской обл. — г. Воронеж.

783

Помета в черновике № 2 Л.Д. Троцкого синим карандашом на полях в прямоугольнике: «Главком? Селивачев».

784

В черновике № 2 Л.Д. Троцкий вписал 3-й пункт синим карандашом.

785

Ботмер К., фон. С графом Мирбахом в Москве. М., 1996. С. 71.

786

Реввоенсовет Республики. Протоколы. Т. 1. С. 261.

787

РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 547.

788

РГАСПИ. 17. Оп. 109. Д. 14. Л. 116.

Content

Сергей Войтиков
ТРОЦКИЙ И ЗАГОВОР В КРАСНОЙ СТАВКЕ

Введение САМЫЙ ЗАГАДОЧНЫЙ ЭПИЗОД СОВЕТСКОГО ВОЕННОГО СТРОИТЕЛЬСТВА

Глава 1 «Военный лагерь» Льва Троцкого, или Идея военной диктатуры и ее практическое воплощение в 1918 г.

Глава 2 «Непосвященные… зовут наш Полевой штаб „Красной Ставкой“»

Глава 3 Эксперимент ЦК «с оттенком озорства», или Заговор в Полевом штабе Реввоенсовета Республики

Глава 4 «Троцким велся поход против Главкома (Каменева) и принятой стратегии…»: Чья стратегическая линия будет проводиться в жизнь?

Глава 5 «Первой… жертвой буду я, как военспец, а остальные все стушуются, став за спину партии»: Судьбы арестованных генштабистов

Глава 6 «Никогда еще шаги и намерения не были известны противнику с такой детальностью, как теперь — при новой Ставке»: Реакция Троцкого и Реввоенсовет Республики

Послесловие

Иллюстрации

Примечания