Покушение на рассвете

Сначала это были подозрения, которые можно списать на случайность.

Но случайности накапливались, и Калерии стало казаться, что она сходит с ума. Если же она осталась нормальной, то сходит с ума окружающий мир.

Себя обвинять было легче. Последние недели могли свести с ума любого. Утром ты должна успеть приготовить еду на даче и постирать холодной водой. Затем — на электричке, набитой, душной, в Москву, всех ненавидя, но понимая чувства соседних сельдей в той же банке. Затем лаборатория, беготня по инстанциям, так как содержание Детского садика требовало и средств, и времени, и усилий. Затем своя работа, ведь никто ее не отменял. Наконец, вечером, хоть два-три часа надо побыть в садике. И это был самый трудоемкий отдых, который выдавался женщине средних лет. А затем снова в электричку — и на дачу, чтобы покормить собой комаров, а родственников котлетами.

И вот на эту бешеную, но банальную жизнь навалилось проклятие ненормальности — странных совпадений, пропажи вещей, неожиданных голосов и теней в саду, несчастных случаев, которые поражали добрых хороших людей, да и тех, от кого столько зависело, проклятие неожиданных жестоких и несправедливых болезней, даже смертей, и, наконец, исчезновения людей, которым никак нельзя было исчезать.

И Лере казалось порой, что она стала центром притяжения всех несчастий, всех бед, и сопротивлялась она потоку несчастий только потому, что была убеждена в обязательности и необходимости Детского садика.

В последнюю ночь перед заседанием президиума Калерия проснулась часов в пять. Оттого, что кто-то хотел войти в комнату и отворил дверь. Дверь скрипнула, и человек замер на пороге.

Калерия проснулась, но молчала. Она уже догадалась, что в комнате есть кто-то чужой и страшный.

Она лежала, затаившись, словно ее могли не заметить, проглядеть и уйти.

А надо было толкать Олега, надо было кричать, звать на помощь — Мишка услышит, — соседи близко, у них охотничье ружье. Да не в пустыне мы, в конце концов!

А она лежала, скованная ужасом. Страхом более не за себя, а за родных. Ведь этот, кто пришел, он — продолжение кошмаров и бед прошедшей недели. Он наверняка вооружен, он может выстрелить или наброситься с ножом.

Тот, у двери, дышал тихо и часто. А ей казалось, что она слышит биение его пульса.

И по тишине громко хлестали ночные предрассветные звуки.

Вот капли ровно бьют по полной водой бочке. Они срываются с крыши и играют, словно ноготки по барабану. А вот пробежала по крыше кошка, неожиданный порыв ветра зашуршал листвой, и на землю посыпались остатки ночного дождя. На втором этаже закашляла во сне бабушка.

Тот, кто в дверях, начал возить рукой справа от косяка. Там, где была вешалка.

Если бы он хотел зажечь свет, то искал бы слева.

А справа вешалка.

Может, это просто вор? Он сейчас возьмет с вешалки ее плащ и уйдет?

Стало жалко плащ. Плащ был новый, только летом привезла его из Англии.

Ну и бог с ним, с плащом, купим другой плащ, только бы пришелец не хотел чего-то иного, хуже…

И тут проснулся Олег — вернее, еще не проснувшись, вскочил и хрипло крикнул:

— Кто там?

И почему-то, сбросив на пол ноги, принялся возить пятками, искать шлепанцы, словно воров нельзя ловить босиком.

— Олег, постой! — пыталась остановить мужа Калерия.

И сквозь собственный крик и шум, поднятый Олегом, она слышала, как вор пробежал террасой и затрещали кусты, сопротивляясь его бегу.

— Здесь кто-то был? — спросил Олег, окончательно просыпаясь.

— Может быть. Я спала.

Ей не хотелось, чтобы Олег выходил наружу. Но он, конечно же, пошел, и Калерия пошла следом, накинув на ночную рубашку старый плащ.

В саду было сумрачно, полутемно, холодно, холод был не летний, а пещерный, осенний. Сентябрь рано сдал свои позиции, и листья не успели пожелтеть, а побурели и скукожились.

Еле-еле моросил дождик. На веранде были смутно видны мокрые следы сапог. И куски грязи, принесенной из сада. Калерия подошла к перилам, там, на траве и на клумбах, тоже были следы.

— Покупаю гранатомет, — сказал Олег. — Что ему нужно было?

— Мой светлый плащ, — ответила Калерия.

— Ты откуда знаешь?

— Он на вешалке висел, а теперь его нет.

— Откуда вор мог знать, что там плащ висит?

— Олежка, спроси что-нибудь полегче. Наверное, он бывал у нас. Мало ли кто приходит на дачу.

— Кто-то из знакомых?

— Иди досыпать, мой рыцарь, — сказала Калерия.

Она первой пошла в дом.

Они легли, Олег пробурчал что-то о собаке и сразу заснул. Он, видно, не успел испугаться, а в Калерии засел страх. Страх не давал возвратиться сну, страх заставлял видеть, как в саду, все ближе подбираясь к дому, скользят безликие фигуры бандитов. И что пользы, если Олег запер дверь на засов, — они же могут войти в окно. И что на самом деле было нужно тому человеку?

За окном дождик перестал, небо приняло голубой, нежный рассветный оттенок. Запела осенняя птица.

Калерия закрыла глаза и тут же почувствовала неладное.

Она поняла, что в комнате стало темнее.

Кто-то заслонил свет из окна.

Калерия вгляделась — с улицы в окно заглядывала женщина. Она приложила ко лбу ладонь, вглядывалась внутрь темной комнаты.

Лица женщины не разобрать — против света.

Калерии не захотелось, чтобы ее видели, она отвернулась от окна, и Олег, почувствовав ее страх и движение, спросил, не просыпаясь:

— Опять, да?

— За окном, — прошептала Калерия, словно боялась спугнуть женщину.

Олег сразу сел на постели.

— Нет, — сказал он, — ты ошиблась.

— Это хорошо, что я ошиблась, — сказала Калерия, но она была уверена, что не ошиблась.

Встали они в восемь. Олег убежал на станцию раньше, а Лера еще успела погладить свой костюм. Предстоял торжественный день. Она к нему стремилась так долго, что уже не хотелось праздника, хотелось, чтобы день скорее миновал. Но закончился благополучно. Не более.

Что-то неприятное торчало в душе. Калерия поняла — это ночные визитеры. Дача стояла недалеко от станции, и порой сюда забредали бомжи. Но шесть утра — не время для алкоголиков.

Дорога до станции сначала вела через поселок, по улице. Здесь было немного постоянных жильцов, поэтому утром мало кто спешил на электричку.

Калерия с отвращением надела старый плащ, в нем ходили по грибы. А хороший, новый, ночью украли. Она натянула бабушкины боты — у станции надо преодолевать строительные раскопки. Она повязала голову платком, и Мишка, который только-только спустился вниз, чтобы позавтракать, спросил:

— На рыбалку, дедушка, собрался?

Лера не оценила шутку сына. Она опаздывала.

На улице было совсем светло, под ногами скользко — почва в поселке глинистая. Редкие облака застилали небо прозрачной голубоватой мглой. Было зябко.

На углу Лера догнала Маргариту. Маргарита была злой женщиной, она продавала бабушке козье молоко.

— В Москву? — спросила Маргарита.

Она была одета так же, как Лера — как в униформе, — плащ системы «рыбалка», сапоги, платок серого вдовьего цвета.

Не дождавшись ответа от дачницы, Маргарита сказала:

— А я в Пушкино. К нотариусу. Завещание буду составлять.

Это было сказано с вызовом. Очевидно, не каждому положено писать завещание. Но кому она будет завещать козу? Давно исчезнувшему мужу или сыну, который никак не соберется ее навестить?

Они повернули за угол последнего дома. Теперь надо было пересечь лесок, до станционной площадки. Лесок был забросан консервными банками и бутылками иностранного происхождения, которые некуда сдать. Вечером лесок пользовался дурной славой, и Олег выходил встречать Калерию. Но утром он был тих и безопасен.

Прислонившись к забору, стоял человек с пустым, неподвижным лицом. Потом уже Лера разглядела его черное кожаное пальто, кепку и сапоги, измазанные желтой глиной.

— Доброе утро, — произнесла Маргарита с вызовом.

Теперь весь мир будет знать, кто из двоих воспитанная женщина.

— Чего это он? — спросила Маргарита, когда они отошли на несколько шагов.

— Я его не знаю, — сказала Калерия.

Но это была неправда. Калерия его знала — ночью он был в ее комнате. Он взял плащ. Это вор! А почему он не боится, не бежит от нее?

Еще через десять шагов Лера обернулась.

Вор стоял неподвижно, но, встретившись взглядом с Лерой, поднял руку, как провожающий на платформе.

Лера прибавила шагу.

Сзади послышался шум — она кинула туда взгляд и увидела, что мужчина ринулся в сторону, в кусты, проламываясь сквозь них, побежал, словно его что-то испугало.

— Псих какой-то, — сказала Маргарита. — Такой топором зарубит, не моргнет.

Они шли быстрее. Обеим было неладно в этом скудном перелеске.

Впереди застучал, загремел, пронесся множеством вагонов товарный поезд. Даже не поговоришь, так оглушительно он гремит.

Они почти бежали, хотя бежать не было нужды — до прихода электрички оставалось минут двадцать.

Впереди была траншея. Земля была выброшена из нее бруствером, и Лера побежала по брустверу, тогда как Маргарита шла по той стороне траншеи и что-то кричала Лере, хотя не было слышно.

И тут Лера увидела, что из-за кустов выходит тот самый человек. И держит в руке что-то черное, массивное, блестящее. Он спешил вперед, будто хотел перехватить женщин, обогнать их. Он смотрел под ноги.

Лера попыталась остановиться, но ноги заскользили по глине, и она мгновенно — не успела опомниться — съехала ногами вперед в неглубокую траншею, оставленную водопроводчиками.

Она бухнулась в лужу, в холодную, как тысяча айсбергов, воду, но не почувствовала этого и не почувствовала боли.

Она сидела по пояс в воде.

Она старалась унять сердце. Поезд еще громыхал где-то над головой. Было стыдно вылезать, потому что такой грязной женщины не может быть.

Поезд прошел. Тишина возвращалась медленно, будто наступила на звук поезда.

— Маргарита! — позвала Лера негромко.

Никто не откликнулся.

Не может быть, чтобы Маргарита убежала, оставив ее!

Лера поднялась и, держась ладонью за мокрую ледяную стенку траншеи, сделала десять шагов до того места, где были мостки, ведущие наверх.

Снаружи было даже тепло. По сравнению с жижей на дне траншеи.

Лера вытащила тело на траву. Встала на четвереньки, чтобы не съехать обратно, потом медленно выпрямилась. Маргариты не было видно. Не было и вора.

Наверное, только что пришла электричка, за гулом товарного она ее упустила — через лесок шли люди.

Лера попыталась оглядеть себя — желтые, в глине, ботинки, желтый от низа до пояса плащ, грязные руки — чудовище! И в таком виде ты собираешься ехать на торжество?

Люди, шедшие с электрички, смотрели на нее с удивлением, видно, принимали за алкоголичку местного разлива. Пошла за бутылками и упала, а может, и ночевала в траншее.

«Куда же делись остальные лица нашей драмы?» — спросила Лера себя.

От мужчины никаких следов не осталось.

А от Маргариты? От Маргариты, как ни странно, остались следы. И странные. В двух шагах от Леры, на краю траншеи, валялся воротник от плаща — вроде бы такой плащ был на Маргарите. И перчатка, а вот и вторая, пластиковый пакет с огурцами — некоторые огурцы вывалились из пакета и рассыпались темно-зелеными штрихами на желтом берегу траншеи.

Маргариту украли?

Этого быть не может.

Но попробуйте отыскать иное объяснение этой сцены.

Тогда зачем стаскивать с нее перчатки, зачем отрывать воротник плаща? Где ее черная сумочка? Удивительно, что, если Лера не теряла сознания, ее плен в траншее продолжался не более минуты.

— Маргарита! — закричала Калерия и осеклась. Не потому, что испугалась возвращения вора, а потому, что не могла убедить себя, что и перчатки, и сумка, и воротник не имеют отношения к Маргарите. Оставалась надежда, что та пошла вперед, к станции, оглядываясь, чтобы не пришлось ей, такой чистюле, тащить из болота бегемота.

Успокоив так себя — в нормальный день ей бы так просто себя не успокоить, — Лера побежала к станции. Но когда выбежала на пустую платформу — никакой Маргариты там, конечно же, не было. Лера поняла, что в таком виде в Москве появляться нельзя. Единственный выход — возвращаться на дачу, переодеваться и потом бежать к шоссе и ловить попутку.

На даче, скупо отвечая на охи и ахи бабушки и сына, Лера быстро переоделась и поспешила к шоссе.

Исчезновение Маргариты, конечно же, беспокоило ее, но ему наверняка найдется реалистическое объяснение — чудес на свете не бывает. Хотя на свете бывают разбойники и насильники.

Машина, к счастью, попалась быстро, но как Лера ни ломала голову, вся история, начиная с ночного визита вора до черной штуки в его руке, от женского лица за стеклом на рассвете до исчезновения Маргариты, не имела смысла.

Когда Калерия прибежала в институт — шофер не стал везти ее до места, и пришлось потерять полчаса на метро, — она, конечно же, опоздала. Все уже ушли к директору. Все там, с гостями. А жаль, могли бы и подождать — чей праздник, в конце концов?

Лера побежала по коридору на второй этаж, в крыло, где располагались начальственные кабинеты и конференц-зал.

В коридоре было пусто. День не присутственный, и до зарплаты далеко.

Ужасно обидно, что произошла задержка. И стыдно, ведь это ее проект. Конечно, Саша Добряк и дети смогли все объяснить, но их можно сбить, запугать, чем и будет заниматься тот толстяк из Минпроса и две методистки из старых дев. Да и сам директор может заартачиться.

Когда год назад Лера пришла к нему с идеей создания Коллективного гения, он не возражал. У него на носу были перевыборы, и, конечно, он стремился ухватиться за любое громкое начинание. Если получится — лавры поровну, сказал он тогда. Как будто разговор шел о супе. Но денег дал, часы дал, помещение для занятий дал и допустил детей до приборов и компьютеров, к которым детей обычно не подпускают.

А Лера с помощью системы тестов, разработанных молодыми энтузиастами, просеяла шестьсот школ, несколько детских и юношеских слетов физиков, прошерстила все олимпиады и собрала у себя в лаборатории шестнадцать детей — от двенадцати до семнадцати, с разными, большей частью трудными характерами, с разными психическими отклонениями, но объединенных одной общей чертой — одаренностью. Год они не расставались, год в некоторых семьях шли скандалы, а в других требовали для их детей особых условий, год, как Минпрос штурмовал институт чуть ли не с помощью ОМОНа, так как нельзя же детям не ходить в школу! Год, как смущенные, сагитированные, соблазненные Лерой преподаватели из нескольких университетов занимались с членами Детского садика по вечерам. Год… и сегодня решается судьба следующего года, решается судьба детей, за год ставших из талантов Коллективным гением. «Мы должны сплясать и спеть перед членами президиума Академии, а я валяюсь в траншее. Потому что это кому-то нужно?»

Это кому-то нужно?

Калерия даже остановилась, в ужасе от того, что такая версия могла прийти ей в голову.

И вошла в приемную директора она куда медленнее, чем бежала по коридору.

Это кому-то было нужно?..

Удивлению ее не было границ! Они отказались идти без нее!

Все ее дети — все девять, кто остался от первых шестнадцати, — обернулись к ней.

Они стояли у окна, шептались, чтобы не сердить секретаршу директора. Но при виде Калерии они все разом обернулись.

И разом ахнули.

Так и получилось: коллективное — а-ах!

Секретарша, существо средних лет и невзрачной внешности, испустила писк. Как котенок, которому наступили на лапу.

— Не сердитесь! — воскликнула Калерия от двери. — Я упала в воду, я ехала на попутке, потом расскажу. А что с вами? Вас не пустили? Вы отказались?

Они не отвечали. И, наверное, прошло секунд двадцать, прежде чем изумление улеглось настолько, что Алена Гинцбург сказала низким голосом:

— Это бред собачий, простите, Калерия Петровна.

— Хорошо ты меня встречаешь, — произнесла Калерия, вовсе не рассердившись.

— Да нет! Этого быть не может! — Арсен Исаакян кинулся к двери в кабинет директора и стал тянуть ее на себя. Арсен такой субтильный, слабенький, это было даже смешно, но секретарша не остановила его. А Алена подскочила к двери, и вместе они отворили ее так шумно и широко, словно все сразу очутились внутри кабинета, ставшего продолжением приемной.

А там… Там Лера увидела саму себя и поняла, чему так удивились дети.

Она сама, собственной персоной, стояла перед столом директора и так спешила договорить, что не обернулась на шум у двери.

— И я уверена, да, я совершенно уверена, что мой эксперимент, к сожалению, дал только отрицательные результаты! — говорила она, как вколачивала гвозди. — И нет смысла продолжать его. Надо вернуть детей в школы и дать им возможность нормально получить образование.

— Вот именно! — закричала сидевшая за Т-образным столом методистка. — Мы же неоднократно предупреждали.

— Простите, — сказала еще раз Калерия, глядя на своего двойника, в плаще, украденном с дачи, и даже с черной сумочкой, отнятой у Маргариты.

— Какого черта! — сказала Калерия. — Вы что, не видите?

Но никто ничего не видел.

Директор сначала, по близорукости, закричал, чтобы лишние очистили кабинет.

Методисты присоединились к нему. Академики смотрели баранами, лишь дети сразу приняли сторону настоящей Калерии.

И когда Калерия с черной сумочкой, сообразив, что ее затея провалилась, пошла, набычившись, на настоящую Калерию, ребята ринулись вперед и встали перед ней стенкой.

— Кто есть кто? — спросил в неожиданной тишине вице-президент.

— У нее чужая сумочка, — нашлась Лера. — У нее сумочка Маргариты Викторовны Гиндис. Она ее убила или украла…

Лже-Калерия посмотрела на сумочку, словно видела ее впервые.

Но Губайдулин, шустрый мальчик, смог вырвать сумочку раньше, чем лже-Калерия пришла в себя. Он раскрыл ее и под возмущенные крики присутствующих вытащил оттуда паспорт и столь торжественно поднял его над головой, словно был статуей с молотом в руке.

Он протянул паспорт сидевшему рядом академику и приказал:

— Читайте.

Академик громко прочел:

— «Гиндис Маргарита Викторовна». А кто это, собственно, такая?

— Я еще не знаю, что они с ней сделали.

— Кто она? — спросил академик.

Лже-Калерия кинулась к двери. Никто ее не задерживал — то ли во взгляде ее, то ли в манере двигаться было нечто настолько чужое и страшное, что даже самые отважные из мальчишек остались на месте.

— Гражданка! — лишь крикнул ей вслед академик. — Вы забыли паспорт!

Встреча с академиками завершилась благополучно, на благодушной ноте. Все тщательно делали вид, что в столь изысканном обществе ничего неприятного не могло произойти.

Программу одобрили, ребят похвалили, дали финансирование на следующий год и даже обещали помочь специалистами.

А почему бы и не вырасти первому Гениальному коллективу? Это же наши российские ребята!

В лаборатории, после завершения встречи, Калерия с ребятами устроили бурное обсуждение событий того утра.

В конце концов пришли к выводу, что Детский садик чем-то настолько напугал некую цивилизацию «X», что та решила избавиться от центра этой группы — от Калерии. И продумали они там, на Сатурне, все правильно — если из уст самой Калерии прозвучит вовремя признание в провале эксперимента, то Детский садик уже ничто не спасет. Ничто.

Но как они сделали Калерию Петровну? Это же точный дубль, словно клонировали.

Затем ребята потребовали, чтобы она отвезла их к себе на дачу.

Решили осмотреть место нападения, а потом попить чаю на даче.

Сошли с электрички и сразу замолчали. Как будто оробели, хотя Детский садик испугать было трудно.

Вот и канава, траншея, внизу в ней вода, рыжая труба, до половины ушедшая в желтую воду. На стенках траншеи — следы падения Калерии. Это место они легко отыскали.

Потом стали смотреть вокруг.

Следов мужчины не нашли, если они и были, то их смыл вновь начавшийся дождик. А вот воротник плаща Маргариты и перчатки отыскали быстро.

И тут же под кустом, в высокой крапиве, Леночка отыскала заброшенный туда ворох одежд Маргариты. Одним движением тот мужчина успел свернуть и отбросить вещи, пока Лера выбиралась из траншеи.

— Значит, они ее убили, — сказала Лена.

— Нет, — поправил ее Шимановский. — Они ее ликвидировали, растворили, испарили без следа.

— С чего это ты взял?

— Если они могут сделать действующую копию Калерии Петровны, — сказала Лена учительским контральто, — что им стоит растворить человека? Это возможно и у нас, может, не так быстро…

— Но научимся, — сказал Шимановский. — Обязательно научимся.

— Все ясно, — сказала Лена. — Они должны были убрать вас. В последний момент, незаметно, чтобы никто не хватился по крайней мере до конца совещания, до принятия решения.

— А что потом? — спросил Губайдулин.

— Потом они бы придумали. Без Калерии Петровны мы все равно бы развалились.

Все замолчали. Им не хотелось разваливаться.

— Они нас спутали, — согласилась Калерия. — Мы были в одинаковых плащах, в платках и грязных ботах. Шел дождь. Он не знал меня в лицо, специально окликнул, но вряд ли хорошо разглядел.

— А вы удачно нырнули в яму, — засмеялся Шимановский.

— Ужасно! Ты бы посмотрел, на кого я была похожа, — возразила Калерия.

— А мы сейчас проверим! — крикнул Губайдулин.

Он сделал вид, что хочет столкнуть Шимановского в траншею.

Им уже было смешно. Они не хотели долго пугаться. Они были живы, здоровы и готовы бросить вызов любым негодяям, даже в масштабе Вселенной. И они будут отныне защищать меня…

— Если они так боятся вас, мы их бояться не будем, — подытожила Алена.

Маргарита так и не вернулась домой. Никогда.

На следующий день Лера настояла на том, чтобы Олег достал машину и вывез семейство с дачи.

Губайдулин и Шимановский приехали помогать. Конечно, от Губайдулина было мало толку, но зато он был самый веселый.

Content

Покушение на рассвете