Дэвид Герберт Лоуренс

Избранные произведения в 5 томах

Книга 4

Джек в Австралии. Самсон и Далила. Рубеж. Вещи. Англия, моя Англия…

ДЖЕК В АВСТРАЛИИ

ГЛАВА I

Приезд Джека в Австралию

Он сошел на берег кротким агнцем. Я далек от мысли считать его овечкой, на которую он был похож. С чего бы его тогда выслали из Англии? Он был красивым мальчиком с синими глазами и девичьим цветом лица; но в его манере держать себя было мало убедительности: слишком уж он смахивал на тихоню.

Он сошел на берег в самой юной из новейших колоний и быстрым взглядом окинул все вокруг, но и на этот раз невозмутимое спокойствие не покинуло его. Трах! Его изящный багаж швырнули на землю, багаж, где среди всего прочего был ящик с седлом и уздечкой из свиной кожи, купленными в одном из шикарных лондонских магазинов.

За его спиной виднелся корабль, груженный шерстью, доставивший его из Англии. Это подобие гавани было Фримантлом в Западной Австралии; а в сущности могло бы находиться и всюду, и нигде.

В кармане у Джека лежало рекомендательное письмо к известному колониальному адвокату и содержало в себе, как ему казалось, чек на один Западно-Австралийский банк. В кошельке у него было пять фунтов стерлингов. В голове — несколько досадных воспоминаний. В сердце шевелилось волнующее беспокойство от сознания, что он находится в новой стране, где человек может быть действительно свободным. Он не отдавал себе отчета, что именно подразумевается под словом «свобода». Но он и не задумывался над этим.

Он ждал, чтобы события развернулись сами, как будто они его вовсе и не касались.

Все это происходило сорок лет тому назад, когда Австралия казалась бесконечно далекой и полной многообещающего волшебства. Там находили золото и жемчуг, там были непроходимый кустарник и бушрейнджеры[1], какой-то потусторонний мир, в котором заключалось все, что душе угодно.

Было также немало горя и бед, но об этом знали только те, которые бедствовали.

Но Джеку не было еще и восемнадцати и он многого не знал.

Он мало обращал внимания на окружающих, но видел над собой ясное небо, с западной стороны — чистую гладь моря, блестящий, как серебро, песок, а воздух был воздухом нового мира, неведомого до сих пор людям.

Единственная награда, когда-либо полученная Джеком в школе, была Библия. Язык ее казался ему волшебным, и в подсознании перед ним вечно витали библейские образы и картины. Так и теперь, в немом молчании, юношески робея, он все припоминал одни и те же слова: «и будет новое небо и новая земля».

На пристани царило оживление. Люди толкались без толку на палубе, носильщики бегали с багажом, звенела цепь и переселенцы, маленькими группами, растерянно пересчитывали свои пожитки, перекидывая узлы, завязанные в старые ситцевые платки.

Это была родина его матери. Здесь она родилась и воспитывалась. Сколько раз он слышал от нее рассказы об этой стране, внимая, как сказке, ее словам. Так вот как всё выглядит на самом деле! Как могла она думать, что ее место здесь? Неужели кто-то мог чувствовать себя здесь дома? А его место было в Бедфордском колледже. Но при мысли об этом он испытывал отвращение и снова стал жадно всматриваться в окружающую его обстановку.

Джек дожидался мистера Джорджа, адвоката, к которому у него было рекомендательное письмо. Мистер Джордж, плотный, подвижный человек, встретил его у трапа и через мгновение снова затерялся в толпе, покинув на произвол судьбы своего юного питомца. Джек терпеливо поджидал его.

Мистер Джордж! Сколько уморительных историй рассказывала про него мать! Но глядя тут, на пристани, на него — пожилого, полного и несомненно старомодного, Джек с большим трудом мог представить себе в нем лихого колониального героя из рассказов своей матери. Западная Австралия 1882 года. Джек прочел на пароходе все, что было о ней написано в официальном отчете. Три года тому назад колония отпраздновала свое пятидесятилетие. Многие еще помнили крах первой попытки поселения вдоль Лебяжьей реки. Капитан Стирлинг привез первый транспорт будущих поселенцев. Правительство обещало не осквернять страны ссылкой уголовников. Но обещание не было сдержано. Преступники появились, — появилась и каменная тюрьма. Он знал об этом из рассказов матери. Но он знал также, что теперь ссыльных больше не было. Тюрьма бездействовала более десяти лет.

Каждая страна переживает периоды подъема и упадка. И Старый мир должен был первым долгом сплавить в Новый свои прегрешения: первый транспорт состоял из грешников. Таковы были слова его матери. Джек испытывал к ним нечто вроде симпатии. Чувствовал симпатию и к пустому зданию. Ведь и он сам был тайным грешником. Он чувствовал, что родился таковым, точно так же, как родился с хорошеньким невинным личиком. Он был грешником, Каином. И не потому, чтобы знал за собой какие-нибудь особенные прегрешения. Нет, этого он вовсе не думал, как не помышлял согрешить когда бы то ни было в жизни.

Но дело было не в этом. Люди, которые грешат и это знают, обыкновенно отлично устраиваются в жизни. Джек знал, что он никогда не сумеет поладить с жизнью. Он знал, что он всегда и повсюду будет считаться грешником, осужденным с самого дня своего рождения. Быть может, это было наследие материнской беспечности, страстной, бурной австралийской крови. Быть может, наоборот, это был рикошет в сторону, от военно-джентльменской натуры отца. Отец его был офицером армии Ее Величества. Быть офицером армии Ее Величества всегда казалось Джеку чем-то опереточным и смешным! Он знал, что отец был «хорошим человеком», «господин полковник — твой отец — такой прекрасный человек; ты должен быть тоже хорошим мальчиком и быть похожим на него». Джеку с самого начала было ясно, что именно этого он и не хотел. В этом, вероятно, и заключался грех, или корень зла.

Нельзя сказать, чтобы он не любил отца. Отец был добр, прост и приветлив. Но мальчику он всегда представлялся чем-то неправдоподобным, вроде полицейского в театре марионеток.

Джек любил свою мать какой-то «перемежающейся» любовью, потому что иногда она бывала в Англии и жила с ним, большею же частью уезжала с отцом то на Ямайку, то в Индию или Хартум — названия, которые он знал наизусть — и оставляла мальчика на попечение старой тетки. До тетки ему было мало дела. Но он любил горячую, несколько сумбурную жизнерадостность своей матери. Она была красивой, пышной австралийкой, с теплым оттенком кожи, забавно-добродушной, насквозь пронизанной веселой чувственностью и как-то, по-своему, доброй. Она грелась на солнце, смеялась, не любила ссориться, не любила слез. Когда приходилось расставаться с мальчуганом, легкая судорога сводила ей лицо, что делало ее некрасивой; поэтому ребенок радовался, когда она быстро уходила. Но мать была влюблена в мужа, а он еще больше в нее, поэтому она, громко смеясь, уезжала с ним за тридевять земель, ладила со всеми и раскидывала свое походное ложе — совсем по-колониальному — где приходилось, но всегда с некоторым оттенком чувственной расточительности: персидские ковры, шелковые подушки и дорогие наряды. Она иногда могла привести в ужас всех настоящих английских дам; но серьезно порицать ее никто не решался — она была «славным малым», но невольно несла за собой пряную, чуть сладострастную струйку — чего? да, пожалуй, — греха.

Джек испуганно встрепенулся, схватившись за шляпу и чуть не уронив ее на землю; он сообразил, что его представляют двум мужчинам. Они рассеянно пожали ему руку, украдкой усмехнувшись друг другу. Джек густо покраснел и смутился, будучи уверен, что смеются над ним.

— Мистер Белл и мистер Сваллоу. — Мистер Джек Грант из Англии! — Представлял мистер Джордж.

Джек ничего не понимал. Чему так безумно смеялись эти два человека? Белл встречал его отца, капитана Гранта, в 1859 году. Он женился на младшей дочери штабного врача со станции Вуламуло, фамилия которого была случайно тоже Грант.

Господин сказал:

— Очень рад познакомиться с вами! — Чем чрезвычайно смутил Джека, который не нашелся, что, собственно, ответить. Было ли учтиво сказать: «покорно благодарю», или «совершенно взаимно» или же «также очень рад»? Он пробормотал: «Добрый день».

Впрочем, это было безразлично, ибо оба незнакомца продолжали смеяться, а мистер Джордж принял свой обычный колониально-рассеянный вид, надул щеки и, не обращая внимания на явное смущение мальчика, поплелся с одним из джентльменов, — Беллом или Сваллоу — Джек не мог это определить — по направлению к поезду.

Оставшийся джентльмен — Белл или Сваллоу — обходительно потрепал по плечу необходительного юношу.

— Новичок, не так ли? Ни в чем разобраться не можете? Ничего, я помогу вам! — и они пошли за теми двумя. Джек шел, ошеломленный, рядом со своим новым знакомым.

Вместо того, чтобы очутиться в Австралии, как полагается, он свалился в нее кубарем, вниз головой.

Маленький, пожирающий дрова паровозик пыхтел перед крошечным поездом, состоящим из открытых вагонов: Джек заметил сложенные на тендере поленья. «Да, мы топим дровами. Берем с собой столько, сколько можно. А когда у нас долгий путь, до Йорка, и запаса не хватает, мы останавливаемся в лесу и все пассажиры выходят, чтобы нарубить новый запас. Видите топоры? Их всегда берут с собой».

Все три спутника Джека, с лицами, окаймленными старомодными бакенбардами, вынули, как только уселись, кисеты с табаком и стали набивать свои трубки. Все трое были толстые, носили свободное платье и держали себя до того непринужденно, что окончательно смутили Джека. Он сидел среди них довольно чопорно и вспоминал рассказы матери. Ее отец, штабной врач Грант, во время первого своего плавания на военном судне, добрался до Лебяжьей реки. Он прибыл с капитаном Фриментлом, который от имени Его Величества короля Георга IV вступил во владение страной. Тогда стояла середина зимы — июнь 1827 года, и это был дед Джека. Теперь стояла середина зимы — июнь 1882 года, и тут был всего-навсего Джек.

Середина зимы! Ясное голубое небо и теплый, кристально-чистый воздух. Все деревья зелены, но несколько потускневшей зеленью, песчаная почва суха. Похоже на английский июнь, середину английского лета. Как можно это называть серединой зимы? — Разве что из-за блеклой зелени кустарников.

Они проехали мимо ссыльной тюрьмы. «Учреждение» просуществовало недолго. Примерно с 1850 до 1870 года. Он припоминал, что мать его отзывалась о ссыльных с похвалой, они были настоящим благодеянием для колонии.

Ссыльные были необходимы, дабы произвести впечатление — ссыльные с их законами, дисциплиной, правительственным снаряжением и каторжными работами. Солдаты, врачи, стряпчие, духовные пастыри и земное начальство… наконец, насильно повинующиеся ссыльные — вот что было фундаментом колонии.

Джек сидел смирно, погруженный в собственные мысли, до тех пор, пока один вопрос мистера Джорджа не заставил его встрепенуться.

— «Ну-с, сударь, за что вы, собственно, сюда сосланы?»

Это была обычная колониальная шуточка, сохранившаяся с тех времен, когда еще были ссыльные. Но, к несчастью, Джек почувствовал себя задетым. Его действительно сослали, потому что дома он всех только стеснял. Его чересчур притягивало общество низших! Слишком много времени торчал он в конюшнях! Проявлял слишком много равнодушия ко всем светским требованиям! Они опасались, что бутон превратится в шалопая. Поэтому они сплавили бутон к антиподам, дабы он распустился в обратном порядке. Но Джек вовсе не намеревался сдаваться.

— Для изучения сельского хозяйства, — ответил он. Это было верно. Но что стояло в письме отца? Он покраснел и с вызовом поглядывал внезапно потемневшими синими глазами. — Меня выгнали из школы… — продолжал он спокойно, — и потом исключили из сельскохозяйственного училища. Поэтому я приехал сюда на год раньше. Но я приехал бы во всяком случае, чтобы стать фермером.

Он кончил, запинаясь. Он ненавидел взрослых, и в особенности, когда они учиняли допрос.

Мистер Джордж предохраняюще поднял руку.

— Ни слова больше! Ваш отец не упомянул ни о чем! Расскажете тогда, когда ближе узнаете нас, когда захотите этого сами. Вам не в чем себя обвинять. Я позволил себе глупую шутку. Забудьте про нее! Вы приехали, как сообщает ваш отец, чтобы жить в деревне. Я знал вашего отца задолго до вашего рождения. Но вашу мать я знал еще лучше.

— Я тоже, — сказал мистер Сваллоу. — И сожалел о том дне, когда один офицер похитил ее из нашей Западной Австралии. Кетти Грант была возросшим у нас цветком и мне не довелось встретить в Англии розу лучше ее.

Джек покраснел еще сильнее.

— Впрочем, — лукаво заметил мистер Джордж, — если у вас имеется про запас какая-нибудь школьная история и вы желаете нам ее рассказать — валяйте, сын мой! Никто из нас еще не забыл, как на время учения ссылался в Англию!

— Ладно! — ответил Джек. Он всегда говорил «ладно», когда не знал, что сказать. — Вы имеете в виду сельскохозяйственную школу? Ладно! Ну, так я был там самым младшим конюхом, должен был чистить упряжь и т. п. Накануне вечером мы, видите ли, набедокурили. Мальчики ненавидели школьный совет, потому что нам давали к ужину хлеб с сыром без масла и какао без молока. А мы ведь не были малышами! Большинство мальчиков были, в сущности, взрослые мужчины восемнадцати, девятнадцати, двадцати и даже двадцати трех лет. Я был младшим. Мне-то это было безразлично. Но другим мальчикам — нет. Многие из них уже провалились на приемных экзаменах в армию и флот, были рослыми, голодными ребятами, можете быть в этом уверены.

— Могу себе представить, — согласился мистер Джордж.

— Ну, так вот, мы и набедокурили. Они посадили меня к себе на плечи, а я выбил окна в квартире директора. — По лицу Джека видно было с каким наслаждением он выбивал эти стекла.

— Чем? — заинтересованно спросил мистер Джордж.

— Деревянным гимнастическим шестом.

— Преднамеренное разрушение собственности. Брр!

— Директор испугался. Но он призвал на помощь черта и объявил, что поедет в город и пожалуется на нас совету. Велел заложить экипаж, чтобы поспеть к девятичасовому поезду, и я должен был ему запрягать…

Джек умолк; ему не хотелось продолжать.

— Ну, и что же дальше? — подбодрил его мистер Джордж.

— А дальше, когда я отпустил лошадь, директор так неловко дернул вожжами, что лошадь испугалась и понесла.

— Неужели он не мог с ней справиться? Человек в его положении должен уметь управлять лошадьми.

Джек пристально взглянул на своих спутников. На его лице было то неуловимое выражение полной невинности, которое сглаживало выражение противоборства, — не на жизнь, а на смерть.

— Вожжи не были пристегнуты, сударь. Никто не смог бы править лошадью! — спокойно ответил он.

На лице мистера Джорджа появилось выражение не то удовлетворения, не то опасения. Но он был настоящим колониальным типом. Он должен был выслушать до конца рассказ о сопротивлении господствующим властям.

— Каков же был финал? — спросил он.

— К сожалению, директор сломал себе ногу, — сказал Джек.

Три австралийца разразились хохотом. Главным образом потому, что Джек сказал «к сожалению» и, видимо, это чувствовал. Действительно, ему было жаль раненого. С той минуты, как директор очутился на земле со сломанной ногой, Джек стал видеть в нем не начальника, а только человека. И, по-человечески, раненый его беспокоил.

Но если бы пришлось начинать все сначала, он, вероятно, поступил бы так же. Не то, чтобы он сожалел, но в душе был все-таки смущен. Это делало его смешным.

— Да вы буян, — заметил мистер Джордж, снова озабоченно покачивая головой.

— Итак, вас выгнали, — прибавил мистер Белл, и ваш отец решил, что самое разумное это перегрузить вас сюда. Конечно, самое для вас разумное! Ручаюсь, что там вы ничему путному не научились.

— Что вы! Мне думается, что я, наоборот, многому научился.

— Когда сеют, да когда жнут, а вдобавок какое-нибудь латинское изречение?

— Нет, сударь, я научился ветеринарии.

— Ветеринарии?

— Да, сударь, заведующий конюшней был ветеринар, и у него, как он это называл, была «слабость». Когда был здоров, он обучал меня ветеринарии, а когда начинался припадок, я ездил за ним в харчевню и привозил его обратно под соломой, в благодарность за обучение.

— Недурная школа, черт возьми, — проворчал мистер Джордж.

— О, это все не было предусмотрено в школьной программе. Моя мать говорит, что если хорошенько поискать, то и в раю можно найти негодяев.

— А вы их разыскиваете? На вашем месте я не стал бы этим заниматься! Особенно в этой стране! На вашем месте я не стал бы лечить скот ради пьяного конюха. Не стал бы также бить окна и плохо запрягать экипаж. И скажу вам почему: это становится привычкой, переходит в обыкновение иметь дело с шалопаями, а тогда вам самому крышка! Ибо здесь, в этой стране, вы достаточно увидите бродяг и негодяев. Это огромная страна, где честный малый может идти своим путем, на край света, если ему угодно. Но стоит ему уклониться от прямого пути и ослабеть, как Австралия ломает его. Берегитесь этой страны, дорогой мой, и не шутите с нею! В Англии, дело другое, там не грех подшутить над старым хрычем. Им это там поделом! Но здесь — нет! Возьмите в руки все ваши силы и всю вашу смекалку для борьбы с кустарником. Страна велика и обильна! Ей нужны люди, люди, а не проходимцы! Вы можете идти своей дорогой и делать, что хотите: будь то сельское хозяйство, будь то овцеводство; можете попытать счастья на золотых приисках. Но что бы вы не предприняли — действуйте как мужчина! Будьте честны с собой и не обращайте внимания на других. Будьте честны с собой!

Джек высунулся в окно и смотрел на тянущийся милями по светлому горизонту с обеих сторон темно-зеленый кустарник. Ему казалось, что он слышит слова матери:

— Заслужи себе доброе имя в собственных глазах и не обращай внимания на мнение людей. Ты сам должен чувствовать, когда в тебе горит настоящее пламя.

Эта история про «настоящее пламя» отнюдь не была ему ясна. Он был склонен думать, что почувствовал его, когда бил окна и когда лечил скот с пьяным ветеринаром. Он сидел, не двигаясь, а австралийцы продолжали свой разговор о колонии.

— Есть ли у вас терпение, выдержка? Есть? Колония нуждается в них, как нуждается в ваших детях, в ваших костях, которые вы оставляете ей, в вашем усердии, ваших надеждах, в вашей жизни, равно как в жизни ваших детей и внуков. И ей безразлично — остаетесь вы или уходите. Она сонно выжидает. Ей не к спеху. Ей нужны миллионы вашего брата. Она бесконечно долго ждала и бесконечно долго еще может ждать. Но ей нужны люди. Поняли? А отъявленных лентяев и бездельников она пожирает.

* * *

Джек не видел конца-краю этим разговорам и мало-помалу как-то притупел. Поезд милостиво остановился у станции, отделенной забором от песчаной площади. Какой-то носильщик, приложив ладони рупором к губам, завопил для большей Ясности: «Перт!» Где мог, действительно, быть город? Все вышли из поезда. Город вставал из песка: деревянные дома с деревянными верандами, заметенными песком.

ГЛАВА II

Близнецы — «овечки».

Джек чувствовал себя после долгого путешествия утомленным и больным. Он был уничтожен, несчастен и все вокруг виделось ему потускневшим, как сквозь немытое стекло… После долгих дней на пароходе он не мог еще привыкнуть к твердой земле под ногами. Он дожидался на платформе. Мистер Джордж опять куда-то исчез. Поезд уже ушел обратно.

Наступил вечер и заходящее солнце сияло на западе, где расстилалось огромное, пустынное море и разливало в прозрачном воздухе аметистовый отблеск, окутывавший деревянные дома, магазины и всю песчаную местность. Но Джек видел всю эту магическую ясность нового мира пасмурной, как сквозь пелену тумана. Он чувствовал освежающее прикосновение ночи, которая внезапно спустилась с неба. И ему казалось, что он смотрит через обратную сторону бинокля на далекую-далекую страну.

Куда пропал мистер Джордж? Может быть, он ушел, чтобы еще раз прочесть письмо или чтобы справиться в банке о чеке? Все пассажиры разошлись со станции, экипажи разъехались. Что делать? Не стоит ли разузнать про какую-нибудь гостиницу? Но мистер Джордж уже подходил к нему с серьезным выражением лица.

— Ваш ветеринар считал, что у вас есть несомненные способности к этому делу? — спросил он.

— Он это утверждал. Отец матери был морским хирургом — быть может, это от него.

— Нисколько, я был знаком со стариком, он ведь тоже был чудаком. Но он в могиле, и мы помянем его только добрым словом. Нет, мне просто хотелось узнать ваши наклонности! Ваш отец желает, чтобы вы на год отправились на какую-нибудь ферму и ассигнует вам один фунт стерлингов в неделю. Вам это известно?

— Да, надеюсь, что этого хватит.

— Конечно, хватит, если вы расчетливы! Я подумал о ферме Эллис. Близнецы как раз у меня. Эллисы — ваши родственники и мои тоже. Все мы здесь, в колонии, подразделяемся на группы и кланы и все между собою в родстве. Ваша мать принадлежит к клану Эллисов. Ферма Эллиса недалеко отсюда и хорошо им самим обработана. Только у него в семье есть хорошенькие юные овечки, да еще дети моей кузины. Так что, если вы сами волк в овечьей шкуре — с виду-то вы очень смирны! — то лучше мне вас туда и не посылать. Молоденькие девчонки и мальчишки, выросшие там, в кустарнике… — послушайте-ка, дорогой мой! Отец прикрыл все ваши проделки молчанием, но вы ведь стоите не перед судом и со мной вам стесняться нечего. Скажите-ка откровенно, почему вас исключили из школы в Бедфорде?

Джек с минуту помолчал, кончик носа его побледнел.

— Меня поймали, — сказал он беззвучно, — в кулачном бою между командами после футбола. Было много других, кроме меня, но они все удрали, а полиция приметила меня из-за школьных цветов на моей фуражке. Отец только что вернулся с Цейлона и был за меня. Но директор заявил, что в назидание другим и ради репутации школы меня лучше исключить. Директор сказал, что ему жаль меня выгонять.

Мистер Джордж высморкался в огромный, желтого цвета с красными горошинами, носовой платок и молча посмотрел вдаль.

— Мне кажется, что вы, некоторым образом, пострадали за других, — неуверенно промолвил он.

— Вероятно оттого, что мне это безразлично, — ответил Джек.

— Но вам это не должно быть безразлично.

— Почему так?

Ответа не последовало.

— Не знаете ли вы, сударь, в какую гостиницу мне лучше всего пойти? — спросил Джек.

— Ни в какую. Вы пойдете ко мне. Но смотрите! У меня две племянницы, близнецы, дочери Эллиса, к которому я хочу вас послать. Они у меня, а также другая моя племянница — Мери, которую я очень люблю. Она по фамилии не Эллис, а Рат, сирота, и живет у своей тетки Матильды, моей сестры. Я буду приглядываться, как вы будете себя вести здесь, в Вандоу — так называется ферма Эллис. Завтра я вас туда отвезу. Но вы сами понимаете, куда я вас посылаю: в стадо невинных овечек, которые вряд ли видели когда-нибудь козла. Итак, если вы волк в овечьей шкуре… Ну, я пойду за носильщиком, а затем — вперед.

Они сошли с платформы на песок — первый опыт Джека в области «хождения по пескам». Песок был глубокий, тонкий и рыхлый, и мальчик был рад, когда они наконец дошли до улицы.

Мистер Джордж заговаривал со всеми встречными, и мужчинами, и женщинами. Дамы казались слегка старомодными, на мужчинах туалет их нижнего этажа был раза в четыре шире, чем нужно.

— Почему директору в Бедфорде было жаль вас исключать? Вы, верно, хорошо учились?

— Я знал хорошо только Библию и Шекспира. Все остальное плохо. Верно, ему было жаль потерять хорошего футболиста.

— Так, еще что?

Если бы Джек был мямлей, он бы уже заныл. Но он был забронирован непрошибаемым хладнокровием.

— Я считался капитаном первой футбольной команды, — ответил он самым равнодушным тоном. — И неплох по части крикета. Имею кубок за соревнования по бегу. Я говорю все это потому, что вы меня спрашиваете.

Мистер Джордж привел Джека в полное изумление, обернувшись и став перед ним посреди улицы, как Валаамская ослица, широко расставив ноги в слоновьих брюках, пыхтя и протягивая ему свою могучую лапу. Он крепко пожал ему руку и произнес:

— Ты по душе мне, сын мой, да, ты мне по душе!

* * *

Пока они шли, Джек внимательно смотрел по сторонам, рассеянно слушая бесконечные разглагольствования старика. Он видел предназначенные для построек песчаные участки, разбросанные кое-где неказистые новые строения. Свернув в недомощенный переулок, они приблизились к двухэтажному дому с узкими верандами, голые балки которых покоились прямо на песке. Не было ни сада, ни забора, была лишь тропинка, протоптанная по песку, крыльцо, выкрашенное в белый цвет, медный звонок, узкая деревянная терраса и на ней несколько горшков с цветами.

Мистер Джордж открыл дверь и впустил Джека в крохотные, узкие деревянные сени. Чудесно пахло едой. Джек вскарабкался по узкой, дребезжащей лестнице и был введен в приготовленную для него комнату; кровать с пологом, с вязаным покрывалом и подушки с накрахмаленными наволочками, большой комод красного дерева с зеркалом, умывальник с полным фаянсовым прибором. Вторая Англия! Даже сундук его стоял уже на месте, и щетки из него были вынуты.

Он приехал!

* * *

Когда он приводил себя в порядок, перед дверью его послышалось щебетание. Он подождал, пока все снова затихло, и только тогда открыл дверь, чтобы спуститься вниз. Но за дверью стояли, пересмеиваясь и краснея, две девочки и ждали подходящего момента, чтобы наброситься на него.

— Ну, разве он не «beau»? — воскликнула как бы про себя одна из девочек. Другая заливалась громким смехом.

Джек окаменел и покраснел до корней волос. Но на мгновение его синие глаза остановились на лицах девочек. Это, очевидно, и были близнецы. У обеих были одинаково тонкие, мягкие, слегка смуглые, теплого колорита лица, чуть-чуть дикие, характерные черты. Но у одной темно-русые волосы были курчавы, вились на висках, а из-под прямых бровей глядели робко, дико и одновременно нагло странные желто-серые глаза, как у притаившейся в кустарнике рыси. У другой были синие глаза и большой нос. И это она воскликнула «разве он не beau?»

Первая, с желтыми глазами, неловко протянула руку и, взглянув на него, сказала:

— Верно, ты — кузен Джек. Beau?

Он пожал руку сперва одной, потом другой и не нашел ни одного подходящего слова в ответ. Предводительницей была очевидно та, с желтыми глазами.

— Чай подан, — заявила она, — ты ведь сойдешь вниз?

Она сказала это через плечо. В ее курчавых волосах был тот же огневой оттенок, что и в глазах, только брови были темнее. У нее лоб, решил Джек, как у гипсового изваяния Минервы. И как странно она смотрит исподлобья через плечо! Забавные «овечки»!

Обе «овечки» побежали вниз рука об руку. Это положительно требовало некоторой храбрости. Но, очевидно, они к этому привыкли.

Джек принимал общественную жизнь в доме, как нечто, что надлежит переносить молча. Девчонки были, очевидно, придатком к общему несчастью. Он слышал, как они влетели в гостиную, возглашая:

— Он идет, «Beau» идет!

— Я думал, что его зовут Джек?

— Его зовут Бо!

Он поджал локти и вошел в гостиную; крахмальный воротничок сильно жал. Он заметил обычно-отвратительное убранство гостиной, еще более пустой, чем у них в доме; бархатные подушки на волосяных диванах и зеленый ковер; высокую, полную женщину с рыжими волосами, в шелковом платье и с золотой цепочкой, которую мистер Джордж представил госпожей Ватсон, иначе — тетей Матильдой. Она положила свои руки в кольцах с бриллиантами на плечи Джеку и стала разглядывать его, что показалось ему занятием совершенно отвратительным.

— Милый мальчик — вылитый отец! Как поживает ваша милая мать? — И она поцеловала его вопреки его внутреннему негодованию. Ибо ей уже было сорок два года.

— Хорошо, благодарю вас! — ответил Джек, подумав при этом, что, не видав матери уже более шести недель, он так же мало знает об этом, как и тетка Матильда.

— Вы свечу потушили? — спросил мистер Джордж.

— Нет, не потушил, — ответила огненного цвета девочка. — Я сделаю это за него. — И она метнулась к лестнице, как пантера.

— Верно, близнецы сами представились? — спросил мистер Джордж.

— Нет, они этого не сделали, — ответила оставшаяся девочка.

— Только окрестили вас «Beau». Ну, что же, я уверен, что рано или поздно вы будете чьим-нибудь beau. Это Грейс, Грейс Эллис, — знаете, там, где вы будете жить; а сестру ее, которая пошла потушить у вас свечу, зовут Моникой. В этом сухом месте невозможно жить без необходимой осторожности с огнем. Большинство людей уверяет, что их нельзя отличить друг от друга, но по-моему это пустяки. Вот и их отец, — добавил мистер Джордж, и тетя Матильда направилась к двери, тогда как близнецы не проявили никакого интереса. «Огненная» глазела на Джека и кружила вокруг него, как гибкая пантера, чтобы лучше оглядеть его со всех сторон, и словно намереваясь кинуться на него, точно кошка на птицу. Все еще робея, не теряя, однако, самообладания, он держал себя с юношеской грацией и в то же время несколько чопорно.

Мистер Эллис был толст, чисто выбрит, краснощек, мешковат и по виду добродушен.

— Этот молодой человек — мистер Грант, в Австралии известен под псевдонимом «Beau», окрещен мисс Моникой Эллис.

— Простите, мисс Грейс, — огрызнулась Моника.

— Чай подан! Чай подан!

Они направились в столовую, где был накрыт длинный стол. Тетя Матильда уселась за чайник, мистер Джордж на противоположном конце, за грудой тарелок; остальные расселись где попало. Джек сел скромно по левую сторону от тети Матильды, после чего огненная Моника немедленно заняла стул напротив него.

Появилась кухарка с прикрытым металлической крышкой блюдом; за ней шла маленькая, смуглая, некрасивая, тихая девочка, которая несла блюдо с овощами.

— Моя племянница Мери, Джек. Она живет у тети Матильды, которая ни за что не уступает ее, а то бы я непременно взял девочку к себе. Теперь вы со всеми знакомы. Что у нас к чаю?

Он грозно взмахнул ножом. Затем, приподняв крышку, обнаружил жареного поросенка. Тем временем Мери кивнула Джеку и взглянула на него своими большими черными глазами. Можно было подумать, что в ней течет туземная кровь. Она села и стала накладывать зелень.

— Грейс, в молоко попала муха, — сказала тетя Матильда, наливавшая уже в огромные чашки чай. Грейс схватила кувшин и нехотя поплелась из комнаты.

— Джек, вы пьете так же, как ваш отец, с сахаром и молоком? — спросила тетя Матильда.

— Зови его Бо! Это его имя здесь. Джон слишком чопорно, а Джек обыкновенно, — воскликнул мистер Джордж, до локтей погруженный в разделывание жаркого.

— «Бо» мне нравится, — заметил Эллис, который вообще разговаривал мало.

— Мери, горчица есть? — спросила тетя Матильда.

Джек сделал вид, что встает, но тетя Матильда схватила его за рукав и посадила на место.

— Сидите смирно, она знает, где взять.

— Моника, обноси чашки.

— Какую часть поросенка вы предпочитаете, Джек? — спросил мистер Джордж.

— Матильда, хочешь этот? — он поднял на вилку кусок.

— Где хлеб? — засуетилась тетя Матильда. — Джон наверно ест мясо с хлебом. Принеси кузену хлеба, Грейс.

«Все бегают как сумасшедшие», — с отчаянием подумал Джек, принимаясь есть в этой общей суматохе. Нет ни прислуги, ни покоя!

— Что, девочки идут сегодня в концерт? — спросил мистер Джордж.

— Если кто-нибудь проводит нас, — ответила Моника, кинув на Джека пламенный взгляд.

— А на что же Бо? — заметил мистер Джордж. — Бо, наверно, охотно пойдет. — Под хищными взглядами Моники, Джек не нашелся ничего ответить.

— Оставьте бедного мальчика в покое! — заступилась тетя Матильда. — Он проехал шесть тысяч миль, а вы тут же гоните его в концерт. Оставьте его спокойно посидеть дома со мной и поболтать о его близких. Разве ты не идешь в концерт?

Это было сказано Эллису, который отпил глоток чаю и молча покачал головой.

— Я бы с удовольствием пошел в концерт, — проговорил Джек, повинуясь странному взгляду желтых глаз Моники и открытому — черных глаз Мери.

— Правильно, мальчик! — одобрил мистер Джордж.

Впервые за всю свою жизнь Джек оказался в действительно женском обществе. Он инстинктивно избегал женщин и в особенности девушек. Он считал, что в их присутствии ему грозит какая-то опасность, как будто, если он не будет остерегаться, кто-то схватит его за шиворот. Обыкновенно он доверял только мужчинам. Но почему-то эти два старика вовсе не казались ему защитой. Наоборот, они как будто предавали его на съедение этим двум «овечкам». В Англии между мужчинами был в обычае дух солидарности. Один защищал другого от женщин. Здесь они бросали друг друга на произвол судьбы, как только на сцену появлялись женщины. Мужчины отдавали им поле деятельности.

— У тебя есть вечерний костюм? — спросила Грейс, которая вечно что-нибудь придумывала.

— Да, более или менее.

— Прекрасно, надень его пожалуйста!

— Оставь мальчика в покое, — вступился мистер Джордж. — Пусть идет в чем хочет.

— Нет, — вмешалась тетя Матильда, — у него красивая внешность его отца. Джон должен показать товар лицом. Мне кажется, я тоже пойду в концерт.

После ужина все засуетились. Моника помчалась наверх, чтобы зажечь ему свечу.

— У тебя еще много времени, — сказала она, как будто желая просветить его насквозь.

— Хорошо, — произнес он своим юным, ломающимся голосом, начиная злиться, пока она, наконец, не ушла из комнаты.

Джек уже завязывал галстук, когда послышался шорох и стук в дверь. Раздался голос тети Матильды:

— Уже пора! Вы готовы?

— Сию минуту! — крикнул он голосом, срывающимся, как у молодого петуха.

Но дверь тихо приоткрылась и показалась тетя Матильда.

— Он завязывает галстук, — успокоительно сказала она, заметив, что Джек уже в приличном виде. И проплыла вперед. За ней нерешительно продвигались Грейс и Моника, в самых дверях стояла Мери. Джеку казалось, что тетя Матильда — самая противная из всей компании, Моника — самая наглая, Грейс — самая невоспитанная, а Мери, с ее смиренным лицом, — самая отталкивающая. Он неуклюже возился со своим галстуком.

— Дайте завязать Мери, — предложила тетя Матильда.

— Нет, нет, — залаял он. — Я сам могу!

— Войди, Мери, завяжи галстук Джону!

Мери тихо подошла к нему.

— Дай, я сделаю, Бо, — сказала она тихим, вкрадчивым голосом, глядя на него своими чернильными глазами, взглядом, от которого в коленях его возникла мелкая дрожь, а горло сжалось. Он весь покраснел, но борьбы с галстуком не оставил.

— Так он никогда не будет готов, — объявила Моника.

— Дай же мне сделать, — попросила Мери и решительным движением вырвала у него из рук концы галстука. Он затаил дыхание и глядел в потолок с таким чувством, как будто она его поджаривала.

Этой дьявольской кошке Мери понадобилась целая вечность, чтобы завязать узел.

Она закончила, когда он уже начинал задыхаться.

— Это твои лучшие подтяжки? — спросила Грейс. — Какие миленькие, с бутонами роз. — И она потрогала тесьму.

— Какие у него чудесные ресницы, — заметила Грейс.

— Его можно принять за девочку! — добавила Моника.

— Но только пока не видишь его ушей, — решительно заявила Мери.

Он понял, что Мери хочет заступиться за его мужественность. Он задыхался, как будто бы воздух вокруг него был огнем. Он должен был уйти или умереть. Он живо влез в куртку и одним махом надел манжеты.

— Какие смешные зеленые запонки! — удивилась Грейс. — Это фарфор?

— Малахит, — сказал Джек.

— Что это такое — малахит?

Ответа не последовало. Он надел белое кашне.

— Посмотрите-ка, его монограмма вышита лиловым шелком!

Наконец-то он был в пальто и на улице.

— Расстегни пальто, чтобы был виден пластрон рубашки, — сказала Грейс, насильно расстегивая его пальто. — По-моему так прелестно! Не правда ли, Моника, он прелестен? Каждый спросит, кто он.

Главное в жизни — терпение. К этому выводу сводилась вся философия Джека. И в этот вечер он доказал это на деле.

Концерт был благотворительный. Пел церковный хор, играл скрипач из Германии, певица из Мельбурна пела народные песни, блистали местные знаменитости. Тетя Матильда сидела на краю ряда, а остальные были втиснуты между ней и другой толстой дамой. Справа от себя Джек ощущал бьющее ключом тепло тети Матильды, слева — электрическую вертлявость Моники и продолжал вдыхать огнедышащий воздух.

Концерт казался смешным чередованием бесстыдных и нелепых звуков. Пока тянулось бесконечно долгое исполнение одного номера, Джек надеялся на последующий, но он оказывался хуже предыдущего. Тем не менее, когда певица из Мельбурна жалобно завопила «о далекой родине» и «о близких сердцу», мальчик готов был разрыдаться.

Вернувшись и забравшись в постель, он почувствовал, что наконец получил миг передышки. У двери не было задвижки; поэтому он приставил к ней в виде баррикады кресло.

Он был болен от тоски. И ему казалось, что всегда у него будет тоска по месту, которого он не знает и может быть никогда не узнает. Всегда с ним была тоска о чем-то далеком. Всегда он молча, но глубоко, ненавидел то место, где находился.

Других людей! Место было само по себе не плохо, но зато — люди!

Он ненавидел женщин! Ненавидел то чувство гадливости, которое охватывало его, когда они его осаждали. Желтые, кошачьи глаза Моники! Чернильные глаза Мери! Длинный нос Грейс! — она еще была самая сносная. И бесстыдство этой рыжей, в золотых украшениях, тетки Матильды! Он швырнул брюки в один угол, проклятую крахмальную рубашку в другой, кальсоны — в третий. Когда все было снято, он сжал кулаки, вытянул их кверху, потянулся, стал извиваться, будто желая сбросить с себя что-то еще. Потом сделал несколько гимнастических упражнений, как бы стряхивая с себя весь мир. Волосы его развевались, готовность к борьбе снова появилась в его взгляде. Он, как юный греческий атлет, бил по воздуху руками и ногами, пока не сообразил, что разорвал фуфайку. Кровь его снова текла свободно. Он разорвал ту пелену, которую другие, точно ползающие пиявки, натянули на него. Он мрачно посмотрел на дверь и еще прочнее укрепил баррикаду. Затем натянул рубашку и почувствовал: мир снова принадлежит ему.

ГЛАВА III

Поездка в Вандоу

На следующий день Джек еще до рассвета отправился в Вандоу. У мистера Джорджа были на юге кое-какие дела и он решил взять мальчика с собой, на почтовых. Мистер Эллис тоже ехал домой, оставались только близнецы. Было темно и холодно, когда Джек влез на козлы рядом с кучером. Закутанный в теплое пальто, он чувствовал себя счастливейшим человеком в мире. Ибо, наконец, сбылось его постоянное желание «ехать дальше». Ему мало было дела то того, откуда он уезжал, еще менее до того — куда ехал.

Экипаж тронулся, слегка покачиваясь; когда они спускались к шоссе, виден был фосфорический блеск реки. Над их головами еще сверкали звезды, но впереди небо уже светлело. Коляска катилась по сырому песку, лошади бежали весело. Пахло влажным песком и свежим ветерком с реки.

Мысли Джека стали путаться, он задремал. Когда он снова встрепенулся, был уже день. Борода кучера, показавшаяся накануне седой, была черная. Это был человек с худым, красным лицом и необыкновенными серыми глазами, таящими в себе скрытую насмешливость.

— А я-то думал, что у вас борода седая, — сказал Джек.

— Конечно — от инея; подморозило, вот и все.

— Я не знал, что здесь подмораживает.

— Часто этого и не бывает. Не так, как в Старом Свете.

Джек заметил, что все они всегда говорят о Старом Свете с оттенком пренебрежения. Бедный Старый Свет, чем он виноват, чем он так плох!? Серые глаза кучера с веселой усмешкой быстро взглянули на Джека.

— Еще не совсем проснулись?

— Совсем!

— Надеюсь, вы приехали в качестве поселенца. Нам нужны такие молодцы, как вы. У меня пять дочерей. Они могут поспорить с вами. В Перте шесть первоклассных семей, о которых вы, вероятно, слышали, шесть в деревне, да еще наверно не меньше шести близ Фримантла и в каждой из них не менее семи дочерей!

Джек не слушал его. Перед глазами мальчика проносилась другая картина. Ему казалось, что он отвечает на заданный ему однажды вопрос: — Я — Джек Гектор Грант. — Прислуга тетки его называла «противным, непослушным». Считали его сорванцом, не доверяли ему. Его душа страдала от всего этого, но он сознавал, что тут была доля правды. Что думали о нем отец и мать? Он их не очень-то хорошо знал. «Кочующие Гранты», как их прозвала леди Белей, только изредка приезжали домой и тогда казались ему самыми разумными, прелестными людьми. Был ли он на самом деле лгуном? Справедливо ли было со стороны людей его так называть? Справедливо. Но сам он не считал себя лгуном. «Не расспрашивай, тогда тебя не будут обманывать», — так говорила его няня, и он охотно ответил бы то же самое своим ненавистным теткам. «Скажи, что ты об этом сожалеешь!» Разве его не принуждали лгать, требуя того, чего он не чувствовал. Тетки казались ему лгуньями, достойными презрения, он же был всего-навсего просто лгуном. Он лгал только затем, чтобы они не знали, что он делает, даже если то, что он делал, было хорошо. В наказание они выгоняли его из сада в поле, через решетку просовывали бутерброды и он удирал, наслаждаясь тишиной, мечтая пробраться в парк соседнего имения. Однажды один из лакеев поймал его и привел к владетельнице замка, гулявшей в саду.

— Кто ты, мальчуган?

— Я — Джек Гектор Грант… — Молчание… — А ты кто?

— Я — леди Белей.

Они с вниманием оглядывали друг друга.

— Зачем ты путешествуешь в моем саду?

— Я не путешествовал, я гулял.

— Вот как! Тогда давай вместе гулять. Хочешь?

Она взяла его за руку и повела по дорожке. Мальчик не был убежден, что не попал в плен. Но рука у леди была нежная и она сама казалась тихой и грустной. Она вошла с ним в открытую стеклянную дверь. Он с тревогой стал осматриваться в гостиной, потом взглянул на тихую даму.

— Где ты появилась на свет? — спросил он.

— Зачем тебе это, смешной ты мальчуган? В этом доме я и появилась на свет!

— А моя мать нет. Она появилась на свет в Австралии, а мой отец в Индии, а про себя я не помню.

Лакей принес чай. Ребенок уселся на скамеечку. Казалось, дама и не заметила чай, а ведь принесли еще какой-то темный торт.

— Моя мама говорила, что я никогда не должен просить торта. Но если кто-нибудь мне предложит его, то я не должен отвечать: нет, спасибо.

— Да, ты обязательно получишь кусочек торта, — сказала дама. — Итак, ты принадлежишь к «кочующим Грантам» и не знаешь, где появился на свет?

— Я думаю, на кровати у моей мамы.

— Вероятно. Сколько тебе лет?

— Четыре. А тебе сколько?

— Гораздо больше. Но скажи, пожалуйста, что тебе понадобилось в моем саду?

— Не знаю, я по ошибке сюда попал.

— Как так?

— Потому что не хотел сказать, что солгал и что жалею об этом. Я ведь не жалею. Но я в твоем саду не странствовал, я в нем только ходил. Я ушел с поля, куда они меня услали…

— Вон, вон бежит по дороге «Джолли».

— Что? Где?

Джек взглянул и заметил забавное маленькое животное, которое полубежало, полупрыгало!

— Мы, видите ли, называем маленьких кенгуру «джолли»; это самые забавные на свете игрушки.

Они находились еще в песчаной местности, на хорошей дороге, недалеко от реки. Высокие резиновые деревья, с их коричневатыми, бледными, гладкими стволами и отодранными полосами коры величественно и стройно возвышались, образуя реденький, бесконечно тянущийся лес, точно выросший из низкорослого кустарника. И, несмотря на свою прозрачность, этот лес был жуток, как будто пустое пространство между деревьями было тюрьмой. Кустарник, о котором он так много наслышался! Солнце вышло из-за облаков и ярко сияло на ясном небе. Листья резиновых деревьев свисали, подобно тяжелым, узким клинкам, вялые, бесцветные, гнетущие своим молчанием. Только на открытых местах взлетала порой с пронзительным криком стая попугаев. Глубина воздуха была еще морозной от тумана. Множество черно-белых сорок летело вдоль кустарника, как бы сопровождая экипаж. Да, это была новая страна! Иная. Мальчик точно опьянел. Все-таки он вырвался в страну, которую люди еще не затрепали своими руками. Где можно было делать то, что хочешь и не быть задушенным толпой. В нем горело тайное желание поступить по собственному усмотрению, хотя он, в сущности, не знал, что это собственно обозначало. Ничего определенного. И все-таки внутри его что-то екнуло, когда он увидел лишь бесконечный зеленый кустарник, кричащих попугаев, удивительных ручных кенгуру — и ни одной человеческой души вокруг! Он находился в том странном, знакомом юношеству состоянии, которое составляет переход от действительности к мечте. Кустарник, экипаж, кенгуру, кучер казались ему не вполне реальными. Равно как его собственное «я» и его прошлое. Ему представлялось, что где-то, в стороне, существует другой, более обширный, безмолвный центр его «я». В стороне от известного ему Джека Гранта, в стороне от мира, каким он его знал. Даже в стороне от этой столь чуждой ему Австралии.

В действительности он еще не приехал в Австралию. Он не расставался еще с Англией и пароходом. Одна половинка его «я» осталась на месте, а другая забежала вперед. Вот он и сидел молча, дурак дураком.

Под вечер экипаж остановился у проселочной дороги, где стоял небольшой тарантасик, и огромный молодой парень в очень поношенном платье, сидя, болтал ногами.

— Вот и приехали, — объявил кучер и, свернув с дороги на обочину, спрыгнул с козел и вытянул из колодца ведро воды.

— Вот и приехали, — раздался из глубины экипажа голос мистера Эллиса, в то время как высокий парень своими красными ручищами вынимал из тарантаса курчавого младенца. Толстый мистер Эллис вылез из коляски. Парень принялся отвязывать сундук и чемоданы Джека, и Джек кинулся ему помогать.

— Это Том, — объявил мистер Эллис.

— Очень рад, — сказал Том и протянул огромную лапу, которая на миг охватила руку Джека. Затем они взгромоздили багаж на тарантас.

— Все! — воскликнул мистер Эллис.

— Всего хорошего, Джек, — сказал мистер Джордж и высунул из экипажа свою седую голову. — Будьте добрым и вы будете счастливы!

Джек задумался над этими словами, но в это время курчавый младенец обнял его колени.

— Я и не знал, что ты тоже эллисовский младенец, — сказал Джек.

— Да, один из них, — ответил мистер Эллис. Экипаж подъехал. Джек застенчиво подошел и протянул кучеру два шиллинга.

— Спрячь их обратно в карман, сынок, они тебе больше пригодятся, чем мне, — спокойно сказал тот. — От души желаю тебе счастья.

Они все втиснулись в тарантасик. Джек сидел спиной к лошадям, маленькая девочка рядом с ним, между ними стоял, как попало, его ручной багаж. И в полном молчании они ехали сквозь безмолвие величественных, неподвижных резиновых деревьев. Никогда еще Джек не ощущал подобного рода безмолвия. Экипаж остановился. Том соскочил, открыл решетчатые ворота и путешественники въехали на обширный огороженный плетнем участок, на котором паслись овцы. Том влез обратно и они вновь поехали вдоль кустарников. Затем Том снова вылез — Джек сначала не сообразил зачем — взял из тарантаса топор и принялся за дерево, упавшее поперек дороги; он стал рубить его на месте слома. Чудесно запахло чем-то сладким.

— Смородинным вареньем, — пояснил мистер Эллис. — Это acacia acuminata, чудесное дерево, прекрасный материал для заборов, мачт, трубок, тросточек. А здесь его сжигают на протяжении многих миль.

Том сдвинул ствол в сторону и поехал дальше до следующих ворот. Накрапывал дождь, становилось темно и прохладно. В кустарнике стало совсем сыро. Вынули одеяло и дождевики, девочку закутали, устроили в уголке и погнали лошадей. А когда природа уже готовилась ко сну, мистер Эллис проснулся и вынул трубку, намереваясь начать разговор.

— Как поживает Ma?

— Прекрасно.

— А бабушка?

— Тоже.

— Все в порядке?

— Да.

«Он проехал двадцать миль и только теперь спрашивает», — подумал Джек.

— Советовался ли ты в городе с доктором, Па? — спросил Том.

— Да.

— Что же он сказал?

— Ну, про болезнь сердца сказал, что верно, Ракетт был прав. Но могу его еще пережить. Быть может и правда переживу, мальчик!

— Ты всех переживешь, Па.

Эллис спросил как будто желая во что бы то ни стало переменить разговор:

— Корова отелилась?

— Да.

— Опять бычок?

— Нет, телка. Красотка!

Оба молча друг другу улыбнулись.

— Поле вспахал до конца и теперь я рад, что ты вернулся и скажешь, что делать дальше. Пришло письмо от Спенсера, тебя ждут, как только сможешь приехать.

— Ладно. Я хотел бы получить землю обратно. Никогда не знаешь, что может случиться, Том. Я бы хотел, чтобы ты туда съездил, Том. Ты можешь взять с собой вон того молодца сзади, как только вернутся девочки.

— Каков он?

— Как будто толковый малый. Старина Джордж замолвил о нем доброе слово.

— Фатоват?

— Не беда, коли голова не фатовата.

— Делать что-нибудь умеет?

— Вряд ли.

— Дуралей?

— Не знаю. Разглядишь сам.

Джек все слышал, но если бы он и не слышал, то легко мог себе представить весь разговор. Да, попробуйте, подумал он про себя, почти изнемогая от усталости и безразличия, съежившись под одеялом, слушая стук подков и ощущая на плечах и шее брызги дождя. Он ничего не мог разглядеть.

Наконец, где-то на краю света, Том вдруг спрыгнул и открыл ворота. Надежда! Но нет, дальше, все дальше! Стоп! Надежда! Снова ворота, дальше, дальше. И так без конца. Пока, наконец, какая-то интуиция не подсказала Джеку, что они дома. Дождь прекратился, светила луна. Чаща была призрачна и таинственна, с белыми, точно скелеты, стволами. Появилась просека и залаяла собака. Совсем близко заржала лошадь. Деревья исчезли, в тумане двигалось стадо животных. Затем вынырнул темный, неосвещенный дом. Тарантасик покатил дальше, вокруг дома. Открылась дверь, показался силуэт женщины, освещенный свечей и огнем очага.

— Алло, вот и мы, Ma! — воскликнул Том.

— Вот и мы, дорогая! — крикнул мистер Эллис.

— Мы, — пискнул тоненький голосок.

И вот они все в кухне. Миссис Эллис оказалась темноволосой женщиной с усталыми глазами. Она долгим взглядом посмотрела на Джека, держа его руку в своей и проводя другой по его мокрому пальто.

— Ты промок и устал, можешь пойти спать как только поужинаешь. Я надеюсь, что тебе будет у нас хорошо. Том позаботится о тебе.

Когда поели, Том повел новоприбывшего через дворик, открыл какую-то дверь, зажег воткнутую в бутылку свечу. Джек поглядел на глиняный пол, окно без стекол, досчатые стены, суконное одеяло — и почувствовал себя счастливым. Эту спальню, как они ее называли, он должен был делить с остальными мальчиками Эллис. Его походная кровать была опрятна и прибрана. Он был доволен.

Открыв чемодан и вынув ночную рубашку, Джек спросил Тома где ему держать свои вещи. Ибо ни шкафа, ни комода в комнате не было.

— На себе или под кроватью, — был ответ. — Впрочем, если ты будешь приличен, я могу притащить тебе старый ящик. Но послушай-ка, старина, я хочу, чтобы ты намотал себе на ус одну вещь: не вздумай, пожалуйста, изображать из себя невесть что и не изволь умничать. Только сконфузишь меня перед чужими людьми, а этого я не потерплю. Мы здесь люди простые, нам ни комодов, ни зеркальца не надо, а главное, не надо умников.

— Я не умник, — возразил Джек. — Там, дома, говорили, что ума у меня не хватает. Больно, говорили, велики кулаки и больно мал череп.

— А кулаки действуют?

— Попробуй!

Джек подошел к нему вплотную.

— Эге, черт возьми! — засмеялся Том, — брось-ка глупости. Но ты как будто по мне!

— Я постараюсь услужить вам, — сказал Джек и нырнул в постель, чтобы заснуть до утра и все забыть, забыть, забыть!

ГЛАВА IV

Вандоу

Когда Джек проснулся, две мысли боролись в его сознании. Одна была бодрящей: он все оставил за собой, покончил с детством и теперь — взрослый. Вторая — шум, производимый кем-то, кто произносил латинские слова:

— руки поднимались быстро кверху,

— гантели летели горизонтально,

— гантели опускались вниз по швам.

Джек улыбнулся и снова задремал. Утро чуть брезжило. До него смутно доносился стук дождя о крышу.

— Ты не намереваешься встать?

Над ним стоял Том. Дети удрали, голорукие и голоногие, под дождь.

— Уже утро? — спросил Джек, потягиваясь.

— Еще бы. Мы лошадей уже накормили. Вставай-ка!

— Где можно умыться?

— У насоса. Одевайся живее. Наши рабочие ночуют у «рыжих», у нас по утрам много дел.

Джек живо оделся и вышел умыться в оловянном тазу у колодца. Дождь почти прекратился, но было сыро и неприятно. Когда он окончательно проснулся, день успел проясниться. Было чудное утро, воздух свеж и пропитан ароматом цветущих кустов: серебристой мимозы, спиреи, волчника и сирени, которые Эллис выращивал в своем саду; солнце уже припекало.

Дом оказался приземистым каменным зданием, окруженным деревьями. Вся жизнь кипела с задней стороны, где находились колодец, двор и службы. Во дворе был загон для двадцати ягнят, отнятых от маток; они глупо глазели на Джека в ожидании соски. Он разгуливал, заложив руки в карманы своего старого спортивного костюма, и чувствовал себя неуместно нарядным. Коровы были привязаны к шесту, и Ленни, мальчик с гантелями, да еще одна девочка молча доили их. Стояла тяжелая ясная тишина австралийского утра.

Джек держался немного в стороне.

— Эй ты, — нетерпеливо крикнул ему Том. — Выгони-ка жеребца из стойла да приведи его сюда. Да взгляни, привязана ли серая, она грызет веревку. Раскрой глаза! Делай что-нибудь!

В этом повелительном окрике явно слышался оттенок приветливости. Джек бросился к жеребцу. Его необъяснимо влекло к Тому и ко всем остальным; они были такие странные и наивные и казались потерянными, заброшенными в этой новой стране детьми. У Джека всегда было пристрастие к забытым, покинутым людям. Они были единственными, чьи приказания он сносил и исполнял.

Все дети работали с песнями и звук их резких, звонких голосов раздавался со всех сторон. Ленни перекрывал писк близнецов музыкальным воплем со стороны коровника. Джек про себя смеялся, но для них это было делом совершенно серьезным. Старшие были молчаливы, как немые, и только молодежь поднимала невообразимый шум. Не было ли это своего рода протестом против глубокого безмолвия страны? Они продолжали вопить с каким-то непостижимым рвением. Джеку это понравилось.

* * *

Они опять все угомонились и собрались под деревом, где Ma уже разливала по кружкам чай. Ma была миссис Эллис. У нее был все тот же усталый, отсутствующий взгляд, усталая поза. Находилась ли она в кухне или приносила пирог к чаю — казалось, что она никого не замечала. Если кто-нибудь к ней обращался со словами: «Пожалуйста, еще чаю, Ma!» — она молча наливала чашку. Джек не был очень зорким наблюдателем, но и его поразила ее молчаливая утомленность.

Пришел Том и прислонился к дереву, Ленни сидел напротив на чурбане, держа в руках кружку и молча разглядывал чужого. На другом чурбане сидели малютки-близнецы, крепыши-мальчуганы, босоногие, с голыми руками, такие, какими Джек их видел утром. Ленни был тоже одет, или вернее — раздет, а костюм Тома был дополнен башмаками. Двенадцатилетняя девочка в темно-синем с горошинами переднике и с огрызком красной ленты, заплетенным в косичку, сидела на пеньке рядом с близнецами. Она была молчалива, как мать, но без оттенка усталости.

— Что ты скажешь про Гога и Магога? — спросил Том, показывая кружкой на близнецов. — Их назвали в честь великанов, потому что они были такие карапузы. — Джек не знал, что ответить; он только добродушно улыбнулся.

— А это Катя, — продолжал Том, указывая на смутившуюся девочку: — она моложе Ленни, но почти одного роста с ним. Он ведь тоже маленький. Маленький и дерзкий. Слишком дерзок для своего возраста — ему четырнадцать. Ты его держи в ежовых, заранее тебе это говорю.

— Коли сумеешь, — пробурчал Ленни.

Затем, обернувшись к Тому, он весело, с задорностью уличного мальчишки спросил:

— А что он за «барон — пугаю ворон» такой, что может держать меня в ежовых?

— Держи язык за зубами! — пригрозил Том.

— Я уверен, что он сказал без злого умысла, — ласково вставил Джек.

У Ленни было красивое лицо, с необыкновенно трогательным выражением, как у девочки, и серые глаза, которые порой становились черными. Джек почувствовал к нему какой-то болезненный прилив нежности и в то же мгновение ему припомнилась юная львица — Моника. Почему все эти дети казались такими беспризорными, осиротевшими? Таким и он казался сам себе. Только в нем самом не было никакой трогательности.

Ленни улыбнулся, настроение его внезапно изменилось. Джек понял, что он нашел путь к сердцу мальчика. И странно: до сих пор они все закрывали перед ним дверь; теперь же Ленни ее открыл.

— Тебе надо отвести лошадей к «рыжим», — сказал Том. — Возьми с собой Джека и покажи ему.

— Ладно, покажу, — ответил Ленни, удаляясь и продолжая жевать огромный кусок пирога.

— Верхом ездить умеешь, Джек?

Джек молчал, потому что его умение ездить верхом оставляло желать многого.

* * *

Ленни отвязал четырех рослых лошадей, вывел их во двор и передал Джеку поводья. Ребенок уверенно расхаживал под носом этих огромных переступавших с ноги на ногу животных. Сам он был таким карапузом с голыми загорелыми руками и ногами и таким нежным, живым личиком, что сердце Джека наполнилось нежностью к нему.

— Ты никогда не носишь башмаков? — спросил он его.

— Нет, если не надо. Малыши тоже не хотят и они правы. Последние башмаки, заказанные Ma, были найдены в навозной куче, тогда старик и заявил, что больше покупать их не станет и что ему это даже выгодно. Я боюсь только репейника, у него повсюду колючки и с трех сторон чертовы рожи. Ты видел?

Ленни вел трех лошадей. Он шел, пристально глядя перед собой, а лошади следовали непосредственно за его шустрой, маленькой фигуркой. Мальчики привели их в другую конюшню. Ленни снова передал поводья Джеку, скрылся куда-то и вернулся с оседланной породистой кобылой. Держа повод снаряженной лошади, мальчик вскарабкался на нее, как обезьянка.

— На какой ты хочешь ехать? — спросил он сверху Джека. — Я возьму трех. Возьми ты остальных.

— Я лучше пойду пешком, — ответил Джек.

— Как хочешь. Ты можешь, идя, отворять ворота, а на обратном пути это делать буду я, тогда ты поедешь на Люси, а я усядусь сзади, мне легко будет спрыгивать.

Да, Ленни был молодчина! На обратном пути Джек ехал верхом, а Ленни взгромоздился за ним, на ходу становился во весь рост на круп лошади, держась за плечи Джека руками и покрикивая: «дай ей ходу!» У первых ворот он скатился, как дождевая капля, потом вскочил обратно, на этот раз спиной к Джеку и лицом к лошадиному хвосту, громко при этом посвистывая. Внезапно умолк и обратился к новичку с вопросом:

— Теперь ты всех видел, кроме бабушки и доктора Ракетта, неправда ли? Он преподает мне; странный такой, его никогда нет, когда нужно, но все-таки он настоящий доктор. Подписывает свидетельства о смерти и ничего никогда не расспрашивает. Ты бы мог зарезать кого угодно, но если у тебя хорошие отношения с ним, тебя не повесили бы. Он бы заявил, что труп умер естественной смертью.

— Не знал, что труп умирает, — засмеялся Джек.

— Не знал, ну так теперь знаешь. Бабушка, можно сказать, труп, да все не помирает. Она написала на памятнике дедушке: «он покинул меня, но оставил мне надежду». Мы тогда решили, что она собирается вторично выходить замуж. Оказалось, что ничуть не бывало.

* * *

В некоторых вещах Джек никак не мог разобраться. Это его очень смущало. Он бросил над ними задумываться. Ему казалось, что у всех Эллисов в глубине души была та же смутная неопределенность — у мистера Эллиса, его жены, Тома. Быть может, один Ленни был наиболее живым. Остальные были способны только на свою работу и ни на что более.

Джек все еще ни с кем, кроме Тома и Ленни, близко не сошелся. От Гога и Магога он не мог добиться ни слова. Они зубоскалили и отворачивались. Потом шла Катя. Потом — Гарри, толстый, голубоглазый мальчуган. Потом та самая курчавая Элли, которая ехала с ними из Перта. И еще меньше ее — Бэби. Можно было совсем запутаться.

На второе утро, когда они сидели за завтраком, Па неожиданно спросил:

— Ma, не знаешь ли ты, где новые луковицы нарциссов?

— Я не видела их с тех пор, как ты сам положил их в ящик у веранды.

— Ну, так их там нет!

Мертвое молчание.

— Они похожи на лук? — поинтересовался Гог многозначительно.

— Да, такие же. Ты их видел? — строго спросил Па.

— Я видел, что Бэби их ела, — спокойно ответил Гог.

— Как? Мои луковицы, которые я получил из Англии? Ради какого черта, Ma, выпускаете вы эту зловредную обезьяну? Мои драгоценные луковицы; первые, полученные мною! И потом, Ma, — я ведь не знаю, не ядовиты ли они?

Родители взглянули друг на друга и потом на злополучную Бэби. Ma схватила высокую пугающе синюю бутылку касторового масла и мгновенно влила кричащей Бэби ложку в рот. Па выбежал, не в силах вынести страданий Бэби, своего последнего отпрыска. Он начал рыться в ящике, где были луковицы. Том вскрикнул: — милосердный боже! — и весь осел, как окаменелый. Катя вскочила и начала колотить Гога за донос, а Магог кинулся на защиту Гога. Джек, не будучи членом семьи, чувствовал себя беспомощным.

Ленни тем временем продолжал уплетать большущую баранью котлету. Кудрявая Элли, бормоча себе что-то под нос и переваливаясь с ноги на ногу исчезла, затем столь же быстро возвратилась, вскарабкалась на стул и положила на стол свои сжатые кулачки с несколькими надгрызенными, похожими на луковицы корешками.

— Па, это? Павда, Па? Она не кушала. Она утром сосала, а Элли взяла и для Па попрятала…

Бэби вся блестела от касторки… Джек сидел в недоумении. Все громко и молча уплетали бараньи котлеты и жевали огромные ломти хлеба — ужасающе!!!

Это была новая, дикая страна. Недоумение Джека все углублялось. Но одновременно он ощущал какую-то страстную привязанность к этой семье — подобную любви дикаря к своему племени. Он сознавал, что никогда не сможет больше покинуть этих людей — что должен теперь жить с ними в тесной близости. И тем не менее все вместе взятое казалось до жуткости странным.

ГЛАВА V

«Овечки» возвращаются домой

Ровно через месяц Том и Ленни отправились на паре серых за девочками. Стояла сырая погода, и Джек проводил большую часть дня под навесом за починкой мешков. Теперь он носил грубые холщевые штаны, цветную рубашку, серые шерстяные носки и железом окованные сапоги. Когда же уходил пахать, то, по совету Тома, носил «нервущиеся носки» — иными словами не надевал их вовсе. Его спортивный костюм висел на гвоздике, парадные брюки и куртка лежали под матрацем. Единственной пригодной одеждой оказались его старые штаны для верховой езды, сохранившиеся со времени сельскохозяйственной школы. На макушке его a la Том подстриженной головы, красовалась тулья от фетровой шляпы. В таком виде он сидел часами и толстой иглой шил мешки. Он обожал всю семью. Он чувствовал, что только у них ему хорошо, все же остальное ему безразлично. Па и Ma были молчаливыми, незаметными столпами дома. Том был самым необходимым членом семьи. Ленни — ее душой. Гог и Магог были бедовые живчики. Затем следовал Гарри, которого Джек недолюбливал, и маленькие девочки, за которыми требовался присмотр. Доктор Ракетт витал повсюду, как неугомонный дух, а бабушка не выходила из своей комнаты. И вот теперь возвращаются еще девочки.

Джек чувствовал, что завяз в этой семье, растворился в ней, никогда не сможет жить без нее. Родители, Англия, даже будущее стали ему безразличны. Он полюбил также каменный дом, в особенности южную сторону его, где росло перечное дерево. Войдя в парадную дверь, чего никто никогда не делал, попадали в маленькую переднюю, с одной дверью в «чистую комнату», и с другой в «отходную», ибо комната эта предназначалась только для этой цели, потому что, как объяснил ему Том, «лестница была слишком узка для гроба». Из передней спускались одной ступенькой ниже в столовую, оттуда подымались ступенькой выше в кухню и налево — в комнату бабушки. Весь дом раньше состоял только из комнаты бабушки, остальное пристроили позже. В Австралии это часто делается. Из столовой попадали прямо на заднюю веранду, окруженную четырьмя деревьями, затем в сад и на двор. В саду было много цветов и колодец; рядом — двор с шелковичным и перечным деревьями по обе стороны кухонного крыльца. Том охотно беседовал с Джеком о семье: какая это была путаница! Сперва шла бабушка, столетняя старуха. Па было пятьдесят лет; он и дядя Казу (умерший) были ее близнецы и единственные сыновья. Но у нее было семь дочерей и, как Джеку казалось, бесконечное число внуков, преимущественно взрослых и тоже семейных. Моника и Грейс — «овечки»; Ленни, Катя, Гог и Магог, Гарри, Элли и Бэби — это были «дети». Том — сын не Ma, а другой матери, не был на них похож. Джек, так страстно влюбленный во всю семью, готовый всегда ей услужить и сидящий над шитьем мешков, представил себя в роли «волка в овечьей шкуре» и рассмеялся. Он нежно любил дерзкого Ленни. Для Джека — английского школьника — Ленни казался чем-то феноменальным. Если ему случалось ушибиться, то в течение нескольких минут он горько плакал. Слезы текли из его глаз, как ручеек из ущелья. Когда читал что-нибудь грустное, то тоже плакал, вытирая рукавом глаза. Он был жаден и ел неимоверно много, но это не вредило ему. Он охотно и серьезно читал наизусть стихи и латинские фразы, с ужасающим ударением, но совершенно не смущаясь. Все, что он делал, казалось ему совершенно правильным. Мать его была от него без ума. Он умел делать три вещи: во-первых, ездить верхом без седла, стоя, лежа, как угодно, — он ездил не хуже циркового наездника. Во-вторых — невероятно хвастаться. В третьих — смеяться. Лицо его, когда он разражался внезапным смехом, светилось таким блаженством, задором, отвагой, что у всякого душа таяла при виде его.

Том был для Ленни героем: рассудительный, но не шибко умный Том; даже недалёкость Тома казалась Ленни мужественной. Ленни был любимцем, эльфом. Но Том был хорошим, средним человеком, а потому — героем. Джек тоже любил Тома. Но он не до такой степени восхищался его мужественностью. И его оскорбляло немного, что необыкновенный, чуткий Ленни так всецело повиновался этому добродушному простаку. Но все же это было так. Том был главой, даже для Джека.

* * *

Когда Том уезжал, Джеку казалось, что в любой работе исчезала главная ось. Мистер Эллис не был осью дела. Ею мог быть только краснощекий простак Том.

Том частенько болтал с Джеком, преимущественно о семье:

— Мой дед был купцом и потерял все состояние в каком-то предприятии. В Мельбурне он женился на бабушке и привез ее сюда. Сперва было трудно, но они справились. Затем дед умер без завещания: это осложнило положение вещей. Па и Казу были близнецы, но из них Па старший. Но Па в то время странствовал: он годами отсутствовал и никто не знает, где он был и что делал. Но бабушка его больше любила и устроила все в его пользу. Трудно ей было отстранить «рыжих». Мы называем семью дяди Казу — «рыжими». Тетки были на их стороне и уверяли, что Казу — старший, а не Па. Ну, да это теперь все равно. Дядя Казу был препротивный. Он тоже умер без завещания. У него осталось семь сыновей и ни одной дочери. Старший ведет хозяйство. Па тоже не хочет «делать завещания» (что согласно австралийским законам обозначает — Джек знал это — переход всего имущества Тому). Да, так обстояло дело, когда Па вернулся: Вандоу была в его распоряжении. Он привез с собой меня, закутанного в одеяло. Старый Тим приехал с ним, да моя старая кормилица. Вот и все, что про меня известно. Так я и не знаю ни откуда, ни кто я. А Па ни единым звуком об этом не упоминает.

Он привез с собой немного денег и бабушка настояла, чтобы он женился на Ma, «ради меня», она говорила, что я отвратительный лягушонок и что меня надо хорошенько воспитывать. Так Ma и поступила. Но бабушка меня никогда не любила. Странно, как подумаешь, отчего это я уродился таким уравновешенным и заурядным, таким как все, а Лен таким умным и таким взбалмошным. В сущности, мне бы следовало быть Леном, а ему — мною.

Кто была моя мать? Вот, что я хочу знать. А Па не говорит.

Она, во всяком случае, не была темнокожей, а остальное мне безразлично.

А все-таки нет, не безразлично. — Том сильно ударил кулаком по ладони.

Странно со стороны Тома. Все так зависели от него, он был героем хутора. А между тем и он хотел быть иным. Никогда не угадаешь, какими люди сами себя считают.

* * *

Что до «рыжих», то Джек побывал у них раза два или три. Это была грубая ватага мужиков и юношей. Холостяцкая компания. Если случалась у них какая-нибудь особая работа — Эллисы шли к ним на помощь. А «рыжие» со своей стороны помогали в Вандоу.

Джек чувствовал, что «рыжие» его недолюбливали. Рыжему Эллису, старшему сыну, было около тридцати; высокий, жилистый, краснощекий детина с рыжими волосами и бородой и тупыми голубыми глазами.

Однажды утром Джека послали к «рыжим». Это было во время первых дней его пребывания на ферме.

Старший брат встретил его во дворе.

— Где твоя лошадь?

— У меня ее нет. Мистер Эллис сказал, что ты одолжишь мне.

— Ездить верхом умеешь?

— Так себе.

— Чего ты здесь носишь костюм для Гайд-парка?

— У меня нет другого Для верховой езды, — ответил Джек, поглядев на свои старые штаны.

— Единственная свободная лошадь — Стампеде. Можешь брать или не брать, если боишься. Мне надо идти к овцам. Если ты собираешься весь день здесь болтаться и ничего не делать, то будь любезен, скажи дяде, что я тут ни при чем.

Джек колебался. С колониальной точки зрения он, конечно, ездил верхом недостаточно хорошо. Но ему был противен оскорбительный тон Казу. Он медленно подошел к Стампеде. В этот момент Казу, жуя какую-то травку, выходил из сарая.

— Седлайте его, — обратился Джек к аборигенам. — Я попробую.

Работники ухмыльнулись. Эта история их забавляла. Благодаря своей стремительности и легкости Джек мгновенно очутился в седле. Работники отпустили уздечку, лошадь встала на дыбы, затанцевала на задних ногах и снова опустилась. Затем, как ракета пронеслась вокруг двора. Работники и Казу отпрыгнули в сторону, но Джек держался молодцом. Его кости трещали, шляпа улетела, сердце учащенно билось. Но пока лошадь не пыталась опрокинуться с ним назад, он мог еще держаться. Ему, собственно, даже не было страшно. Он крикнул работникам: «Откройте ворота!» А сам тем временем старался успокоить лошадь. «Тише, тише», — приговаривал он спокойным доверчивым голосом. И все время, как железом, сжимал шенкелями ее бока. Он не верил в прирожденную злобность лошади. Он никогда не верил в прирожденную злобность какого бы то ни было существа, кроме человека, и не хотел усмирить лошадь только силой своего превосходства. Он лишь хотел сдержать ее ногами, пока она не успокоится, и человек и животное начнут понимать друг друга. Но он знал и то, что не может ни на минуту ослабить тиски своих сильных ног, иначе ему грозит неминуемая смерть.

Стампеде не был подготовлен к открытым воротам. Он понёсся, как будто бы брал огненный барьер. Очутившись в поле, он мчался, бил ногами, становился на дыбы, снова мчался, снова брыкался и опять мчался. Джек как бы врос в лошадь, чувствуя, что голова его вот-вот оторвется от плеч. Работа была трудная, но он твердо знал: ослабь напряжение хоть на минуту, и ты — труп. Затем он заметил, что Стампеде понес, что Казу приближается на серой кобыле, перед ними были последние ворота — и произошло чудо: Стампеде остановился, пока не подошел Нед и не открыл ворота. Джек был окончательно разбит, кости хрустели в суставах. Но они доехали до овчарни, где все «рыжие» молча на них уставились.

Джек соскочил, несмотря на то, что колени подгибались и руки дрожали. Лошадь была вся в мыле. Он живо расседлал ее и похлопал по мокрой шее. Джек посмотрел на «рыжих» и на Казу. Тот выдержал его взгляд и некоторое время оба не сводили друг с друга глаз.

Джек еле держался на ногах. Но в душе он нисколько не боялся этого рыжего, злобно глядевшего на него парня. Он знал, что Казу нисколько не выше его, хотя был и сильнее, старше и вдобавок стоял на собственной земле.

Затем они без разговоров приступили к стрижке овец.

* * *

Джек все еще сидел за шитьем мешков. Было полуденное время. Он надеялся услышать стук колес экипажа, хотя раньше вечера его ждать не приходилось.

Его слух, приучившийся к австралийской бдительности, стал различать еле уловимые шорохи. Быть может, это был и не слух. Давний житель дебрей развил в себе как бы более обостренную способность ощущать и толковать еле заметные проявления жизни природы. Джек был австралийцем-новичком. Но он подметил эту способность в Томе и захотел развить ее в себе. Он хотел научиться слышать неслышное, обрести своего рода ясновидение.

Стояла еще дождливая погода, но день был теплый, мягкий, сонный, почти беззвучный. Он встал, вышел на минуту на порог потянуться и близ сарая неожиданно увидел какое-то странное шествие с рыжим Казу во главе.

— Иди домой и скажи тете, что Герберт расшибся, и что мы его несем!

Миссис Эллис защелкала языком:

— Те-те-те, как только с ними что-нибудь случится, сейчас же прибегают к нам. — И она тотчас же направилась в столовую. Бабушка сидела там в углу, у огня.

— С кем, что случилось? — спросила она раздраженно. — Надеюсь, ни с кем из наших?

— С рыжим Гербертом, — ответила миссис Эллис.

— Положи его в комнату к мальчикам.

Но миссис Эллис подумала о своих любимых мальчиках и заколебалась.

— Ты думаешь, что это серьезно, Джек? — спросила она.

— Они несут его на двери, — ответил он. — Как будто дело неважно.

— Боже мой, — ворчала бабушка, — почему ты не говоришь сразу, что не хочешь класть его к мальчикам? У меня в комнате есть свободная кровать. Положи его туда. Но по-моему он мог бы лечь на кровать Тома, а Том поспит на диване.

«Бедный Том!» — подумал Джек.

— Не стойте же здесь, как два истукана, — бабушка застучала клюкой, — идите, действуйте!

Джек опустил глаза и мял шляпу в руках. Бабушка заковыляла впереди всех. К своему удивлению он заметил, что у нее деревянная нога.

— Поди и приведи болвана доктора, — крикнула она устрашающе громким голосом.

Джек пошел. Доктора Ракетта не было в его комнате и мальчик стал стучаться в каждую дверь. Он заглянул в те комнаты, двери которых были приоткрыты. Это, верно, была комната девочек: две кровати, свежие белые покрывала, голубые банты на занавесках. Когда же они вернутся? Вот супружеская кровать и две детские в одной комнате. Он дошел до закрытой двери. Верно, он здесь? Он постучался и позвал. Ни звука, Джеку подумалось, что он сейчас попадет в комнату Синей Бороды. Было противно заглядывать во все эти спальни. Он снова постучался и открыл дверь. Повеяло странным запахом химических веществ. Темное помещение, закрытые ставни, несколько книг, атмосфера тихой грусти. Но доктора не было. Его, очевидно, не было дома. Джек пошел на луг, поймал Люси, верховую лошадь, оседлал ее и мелкой рысцой поехал на авось.

— Наверно пора доить коров! — Джек повернул обратно во двор. Все еще ни живой души. Как будто все вымерли. Наконец, с заднего крыльца вышел Па с засученными рукавами, более одутловатый и багровый, чем когда-либо, но с обычным приветливым выражением лица.

Джек начал доить, хотя делать это умел неважно. Па тоже придвинул стул и стал доить. Обычно он только наблюдал за этим делом. Кое-как справились, Джек переменил обувь, вымылся и надел куртку. По дороге чуть было не наступил на Бэби, поднял ее и понес в дом.

Обычно, когда они возвращались с дойки, «чай» — иными словами, бараньи котлеты, яйца и бифштексы — был уже подан. Сегодня же мистер Эллис сам подбрасывал эвкалиптовые ветки под котелок, распространяя привычный аромат кухни, а миссис Эллис в это время накрывала на стол. Обычно ужинали в столовой, но сегодня чай пили в кухне под гнетущее молчание, как при похоронах. Зато из комнаты бабушки доносился сильный шум.

Джек должен был присматривать за сидящей с ним рядом Бэби. Она липкими пальцами вымазала его волосы, прижималась и плевала ему в ухо пережеванными мокрыми крошками. Потом попыталась сползти со стула, но вечер был свеж, ее ручки и ножки холодны как лед и миссис Эллис не позволила спустить ее на пол. Джек чувствовал, что больше этого он вынести не сможет, но на его счастье Бэби совершенно неожиданно заснула, и миссис Эллис унесла ее спать.

О, эта семья! Джек все еще ее любил. Тем не менее в такие дни, как сегодня, он смутно понимал, что настанет время, когда семьи этой ему будет мало. Но что тогда? Что тогда?

* * *

Трое тощих, краснолицых, волосатых, неуклюжих «рыжих» ввалились через столовую к чаю. Они попросили Джека им помочь: Герберт ужасно мечется.

Джек не испытывал ни малейшего желания иметь дело с этими парнями, но должен был встать и пойти.

Аллан Эллис держал одну ногу больного, Росс Эллис — другую и оба обращались к лежащему, как будто бы имели дело с лошадью: тпру, ну-ну, спокойно, брат, спокойно!

Казу, мрачно склонившись над лежащим, как в тисках зажал обе его руки, ругая Джека за то, что он недостаточно быстро перехватил у него одну из них. Герберт был ранен в голову и теперь метался в бреду. Джек взял его руку. Казу стоял по другую сторону кровати; его рыжая, светлая борода светилась. В нем чувствовалась необычная сила, которая Джека невольно очаровывала.

В противоположном конце комнаты лежала бабушка, утопая во множестве подушек, напоминая бабушку из «Красной шапочки». Веселый огонь трещал в комнате и тускло светили четыре-пять сальных свечей. Между кроватью бабушки и кроватью Герберта стояли ширмы, но, сидя у изголовья раненого, Джек мог видеть, что происходит на бабушкиной половине.

Все его внимание поглощал больной. Движения Герберта были судорожные и непредвиденные и все время с резким уклоном в правую сторону кровати. Казу дал держать Джеку левую руку, но тот не мог с нею справиться, когда Герберт начинал буйствовать. Худая, твердая, как железо, рука освобождалась и Казу снова принимался ругать Джека. Ничего другого не оставалось, как только пустить в ход спокойную рассудительность, как раз то, чем не обладали «рыжие». Джек в очередной раз упустил руку больного, и Казу, как лоснящийся красный черт, схватил обе руки и нагнулся над раненым. Желая дать себе более ясный отчет в происходящем, Джек пустил в ход свои старые ветеринарные познания.

Прежде всего он обратил внимание на то, что Герберт гораздо менее буйствует, когда ему не оказывают сопротивления, что он не так сильно стонет, когда не видит перед собой всех окружающих; наконец, что все резкие судорожные движения, выбрасывавшие его из постели, были всегда направлены в одну сторону. Он падал направо. Почему бы его по этому случаю не привязать слева? Левая рука опять освободилась и бешенство Казу сдерживалось только присутствием бабушки. Джек ушел и стал разыскивать Кетти.

— Найди-ка мне старую простыню, — сказал он.

— Зачем? — но пошла и принесла требуемое. — Мать спрашивает, неужели вы собираетесь запеленать Герберта?

— Я хочу попытаться его привязать. Я не сделаю ему больно, — ответил он.

— О, Джек, пусть только меня не зовут к нему дежурить, я не переношу больных.

— Тогда помоги мне с этой простыней.

Они соорудили крепкие бинты. Один из них Джек обмотал вокруг Кетти и привязал к ножке стола.

— Тяни, — приказал он, — тяни как можно сильнее. Не больно? — спросил он, когда она потянула.

— Нисколько.

Джек вернулся в комнату больного; братья, насупившись, молчали. У них было одно желание: уйти, уйти отсюда! Это было ясно.

— Я думаю, лучше всего его привязать, но так, чтобы ему не было больно, — сказал Джек. — Я думаю, что сумею это сделать.

Братья ничего не ответили, но предоставили ему волю поступать как хочет. Джек забинтовал тело больного и привязал к кровати его левую ногу. «Рыжие» равнодушно смотрели на его работу. Казу выпустил судорожно подергивавшуюся руку брата. Джек взял его в свою, успокоительно погладил, затем прошелся по волосатому предплечью, закрепил повязку над локтем, а концы привязал к изголовью. Он был уверен, что поступил правильно. Во время его работы в комнату вошла миссис Эллис и тоже молча наблюдала за ним. Закончив, Джек взглянул на нее.

— Мне кажется, что так хорошо, — сказала она, одобрительно кивнув ему. Затем обратилась к присмиревшим, нескладным братьям:

— Вы можете теперь, в сущности, идти пить чай!

В дверях они столкнулись. Джек заметил, что «рыжие» в одних носках. Выходя, они нагнулись, чтобы обуться. «Хорошая мысль», — подумал он и тоже снял башмаки.

Миссис Эллис пошла за ширмы, чтобы посидеть с бабушкой. Джек потушил свечку со стороны Герберта. Затем уселся на стул и посмотрел на глядевшего в одну точку и корчившего гримасы больного. Он был ему и жалок, и противен. Он вспомнил совет, данный ему ветеринаром: «всякое существо должно иметь к себе доверие, мальчик, тогда ты сможешь делать с ним все, что захочешь. Лошадь или человек, канарейка или кошка — прежде всего нужно доверие».

Поэтому Джек хотел первым долгом заручиться его доверием. Он знал, что весь вопрос был в силе воли, в желании подчинить своей воле волю другого. Но незаметно и ласково.

Он ласково взял тяжелую руку Герберта в свою и тихо произнес:

— Лежи спокойно, совсем спокойно, старина! Я здесь и буду ухаживать за тобой. Отдохни хорошенько, засни! Я не уйду, я останусь с тобой.

Герберт лежал спокойно, как будто прислушивался к его словам. Возбуждение улеглось. Он казался чрезвычайно утомленным, Джеку это было ясно. Ужасно, ужасно утомленным. Быть может, его утомила грубая, лишенная мягкого женского влияния жизнь «рыжих». Он как будто засыпал. Но опять внезапно вскидывался и снова начинались судорожные подергивания, с закатыванием глаз.

Но наложенные бинты, по-видимому, успокаивали его и Джек вновь начинал гладить его руку. Мечущиеся глаза больного останавливались с удивительной ясностью на спокойном, сосредоточенном лице юноши. Джек сидел неподвижно. И снова Герберт утихал, делая нечеловеческие усилия, чтобы заснуть. Джек повторил про себя, напрягая всю свою волю: «Не мучься, старина, не мучься, спи, я тут, возле тебя».

Сидя в глубоком молчании и внушая, он чувствовал будто жизненный поток переливается из его пальцев в тело больного. Он обессилел, устал. А Герберт стал засыпать, по-настоящему засыпать.

Джек сидел в полузабытьи, силы покидали его. Пальцы Герберта были мягкие, словно детские.

Мальчик встрепенулся, почувствовав, что кто-то похлопывает его по плечу. Это была миссис Эллис, выражавшая свое одобрение, при виде крепко спящего Герберта. Потом она вышла из комнаты.

Глядя ей вслед, Джек заметил еще одну фигуру в дверях. То был рыжий Казу, выслеживавший его, как волк. И Джек выпустил из рук тяжелые сонные пальцы больного, но с места не сдвинулся.

Когда он оглянулся еще раз, Казу уже ушел…

* * *

Было поздно, со двора доносился шум дождя и жуткого ветра. Все свечи потухли. Его разбудил голос бабушки:

— Из уст младенцев…

Она читает, подумал Джек, хотя свеча не горела. И удивился, что старушка не спит.

— Я знала отца твоей матери, Джек Грант, — прозвучал тоненький, раздраженный голос. — Он отнял мне ногу. Молодчина, не дал мне умереть. Отнял без сожаления и без хлороформа. Ему-то что? Разумеется!.. — продолжала бабушка. — И ты такой же! Похож на него! Не знаю, что бы я делала всю ночь с этими болванами. Хорошо, что ты здесь.

Джек подумал: боже мой, неужели придется просидеть здесь всю ночь?

— Перед тобою вся ночь, садись сюда, к огню, и устраивайся получше.

Джек поднялся и послушно пошел за ширмы. Кресло все-таки удобнее.

— Да, ты точка в точку, как твой дед, такой же упрямый козел, который мало говорит, но много делает. И никогда у него не было сына. Железный человек. Двух дочерей имел и старшую лишил наследства. Твоя мать была младшей; старшая попала в беду и он выгнал ее, настоящий старый дурак и бессердечный к тому же! Таковы мужчины, если им волю дать. Ты такой же!

Джеку безумно хотелось спать и слова старухи точно кололи его.

— Я бы помогла ей, да сама-то была не старше ее, да и что можно было сделать? Если бы можно было, я бы вышла замуж за ее отца — он был вдовцом в то время — но он женился вторично на другой, а я на пароходе уехала в Мельбурн и вышла замуж за бедного, старого Эллиса.

К чему ей понадобилось все это рассказывать? Он умирал от усталости, но даже если бы он был свеж и бодр, все-таки не пожелал бы выслушивать ее излияния. Но старая ведьма продолжала:

— Мужчины — или дураки, или то, что женщина сделает из них. Лишь годы спустя я напала на след твоей тети Лизы. Она вышла замуж за кого-то из конной полиции, мальчишку он отослал. Мальчик был глуповат и мужу не нравился. Мальчик пропал где-то в лесах. Говорят, что в делах и хозяйстве он был очень ловок и хитер, но странный в обращении с людьми. Одним словом, это единокровный брат Мери; ты видел Мери в Перте. Ее мерзавец-отец был отцом того незаконнорожденного мальчика. Но теперь бедная девочка, равно как и ее единокровный брат — сироты. — Джек глядел умоляюще. Он не хотел больше слушать. Но бабушка внезапно рассмеялась своим заразительным смехом, столь похожим на смех Ленни.

— Ты такой же мешок условностей, как и твой дед, — ласково промолвила она. — Но у тебя сердце доброе. Верно от твоего англичанина-отца. Люди в Австралии черствы, черствы, как кожа буйвола. Ты будешь введен в искушение согрешить, но не унывай! Доверяй сам себе, Джек Грант! Заслужи себе собственное доброе мнение и не обращай внимания на других. Собственному мнению доверяй, и ты никогда не состаришься. Будешь гнуться и подлаживаться — тогда состаришься!

Он хорошо относился к бабушке; она была так одинока среди своих детей. Он тоже был одиноким волком среди семейных овечек. И, быть может, Казу был таким же одиноким волком.

— О чем это я говорила с тобой? — продолжала бабушка. — Да, о твоем незаконном двоюродном брате. О нем я тоже наводила справки. Он далеко уехал, за Асертон, и обзавелся землей. Теперь у него чудесный хутор; он холостой. С Людьми он жить не умеет, но отличный хозяин. Надеюсь, что Мери что-нибудь от него унаследует, у бедной девочки ведь ничего нет. Она хорошее, доброе дитя. Ее мать была моей племянницей. — Казалось, что она засыпает, но через несколько минут старуха встрепенулась.

— Ты бы женился на Мери. Решись-ка на это!

Но он тотчас же запротестовал:

— Никогда!

Она крепко заснула. Джек прокрался за ширму, чтобы избавиться от бабки; свечу он оставил зажженной.

* * *

Он с удовольствием уселся на твердый стул рядом с Гербертом, довольный тем, что удрал…

Неожиданно он вскинулся, проснувшись, не в состоянии повернуть шеей. Это Том заглянул и разбудил его. Значит, они вернулись. Стул скрипнул, когда Джек привстал, но Том только махнул ему рукой и исчез. Подло!

Близнецы вернулись.

Ближайшее, что он снова расслышал, был мягкий, торопливый голос:

— Алло, Бо!

Они стояли перед ним, веселые и мокрые от дождя и ветра. Грейс стояла непосредственно за Моникой, волосы Моники были от сырости все в кудельках, светлые на висках, темные у пробора, все ее свежее личико смеялось, а желтые глаза уставились пристально и многозначительно в его заспанное лицо. Он почувствовал, как что-то шевельнулось в нем.

— Алло, Бо! — Снова промолвила она и пальчиком дотронулась до его рукава. — Вот и мы! — Все еще заспанный он продолжал молча смотреть на нее.

— Ты еще не проснулся? — шептала она и, приложив свою холодную руку к его щеке, рассмеялась, заметив как он вздрогнул. Новое выражение промелькнуло в его взгляде. Когда он испуганно посмотрел на нее, она отвернулась, опустив глаза.

— Кто тут? — раздался голос бабушки из-за ширм. — Это девочки? Мери приехала с вами?

Мери, как будто только и дожидалась этого вопроса, появилась в дверях в белом переднике.

Она стрельнула своими черными глазами на Джека, потом на бабушку.

— Здравствуй, бабушка, — сказала Мери, направляясь за ширму, чтобы поприветствовать старуху. Близнецы послушно последовали ее примеру. Мери вернулась из-за ширмы и поздоровалась с Джеком; при этом так прямо и откровенно взглянула ему в глаза, что он смутился. Она смущала его больше, чем Моника. Моника тоже вышла из-за ширмы и стояла рядом, отставив ножку и наблюдая.

В следующее мгновение все они исчезли.

— Потуши свечку! — приказала бабушка. Он пошел и погасил огонь; потом уселся в кресло. Больной зашевелился. Джек подошел успокоить его. С минуту больной постонал, затем снова воцарилась тишина. Мальчик заснул на твердом стуле.

Он проснулся. Была полночь. Герберт ворочался.

— Ты хоть минуту спал, Герберт? — прошептал он.

— Моя голова, голова! Она так трещит!

— Ничего, старина, пройдет! Не обращай внимания!

* * *

Было уже половина второго, когда неожиданно появилась Мери с подносом в руках и принесла для Джека какао, а для Герберта аррорут[2]. Она кормила Герберта с ложки, он глотал, по-видимому не сознавая ничего.

— Как случилось несчастье? — прошептал Джек.

— Лошадь швырнула его об дерево.

— Хоть бы Ракетт вернулся.

Мери покачала головой, и оба умолкли.

— Сколько тебе лет, Мери? — спросил Джек.

— Девятнадцать.

— А мне в конце месяца будет восемнадцать.

— Знаю, но я гораздо старше тебя.

Джек взглянул на ее удивительное смуглое лицо. В ней чувствовалось какое-то своеобразное, только ей присущее, смиренное самодовольство.

— Она, — Джек кивнул головой по направлению к бабушке, — уверяет, что старит унижение.

Мери рассмеялась.

— В таком случае мне тысяча лет.

— Зачем же ты унижаешься?

Она медленно подняла на него глаза и снова в нем шевельнулось что-то горячее, при виде ее необыкновенного, смуглого, смиренного, и все же такого уверенного лица.

— Какая есть! — ответила она с загадочной усмешкой.

— Смешно быть такой, — ответил он и смутился. Он подумал о вызывающей дерзости Моники.

— Какая есть, такая и есть, — все с той же удивительной, терпкой, но доверчивой улыбкой, ответила Мери, уходя с подносом и свечкой.

Джек был рад ее уходу.

* * *

Наиболее тяжкая часть ночи. Ничего не произошло — и это-то, может быть, и было самое плохое.

Мысль о Монике повергла душу Джека в субъективный трепет, мысль о Мери — в объективный, то есть Моника была до известной степени в нем, его частицей, его кровью, — как сестра; а Мери — вне его, как, например, юный темнокожий, — но обе владели его душой. И все же он был одинок, один на всем белом свете.

Медленно проходила ночь. И жуткие мысли роились в голове мальчика, мысли, отделаться от которых он был уже не в силах. Ему казалось, что этой ночью он попал в какую-то непролазную чащу. И что выхода из нее нет. Он понимал, что никогда больше из нее не вылезет.

От страха он проснулся. Что это — уже первые лучи зари? Больной зашевелился. Джек быстро подошел к нему.

Герберт открыл глаза и молча посмотрел на Джека. Сознательный, но мгновенно снова потухший взгляд. Больной застонал, видимо опять страдая. Что с ним случилось? Он вертелся, бредил, боролся. Затем впал в холодное, безжизненное молчание, как будто бы умирал. Словно он сам или что-то в нем решило умереть. Джек безумно испугался. Со страху он размешал немного водки с молоком и попробовал влить эту смесь с ложки раненому в рот. Живо принес с огня горячий камень, завернул в одеяло и положил в постель.

Затем сел, взял осторожно руку больного и проникновенно нашептывал ему: — Вернись, Герберт, вернись, вернись! — Он всей силой своей воли повелевал неподвижно лежащему «рыжему». Сидел и бодрствовал с нечеловечески сконцентрированной, в одну точку направленной волей. В глазах Герберта снова мелькнула жизнь. «О боже, — подумал Джек. — Я тоже умру. Я сам когда-нибудь умру. Какова будет моя жизнь до тех пор, пока я не умру? Какая жизнь находится между мной и моей смертью?» Он не знал этого. Знал Только, что что-то должно быть. Что он находился в дебрях чужой страны и что он один. И знал, что должен выйти на дорогу, что дорога должна быть найдена.

ГЛАВА VI

Во дворе

Как хорошо очутиться снова на воздухе! Невыразимо хорошо! Комнаты были как гробы.

Мери пришла с рассветом и застала Герберта спящим, а Джека, погруженным в созерцание больного.

— Иди спать, Бо, — тихо сказала она, положив ему руку на плечо.

Джек испуганно посмотрел на нее, как будто она представляла собой частицу этой жуткой темноты. Он хотел бодрствовать, а не спать.

Он стоял во дворе и осоловелыми глазами любовался чудным ранним утром. Затем, раздевшись до пояса, направился к колодцу.

— Полей-ка мне, Ленни! — крикнул он, подставляя голову под насос. Как чудесно было крикнуть кому-нибудь! Ему необходимо было кричать. И Ленни кинулся качать изо всех сил, как маленький бесенок.

Когда Джек из-за полотенца снова выглянул на свет, он увидел небо, озаренное желтым светом, и чуть красноватый горизонт. Все было свежо, полно жизни.

— Будем сегодня утром играть в обезьян, — крикнул Ленни.

Джек покачал головой и растер полотенцем свои белые плечи. Ленни, стоявший рядом в коротенькой фуфайке и штанишках, с интересом наблюдал за ним.

— Можешь отгадать загадку, Ленни? — спросил Джек.

— Постараюсь, — охотно ответил Ленни, а Гог и Магог даже подскочили от удовольствия.

— Что такое Бог? — спросил Джек.

— Ну знаешь, если отец тебя услышит!.. — ответил Лен, неодобрительно покачав головой.

— Да я серьезно! Представь себе, что Герберт умер бы? Я хочу знать, что такое Бог!

— Могу сказать, — заявил Лен. — Бог — это высший закон.

Джек призадумался. Закон выше законов государства! Такой ответ его не удовлетворил.

— А что такое я сам?

— Еще чего! Если ты не поспишь вторую ночь, совсем рехнешься!

— Загадай мне! Загадай мне! — приставал Гог.

— Хорошо. Что такое успех, Гог? — улыбнулся Джек.

— Успех — успех, н-да, успех…

— Успех — это когда ты отрастишь себе большое пузо и на нем будет болтаться цепочка от часов, как у купцов, и еще когда ты сможешь болтать столько вздору, сколько захочешь, — с восторгом вмешался Лен.

— Это была моя загадка! — накинулся на него Гог.

— Спроси меня, спроси меня, Джек! — вопил Магог.

— Что такое неудача?

— Когда у тебя стопчутся подошвы, нечем подвязать штаны, а ты потащишься в кабак и будешь дуть там подонки пива, — хрипел Лен, отстраняя Гога.

— А сам-то ты можешь ответить? — крикнул Лен.

— Нет!

Наглость такого заявления изумила близнецов и они быстро исчезли. Ленни уселся на трехногий стул доить коров и заявил, что успех приходит к тому, кто работает и не пьет.

* * *

— Взгляни-ка на Бо, он похож на сову, — сказала за завтраком Грейс.

— Почему вы зовете его Бо? — спросил Лен.

— Нет, на девочку. У него от бессонницы глаза стали вдвое больше, — сказала Моника.

— Ты бы пошел поспать, Джек, — предложила миссис Эллис.

— Поспи немного, — посоветовал мистер Эллис, — тебе сегодня утром и делать ничего не надо.

С наступлением жары Джек опять осовел. Он только наполовину слышал то, что говорилось. Девочки были очень внимательны к нему. Мери отсутствовала; она дежурила при Герберте. Но Моника и Грейс прислуживали ему, как своему господину. Это было ново для него: Моника — вскакивающая, чтобы взять его пустую чашку и снова принести ее полной; Грейс, настоявшая на том, чтобы для него открыли какую-то особенную банку варенья.

При его сонном состоянии их внимание лишь волновало ему кровь. Все это было так ново для него. Из столовой появилась Мери; они все еще сидели в кухне.

— Герберт проснулся и просит, чтобы его развязали. Как ты думаешь, Бо, можно?

Джек молча встал и пошел в комнату бабушки. Герберт лежал совсем спокойно, в полном сознании. Только разбитый и безмолвный. Он взглянул на Джека и пробормотал:

— Не можешь ли ты меня развязать?

Джек немедленно развязал бинты. Моника и Грейс следили за ним из дверей, Мери помогала ему.

— Скажи, чтобы они не входили, — сказал Герберт, обращаясь к Джеку.

Джек кивнул и подошел к двери.

— Он хочет, чтобы его оставили одного.

— Хорошо. — Моника поглядела на него тяжелым, покорным взглядом, как будто приносила ему жертву. Его авторитету они подчинялись безропотно. Грейс шла вслед за ней. Джек медленно покраснел. Он снова подошел к кровати Герберта.

— Мне нужно кое-что, — устало произнес он. — Отошли и эту.

— Уйди, Мери, он хочет, чтобы за ним ухаживал мужчина.

Мери устремила на него долгий взгляд, но тоже подчинилась.

Джеку в голову пришла нелепая мысль, что он должен был бы за это подчинение ее поцеловать. Но ему стало тошно лишь только он представил себе, как он это будет делать.

Герберт был девятнадцатилетним парнем, неотесанным и застенчивым, как дикарь. Юный лекарь должен был оказать ему все услуги, после чего больной немедленно заснул, а Джек вернулся в кухню. Со двора доносились голоса.

Ma и Грейс умывались. Па сидел под шелковицей, держа Элли на коленях, и на ладони резал табак. Том прислонился к дереву, дети уселись рядом. Ленни вскочил и уступил место на пне.

— Садись, Бо, — сказал он, употребляя новое уменьшительное имя.

Моника вынырнула из тени и поглаживала руку Джека. Мери уносила посуду.

— Я говорил Тому, — объяснил мистер Эллис, — что ему надо поехать с работниками на корчевание и заодно заехать к его тетке Гринлоу на стрижку овец; затем, вернувшись от нее, до Рождества снова взяться за раскорчевку кустарников. Ты бы мог поехать с ним, Джек. Теперь девочки дома, и мы вполне можем управиться без тебя. Разумеется только до Рождества; к жатве вы оба нам нужны.

Мертвое молчание. Джеку не хотелось ехать.

— Вернетесь от нее на корчевку и опять приметесь за дело… Необходимо, чтобы земля числилась за мною. Мальчуганы растут и захотят когда-нибудь иметь свои фермы. А кроме того, — он повернулся в сторону Ma, — дом слишком переполнен; нам нужно место для Герберта, когда он начнет поправляться. — И Па снова принялся резать табак.

— Джек не может сейчас оставить Герберта, — сказала Мери спокойно, — он никого другого не подпускает к себе.

— Как так? — спросил мистер Эллис, поднимая глаза.

— Герберт не дает мне ухаживать за собой, все зовет Бо.

Мистер Эллис молча опустил голову.

— В таком случае, — медленно промолвил он, — в таком случае мы должны немного обождать. Где же, наконец, этот проклятый Ракетт? Ведь это, наконец, его дело!

Снова продолжительное молчание.

Моника пододвинулась к Джеку, казалось, пламенно защищая его от изгнания. А в некотором отдалении стояла Мери, подобно сестре Моисея, ожидающая развития хода событий. Джека удивляло и одновременно возвышало в собственных глазах это сосредоточенное на нем внимание девочек и ему казалось, что в груди его рождается новая сила, превращающая его в мужчину.

Послышался лошадиный топот. Кто-то приехал верхом. Это был рыжий Казу. Он спрыгнул с лошади и медленно приближался.

— Герберт не помер? — спросил он, смеясь.

— Поправляется, — коротко ответил Па.

— Пойду, взгляну на него, — сказал Казу, садясь на крыльце и снимая сапоги.

— Не буди его, если он спит и не испугай, ради бога, — попросил Джек, волнуясь за своего пациента.

Казу бросил на Джека неприязненный, вызывающий взгляд.

— Испугать его? Чем?

— Джек всю ночь просидел у него, — сердито вмешалась в разговор Моника.

— Он был ночью при смерти, — добавил Джек.

Мертвое молчание.

Казу глядел в упор, насторожившись, как зловещая птица. Затем в одних носках вошел в дом.

— Он действительно был при смерти, Джек? — спросил Том.

Джек кивнул головой; он почувствовал, как душа его холодеет.

— Если доктор Ракетт скоро не вернется, разыщи его, Том. А ты, сынок, пойди-ка отдохнуть, — сказал мистер Эллис.

— Идем, Бо, — уговаривала Моника, взяв его под руку. — Мери разбудит тебя, когда Герберт проснется.

И она увела его. Казу стоял на веранде, наблюдая за ними.

Вернувшись, Моника вызывающе взглянула на Казу:

— Он спас жизнь Герберту!

— Кто его просил об этом? — возразил Казу.

* * *

Том и Джек должны были ехать на следующий день. Девочки натащили из шкафов всякого добра: одеяла, фонарь, сковороды, горшки, и все уложили в приготовленные для этого мешки.

— Берите все, что каждому из вас нужно, — посоветовал Па. — Возьмите каждый по топору и по ружью. Джек Грант, нет ли у тебя где-нибудь в ящике седла? Если я отдам тебе свое, то у меня здесь не хватит.

— Где-то должно быть.

— Тогда достань его. Ты можешь оседлать Люси. Отсюда до леса, до настоящего первобытного леса — сорок миль. Если ты когда-нибудь заблудишься в нем, отпусти поводья, и Люси тебя приведет обратно домой.

Седло было вынуто из пыльного ящика. Все столпились вокруг него. Джек приготовился к общему восхищению. Но его сразу осадил насмешливый смех Моники. Как жестоко она умела издеваться!

— Хорошее седло! — сказал Джек.

— Не сказал бы, — заметил Ленни.

— Что в нем плохого, Том?

— Скользкое, плохой формы, без карманов; страшно неудобное.

Ленни внимательно осмотрел марку лондонской фирмы. Распаковка продолжалась под наблюдением Тома. Хлыст, желтая попона, поводья, ремни, уздечка с двойными кольцами и трензелем, никелевые шпоры и блестящие стремена. Кожаные брюки, шелковая куртка, батистовые галстуки, кожаные гетры и перчатки довершили общее потрясающее впечатление. Все это было роскошным подарком теток, на которых он до сих пор был зол.

Том, посреди действа раскладки, не выдержав, застонал и ушел, но вскоре вернулся обратно. Гог и Магог завладели седлом, надели его на бревно и с восторгом взгромоздились на него. Моника так неприятно и грубо — точно чужая — подсмеивалась над ним, будто ненавидела его, почти так же как Казу. А Ленни хихикал из озорства.

— Замолчи! — одернул его Том и, схватив мальчика за хлястик, вышвырнул его из сарая.

— Ну, а теперь возьми-ка синюю, — сказал он, подразумевая на самом деле желтую попону, — прицепи стремена, вынь уздечку. Все же остальное спрячь обратно. Ну и ерунда! Я рад, что не мне придется ехать на такой коже, да делать нечего, мальчик, все равно другого нет. А ты, Моника, прекрати свой глупый смех, он никому не нужен.

— Да оградит тебя и впредь братская любовь, — уходя, ядовито усмехнулась Моника.

Оставшись один, Джек внезапно почувствовал себя усталым.

ГЛАВА VII

На краю света и несколько писем

Джек чувствовал себя вполне удовлетворенным в лесном житье-бытье с Томом. Возможно, что это было наиболее счастливое время всей его жизни Он избавился от непонятных, новых осложнений, которые плела вокруг него судьба. И вместе с тем он оставался в столь любимой им семье. Он ведь был с Томом, который в сущности был в ней главным лицом. Сердцевиной дерева. Действительность бывает одновременно и болезненной и засасывающей. Счастье приходит тогда, когда что-то пережив, мы получаем минуту передышки, во время которой имеем право забыться. Попросту говоря, счастье — это лишь праздничное переживание. Счастье же всего существования заключается в том, чтобы оказаться истрепанным жизнью, раненным ею, погоняемым и введенным ею в соблазн, заполненным и опьяненным ею, во имя борьбы за нее ради нее. В этом и есть истинное счастье.

В Западной Австралии наступила весна, чудо нежной лазури, хрупкой, неземной красоты. Земля была полна необычайных цветов, звездочек, перышек, голубых, белых, пунцовых, целый мир неведомый оттенков. Мнилось, — находишься в новом раю, из которого человек не был изгнан.

Деревья в утренней мгле призрачно-неподвижны; аромат цветущих эвкалиптов, запах горящих в костре веток и листьев; склоненные грозди цветов, отяжелевшие от росы; кустарник после дождя; горьковато-сладкий запах свежесрубленного дерева.

А звуки! Крик сорок, болтовня попугаев, щебетанье неведомых птиц в чаще! Перекличка кенгуру в райской дали! А треск кузнечиков в полуденную жару! Удары топоров, голоса лесорубов, шум свалившегося дерева. Таинственная ночь, нависшая над лагерным костром.

Повсюду красные резиновые деревья. Их крупные, перистые, медово-сладкие цветы распускаются клубками, твердые, грубо очерченные, бронзово-красные стволы возвышаются подобно колоннам или, срубленные, грустно лежат и испускают дух.

Весна: короткая, быстрая, бурная, цветущая западно-австралийская весна в августе месяце.

Вечером небольшой, ароматный огонек потрескивает среди поваленных деревьев. Том стоит, подбоченясь, отдавая распоряжения, в то время, как черный чугунок, подвешенный на ветке покачивается над огнем. Вода кипит, в нее бросают щепотку чаю. «Снимай с огня!» — кричит Том. Джек отпускает ветку и котелок соскальзывает на землю. Тогда он хватает его за ручку и поднимает. Чай готов.

У корчевателей была хижина, разделенная надвое. С одной стороны помещались лошади. С другой — жили люди. Внутри — нары. На стенах висела одежда. А в нескольких ящиках лежали запрятанные на случай воровства все их драгоценности: часы, ножи, бритвы, зеркала и т. п. Но часто, поддразнивая друг друга, рабочие перепрятывали то бритву, то любимые часы.

Перед самым лагерем была сложена печь, в которой пекся хлеб и жарилось мясо. С одной стороны, был колодец — насущная необходимость, — снабженный навесом, воротом, веревкой и ведром.

Рабочие строго-настрого наказали Джеку ни на минуту не удаляться из поля их зрения. Таинственная бесконечность дебрей произвела на него глубокое впечатление.

«Что бы сказал на все это отец?» — подумал он, причем и сам отец, и его мир, и его боги как-то съеживались и превращались в пыль при мысли о величии первобытного леса. Он чувствовал, что здесь человеческая жизнь должна начинаться заново. Жилище, которое они с Томом себе соорудили, состояло, главным образом, из переплетенных веток. С помощью топора и большого ножа, они построили себе дом, достойный чернокожего короля. Снаружи устроили кухню, в дерево вбили колья и на них развесили сковороды и кастрюли; большущий пень стал столом, а маленькие — табуретками.

К северу от места корчевки был расположен центр поселения, с харчевней, мельницей, лавкой и двумя-тремя жилыми домами; еще дальше находилось несколько ферм.

Джек научился вырубать колья для заборов и распиливать стволы на доски. В свободное время они охотились на маленьких кенгуру и грызунов.

Оказавшись в настоящей глуши, Джек решил, что ему непременно следует написать домой. Письма из дому почти не интересовали его, бесконечные разглагольствования были ему, пожалуй, даже противны. Он часами не распечатывал их и прятал в сарае; иногда мыши сгрызали их и таким образом читали за него. Это равнодушие нисколько не смущало его. Остальные мужчины поступали так же. Кроме того, письма были невыгодны. Почтовая марка стоила полшиллинга, а письмо шло два месяца. В ожидании ответа проходило четыре месяца. И когда он писал матери что-нибудь важное, например о деньгах, и в течение нескольких месяцев с нетерпением ждал ответа, то в ее письмах об этом уже обычно не упоминалось: зато, из-за какого-нибудь пустяшного насморка, о котором он давно позабыл, поднималась целая буря эмоций. Какой был смысл, когда из дому писали: «у нас настоящая ноябрьская погода, холодно, туман и дождь», а он сам в это время жарился на солнце? Он обещал матери писать ей каждую неделю. Ну а мать — это мать, и он решил сдержать слово. В течение месяца исполнял его, но в лесу потерял счет не только месяцам, но и дням. Он достал из кармана письмо матери: «В твоем письме из Коломбо ты пишешь, что простудился. Берегись в Австралии дождливой погоды. Я отлично помню тамошний климат. Мы очень тоскуем по солнцу с тех пор, когда вернулись в Англию. Я от души надеюсь, что ты находишься на хорошей ферме, где добрая хозяйка, которая наблюдает за тем, чтобы ты не выходил в дождь и не промокал насквозь…»

Джек вздохнул, подумав, как сейчас далека мать от своей юности. Как мог он написать ей о какой-то простуде? Никогда больше! Он не напишет ей даже о лесной жизни.

«Милая мама! Я здоров, и на ферме мне живется очень хорошо. Старая миссис Эллис знала твоего отца; он отнял ей ногу. Надеюсь, что папина печень снова в порядке. Ты говоришь, что он пьет Виши. Мистер Эллис уверяет, что пилюли доктора Корпрада и десятимильная прогулка все вылечивают. Кобылу можно было бы этим вылечить. Но когда старый Тим попробовал однажды проглотить пилюлю, то она снова выскочила через дыру между зубами. Тогда миссис Эллис дала ему принять ложку серы. Он боялся, что взорвется, но ничуть не бывало. Скорее я мог взлететь на воздух, когда она влила мне огромную ложку парафина, который они здесь называют керосином. Она отлично понимает в медицине, гораздо больше, чем доктор Ракетт, который здесь живет.

Надеюсь, что ты здорова. Поклонись теткам, сестре и отцу. Надеюсь, что и они здоровы…»

Джек застенчиво сунул письмо в конверт и истратил на него полшиллинга, хотя ясно сознавал всю глупость этого поступка.

* * *

Джек писал в Англию своему старому ветеринару со «слабостью»:

«Мы здесь на краю света, в месте, называемом «Долиной резиновых деревьев». В свободную минуту берусь за перо, чтобы написать Вам. Том Эллис наблюдает здесь за корчеванием пней, и у него масса теток. Одна живет здесь поблизости, и по воскресеньям мы ходим к ней обедать и помогаем кое в чем. На прошлой неделе мы помогали сгонять отары овец для стрижки. Овцы удрали от главного стада — всего их двадцать — и паслись маленькими группами, разбросанными на расстоянии не менее мили друг от друга. Великолепное зрелище, когда они бегут перед вами, и шерстяные спины их колышатся, как бурая вода. Могу сказать, что теперь я понимаю историю о заблудшей овце и ту искренность, с которой проклинаешь ее, когда она наконец находится.

Я обещал сообщить Вам, когда узнаю что-нибудь о нахождении золота: мы мало об этом слышим. Но какой-то человек приехал в воскресенье к Гринлоу — это тетка Тома — и спрашивает: — Это Стирлинговы горы? — Том отвечает: — Нет, это Дарлингов хребет! — Гость переспросил: — Вы уверены? — и очень волновался. Он достал компас и продолжал настаивать на своем. Нас позвали к чаю и этот человек пошел с нами. Манеры его ужасны. Он сидел, нахлобучив шапку набекрень, плевал в огонь, пил чай из блюдечка. Потом отодвинул кусок предложенного ему пирога, положил голову на руки и застонал, приговаривая: — А вы уверены, что это не Стирлинговы горы?

Когда он уехал, темнокожие сказали: — Господин ищет комок желтой дряни. — Том тоже уверен, что он когда-нибудь зарыл кусок золота, а теперь не может его найти.

Это единственное золото, о котором я здесь слышал.

Теперь хочу вам кое-что рассказать. Однажды мы ехали вокруг того надела земли, который мистер Эллис хочет получить для Гога и Магога. Я расспросил Тома, каким образом можно получить надел. Я бы хотел попробовать. Быть может, вы приедете тогда ко мне. Лошади понравились бы вам. Они еще совершенно дикие. Мы загоняем их и выбираем себе наилучших. Многие разводят себе таких лошадей. Простите, что так скоро кончаю, но уже пришел почтальон. Он появляется каждые две недели. Мы счастливы и довольны.

Джек»

Своему другу боксеру он писал следующее:

«Дорогой Бокс! Ты спрашиваешь меня, прислать ли сюда Неда? Но я не вижу здесь никакой будущности для гимнаста. Работа — это другое дело — ее здесь сколько угодно. Я нахожусь на корневых работах, в месте, называемом «Долиной резиновых деревьев», но последние дни мы провели у тетки Тома, где помогали стричь овец. Впрочем, не я. Я смазывал дегтем. Намазывают деготь, как краску, в то время, как рабочие стригут несчастных животных и чертыхаются. Боже милостивый, как они чертыхаются, когда хозяина нет поблизости! У него борода с проседью и вся заплеванная, мухи слетаются в нее и жужжат точно в паутине. Он, как черт, стоит с утра до вечера за твоей спиной и погоняет. Я удрал бы, если бы пришлось оставаться дольше. Будь уверен, здесь люди из тебя выколотят все, что ты за день сожрешь. Сегодня шабаш и мы свободны. Ну, мы и хотели постирать свои тряпки. Как бы не так. Старик притащил свои фуфайки и кальсоны, свои просаленные штаны и фартуки, носки, грязные простыни и рубахи. Какой ужас! Он муж тетки Тома, у него нет сыновей, зато куча дочерей. Вот мы и должны были стирать. Мы и давай тереть на камне лошадиными щетками и я протер ему несколько дырок.

Но все это не беда и я нисколько не жалуюсь. Я, как говорится, люблю новые переживания. Я хочу взять себе земли и заиметь собственность, тогда бы ты и Нед могли ко мне приехать и мы забавлялись бы боксом. Лен уверяет, что когда я становлюсь в стойку и боксирую с воображаемым противником, то похож на кенгуру. Поэтому я привесил к дереву коровий пузырь и колочу по нему.

Привет твоей старухе и Неду. Один Бог знает, как мне тебя недостает и как я мечтаю тебя увидеть. Пока до свидания!

Счастливых праздников и Нового года. К этому времени ты как раз получишь мое письмо.

Вообрази меня на самом припеке во время палящей жары, среди овец, мух, возле несносного хозяина, и твое представление будет правильным.

Твой всегда верный друг Джек».

Чем больше приближался момент отъезда из леса, тем больше занимал Джека вопрос о его будущем: следует ли ему обзаводиться землей. Он так часто мечтал о том, чтобы вся жизнь его заключалась в корчевании, охоте на кенгуру, стрижке овец, вообще работе то здесь, то там. Но в глубине души он понимал, что это не совсем то, по крайней мере, для него. Много людей жило таким образом, перекочевывая из лагеря в лагерь, с фермы на ферму. Но лично он должен был рано или поздно осесть на месте. Когда-нибудь он должен совершить прыжок в ответственную жизнь, — должен непременно. Он заговорил об этом с Томом.

— Ты должен знать, за что именно хочешь взяться: за скот, овец, лошадей, пшеницу или вести смешанное хозяйство, как мы. Тогда выбирай себе землю. Пока же это не имеет смысла. — Джек поражался как мало сведений могли ему дать те люди, с которыми он сталкивался.

Наконец он нашел мелкого владельца, который, обработав собственную землю, ходил на поденную работу. Очевидно, таким образом, придется начинать и Джеку. Человек этот принес какие-то засаленные бумаги.

Разобраться в них оказалось задачей нелегкой. Но Джек хорошо попыхтел и наконец уразумел:

Во-первых: каждый беспорочный поселенец старше двадцати одного года имел право приобрести, по своему выбору, пятьсот саженей казенной земли. В возрасте от четырнадцати до двадцати одного года полагалось двести пятьдесят саженей. Во-вторых, эта земля доставалась на основании оккупационного свидетельства, которое только в случае смерти владельца могло переходить к другому. В-третьих, по истечении пятилетнего срока и даже раньше оккупационное свидетельство приобретало право недвижимой собственности, при условии хорошей обработки земли и застройки четверти всей площади. Если через пять лет эти условия, или даже одно из них, не были выполнены, земля возвращалась в казну.

Джек, постигнув все вышесказанное, сразу же почувствовал отвращение. Ему была противна даже мысль об «оккупационном свидетельстве». Противно быть ответственным казне за кусок земли. Перспектива оказаться привязанным к земле отталкивала его. Он совсем не жаждал владеть вещами, в особенности землей, которая, становясь собственностью человека, становится и его обузой. Ничего он не хотел иметь. Он не мог позволить себе даже подумать о возможности быть связанным чем-нибудь. Он ненавидел даже свой собственный багаж.

Но теперь он уже спутался с этим земельным вопросом; надо было попытаться каким-нибудь удобным способом избавиться от него.

«Дорогой отец, я мог бы теперь самостоятельно обрабатывать землю, если бы ты послал мне с этой целью несколько сот фунтов стерлингов через мистера Джорджа. Он уплатил бы мне вперед и помог бы в этом деле. Я имею в виду одну-две в скором времени освобождающиеся фермы, которые находятся в «Долине резиновых деревьев».

Как только они освободятся, их можно будет получить за бесценок. Надеюсь, что ты поживаешь так же хорошо, как я.

Любящий тебя сын Джек».

Джек разорился ради этого важного документа на полшиллинга и забыл о нем; в конце лета, в самый нужный момент он получил ответ:

«Милый Джек, спасибо тебе за подробное письмо от 3/XI-81 г. Мне совершенно немыслимо выбрасывать несколько или даже одну сотню фунтов на такое неосновательное предприятие. Я не хочу быть по отношению к тебе бессердечным, но нам желательно видеть тебя как можно скорее на своих ногах. У нас много расходов и я не имею намерения тратить деньги на девственные австралийские земли, тем более, что ту же сумму я могу поместить более удачно и получить проценты, которые достанутся тебе же после моей смерти. Ты должен почувствовать твердую почву под ногами прежде, чем начинать делать прыжки. Оставайся там, где ты есть, учись как можно больше, а затем мы постараемся найти тебе место, которое даст тебе заработок, вместо необходимости мне тратить на тебя эти деньги.

Все шлют тебе наилучшие пожелания.

Любящий тебя отец Ж. Б. Грант».

ГЛАВА VIII

Рождество дома

Рождество в этом году выдалось исключительно жаркое. Жара, жара, жара в течение всего дня. Вплоть до желанного вечера! Сумерки приносили спасение. После шести часов чувствовалось, наконец, дуновение морского ветра. Сперва робкое, еле уловимое. Потом ветер вдруг задувал изо всей силы и чудесно, благотворно спасал всем жизнь.

В глуши жилось, конечно, чудесно, но очутиться дома, во-время питаться, спать на чистых простынях оказалось тоже делом приятным. Приятно, что кто-то за вас готовил и стирал, что обедать садились за большой стол, покрытый белоснежной, рисунчатой скатертью. В особенности поражала своим великолепием скатерть. Мистер Эллис увез на некоторое время бабушку и в доме царило больше шума и непринужденности. Не надо было так стесняться. Наступило праздничное время, как говорят туземцы, жаркое, душное Рождество середины лета. Каждый заработал право побездельничать. Джек и Том загорели, как индейцы, огрубели и возмужали. Джек умел теперь по всем правилам сидеть в седле, обращаться с топором и пилой, метко стрелять. Умел различать эвкалипт, сандаловое и резиновое деревья, мимозу, мяту, сосны, перец. Он научился дубить кожу кенгуру, растянув ее на дереве; он побывал в самой глуши, на самом краю света и был охвачен желанием исследовать его. Он искал золото, охотился и привез домой мяса.

С таким героем девочки обязаны были считаться.

Его на самом деле считали героем, и Ленни бегал за ним по пятам, а девочки были в явном восторге от его возвращения домой. Они болтали и пересмеивались за его спиной, появлялись всюду, где он находился и, разумеется, их волнение передавалось Джеку; он чувствовал себя общим любимцем и это льстило его самолюбию.

Но, разумеется, никаких любовных интриг между ними не было. Они смеялись и дурачились во время дойки и кормления скота, в маслобойне и за изготовлением сыра.

Дни проходили весело и беспечно.

Для сбора меда они дождались возвращения Тома. Том ненавидел пчел, а они ненавидели его, но он был храбрым парнем. Появились специальные вуали, шапки, перчатки, гамаши и, потешаясь над собственным видом, молодежь, вооружившись гонгом, с громким смехом отправилась на работу. Том должен был командовать издали; он обкуривал пчел. Грейс и Моника весело вынимали из улья соты и клали их на блюда, которые мальчики затем уносили в дом.

— Ай, — завопил вдруг Том, — ай!

Туча рассвирепевших пчел окружила его голову. Он с криком стал размахивать руками, уронив при этом котелок с дымящими углями, тряпку и раздувальный мех. Но чем больше он метался, тем гуще становился рой. Умирая от страха, он на полусогнутых пустился удирать. Девочки и дети умирали со смеху. С криком и хохотом они помчались за Томом. Головы его не было видно от пчел, руки мелькали как крылья ветряной мельницы. Он бросился в спальню — пчелы за ним. На миг его растерянное лицо показалось в окне, затем он снова выскочил, все еще преследуемый пчелами. Джек молча переглянулся с девочками. На Монике были надеты мужские брюки и какой-то старый, по горло застегнутый, мундир; поверх башмаков были натянуты носки, а на голове красовалась китайская шляпа с вуалью, завязанной подобно колпаку от мух. Джек улыбнулся ее забавному виду. Но внезапно что-то в ней увиделось ему волшебным и непохожим на других девушек. Ему неожиданно раскрылась неведомая глубина — загадочная, чарующая глубина женской натуры. Он не отдавал себе в этом ясного отчета. Но при виде Моники в таком костюме, в этих фланелевых штанах и колпаке — в нем проснулось сознание приближающегося чуда. Еще так недавно, стоя на вершине горы, он вглядывался в голубую, таинственную даль австралийской равнины. Теперь он стоял перед другой тайной — тайной женщины, молодой, прекрасной женщины.

— Ай, ай, ай, Ma, Ma! — Том бросился из кухни в сад, к колодцу. Он освободил ворот, ведро скользнуло в глубину, а он схватился за веревку, обвил ее ногами и медленно заскользил в прохладную темную глубину.

Дети вопили от восторга, Джек и девочки тряслись от безудержного смеха. Пчелы были озадачены. Они покружились над колодцем, исследовали отверстие и в недоумении снова поднялись выше. Затем они стали понемногу разлетаться и наконец исчезли в жарком воздухе. Тогда девочки с помощью Джека начали вытаскивать из колодца разъяренного, промокшего Тома; тянули неуверенно, раскачивая эту почти непосильную для подъемника тяжесть.

Ma и Элли завладели бедолагой и угостили его чаем и хлебом с вареньем.

Напоследок разыгралась другая пчелиная трагедия. Элли, не имевшая к пчелам никакого отношения, влетела в комнату с испуганным возгласом: «у меня в волосах пчела!» Моника схватила ребенка и Джек вынул пчелу из шелковистых, золотых волосенок. Подняв глаза он встретился с желтыми глазами Моники. И тот, и другой обменялись мимолетным взглядом, полным взаимного понимания, близости и скрытого смущения, после которого оба стали невольно избегать друг друга.

* * *

Под Новый год поселенцы всей округи обычно собирались в Вандоу. Ведь надо же было где-нибудь собираться, а Вандоу считалась самой старинной и цветущей фермой. Она находилась на берегу зачастую безводной реки, но многочисленные колодцы получали из подземных ключей неиссякаемый приток пресной воды. Поэтому Вандоу и отдавалось предпочтение.

— Что мне надеть? — испуганно спросил Джек, узнав про этот обычай.

— Что хочешь, — ответил Том.

— Ничего, — добавил Ленни.

— Твой новый верховой костюм, — сказала Моника, время от времени проявляющая свою власть над ним. — А ты лучше помалкивай, Лен, — язвительно продолжала она, — все равно тебе придется надеть новый, выписанный из Англии костюм, сапоги и носки!

— Убийственно! — застонал Лен.

Делать было нечего. Его облекли в туго сидящий полотняный костюм, с множеством перламутровых пуговиц на животе, штаны, спускающиеся до половины икр, высокий накрахмаленный воротник. Гарри был в таком же одеянии, а близнецы в матросках перещеголяли своим великолепием Соломона. Том недурно выглядел в старых теннисных брюках отца и в новой полотняной куртке. Но увидев Джека в настоящем верховом костюме, он невольно воскликнул:

— Как ты великолепен!

— Не слишком ли я разряжен? — испуганно спросил Джек.

— Нисколько! Прекрасно! «Рыжие» всегда появляются в верховых костюмах, правда смахивая при этом на спортивных обезьян. А теперь пойдем. Сейчас сюда ворвутся бабы и дети со всей окрестности и будут здесь прихорашиваться.

— Разве они не войдут в дом?

— Этого еще не хватало! Только родственники подымутся наверх. Общество соберется в «отходной», а женщины все заберутся сюда.

— Силы небесные!

— Ничего не поделаешь. Все поселенцы экономят к новогоднему торжеству и все принаряжаются.

В десять часов двор был похож на ярмарку. Лошадям был задан корм, всевозможные экипажи загромождали все, повсюду толпились девочки в муслиновых платьях и лентах, мальчики в лихо надетых набекрень шапках и обутые в сапоги, мужчины в чистых рубашках и ярких галстуках; мамаши в обшитых воланами платьях, старые дамы, молодые бородатые фермеры и бритые горожане, специально приехавшие из Йорка. Ребятишки без устали шныряли среди конфетных фантиков, апельсиновых корок, корзин со съестными припасами, ореховой скорлупы, усеявшими весь двор.

— Рождество!

Том попросил Джека организовать партию в крикет, чтобы сыграть против «рыжих». «Рыжие» были опасными противниками и первыми щеголями дня. Они прекрасно выглядели в своих верховых костюмах, гамашах и сапогах на резиновой подошве, белых рубашках и широкополых шляпах. Безусловно стильная компания колонистов.

Джек ненавидел «рыжих» со всей здоровой ненавистью своих восемнадцати лет. Вон они выступают с таким видом, как будто бы вся ферма принадлежит им! Исключительная самонадеянность резко отличала их от всех остальных австралийцев. Они были коренастые мужики — все старше Джека. Казу было, вероятно, более тридцати, он был холост и имел дурную репутацию среди женщин-колонисток. Однако, успехом он пользовался. Его спокойная, скупая на слова самоуверенность, многообещающая улыбка, с которой он вразвалку подходил к девушкам, казалось, были неотразимы. Все женщины краем глаза наблюдали за ним. Они не любили его, но чувствовали его мощь.

Да, мощь в нем была. И Джек сознавал, что именно ее ему недостает. Джек обладал быстротой интуитивного понимания и сообразительностью, но в нем не было мощи Казу.

* * *

Подошла Моника и с внезапной импульсивной благосклонностью взяла Джека за руку. Увлекая его за собой, она предложила: — Пойдем посидим под деревом. Мне хочется отдохнуть. Все эти люди изводят меня.

К искреннему своему удивлению и отвращению Джек почувствовал, что прикосновение девушки волнует его. Он покраснел и шел в надежде, что никто его не заметит. Но Моника крепко сжимала его ладонь своей легкой, упругой девичьей рукой, и ему было трудно казаться непринужденным. И снова странные электрические искорки перебежали к нему от ее нежных пальцев. Очень хороша она была в этот день, мила и соблазнительна. Она завела опасный флирт с Казу и сбежала, испугавшись, что слишком далеко в нем зашла. Пококетничала и с Стоклеем, — по прозвищу «Перси с розовыми глазами», — по которому все девчонки сходили с ума; но он ей не особенно нравился. Казу, наоборот, ей нравился. Но она не любила его. Поэтому-то и прибежала к Джеку, к которому очень благоволила. С ним ей было спокойно и хорошо. Ей нравилась его суровая английская нетронутость, его робость и прирожденная чистота. Он был чище ее. Поэтому ей хотелось влюбить его в себя. Наверно он уже влюблен в нее. Но это была такая робкая любовь, которая ее только злила. Она уселась напротив, приблизив к нему свое хищное молодое лицо; казалось, ее влекло к Джеку, как влечет молодого тигра. Порою она касалась его руки, порою, оскалив как хищный зверек свои острые зубки, заглядывала ему в глаза, как будто что-то ища в них. А он разгорался дурманным восторгом, не желая поддаваться ему, и все же настолько был отуманен, что позабыл и о празднике и о ненавистном Казу.

Но он не шевельнулся. Правда, глаза его как обычно блестели, когда она прикасалась к его руке, но он ее не трогал. Он не смел прикоснуться к ней, не хотел давать ясного ответа. На все ее слова он отвечал односложно. Он сидел, изнемогая от восторга, но молчал. Наконец Моника охладела. Решив, что он простофиля, решительно встала и ушла. Ушла без разговоров. Он был изумлен и огорчен, не мог поверить случившемуся и ему показалось, что солнце померкло.

* * *

Солнце действительно стояло уже низко. Подул наконец благодатный ветерок и повеяло сладким ароматом скошенной травы. Наступило время для последних спортивных развлечений. Все с наступлением прохлады снова оживились и были полны предприимчивости. Внизу у реки заканчивались скачки аборигенов на необъезженных, диких лошадях. Казу гарцевал на своем бешеном вороном жеребце. На сапогах у него сияли шпоры, а шляпу украшали большие перья попугая.

— Эй ты, молодчик Грант, — обратился он к Джеку, — подержи-ка лошадь, пока я туже подтяну подпругу, а потом можешь с остальными головотяпами поучиться у меня, как нужно ездить верхом.

По отношению к Джеку у него был особенно дерзкий тон. Но последний все же взял под уздцы лошадь, пока Казу соскочил и поправлял подпругу. Джек заметил, пока тот возился у седла, его тонкую талию, широкие плечи, узкие крепкие бедра. Да, это был мужчина! Но до чего противен! В особенности его легкая, отвратительная, насмешливая улыбка на красном лице и в голубых глазах с маленькими зрачками. Остальные фермеры спокойно дожидались его, сидя на своих лошадях.

«Какие все они приличные и скромные люди по сравнению с ним!» — подумал Джек.

Подошел Ленни и вынул булавку из галстука Джека. Это была розетка из желтой ленты, которая сверкала как куриная слепота и была подарена ему Моникой.

— Как ты смеешь! — возмутился Джек.

— Молчи, — ответил тот и потихоньку воткнул булавку в седло, острием к лошади. Это было подло, но Джек промолчал.

Распорядитель крикнул: «Внимание!». Всадники стали по местам. Казу подошел к своей бешеной лошади, но еще не сел на нее.

— Раз! — Казу вскочил, вдел ноги в стремена и еле коснулся седла.

— Два, три! — Последовал выстрел.

Всадники помчались вперед. Но вороной никогда еще не слыхал выстрела и затанцевал на месте.

— Осторожно! — крикнул распорядитель, показывая на вороного. — Приятно посмотреть, каких лошадей нам поставляют «рыжие»!

В это время Казу повернул лошадь по направлению к дороге и опустился на седло.

Вороной взвился на дыбы, стал биться, брыкаться, сбросил Казу и умчался один. Произошло это так внезапно и неестественно, что все замерли на месте.

Казу поднялся и с бешенством глядел вороному вслед. Вокруг него послышался громкий смех.

— Боже милостивый, — зазвучал у самого уха Джека голос Тома. — Нельзя поверить, что Казу упал! Что есть хоть одна лошадь, с которой он не справился! Мне даже жаль его при мысли, как на него завтра нападут все остальные «рыжие».

— А я так в восторге! — весело ответил Джек.

— Я тоже, — добавил Ленни, — тем более, что виноват в этом. Я рад бы его и на тот свет отправить! Я всунул ему под седло булавку, Том; Не пяль на меня глаза, не стоит! Я уже давно замышлял что-нибудь против него из-за Джека. Знаешь, что он сделал? Он посадил Джека на этого жеребца, на Стампеде. Это было в самом начале, когда Джек не пробыл у нас и двух недель. Вот, что он сделал. Скажи, считали бы его убийцей, если бы Джек погиб? Мне это рассказывал один абориген. Тебе не сказали, потому что не смели.

— На Стампеде! — крикнул Том, побледнев, и злобно сверкнул своими карими глазами. Его нового товарища, которому Па просил во всем помочь!

— Пустяки, — вставил Джек.

— Ах он… — Через несколько мгновений он добавил: — Когда у «рыжих» дело дойдет до скачек, тогда пойди и приведи себе Люси!

— Вот это славно, Том! — Ленни уселся на траву и облегчил свою душу, разувшись и сняв шляпу и галстук. Вороного поймали и привязали. В отдалении они заметили Казу, убеждавшего Септа ехать на изящной пегой кобыле, которую они привели со своей фермы. Септ был самый тощий из «рыжих».

Солнце уже заходило. «Вперед! Пора кончать!» — крикнул распорядитель. Септ появился с пегой кобылой. Это была темно-каштановая с белыми яблоками лошадь исключительной красоты.

— Как бьется мое сердце! — воскликнул Ленни. — Будет настоящая борьба; эта кобыла прыгает как серна, я видел его на ней!

Джо Ло доехал до плетня и перепрыгнул его на своем жеребце. За ним Септ на кобыле.

— Как бьется мое сердце! — снова воскликнул Ленни.

Ленни сидел в седле, как кошка, и Люси легко взяла барьер. Когда планку подняли, жеребец Джо сплоховал. Люси слегка коснулась плетня, кобыла перепрыгнула. Септ, горделиво подняв брови, подвел ее к распорядителю.

— Стой! — крикнул Ленни и помчался снова. Люси перелетала как ласточка. Септ рассмеялся и подошел к барьеру, еще немного поднятому. Кобыла взяла барьер, слегка задев за него. Очередь была за Люси. Ленни перепрыгнул еще раз безупречно!

Дальше! Молодая кобыла храпела, взмыленная, и остановилась перед плетнем. Септ продолжал пришпоривать и хлестать ее. Казу громко выругался. Кобыла упрямо стояла, несмотря на то, что Люси с удивительной легкостью снова взяла препятствие.

— Алло, алло! — крикнул Ленни, чувствуя себя победителем, — поднимите барьер еще на пять дюймов и мы покажем вам, как надо перелетать.

Он объехал кругом, повернул Люси, у которой уже дрожали ноги, и элегантно перепрыгнул в последний раз.

Единодушные возгласы одобрения привели Казу в бешенство. Джек не сводил с него глаз, боясь, не затевает ли он что-нибудь недоброе. Но Казу схватил лишь сильную, злую кобылу, вскочил на нее и поехал по дороге, очевидно, чтобы похвастаться своим искусством. Толпа наблюдала за могучей, строптивой лошадью, а Моника не сводила глаз с жестокого, неподвижного лица Казу.

В душе Джека бушевал вулкан. Он знал, что Стампеде снова пойман и выводится на показ.

Джек быстро побежал к нему. Все лучше, чем быть побежденным Казу. Но пока он бежал, в нем все же стойко теплился огонек самообладания — залог его непобедимости.

Он похлопал Стампеде по крутой шее и приказал Саму его оседлать. Сам выкатил белки, но пошел исполнять приказание. Стампеде не сопротивлялся, Джек стоял около него, крайне взвинченный, несмотря на внешнее спокойствие. Ему было безразлично, что бы с ним ни случилось. Умрет, так умрет. Но он не был легкомыслен. Он тщательно осмотрел седло, убедился, все ли в порядке. Затем быстро и легко вскочил на лошадь и насладился сознанием, что теперь он хороший наездник. Он обладал этим даром и знал это. Не даром исключительной силы, как Казу, который, казалось, одолевал при езде лошадь, а даром приспосабливаться. Он приспосабливался к лошади. Он интуитивно до известной степени уступал Стампеде. Но никогда и ни на йоту дальше известной границы.

Джек скакал за Казу на несравненно более дикой, чем соперник, лошади. Но Стампеде, несмотря на свою дикость и злость, не доходил до крайности. И Джек внимал животному каким-то внутренним чутьем. Все-таки это было живое существо, которое нужно было учить, но не угнетать. Юноша интуитивно уступал ему сколько мог. Но при этом в конечном счете не сомневался в своей власти над животным. Инстинкт подсказывал ему, что в превосходстве сознания должна заключаться живительная свобода действий. И брыкающийся, вздымающийся на дыбы жеребец, казалось, удовлетворился этим. Ибо, если бы лошадь действительно озлилась, Джек, без сомнения, погиб бы. Он зависел от той доли разума, на которую была способна лошадь. И это он прекрасно сознавал. Глаза Моники перешли с красного, неподвижного лица Казу на замкнутое, сияющее, мужественное лицо Джека; что-то кольнуло ей сердце, а лицо затуманилось. Мальчик покачивался в седле, широко раскрыв свои, кажущиеся темными, глаза, ни о чем не думая и все же так много, так интенсивно чувствуя; в лице его сквозило что-то мягкое и теплое, а во всей фигуре было сходство с юным Кентавром, обладающим, как и он, высшим лошадиным чутьем, не человеческой, а кровной силой и мудростью.

Моника наблюдала за Джеком с мрачным, измученным лицом, как будто ей в чем-то было отказано. Она хотела снова взглянуть на волнующее ее властное, жестокое лицо Казу. Но была не в силах. Необыкновенная, мягкая властность мальчика была сильнее ее, ей не было от нее больше спасения. Так ехали оба соперника, и вся толпа глядела им вслед, в то время как в западной части жгучей Австралии солнце опускалось за бурый, бесконечный океан.

ГЛАВА IX

Канун Нового года

Канун Нового года справлялся в Вандоу по шотландскому обычаю. Было уже поздно и Джек пошел с Томом убедиться — все ли приготовлено, что нужно для гостей. Стол с холодными закусками уже был накрыт в столовой. Близнецы и Гарри исчезли: они свалились от жары и усталости и сладко заснули у поленницы дров. Зато Элли и Бэби предстали в полном параде. Их бдительно продержали наверху и теперь выпустили в наилучшем виде. Мистер Эллис был опять в Перте у доктора.

Том и Джек пошли на чердак и оделись там в чистые белые костюмы. Как новорожденные, появились они оттуда и отправились зажигать множество висевших в амбаре фонарей. Еще с утра они наскоблили на пол стеариновых огарков и натерли его. Теперь они снова занялись этим делом.

Гости начали слетаться, как бабочки на огонь.

Джек уселся рядом с Гербертом, который после болезни стал значительно мягче и обходительнее и слегка робел перед молодым англичанином. Но остальные братья завладели положением. Не было предела их наглости и хвастовству. Впрочем, это было чисто по-австралийски: народные массы отличаются в общем скромностью и покорностью. Но неизбежно среди них бывает известный процент наглых хвастунов, всегда готовых, если вы не защищаетесь, сесть вам на шею и даже раздавить вас. Казу вызвался быть дирижером бала, его братья — помощниками его.

Большинство гостей нарядилось, разумеется, в свои праздничные костюмы. Джо Ло в своей чистенькой полотняной куртке сидел у открытой двери и с серьезнейшим видом дудел в медный рог. Рядом с ним метис Гук пиликал на скрипке. Остальные музыканты настраивали свои инструменты. Во дворе курили и болтали бородатые фермеры, наслаждаясь теплой ночью. Мамаши сидели на скамейках вокруг амбара, а барышни, веселые и свеженькие, в своих батистовых платьицах, пересмеивались между собой. Наступил самый великий день в году. Остальные молодые люди стояли, прислонившись к амбару, или толпились в его дверях.

Казу сделал Джо знак рукой и тот заиграл туш. После чего раздался сильный, но вульгарный австралийский голос Казу:

— Приглашать дам на полонез!

Казу схватил Монику, смущенно стоявшую под руку с другим юношей. Он без всякого стеснения обхватил ее талию и стал с ней в первую пару. За ними шествовали, самодовольно улыбаясь, остальные.

Джек, который удрал из амбара, сторонясь понукания «рыжих», смотрел на них издалека и чувствовал себя как бы изъятым из их среды. Ему противно было то грубое самодовольство, с которым Казу обнимал Монику. В сущности, «рыжему» до нее не было никакого дела. Но она была царицей бала, поэтому он и пригласил ее. Она была первой. Только этого и нужно было Казу. Хотелось наложить на нее свой штемпель.

После полонеза барышни вернулись к матерям, молодые люди по своим местам. Через несколько минут снова раздался громоносный голос Казу. Все внимательно прислушивались к его словам, как бы боясь ослушаться.

Все барышни, на которых метил Джек, были немедленно разобраны. Остались только самые невзрачные.

Джек не умел танцевать. Он и не хотел этого. Но ему и не нравилось стоять в стороне забытым, как будто его вовсе не существует. Поэтому он приблизился к группе столпившихся в дверях молодых людей, но незамедлительно исчез, как только появился Росс Эллис с намерением силой отвести его танцевать к оставшимся дурнушкам.

Что ему было делать? Он стал искать глазами Тома. Том волок увесистую, но на все готовую мамашу, а за ним следовал Ленни с кроткой, но косоглазой девочкой.

Джек пришел в отчаяние. Он быстро огляделся. Миссис Эллис сидела одна на ящике. В тот же момент он увидел направляющегося к нему чертовски довольного Росса Эллиса.

Быстрота и натиск! Джек неловко поклонился своей хозяйке.

— Не окажете ли вы мне честь, миссис Эллис.

— Что ты? Бог с тобой, Джек Грант! Впрочем, отчего же нет? С удовольствием. Да, с большим удовольствием. И знаешь ли? Мы будем с тобой дирижерами. Мне следовало бы дирижировать с Казу, раз здесь нет моего мужа. Но все равно, мы с тобой это сделаем не хуже. — Она быстро соскочила с ящика, сразу почувствовав себя молодой. Джеку казалось, что за последнее время какая-то забота постоянно тяготила ее. Она как будто стряхивала ее с себя на этот вечер.

— Вы поможете мне, сударыня? — сказал он. — Я ведь не знаю этого танца.

Он поклонился ей, а она ему; и это было ужасно! Какие отвратительные вещи приходится делать ради собственного удовольствия!

— Этот танец незнаком ему, — сказала через его плечо миссис Эллис хорошенькой девушке в розовом. — Помоги ему!

Джек казался себе очень глупым; он обернулся и увидел приветливую улыбку и кивок розовой соседки. Он застенчиво поклонился ей.

— По местам! — закричал Казу. — Не хватает одной пары. — Он был на противоположном конце амбара и приближался, победоносно озираясь, как генерал. Он намеревался пригласить тетку.

— Ах, вот как! — воскликнул он, увидев миссис Эллис с Джеком. — Ты танцуешь с ним, тетя Джейн? Я думал, что он не умеет танцевать. — И он показал им спину, отыскивая глазами Монику. Она стояла с молодым человеком из Йорка.

— Ты мне нужна, Моника. Вы можете пригласить вон ту барышню, — и он указал юноше на молоденькую метиску с курчавыми волосами. Юноша побледнел, но Моника перебежала к Казу, будучи злобным маленьким существом, ненавидящим в этот вечер простофилю Джека Гранта.

— Все на местах? Музыка! — распорядился дирижер.

Загремела музыка. Миссис Эллис схватила Джека за руку и повела в середину каре. — Беритесь за руку, Моника! — Он любил нервные тонкие пальцы Моники. Его сердце забилось сильнее, когда он схватил их. Но Моника не замечала его и скромно глядела в сторону. Он чувствовал электрический ток, который исходил от ее руки, и не хотел отпускать ее, но она освободилась и оттолкнула его:

— Назад к Ma — тур с Алисой!

«Милосердный бог!» — подумал Джек, ибо прежде, чем, задыхаясь от отчаяния, ему удалось вернуться к Ma, улыбающаяся девица уже обхватила и закружила его.

Музыка прекратилась. Может быть, это уже конец? Какое счастье!

Казу прорычал что-то. Вторая фигура. Они снова танцевали и он снова ничего не понимал. Какая-то сплошная путаница. Но он все выдержал. Неожиданно в своих объятиях он увидел Монику, которая горячо и доверчиво прижималась к нему. Сердце его перестало биться, когда он понял, что не только ее руку, но вот так, ее всю, он мечтал всегда держать в своих объятиях. Одновременно пришло разочарование: Моника уже упорхнула, но тотчас же вернулась и танцевала с ним.

— Ты все уходишь, — неуверенно шепнул он ей.

— Что ты хочешь этим сказать? — лукаво спросила она в тот самый момент, когда Казу грубо налетел на него. Она обратила внимание на острое раздражение в смущенных, потемневших глазах мальчика.

Снова перерыв. Ma повисла на его руке, как гиря. И не только на руке, но несмотря на свой возраст, она еще с полным удобством и удовольствием повисла также на его левом плече, благодушно пребывая в этой позе. Он был потрясен и уничтожен; ее же все это, казалось, только забавляло.

— Вытяни правую руку, мальчик, — шепнула она и не успел он очнуться, как Казу грубо и сильно сдавил ему руку. Затем шестнадцать человек стали кружиться вместе, как в вихре.

Страшное мучение превратило его в другого человека, ибо Ma висла как колода и прижималась к нему, как будто бы находила удовольствие в близости его тела. Он никогда не смог окончательно простить ей этого. А Казу держал его беззащитную руку, как в тисках, и нарочно мучил его. Руки Джека были от природы маленькие, руки Казу — огромные. Было так страшно попасть в эти сильные, злые лапы!

Но несмотря на клокочущую в его душе злобу, лицо Джека не утратило своего невинного выражения. Он обладал чертовским стоицизмом и злобу свою мог не проявлять до момента мести. Миссис Эллис, глядя на него, подумывала: славный, добрый мальчик! Но слеп еще во всех жизненных вопросах. Ей казалось, что он не заметил отношения к нему Казу. И еще ей пришло в голову, что муж стал бы ревновать, если бы сейчас увидел ее. Бедный, старый Яков! Громко она сказала: — Теперь последняя фигура! Ты отлично танцуешь, Джек. Теперь надо обойти весь круг, давая дамам попеременно то правую, то левую руку.

Танец закончился.

— Это было очень мило с твоей стороны, мой мальчик, — сказала миссис Эллис. — Давно уже ни один танец не доставлял мне такого удовольствия!

Оставалось пройти еще несколько шагов рядом с черным платьем миссис Эллис, и он вежливо постарался избавиться от нее. Она была очень мила и, по непонятным причинам, действительно находила удовольствие в этой ужасной свалке. Он и не пытался ее понять. Годами и опытом она была так далека от него, что понять ее ему было невозможно. Но неужели же эти люди никогда не чувствовали в глубине души кипящей злобы, подобной огромной черной змее? Очевидно нет!

* * *

В танцах наступил перерыв, и затеяли игры. «Рыжий» продолжал выкрикивать свои распоряжения и приказания. Новая игра называлась: «Современные предложения». Каждый молодой человек должен был сделать предназначенной ему барышне оригинальное предложение; общий хохот! Казу все еще царил в середине зала. Джек решил, что наступило время выступить и ему. Заложив руки в карманы, он хладнокровно вышел на середину зала и своим звонким голосом обратился к присутствующим со следующими словами:

— Вы не знаете меня, а я не знаю вас. Разрешите мне руководить этой игрой!

Принято единогласно.

Молодые столпились, а Казу, постояв некоторое время за спиной Джека, отошел, потерпев в некоторой степени поражение.

Джек поставил Тома перед самой хорошенькой барышней — по крайней мере, самой хорошенькой из чужих барышень — на колени, и бедный Том смущенно пробормотал: — У меня в моей старой избенке целая куча дырявых носков. Я готов пойти с тобой к попу, если ты заштопаешь их!

Это было совершенно безопасно. Ибо все молодые фермеры в душе боялись, как бы не сделать по ошибке серьезного предложения и не быть пойманным не слове.

Джека забавляли эти смешные, уморительные лица. Больше всего понравилось предложение одного молодого, состоятельного фермера, ныне мирового судьи и отца многочисленного семейства.

— У моего старого Па и у моей старушки не было никогда дочери. Они стареют и жалеют, что у них ее нет. Мне велено раздобыть им веселую и смышленую. У меня пятнадцать голов скота и семьдесят шесть овец, восемнадцать обычных свиней и одна племенная. У меня сто двадцать девять акров вспаханной земли и десять акров под плодовыми деревьями. У меня сорок кур и стадо гусей, а кормить их некому. Жди меня ровно в восемь часов сорок минут в воскресенье утром на перекрестке и я заеду за тобой в моем старом шарабане!

А барышня в розовом, с улыбкой, на все готовой, серьезно ответила:

— Я приду, мистер Бертон, если мама позволит.

Одна девица, подобная большущей угольной барже, выделялась среди других. Она была метиской и прозывалась Лили; задорно выдвинувшись вперед, она вытянула свои длинные руки, хорошенькое смуглое личико ее сияло от любопытства и ожидания.

Джек подозвал Казу.

Но Казу нелегко было поймать. Он положил руку на ее курчавую голову и произнес своим громким голосом: — Возьми одр свой и иди!

Общий хохот раздался в ответ, и Казу в очередной раз победил.

* * *

Все сошли вниз к холодному ужину. Джек увидел там новых гостей. Из Йорка приехала Мери с незамужними тетками, бабушкиными дочерьми. Доктор тоже, наконец, появился на горизонте. За ужином, под внимательным и благожелательным взглядом Моники, гнев Джека улегся. Она сидела рядом, выбирала ему лучшие куски, пила из одного с ним стакана. Но вскоре исчезла, как кошка. И Джек завел разговор с маленькой Мери. Они уселись у амбара и смотрели на деревья, вырисовывающиеся на фоне чужеземного, жаркого, южного неба; прислушивались к кваканью лягушек и воевали с мошкарой. Миссис Эллис сидела поблизости, затем подошел доктор, а немного в стороне тихо беседовали между собой Грейс и Алек Райс.

Джек старался не слышать голоса доктора Ракетта, обращавшегося к Мери. Здесь даже доктор утратил свою оксфордскую привычку гнусавить и предпочел певучесть австралийских интонаций. Но Ракетт, как и Джек, был тверд в своей национальной гордости.

— …имеете доступ к книгам старика? Сомнительная привилегия для молодой особы. Вы не подходите для Западной Австралии. Ваше место в Англии. Осмелюсь спросить, нравится ли вам здесь?

Нравится ли мне в Западной Австралии? Я охотно живу в деревне. Я люблю землю, сельскую жизнь, доктор. Мне чужда светская жизнь такого города, как Перт. Но на ферме я готова прожить всю свою жизнь.

— Неужели? — удивился Ракетт. — Откуда у вас такие вкусы? Вы ведь внучка графа.

— Мать была австралийкой; я не думаю, чтобы во мне было много английской, тем более графской крови.

Мери произнесла это так горделиво, как будто хотела подчеркнуть антагонизм между Англией и колониями, поддерживая сторону последних; как будто сама таила вражду к своему отцу — англичанину.

— Я просто настоящая австралийка, вот и все, — добавила она.

— Если бы я родился в этой стране, то тоже постоял бы за нее, — вставил Джек.

— Но коль вы не родились в ней, Грант, то что вы собираетесь делать дальше? — иронически спросил его доктор.

— Постоять за самого себя, — упрямо и слегка не в духе ответил Джек. Он умолк, вглядываясь в темноту ночи Южного полушария. Не слушая больше Мери и Ракетта, он скорее чутьем расслышал тихий голос Алека Райса, делавшего Грейс серьезное предложение.

Он встал, чтобы уйти. Но Мери удержала его за руку, как будто втягивая в разговор и не желая оставаться вдвоем с доктором.

Казалось, Моника почувствовала издалека их присутствие у амбара и ворвалась к ним, как вихрь.

— Алло, Мери! Алло, доктор! Уже полночь! — Она подлетела к Грейс. — Уже полночь, Грейс и Алек. Идите! Не сидите, как к месту привязанные!

— К месту мы не привязаны, но связались сейчас друг другу данным словом, — ответил полуобиженно Алек.

— Ах, вы договорились с Грейс? — воскликнула Моника с деланным удивлением. — Я очень рада, Грейс, очень рада!

— И я тоже, — ответила Грейс, взяв Алека под руку.

Было похоже, что оба они были настроены против нее. Не заигрывала ли она с Алеком и не перепихнула ли его потом сестре? Джек угадал это шестым чувством, которому доступны многие странные вещи.

Моника подошла к нему.

— Сейчас двенадцать. Стань рядом со мной в цепи, дай мне руку, а Мери возьмет тебя за другую. Подойди тоже, Алек! Сегодняшней ночью я не хочу быть с чужими!

Они все взялись за руки, как она посоветовала, и пошли к амбару, чтобы присоединиться там к общей цепи.

Когда, наконец, цепь замкнулась, началось пение.

Затем Казу провозгласил: — Полночь! — Минуту царило гробовое молчание. Джо Ло принялся дуть в свой рог и бешено отбивать такт ногами. Заиграли скрипки, флейты, гармоники. Сплетенные руки покачивались в такт музыке и, следуя примеру Казу, все остальные затянули старую шотландскую песнь.

Все пели с большим чувством и воодушевлением о старых, забытых друзьях, о давно прошедших днях, о добром, старом времени.

В колонии чувствовался несомненный шотландский привкус. Джеку это не нравилось. Для него не существовало ни «старых друзей», ни «доброго, старого времени». Он недолюбливал эту сентиментальность, и это предвзятое единомыслие.

Зачем начинать новый год таким образом? Он охотнее позабыл бы многих своих старых друзей и приобрел бы новых. Ему виделось, что чувства окружающих были поддельные, цепь — искусственная, волнение — неискреннее.

Моника, казалось, злорадно наслаждалась этим и пела прочувственнее остальных своим звонким, но не очень сильным голоском. А у бедной маленькой Мери глаза были полны слез!

За доброе, старое время!

* * *

Но этим торжество не окончилось. Около половины третьего ночи большинство дам удалилось, хотя несколько пар наиболее рьяных танцоров еще продолжали кружиться в амбаре. Некоторые мамаши свалились на ящики и сладко на них заснули. Большинство молодых людей и мальчиков спали преспокойно на мешках, сняв воротнички и повязав вокруг шеи носовые платки.

Джек вышел подышать безмолвным, темным, теплым воздухом и добрел до ведущей в поле калитки. Он облокотился на нее, полусонный, положив подбородок на руки. Становилось свежее, и от сырости подымался, словно фимиам, аромат скошенных трав и земли. У самой калитки цвел куст полудиких бледно-розовых роз. Их сладкий запах доходил до него. Если бы все было так, как надо, Моника была бы сейчас здесь, рядом с ним. За взгляд желтых, невинно-алчных глаз он готов был отдать ей все, до последней капли крови. Если бы все было так, как надо, она прижалась бы сейчас к нему — вот так, к его груди.

Размышления об этом сводили его с ума. Он должен был разыскать Казу. Мысль об этом не давала ему покоя. Он побрел к одному из сараев. Кто-то тайком прикатил туда бочонок пива. Он знал, что мужчины сидят там и пьют.

— Хочешь кружку, парень?

— Спасибо!

Он уселся на ящик у двери и выпил теплого пива. Голова его поникла. Он сознавал, что уже почти засыпает. Казу вынырнул из темноты без куртки, без шапки, с расстегнутой рубашкой и потребовал пива. Казу захотелось пить, его мучила жажда. Как можно затевать ссору с человеком, жаждущим пива? Джек свалился на пол и заснул мертвым сном.

ГЛАВА X

Предвестники

Но утром снова вернулись воспоминания и непотухший огонь страстей. Казу оскорбил его и это никогда не может быть забыто. И это новое, полуболезненное желание — видеть Монику, находиться рядом с нею, касаться ее руки! Своего рода необходимость, обуревавшая его постоянно и все же непривычная. Сердиться — да, к этому он привык; но во всем остальном он никогда еще не терял равнодушного спокойствия.

Теперь же он был лишен его; это его беспокоило и огорчало. Над ним нависли жаркие, безумно жаркие январские дни со множеством мух и москитов. Работа шла беспрерывная — тяжелая фермерская работа. Приходилось потеть весь день. Это было как во сне. Старой английской бодрости оставалось все меньше и меньше. Иногда казалось, что даже душа начинает таять. Всякий, кто побывал в тропиках, знает это.

Обычно Джек был так занят работой, что ни о чем другом думать не мог. Он был до такой степени измучен жарой, что был не в состоянии думать даже о Монике и Казу. Только в воскресные дни он пробуждался от своей дремоты. Но в такие дни все было как-то странно, необычно и немного страшно.

Па вернулся к жатве домой, но с сердцем его было не лучше, и страшное, грозовое облако висело над ним. А про бабушку говорили, что она сдает. Бабушка, как это ни странно, была высшим божеством в доме. До сих пор дух ее царил над всем. И вот она начала сдавать. Она обожала Ленни, но он боялся ее.

В воскресные дни шла общая дружная, семейная жизнь. Было установлено, что поочередно кто-нибудь вставал вовремя и приготовлял завтрак, а все остальные продолжали лежать и наслаждались необходимым отдыхом. Тот, чей черед наступал, вскакивал с рассветом, натягивал на себя рубашку и штаны и разводил «вечный» огонь, с помощью нескольких веток и вдыхал запах горящего эвкалипта. Наполнял почерневший котел водой и ставил на огонь. Затем шел умываться, после чего нарезал хлеб для бутербродов: маленькие ломтики для бабушки, средние — для верхних обитателей и огромные кусища для общей спальни. Окончив, заваривал, чай и созывал всех, когда он был налит. Одна из девочек, накинув на рубашку халат и закрутив в узел волосы, появлялась босиком и несла поднос к бабушке и наверх. Это был предварительный завтрак. Воскресная роскошь. Чай в постели. Немного позднее раздавался крик мальчиков, требующих себе чистые рубашки и полотенца, и женщины подымались на их зов. Начиналась стрижка волос и ногтей, пришивание пуговиц, — все под наблюдением Ma. Потом бежали к пруду купаться, после чего все, чистенькие и приодетые собирались в гостиную слушать чтение Библии.

Семейная Библия хранилась в гостиной, в тепле, завернутая в вязаный шерстяной платок. Было строжайше запрещено что бы то ни было класть на нее. Дети с суеверным страхом подчинялись этому приказанию. Каждое воскресенье Ленни, Веньямин своего отца Якова, торжественно приносил Библию и клал ее на стол перед отцом. Бабушка появлялась в чепце и с палкой и усаживалась в кресле у окна. Миссис Эллис и дети сидели, как святые, с молитвенно сложенными руками. Мистер Эллис вытирал очки, откашливался и начинал чтение заунывным, как шарманка, голосом. Никто, кроме миссис Эллис, не глядел на него. Тик-так, били часы. Это была маленькая вечность.

Джек, как благовоспитанный племянник своих теток, довольно хорошо знал Библию. Он против нее ничего не имел. Наоборот. Но он никогда не мог соединить в своем понятии Библию с христианством — христианством его теток и духовенства. Он не знал, что делать с христианством, и попросту отбросил его. Но Библия служила основой его сознания.

Бабушка слушала всегда одинаково, опираясь на палку и глядя в сторону, как будто не признавая своего толстого багроволицего сына Якова истинным носителем слова Божия. Его манера читать раздражала ее.

Джек украдкой следил за бабушкой. В былые годы она, наверно, была такая же, как Моника. Ее белоснежный кружевной чепец украшали лиловые бантики. Лицо было точно из слоновой кости, а нос такой же тонкий, как у Моники.

«Как невыразимо ужасно быть такой старой!» — думал Джек. Никто не знал о чем она думала. Но наверно о мрачных, таинственных, потусторонних вещах.

Воскресенье было полно странных, немного жутких впечатлений о жизни и смерти.

После чтения мальчики испарялись и пропадали во дворе, в конюшнях. Либо уходили с ружьем в дикие заросли.

Затем наступал обильный воскресный обед, за которым все наедались до одури.

* * *

Однажды в воскресенье Джек вернулся к чаю на час раньше срока. Бабушка сидела в темной столовой перед камином. Ей необходим был постоянный огонь, на который она любила смотреть. Это было для нее равносильно жизни.

— Поди-ка сюда, Джек Грант! — сказала она слабым, но повелительным голосом. — Слышал ли ты, что мистер Джордж заставил моего сына, когда тот был в Перте, пообещать ему написать свое завещание?

— Нет, сударыня, — живо ответил Джек.

— Можешь быть уверенным, что он этого не исполнил, даже если и обещал. Никогда за всю свою жизнь он не подписал ничего, кроме своего брачного свидетельства. Да и того он не подписал бы без меня. Садись-ка сюда!

Джек сел на краешек стула. Душа у него ушла в пятки.

— Я говорила тебе, что вышла бы замуж за твоего деда, если бы он не был уже женат. Хотела бы я знать, какой бы ты был тогда. Впрочем, ладно и так, он и глядеть на меня перестал с тех пор, как отнял у меня ногу. Подойди-ка на минуту поближе! — Джек встал и подошел к ней. Она погладила его по шее своей сухой, старческой рукой.

— Да, — промолвила она, — это действительно его кости! А мои кости у Моники! Не стой, мальчик, садись!

Джек уселся, в высшей степени недовольный.

— Что же, — продолжала старуха, — мне со стариком Эллисом жилось неплохо. Жаловаться не на что. Но у тебя глаза твоего деда-англичанина. Лучше, если бы были мои! Его кости, его чудесные кости и мои глаза! Послушай! — сказала она внезапно таинственным шепотом, — ты должен сделать кое-что для меня! Ты ведь любишь Ленни? Я тоже люблю его. И хочу помочь ему. Я отложила для него чулок, — прошипела она, — впрочем, это не чулок, а жестянка, но это безразлично. Она там! — Бабушка указала палкой на огромный, черный камин. Понимаешь?

Она зорко вглядывалась в лицо Джека, а он кивал в ответ, хотя понимал всё очень смутно. По правде сказать, все ее слова, все сказанное ею казалось ему не вполне реальным.

— Этот чулок — для Ленни. Мать Тома была бог знает кто, хотя я не хочу этим сказать, что Яков не был ее мужем. Но Том унаследует все. Так же, как Яков. Это будет мне наказанием. Я хотела, чтобы ферма принадлежала Якову, а теперь она переходит к Тому, а мой маленький Ленни ничего не получит. Алиса хорошая женщина и была хорошей женой Якову. Лучшей, чем он заслуживает. Я всегда буду за нее. Чулок в камине для Ленни, потому что он ее старший сын. Он в жестянке, понимаешь? — И старуха снова указала на камин.

Джек еще раз кивнул, плохо соображая.

— Старый Джордж не сумел убедить этого самого Якова подписать завещание, — продолжала она. — Может ли человек быть таким упрямым ослом?

— Так точно, сударыня, — автоматически ответил Джек.

Бабушка сердито застучала на него клюкой. На стук прибежала Грейс, и он удрал.

* * *

В этот вечер все сидели в саду. Гостиная была, как всегда по воскресеньям, открыта, но в нее входили только, чтобы побренчать на рояле. Моника наигрывала хоралы. Грейс пошла позвать гостившую в Вандоу Мери.

— Мери, бабушка зовет тебя. Ей нездоровится. Зайди к ней.

Был душный вечер без ветра. Всем было не по себе от жуткого беспокойства, вызванного нездоровьем бабушки.

Джек не принимал участия в общем разговоре. Его охватило воскресное настроение, настроение воскресного вечера столь далекое и чуждое церкви и колоколам.

Солнце медленно закатывалось, от его яркого света все становилось золотым. Он вышел поглядеть. Кто-то ехал верхом с западной стороны, и золотое облако пыли окутывало лошадь и всадника; за ним, окутанный тем же облаком, появился другой всадник, как Даниил из огненной пещи.

Джек испуганно глядел на запад, в этот хаос ярко-желтого света.

В конце концов оказалось, что это просто приехали Том и Алек Райс. Они въехали во двор, все еще отливая золотом, пыльные, насквозь прожаренные солнцем.

Солнце село. По земле стелились тени. Джек повернул обратно домой. Младшие близнецы ковыляли, заложив руки в карманы, надеясь на скорый ужин. Гарри позвали спать, а Лен и Кет, неизменные охотники до еды, тоже торопились домой. Моника все еще сидела за роялем. Кто-то зажег ей свечи. Сердце Джека учащенно забилось. Он молча стал за ее спиной. В течение нескольких минут она, не обращая на него внимания, продолжала петь. Наконец она оглянулась:

— Хочешь петь? — резко спросила она.

— Не особенно.

— Что же ты хочешь?

— Пойдем!

Она как-то особенно взглянула на него, встала и молча пошла за ним во двор, он же шел, чувствуя, что свершается его судьба, что рок нависает над ним.

Он сел на порог задней двери амбара и взглянул на Монику. Она шаловливо присела к нему. Он дотронулся до ее прохладной руки, которую она не отняла, но глядела при этом в другую сторону.

— Почему ты не любишь меня? — шутливо спросила она.

— Да я же люблю тебя! — произнес он мучительно и сгорая от стыда все с тем же ощущением нависшего над ним рока.

Она быстро обернулась и уставилась на него сверкающим, забавно торжествующим взглядом.

— Это правда? — спросила она.

В душе его становилось темно от гнетущего рока. Он отвел глаза от ее пламенного взгляда, но обнял, как натянутая струна, и до его слуха явственно доходило мучительное биение собственного сердца.

— Моника, — беззвучно прошептал он, как человек бродящий в потемках.

— Что? — мягко спросила она.

От стыда и мучительного желания он спрятал лицо у нее на плече. Он все бы отдал, лишь бы это не нахлынуло на него. Но тайная, внутренняя дрожь его тела приводила ее в восторг. Она ласково прижалась щекой к его волосам. Она умела быть такой нежной и ласковой. И его волнение утихло.

Стемнело, показались звезды.

— Нам придется пожениться? — мрачно спросил он.

— Зачем? — засмеялась она, находя, что он слишком предупреждает события. Он даже не поцеловал ее ни разу.

Но он не ответил ей, даже не расслышал ее слов. Она же наблюдала за мрачным выражением его лица, обращенного к звездам.

— Поцелуй меня! — шепнула она ему. — Поцелуй меня!

Он боролся, но, в конце концов, как в гипнозе повернулся к ней лицом и поцеловал ее в губы. Первый поцелуй в его жизни! И бешеное, жгучее томление страсти, появившееся с этим поцелуем, зажгло его душу мучительно-адским огнем. Этого он никогда не хотел: быть до такой степени отданным в руки судьбы, до такой степени быть порабощенным ею! Он действительно был порабощен и, казалось, душа его, охваченная болью и безумством желания, оставляла его. Моника, наоборот, как будто радовалась и посмеивалась. И была так мила с ним. Мог ли он не быть порабощенным?

Поиграв с ним примерно час, она снова привела его в дурное настроение, объявив, что пора идти ужинать. Она настаивала на этом и надо было вернуться.

Лишь вечером в своей комнате он снова начал бороться с собой, надеясь освободиться, сбросить с себя это постыдное, мучительное желание. Только бы уберечься от нее. Остаться нетронутым.

Он лежал в постели с открытыми глазами и благодарил судьбу, что находится далеко от Моники. Благодарил за временное свое одиночество, за то, что освободился от нее, что мог заснуть в полной и чистой неприкосновенности. Он не хотел даже думать о ней.

* * *

Бабушка не выходила больше из своей комнаты, и Том завел разговор о том, чтобы вызвать родственников.

— К чему? — спросил Джек.

— Они наверное захотят присутствовать.

У Джека были на этот счет сомнения.

— Неужели ты думаешь, Том, — сказал он, — что бабушке будет приятно, если все родственники ее обступят и будут на нее глазеть?

— Надо думать, — ответил Том. — Я, по крайней мере, желаю умереть прилично, угодно тебе это, или нет.

Джек прекратил разговор. Некоторые вещи выходили за пределы его понимания, и среди них было «приличное умирание».

— Как умирают люди в книжках, — вставил Ленни, защищавший точку зрения Тома, — даже старик Нельсон и тот прилично умер. Он сказал: «Поцелуй меня, Гарди», и Гарди поцеловал его, как это ему ни было тяжело и противно.

Тем не менее мальчиков разослали за родственниками лишь в следующее воскресенье. Джеку поручили съездить в «Долину резиновых деревьев», благо дорога была ему знакома. Он отправился еще до рассвета. Казалось, Гринлоу его поджидали. Угостив его вкусным завтраком, они решили немедленно двинуться в путь.

В дороге мистер и миссис Гринлоу почти не разговаривали: это было бы «недостаточно горестно». Но Джек догадывался, что они счастливы быть на воздухе в такое чудесное утро, вместо того, чтобы работать дома. Постепенно солнце стало припекать, и они, запыленные и потные, въехали во двор, где были встречены миссис Эллис, в фартуке, с засученными рукавами, хлопочущей об обеде. Джек должен был распрячь лошадей. Целое множество чужих лошадей было привязано то там, то тут во дворе, к разнообразным экипажам. И несмотря на это всюду царила мертвая тишина. Джек пошел к веранде, на которую выходила дверь из гостиной. В ней был накрыт стол, за которым сидели уже все гости. Девочки обносили блюда. Грейс робко взглянула на Джека и кивнула ему. Он пошел за ней следом в кухню и спросил:

— Ну, как она?

— Плохо! Ах, бедняга! Они все сейчас у нее, чтобы попрощаться с нею.

— Тебе не очень скучно будет посидеть в гостиной на случай, если им что-нибудь понадобится? — обратилась к Джону миссис Эллис.

Ему, конечно, было скучно, но он пошел туда и уселся среди всех этих родственников.

В доме стало тише. Моника ушла к «рыжим» с чистыми костюмчиками для малышей, которых туда отправили. Джек узнал эту подробность от Грейс, которая продолжала мыть груду тарелок и обслуживать все увеличивающееся количество родственников. Отсутствие Моники его раздосадовало, но он старался не думать о ней. Мери, просидев все ночь у бабушки, отдыхала теперь наверху. Том был занят лошадьми. Кет и миссис Эллис прошли с Бэби и Элли наверх, где уже находился мистер Эллис. Ленни куда-то исчез. Таким образом, Джек мог проследить, что делает каждый член семьи. Ему было необходимо знать где кто из них находится. Миссис Гринлоу поспешно вышла из бабушкиной комнаты. — Где Мери? — спросила она.

Джек покачал головой и она прошла дальше. Она оставила дверь к бабушке открытой, так что Джек мог туда заглянуть. Все родственники были в сборе. О ужас — женщины плакали и потели, утирая с лица одновременно слезы и пот. Мужчины — отвратительно уродливые — стояли без курток. Один из зятьев, адвентист, с важным однообразием читал вслух молитвы.

Пришла испуганная Мери.

— Что, бабушка? Ты звала меня? — Джек расслышал ее голос и увидел ее у кровати.

— Все эти люди мешают мне, — сказала бабушка изумительно сильным, но испуганным голосом. — Что им нужно?

— Они хотят взглянуть на тебя, хотят, — Мери запнулась, — спросить не нужно ли тебе чего-нибудь?

— И вытравить из меня ту малость жизни, которая во мне еще есть? Не удастся! Дай-ка мне немножко бульона, Мери, и не оставляй меня с ними. — Мери пошла за бульоном. Затем Джек увидел, как бабушка сделала слабое движение рукой.

Старшая дочь подошла и, утирая слезы, взяла ее за руку.

— Ну, как поживаешь, Руф? — спросила бабушка светским тоном.

— Я — хорошо, а ты как поживаешь? Вот, что важно! — уныло ответила Руф. Но бабушка опять как будто забыла о ней. Поэтому Руф, покачивая головой, несколько смущенно отошла от постели.

— Где Яков?

— Наверху, мама.

— Единственный, кто имеет деликатность оставить меня в покое.

Она умолкла до той минуты, когда Мери принесла ей бульон, и медленными глотками начала пить.

— Где Ленни и его мать? — мрачно спросила она. Их позвали. Миссис Эллис села у кровати, нежно поглаживая бабушкину руку. Но испуганный Ленни дрожал в дверях. Его мать протянула к нему руки, и он в ужасе медленно стал подходить к умирающей.

— Поцелуй меня, Ленни! — грозно, совсем как Нельсон — сказала бабушка.

Ленни отступил было в испуге, но повинуясь матери, положил голову на подушку рядом с лицом бабушки; поцеловать ее однако не решился.

— Любимец мой! — ласково сказала бабушка, с той мягкой, подкупающей ласковостью, которая в былое время делала ее такой неотразимой в глазах мужчин.

— Алиса, ты всегда была добра к моему Якову. Вот там, — казалось, она припоминала что-то, — чулок для тебя и Ленни. — Ей удалось произнести последние слова, сознание покидало ее.

Ленни спрятался за спину матери. Бабушка лежала так тихо, точно уже умерла. Но кончики ее чепчика еще слегка колыхались и указывали на то, что она жива. Тишина становилась поистине невыносимой.

Когда все удалились, Мери закрыла внутреннюю дверь и осталась одна с бабушкой.

* * *

Зятья вышли на веранду и налили себе по стаканчику вина. Дочери сидели за столом и всхлипывали не то от грусти, не то от раздражения. Джек продолжал сидеть на своем посту, хотя предпочел бы уйти в другое место. Но родственники теперь заинтересовали его. Мало-помалу они перестали плакать и теперь переговаривались между собой тихими, приглушенными голосами. Некоторые слова он смог разобрать: «Неизвестно еще, был ли он женат на матери Тома», «Я сомневаюсь, что Том законный сын», «Где чулок?», «Первая женитьба Якова», «Незамужние дочери» — и затем совершенно внятно раздались слова Руфи: «Очень обидно, если нашим мужьям придется содержать незамужних дочерей нашей матери».

Джек взглянул на трех мисс Эллис, — очень ли их задели эти слова. Но все три сестры как будто и не слышали их.

Они усердно вынимали какие-то пакетики из потайных карманов своих платьев. Кто-то уронил флакон с нюхательной солью. Пробка выскочила, и содержимое флакона разлилось по полу. С тех пор запах лаванды всегда напоминал Джеку о смерти и бесчисленных маленьких пакетиках. Барышни Эллис разложили по столам куски крепа, черные бусы, черные кружева, черные платки. Они были владелицами маленького галантерейного магазина. Все со вниманием рассматривали товар. Джека тошнило от этих черных клякс на столе, этого ряда черных пятен.

Мери вышла из комнаты бабушки, направляясь с чашкой в кухню. Дверь она оставила полуоткрытой. Джек заглянул туда и волосы на его голове поднялись дыбом. Бабушка стояла во весь рост, вся, с ног до головы в белом и, держась за ручку двери, окидывала взглядом все собравшееся на террасе общество. На ее лице отсутствовало всякое выражение, и оно было страшно. Джек невероятно испугался. Он вскрикнул, все оглянулись — пойманы!

ГЛАВА XI

Побоище

Наконец Джеку удалось сбежать. В него вселяли отвращение и запах лаванды, и траурные вуали, и «приличное умирание», и все эти ужасные люди. «Очевидно в них что-то неладно, — рассуждал он, — если они могут быть такими». И снова ему пришло в голову, что он сам ничто иное, как подкидыш, не принадлежащий к числу «нормальных людей».

Он бежал, обливаясь потом и радуясь возможности «выпотеть» душившее его омерзение. Дойдя до пруда, он разделся, разложил свои вещи на солнце и стал плескаться в прохладной воде. Если бы можно было отмыть свои мысли! Быть одному на свете!

После купания он посидел с минуту на солнце; затем пошел дальше — куда? Только не домой.

В глубине его сознания копошилась мысль о Монике, не вернувшейся до сих пор от «рыжих».

В прошлое воскресенье в такой же самый вечер он поцеловал ее. И как он ни старался, желание поцеловать ее еще раз догоняло его, подобно легкокрылой бабочке. Он медленно побрел к тропинке, ведущей на ферму «рыжих», внимая странному вечернему крику сорок и отдаленному шуму летящих попугаев. Внезапно до него донесся звук, которого он дожидался в душе: голос Моники, полный упрека, раздраженный и испуганный. Оттенок страха в ее голосе заставил его стиснуть зубы. Первым чувством было не мешать ее одиночеству. Но снова до него долетели странные интонации ее голоса, на этот раз с примесью искренней ненависти. Джек бросился в кусты. Внезапно он почувствовал теплый лошадиный запах. Действительно, к дереву была привязана Люси, а Моника, в длинном розовом ситцевом платье, старалась вскочить в седло. Но каждый раз Казу, одетый в длинные воскресные штаны, белую рубашку и в белых крикетных башмаках на резиновой подошве, обхватывал ее растопыренными пальцами за талию, снимал с седла и на минуту прижимал к себе. Люси становилась беспокойной, а огромная вороная лошадь Казу, привязанная к другому дереву, так сильно мотала головой, что трензель звенел. Очевидно Казу соскочил, чтобы подтянуть подпругу. Моника действительно рассердилась и струсила, первый раз почувствовав свое бессилие. Это приводило ее в бешенство и, будь она в силах, не колеблясь убила бы Казу. Но ее ненависть лишь распаляла «рыжего». Он обхватил своими ручищами ее стройную фигурку. У нее вырвался громкий, пронзительный крик. Джек выскочил из кустарника, спугнув лошадей. Казу обернулся и увидел Джека. И в этот момент наш герой влепил ему в подбородок хорошо рассчитанный удар. Застигнутый врасплох Казу споткнулся и отскочил в сторону Люси, которая стала брыкаться, тогда как Моника, запутавшись в длинном платье, упала на колени.

Нападения не последовало. Вместо него Казу произнес тоном глубочайшего презрения:

— Обалдел ты что ли, пьяный мальчишка?

Джек подошел к Монике. Она встала и поправляла прическу.

— Иди домой, Моника. Бабушка умирает, — сказал он ей.

Она взглянула на него, и легкая, порочная улыбка, как от чего-то забавного, скользнула по ее лицу. Затем она разразилась сумасшедшим, неудержимым смехом, в глубине которого слышались злоба и разочарование.

— Ха-ха-ха! — хохотала она. — Ха-ха-ха! Бабушка умирает! Ха-ха-ха! Неужели? Ха-ха-ха! Нет, не могу, это так смешно, ха-ха-ха!

Смех перешел в икоту. Оба юноши стояли потрясенные, испуганные этим истерическим хохотом, так дико звучащим в лесу.

Моника попыталась прекратить истерический хохот, сотрясающий ее хрупкое тело. Внезапно смех перешел в судорожные рыдания:

— Я знаю, знаю, — как ребенок рыдала она, — бабушка умирает, а вы не пускаете меня домой.

— Ты можешь возвращаться домой, — сказал Джек. — Только не уходи с таким заплаканным лицом.

Она с трудом овладела собой и подошла к лошади. Отвернувшись, Моника медленно тронулась в путь.

Казу все еще стоял в прежней позе, расставив ноги, со слегка наклоненной головой и с выражением бешеной, презрительной и мстительной злобы в голубых глазах.

Он приготовился к нападению; Джек видел это и напрягся.

— Ты желаешь получить заслуженное наказание? — вызывающе спросил Казу.

— Готов, — ответил Джек.

О, как он ненавидел противные, насмешливые глаза Казу, как охотно выбил бы он их! В конце концов ненависть была более сильным чувством, нежели любовь. Казу медленно сбросил с себя шляпу. Джек последовал его примеру и принялся снимать пиджак. Казу обернулся и посмотрел, ушла ли Моника. Да, она была уже спиной к ним, и Люси осторожно ступала через корни деревьев. Он поднял голову, развязал галстук и бросил его к шляпе. Затем снял рубашку и туже затянул ремень. Теперь он был обнажен до пояса. У него было совсем белое тело, с рыжими волосами на груди. Сильные волосатые руки и шея были покрыты красным загаром. В других местах его кожа была ослепительной белизны и свидетельствовала о крепком здоровье, но все же он был скорее некрасив.

Торс Джека был несколько обезображен пятнами, нарисованными загаром на теле от сетчатой фуфайки, в которой он обычно работал. Несмотря на худобу его линии были мягче, пропорциональнее и красивее. В белизне его кожи была теплота, которая делала ее менее ослепительной, чем кожа Казу. Казу был значительно сильнее, зато Джек был прирожденным борцом.

Он начал наступать на Казу, который уже стал в стойку, как вдруг их остановил пронзительный крик Моники. Они обернулись. Она остановила лошадь и испуганно глядела на них издали. До их слуха донесся звук ее резкого голоса:

— Не забудь, что он спас Герберту жизнь! — Оба взглянули на нее так, как будто ее вмешательство было неприлично. Казу движением головы приказал ей ехать. Она как-то съежилась в седле и быстро погнала лошадь, не оглядываясь больше и предоставив мужчин их непреодолимому, как ей казалось, порыву.

Они с минуту подождали, затем сжали кулаки и двинулись друг на друга. Джек начал тот легкий, подвижный, упругий танец, который всегда предшествовал его нападению. Он всегда нападал, с кем бы ни сражался, только тогда, когда инициатива была на его стороне. Он продолжал осторожно приплясывать перед Казу, а Казу каждое мгновение был готов отскочить в сторону.

— Ты застрахован? — издевался Казу.

Но Джек не слышал его. Он всегда боролся со старшими и более сильными. Но никогда до сих пор не испытывал при этом такого веселья, такого бешеного наслаждения, жаждущего осуществления. Раньше он смотрел на схватку, как на игру. Но на этот раз что-то схватило его за душу, и он дрожал от избытка желания ударить соперника, жестоко ударить и, наконец, победить. Он знал при этом, что ему не хватает физической силы. Ее надо было возместить быстротой, ловкостью и натиском. Если он наносил удар, то удар его должен был быть осмысленным и метким. Он считал себя способным на это. Но и это было минусом — он знал, что времени было мало. А скорее он дал бы побороть себя, чем быть остановленным на середине поединка.

— Наступай, — хрипло произнес Казу. Джек мигом выпрыгнул вперед и — бац! бац! — стукнули его кулаки о наглый подбородок, и ликование наполнило его душу.

Но в тот же миг последовало наказание. Бац! Бац! — обрушились на его спину кулаки противника, но тут же, бац! бац! — нанес он еще два удара и по боли в собственных суставах понял, как метко они пришлись.

Бац! бац! — посыпалось в ответ.

Но Джек снова высвободился, весь наэлектризованный. Он кинулся на Казу, нанося более сильные удары. Бац! бац! — с быстротой молнии. Казу слегка отшатнулся под градом этих ударов, но Джек наступал, быстро наступал, не забывая об осторожности, но с нарастающим натиском.

Трах! Казу упал, но нанес, падая, Джеку тяжелый удар в лицо. Джек пошатнулся…

Но сдержался, выжидая, наблюдая; кровь текла из разбитых губ его распухшего лица; один глаз заметно заплывал.

Казу медленно поднялся, затем, нагнув голову, с пеной у рта, ринулся на своего противника. Джек отскочил в сторону, но недостаточно быстро. Левой рукой он достал Казу в ухо, но опять-таки недостаточно быстро, чтобы предотвратить нападение. Голова Казу попала, как он хотел, хотя менее глубоко, в живот его врага. У Джека захватило дыхание и он упал навзничь, но «рыжий» упал тоже, что дало Джеку возможность сделать несколько глубоких вдохов! Когда «рыжий» возобновил нападение, Джек уже был в состоянии бороться и сопротивляться, уклоняясь от ударов и нанося их сам — хотя и жалкие, слабые удары…

— Неправильно! Он без дыхания! Нечестно! — крикнул кто-то из кустарника.

— Но не для меня! — прорычал Казу. Он прыгнул, бросился на своего задыхающегося противника и стал выкручивать ему руки. Джек высвободился, но споткнулся о подставленную ногу. В тот момент, когда Джек падал, Казу ловко нанес ему со всей силы удар по незащищенной голове. Затем он набросился на лежачего и стал бешено топтать его ногами.

— Нечестно, свинья ты! — кричал Ракетт, как тигр бросаясь на Казу, совершенно невменяемого от бешенства и ненависти, смотрящего на него ничего не видящими глазами. Джек, скорчившись, лежал на земле. Доктор Ракетт как раз нагибался над ним, когда примчались Том, Ленни и Алек Райс. Казу уселся на пень, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

— Послушайте, Казу, — крикнул ему Ракетт, поддерживая безжизненную голову Джека. — Я отдам вас под суд, если вы убили его.

Казу, медленно и тяжело приходящий в себя, приподнял голову, и его голубые, налитые кровью глаза, все его изрядно побитое лицо потемнели от страха.

Он сидел боязливо и тупо, не произнося ни слова.

Наконец Джек шевельнулся. В нем еще теплилась жизнь. И тотчас же это животное Казу набралось храбрости.

— Проклятый мальчишка набросился на меня и дал мне по зубам, а я и не трогал его. Должен же я был защищаться. Проклятый мальчишка…

Джек открыл глаза, стараясь осмотреться.

— Считал ли кто-нибудь? — глухо произнес он. Но встать не смог.

— Это было против всех правил, — сказал Ракетт.

— К черту все ваши правила! — крикнул Казу. — Это была свободная борьба, до которой никому не было дела. Если этому сукину сыну угодно, пусть подымается на ноги. Я покажу ему, как надо общаться с австралийцем!

Джек уже стоял на подгибающихся от усталости ногах. Он решил продолжать борьбу, даже если это ему будет стоить жизни.

— А ну-ка покажи! — тихо сказал он и наскочил как кошка на изумленного и несколько испуганного Казу. Но что-то было неладно. При первом же ударе левым кулаком он ощутил такую острую боль, что громко вскрикнул, и весь туман разом вылетел из его головы. Теперь он был в полном ясном сознании. Он знал: надо было ударить, — и притом быстро, — правой рукой. Он ничего не слышал и не видел, но осознавал все каким-то сверхсознанием ясновидящего.

Между тем доктор Ракетт увещевал Казу не быть подлым в борьбе. Но Казу это уже недоедало. Он был смущен неожиданной бодростью Джека. Он чувствовал некоторую усталость и неуверенность в себе; припадок бешеной злобы утих и он охотно бы ретировался.

Джек слегка покачивался взад и вперед. Казу стал в выжидательную позу. И вдруг, совершенно неожиданно, Джек кинулся всем своим корпусом и всей своей, не на жизнь, а на смерть борящейся волей на Казу и нанес ему удар по подбородку своим железным кулаком. Не успел тот очухаться, как получил второй удар, который оказался решающим. Казу размахнулся, Джек тоже, и оба упали.

Доктор Ракетт считал, смотря на часы. Казу сел, глядя в темнеющую синеву. Проклятие вырвалось из его изувеченного рта. Когда Казу встал, доктор Ракетт сунул часы обратно в карман. Но Джек не двигался. Он лежал в глубочайшем обмороке.

Ленни, как наиболее впечатлительный, заплакал, увидав разбитое, позеленевшее лицо Джека. Доктор Ракетт послушал пульс и сердце юноши.

— Возьми лошадь, Том, и привези воды и водки, — распорядился он.

Том повернулся к Казу, стоявшему поблизости с опущенной и совершенно разбитой головой, ожидая возможности уйти.

— Я возьму ненадолго твою лошадь, Казу, — сказал он. Казу ничего не ответил. Он надевал рубашку, и в эту минуту видны были лишь пояс и узкая полоска его тела. Том вскочил на вороного, Ленни за ним, с мокрым еще от слез лицом. Изуродованное лицо Казу выглянуло из рубашки им вслед. Ракетт продолжал возиться с Джеком, все еще не подающим признаков жизни. Ален Райс молча и пассивно стоял с ним рядом. Казу медленно застегивал неповоротливыми пальцами воротничок и манжеты. Горячка боя уходила, и лицо его исказилось гримасой боли. Это был уже не тот самый Казу, который так самонадеянно вел себя с Моникой.

Ленни прибежал с жестянкой воды. Он соскочил с лошади у плотины и нашел припрятанную им там жестянку. Доктор положил смоченный платок на безжизненное лицо Джека. Синяки и кровоподтеки выглядели как-то особенно странно среди мертвенной белизны кожи; один глаз совершенно заплыл.

— Он не умер, — верещал Ленни, больше всего напуганный неузнаваемостью Джека.

— Нет, но ведь Том должен был привезти водку.

Пока они говорили, в кустарнике раздался топот копыт, и появилось красное, озабоченное лицо Тома. Он спрыгнул с седла и отпустил поводья.

Доктор нажал на подбородок, насильно открыл Джеку рот и влил в него немного жидкости. Послышался еле уловимый, клокочущий звук, и раскрылся один, совершенно стеклянный глаз. Прошло несколько томительных мгновений. Затем действие водки начало сказываться. Жизнь в теле мальчика как будто напомнила о себе, и широко раскрытый глаз устремился в определенную точку. Он упорно ловил взгляд Казу, который, глядя перед собой, униженный и смешной, суетился где-то в отдалении. Глаз смотрел удивительно сознательно и слабая, насмешливая, неуверенная усмешка появилась рефлективно на искаженной физиономии Казу.

— На этот раз с него как будто довольно, — сказал Казу, повернулся, поднял поводья, вскочил на лошадь и уехал.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Ракетт.

— Отвратительно, — ответил Джек.

Ленни узнал, наконец, голос Джека. Лицо он узнать не мог, страшное, с заплывшим глазом.

Доктор чуть-чуть улыбнулся.

— Где болит? — спросил он.

Джек задумался над этим вопросом. Затем молча посмотрел на Ракетта.

— Встать можете?

— Дайте попробую.

Они подняли его на ноги. Но все опять закружилось. Ракетт поддержал его.

— Он свалил меня? — спросил Джек.

Вопрос исходил из полусознания и ощущения, что борьба между ним и Казу еще не закончена.

— Нет, вы свалили его. Мы наденем на вас куртку.

Но просунув руку в рукав, он почувствовал, что снова теряет сознание, и готов был расплакаться, видя, что самообладание и сознание покидают его.

— Идти можешь? — озабоченно спросил Том.

— Я же не лицом хожу, — последовал ответ. Но одновременно появилось ощущение тошнотворного кружения и проваливания. Он окончательно потерял сознание, и Том взвалил его на спину, как мешок.

Когда Джек очнулся, он лежал у себя на кровати, доктор Ракетт осматривал его, а Ленни усердно снимал с него сапоги. От доктора пахло лекарствами. Лицо было сосредоточенно и внимательно.

Джек тут же вспомнил о бабушке.

— Как бабушка? — спросил он.

— Она опять приободрилась. Родственники так обозлили ее, что она снова вернулась к жизни.

— Теперь твой черед, кажется, — вид у тебя ужасный, — заявил Ленни.

— Видел кто-нибудь меня? — боязливо и смущенно спросил Джек.

— Пока только Грейс.

Ракетт, возившийся с перевязкой, заметил лихорадочное волнение, появившееся в зрячем глазу больного.

— Не разговаривайте много, он совсем не должен говорить. Ему нужен покой.

Они надели на него ночную рубашку, дали попить и он заснул.

Было уже темно, когда он проснулся. Голова казалась огромной. Она становилась все больше и больше, казалось, сейчас заполнит собой всю комнату. Скоро она будет такой, что и в комнате для нее не хватит места.

О ужас! Ему сделалось страшно и он закричал.

— Что случилось? — быстро спросил кто-то.

— Зажгите свет, зажгите свет! — кричал Джек.

Ленни зажег свечу; к вящему успокоению Джека, все оказалось на своем месте — комната, кровать, стены, все было в натуральную величину, а Том и Ленни в одних рубашках стояли возле него.

— Что с тобой, голубчик? — ласково спросил Ленни.

— Моя голова — мне показалось, что она все растет и заполняет всю комнату.

— Какое там! Лицо у тебя немного раздуло, но голова такая же, как всегда!

Джек мало-помалу дал себя уговорить, позволил потушить свечу и заснул. Когда он проснулся утром, жара уже не было. Ленни сидел и караулил его. Джеку хотелось, чтобы семейство не узнало, в каком он виде, но близнецы уже видели его обезображенное лицо. И Моника знала. Она-то и послала к нему доктора Ракетта, Тома и Алека Райса. И Грейс знала. А вскоре пришла Ma со словами:

— Боже мой, Джек Грант, что это тебя угораздило привести себя в такой вид?

Вошел Па — медленно и грузно — ничего не сказал, но выглядел мрачно и недовольно. Все они знали.

Но Джеку хотелось быть одному. Он шепнул это Ракетту и Тому, и доктор выпроводил всю семью.

Грейс принесла ему поесть. Прибежала Моника и долго и пристально смотрела на него. Бог знает, что она думала при этом.

— Я была уверена, что он убьет тебя, — сказала она. — Я так испугалась.

— Почему он непременно должен был убить меня?

— Что бы ты мог поделать? Он гораздо сильнее и злее тебя.

— Быть может, он и сильнее, но в некотором отношении я не слабее.

Она недоверчиво взглянула на него. Она не верила ему. Ему было ясно, она не верила той другой, внутренней его силе, которой он так доверял. Она считала его во всех отношениях слабее Казу. Но, разумеется, симпатичнее; Джека это сердило.

— Я, кажется, отделал его не хуже, чем он меня, — заметил он.

— Но он не лежит в кровати. — Она дрожащими пальцами особенно нежно коснулась его перевязанной руки. — Мне очень неприятно, что он изувечил тебя. Я знаю, ты возненавидишь меня за это.

— Почему? — холодно ответил он.

Она взяла его руку и быстро поцеловала ее, потом долго и умоляюще глядела ему в глаза, вернее, в один глаз. Казалось, она вовсе не замечала карикатурности его лица.

— Не возненавидь меня за это, — повторила девушка с мольбой. — А теперь до свидания, — добавила она, бросив ему последний, умоляющий, проникновенный взгляд.

Когда она ушла, ему открылись необыкновенная наблюдательность и чисто кошачья хитрость, сквозившие, несмотря на всю ласковость слов, в ее взгляде. В этом было что-то дьявольское. Он повернулся к стене, и слезы набежали ему на глаза, подобно жгучей, едкой кислоте.

На следующий день кашу принесла ему Мери. Она не хотела больше держаться в стороне и пришла на помощь. Он прочел на ее лице, до какой степени она изумлена, испугана и немного шокирована его видом. Она еле узнала его. Но тотчас же поборола в себе отвращение и стала еще заботливее.

— Вначале было, наверно, ужасно?

— Теперь уже лучше, — ответил Джек и храбро принялся глотать кашу.

Он видел, она мечтала об его прежнем, красивом лице. Не хотела верить, что это действительно он.

— Я никогда не прощу этому жестокому Казу, — сказала Мери, и краска залила ее смуглые щеки. — Надеюсь, что мне не придется с ним больше разговаривать.

— Я же сам начал. Вина была моя!

— Как он все-таки мог? Грубое животное! Как он посмел хоть одним пальцем дотронуться до тебя?

— Как видишь, посмел!

Она отвернулась в полном негодовании.

— Теперь я понимаю, почему в былые времена таким людям отрубали руки! Как смел он изуродовать твое прекрасное лицо?

И глаза ее наполнились слезами.

Лицо Джека больно заныло от сдерживаемого смеха.

— Очевидно, он не оценил по достоинству моей красоты! — пошутил он.

— Ревнивое животное. Надеюсь, что он поплатится за это. Впрочем, он ведь не совсем изуродовал тебя?

— Нет, нет! Да разве это так уж важно?

— Да, важно, — с необычайной страстностью выкрикнула она, — для меня, по крайней мере!

ГЛАВА XII

Великая разлука

Вскоре Джек начал поправляться. Он уже мог сидеть в кресле у камина. Это было бабушкино место, но бабушка больше не вставала с постели.

Он навестил ее и испугался ее вида. Серая, морщинистая кожа вокруг рта, заостренный нос, постоянно закрытые глаза, тяжелое дыхание: все это наполняло его страхом и трепетом. Он страстно желал быть, наконец, вместе с Томом у лошадей. Но должен был еще подождать. Поэтому он чередовался с Мери дежурством у бабушки. Он сделался нервным, мнительным, боязливым, чего с ним не было никогда за всю его жизнь. Семейство, казалось, предоставляло его самому себе, так же как делало это с бабушкой. Мрачное одиночество и страх смерти.

Подступили первые дожди. Дождь всю ночь стучал по крыше их комнаты. Было пасмурно и немного прохладно. Ветер свистел вокруг дома. Мери сидела у бабушки, а он прислушивался к ходу часов — тик-так. Он закутался в плед и пытался читать. Удивительно! В Австралии он разучился читать. Слова ничего не говорили ему.

Было воскресенье и запах ростбифа, пуддинга, капусты и яблочных пирожных еще разносился по всему дому. Джек начинал ненавидеть эти воскресные обеды. Они так тяжело ложились на желудок и казались ему такими унизительными. Теперь же, когда он был болен, они были ему еще более противны. Эти обеды были здесь единственной вещью, неприятно напоминавшей ему Англию. Англию, в которую он ни за что не хотел вернуться!

Сегодняшний обед был исключительно тихим: Моника, Грейс и близнецы были приглашены в Йорк к родителям Алека Райса, и без них дом сразу опустел. Все было как будто не так, как всегда. Том и Ленни были во дворе, миссис Эллис с малышами наверху, а мистер Эллис ушел взглянуть на овец, простудившихся во время дождя. Что-то непривычно унылое и мрачное царило в атмосфере всего дома. Так всегда бывает в Австралии: вереница солнечных, без событий дней; за ними вдруг наступает пасмурный, и все становится мрачным, как могила, безотрадным, как в Англии в ненастные дни.

Огонь потух. Джек подложил несколько поленьев и раздул тлеющие угли.

В комнате тихо раздавалось тиканье часов, заглушенное потрескиванием дров в камине.

Где бы мог быть знаменитый бабушкин чулок? Но одна мысль о где-то запрятанных деньгах, о человеческой жадности и страсти к бренному металлу была противна ему.

Он почти что засыпал, когда Па неожиданно вошел в комнату. Джек раскрыл глаза, намереваясь встать, но тот махнул ему рукой, взял себе другой стул и подсел к камину, неподвижно глядя в огонь. Все это было как-то странно. Па был сам такой странный! То же бесцветное, унылое выражение лица, как у бабушки. И такой незнакомый, отсутствующий взгляд. Джек удивился: он понял, что Па не хочет вступать с ним в разговор. Часы мерно постукивали, и Джек мирно заснул.

Он открыл глаза. Па медленно, безумно медленно набивал себе трубку. Какой он был молчаливый…

Джек снова задремал и снова проснулся, разбуженный каким-то странным звуком. Это было дыхание Па, а может быть, стук от упавшей трубки. Па уронил ее. Но и тело его — грузное и неподвижное — склонилось на сторону; он неестественно и хрипло дышал во сне. Джек поднял трубку и снова уселся. Он беспричинно устал, невыразимо устал.

Он проснулся в страшном испуге. Близился вечер; лил дождь, в комнате было почти темно. Огонек камина отсвечивал на часовой цепочке Па. Куртка его, как всегда, была расстегнута и цепочка хорошо видна. Па казался необычайно толстым, совершенно неподвижным, жутко тихим. Он свесился на сторону, как мешок; хриплое дыхание прекратилось. Джек охотно разбудил бы его. Как тихо было кругом! Наверху кто-то передвинул стул и это еще более подчеркнуло тишину комнаты. Издалека доносился шум играющих малышей.

«Сеется тело телесное». Почему эти слова пришли ему на ум? Прочь их! Какое ему до них дело. Пусть светит солнце и все будет по-старому. Он не чувствовал больше слабости; была бы хорошая погода, он ушел бы в конюшню к лошадям.

Если бы только мистер Эллис проснулся и переменил позу! Так было уж очень страшно.

Внезапно открылась внутренняя дверь и в нее быстро вошла Мери. Увидев спящего мистера Эллиса, она испугалась, потом подошла к Джеку, дернула его за рукав и, нагнувшись, шепнула ему на ухо:

— Джек, она скончалась! Мне кажется, она скончалась во сне. Надо разбудить дядю.

Джек поднялся, весь дрожа. В комнате так странно пахло. Он подошел к спящему и дотронулся до его плеча.

— Па! Мистер Эллис! Па!

Никакого ответа. Они подождали. Джек сильнее дернул за руку. Она казалась безжизненной. Подошла Мери, стараясь приподнять свесившуюся голову дяди. Она слабо вскрикнула.

— С ним что-то неладное, — сквозь слезы сказала она.

* * *

К счастью, доктор Ракетт оказался наверху. Они позвали его, Тома и Тима и отнесли мистера Эллиса в «отходную».

— Теперь оставьте меня с ним одного, — сказал доктор.

Через десять минут он вышел из «отходной», затворив за собой дверь. Его встретил Том, вопросительно взглянув на него. Доктор покачал головой.

— Па ведь не умер? — спросил Том.

Ракетт сделал утвердительный знак головой.

На минуту лицо Тома исказилось, но он немедленно овладел собой, только губы, губы австралийца, похожие на зарубцованную рану, еще плотнее сжались. Он вошел в «отходную». Надо было поехать за зятем — адвентистом из Йорка. Отправился Джек. — Лучше умереть по дороге, чем оставаться в доме.

Хотя Джек относился к адвентисту отрицательно, тем не менее он нашел, что у себя дома он менее противен, чем в гостях. Жена его залилась слезами и убежала к себе в комнату. Адвентист, не обнаружив никакого волнения, вынул из буфета бутылочку виски и налил себе и Джеку.

— Я должен быть через четверть часа в церкви, но я опоздаю на пять минут, — объявил пастор. — Жена, разумеется, останется дома. Кто? Гм! Кто займется делами в Вандоу?

— Какими делами?

— Ну там есть над чем подумать… О наследстве, например.

— Меня послали за вами, — ответил Джек, — из этого я заключаю, что ведение дел они желают поручить вам.

— Ну, разумеется, разумеется. Сейчас же после обедни я приеду к вам с женой. Одну минуту!..

Он подошел к столу и написал записочку, которую сложил треугольником и вручил Джеку.

— Вот это для англиканского пастора. Передайте ему. Я назначил на вторник, половина одиннадцатого. А вот это — для гробовщика.

Он многозначительно взглянул на Джека.

— Иосии Дженкинсу, гробовщику. Третий дом от угла.

Солнце село, и когда Джек медленно проезжал по улице, с колоколен церквей раздался звон колоколов — бом! бом! Люди шли в церковь в своих праздничных нарядах.

Джек не любил воскресных дней в Йорке. Они казались ему какой-то детской забавой, чем-то неестественным и натянутым.

Иосия Дженкинс — безбожник — сидел на чердаке со стамеской в руках и работал при свете фонаря. Он прочел записку, и лицо его просветлело.

— Двое сразу! — со смаком воскликнул он. — Кто бы мог подумать! Целый месяц у меня не было такого заказа. — Он почесал за ухом. — До вторника немного времени, ну да ладно, постараемся. Пошлю к вам с покойника мерку снять. А для старушки сейчас начну. Посмотрим, посмотрим… верно футов пять будет. Не правда ли?

— Не знаю, право, — хрипло произнес Джек. — Вы говорите о гробе? — Он был в ужасе.

— Разумеется, а то о чем же? О гробе и разговор, коли я гробовщик.

Джек в страхе удрал от него. Но, усевшись в экипаж и проезжая по городу мелкой рысцой, он вдруг весело рассмеялся. Во всем этом было столько смешного! А почему бы и нет? Пусть и на его похоронах будет немного смешно — ведь это только облегчает дело.

Как только он приехал домой, к экипажу подошел Том. Лицо его было сурово. Он грубо и торопливо распряг лошадь. Джек, не зная, что сказать, предпочел молчать.

Ленни приехал верхом на Люси.

Он соскочил на землю и дернул лошадь за узду.

— Идем, старая дурында, проклятая, — говорил он, всхлипывая и отводя лошадь в конюшню. — Проклятый идиот, этот дядя Джо! — продолжал он сквозь порывистые рыдания. — Расспрашивал он меня, расспрашивал, а я-то сам ничего не знаю! — Он громко заревел, ушибившись нечаянно свалившимся седлом. — Ракетт сказал мне: «Лен… (громкие рыдания и всхлипывание) твоему отцу нехорошо, а бедная бабушка скончалась — ой-ой-ой — отправляйся сейчас же за дядей Джо!» Черт его побери… а когда я спросил Тома, что с Па, то этот старый балда так взглянул на меня, так взглянул…

— Не плачь, Ленни, — сказал Джек, сам заливавшийся в темноте горючими слезами.

— Я вовсе не плачу, осел, — вопил Ленни. — Я к Ma пойду; да, да, я к ней хочу. Она одна мне скажет разумное слово. — Он пошел было в дом, но вернулся.

— Почему ты не идешь туда, Том? — спросил он. — Почему ты стоишь здесь? — Страшное гробовое молчание воцарилось у входа в конюшню. Его прервал стук остановившегося у ворот экипажа. Незамужние тетки.

Одна из них кинулась к Ленни и заключила его в свои объятия.

— Ах ты, моя бедная овечка! Ах, бедная твоя мать! Бедная, бедная Ma!

— Ma вовсе не больна, она совсем здорова, — бормотал Ленни, снова объятый страхом.

Произошла невольная заминка; он отошел от теток.

— Па умер? — спросил он каким-то смешным, пискливым голоском, глядя поочередно то на Тома, то на Джека. Том стоял как убитый.

Наконец Ленни вскрикнул, словно раненое животное, и бросился в объятия Тома. Единственными звуками, раздавшимися среди ночи, было сдавленное рыдание Тома, прижимавшего к себе Ленни, и рев теток.

— Пойдем к твоей бедной маме, пойдем утешим ее, — ласково сказала одна из них.

— Том, Том! — кричал Ленни. — Мне страшно! Страшно двух покойников! Я боюсь, Том!

— Они ничего тебе не сделают, голубчик, — сказала одна из теток. — Не бойся, пойдем к маме.

— Нет, нет! — испуганно завопил Ленни и бросился в хижину Тима, где и проспал всю ночь.

Том и Джек, расставив по конюшням лошадей, пошли к себе в комнату и одетыми бросились на кровати. Джек не знал, как ему быть. Наконец, он решился сказать.

— Не унывай так, Том. Твой отец прожил свою жизнь, и у него остались вы, дети. Теперь мы должны жить, а потом настанет наш черед умереть.

С минуту длилось тупое молчание.

— На кой черт тогда все это? — спросил Том.

— Нет никакого «зачем» и «почему», — сказал Джек. — Па жил, и у него была своя жизнь. У тебя будет твоя, а у меня — моя. Такова жизнь.

— Какой тогда в этом смысл? — настаивал Том.

— Его нет ни в добре, ни в зле. Ты проживаешь свою жизнь, потому что она твоя и никто другой ее за тебя не проживет.

— А мне-то что от этого? — мрачно и грустно заявил Том. — Мне безразлично, живут люди или нет.

Джек стал шарить рукой в темноте.

— Дай мне, по крайней мере, твою руку, Том, — сказал он. — Ты живешь и я тоже. Давай, пожмем друг другу руки. — Он сжал ладонь Тома, но ответное пожатие было слабо и неубедительно. Тим принес им завтрак и сообщил, что Том необходим в доме, а Джеку нужно пойти с ним позаботиться насчет могилы.

Они запрягли старый охотничий тарантас и поехали, взяв с собою кирку и два заступа. День был чудесный. Земля успела просохнуть, и с запада дул знойный, пыльный ветер. Тарантас, покачиваясь, выехал из огороженной местности на какую-то заросшую дорожку и пересек речку — вернее густой ил, заменявший воду в это время года. Вдоль скалистого берега они добрались до одинокого, заброшенного кладбища, которого Джек никогда раньше не видел. Тим заливался слезами. Джек не мог копать. Поэтому он распряг лошадей и поставил перед ними ящик сечки. Тим перебросил кирку по направлению к маленькому серому памятнику и полез туда же с заступом сам. Они не знали, какой величины должна быть могила; поэтому Джек растянулся на земле, а Тим провел заступом линию вокруг него. Затем они с помощью веревки уравняли ее.

Почва была тверда, как цемент.

Тим копал и пыхтел, забыв даже свои причитания, но сцементированная земля не поддавалась его стараниям.

— Что нам делать? — спросил он, почесывая свою взмокшую голову. — Что нам, черт возьми, делать? Надо хоронить во вторник, надо. — И он поглядел на палящее солнце. — Надо выкопать ему семифутовую могилу, надо!

Он снова взялся за лопату. Затем подошли двое «рыжих», присланных им на помощь. Но работа была каторжная.

Джек отправился за динамитом, а Ракетт пришел с Ленни, который ни за что на свете не решился бы пропустить такое занятное зрелище.

Тим выжал, как губку, свои мокрые волосы. «Рыжие» в фуфайках стали пунцовыми, а сами фуфайки мокрыми и грязными.

С динамитом дело пошло веселее. Трах-трах! Затем кто-то выгреб весь мусор. Кто-то еще принес лестницу. Трах-трах! Взрыв казался колоссальным.

— Тьфу, пропасть! — воскликнул взволнованный Ленни. — Да вы моего старого деда на воздух взорвете, если будете так неосторожны. Только бы мне не увидеть его скелета!

Но дедушка Эллис спокойно почивал в соседней могиле. Ракетт поджег еще фитиль. Все отскочили. Бум-бум! Пуф! — взвился столб пыли.

* * *

Джек сделал все, чтобы избавиться от похорон; но почему-то Тим не отпустил его. Он был нужен ему, чтобы помочь обложить могилу дерном; больше нравственная поддержка, чем физическая помощь.

Оба спрятались под откосом. Наконец они заметили приближающуюся процессию. Казу Эллис правил первой упряжкой и грыз кончик хлыста. Рядом с ним, весь облаченный в черное, в роли декоративного статиста или подобно пугалу, восседал Иосия Дженкинс. За ними на покрытой черным сукном повозке стоял гроб бабушки и угрожающе покачивался. Джо Ло управлял другой охотничьей линейкой, превращенной в дроги; затем следовал семейный экипаж с мужчинами; шествие замыкалось маленькой группой, шедшей пешком. Лошади волновались, идя по плохой дороге. Было жарко, дул неприятный западный ветер. Лошади Казу отказывались переходить через реку. Он боялся, что они начнут брыкаться и уронят гроб. Пришли носильщики и понесли легкие останки бабушки через ил, к её последнему обиталищу. Остальная процессия тоже не подвигалась вперед.

Лошади Джо Ло испуганно метнулись в сторону. Казу схватил их под уздцы. Подошли другие носильщики, рослые, сильные мужчины, и подняли тяжелый гроб Па.

Наконец они перешли через реку. Для пешеходов набросали большие камни и ветки; все потели и жарились. Пастор — ярый спортсмен — одним прыжком перепрыгнул на другой берег; он держал молитвенник в руках, а его белая сутана развевалась по ветру. За ним Том, с деревянным, глупым лицом. За Томом Ленни, который от нервного волнения все время грыз орехи и плевался скорлупой. Джек глядел издалека с возвышенности. С каждой стороны могилы стояло по гробу. Некоторые из дядьев были в цилиндрах с крепом. Почти все были в черном. Бедный Ленни, — он был похож на маленькую черную ворону! Спортсмен-пастор усердно читал заупокойные молитвы, а потом затянул хорал.

Томительная пауза. Измученные жарою присутствующие воздерживались от пения. Но дядюшка-адвентист не унимался. Он запел еще громче, а тетушка Руф слабо подтягивала ему. Незамужние тетки, настоявшие на том, чтобы следовать за гробом пешком, хотя по правилам это женщинам и не полагалось, прослушав с минуту, визгливо заголосили в унисон. Все это было настолько комично, что Том, несмотря на горе, рассмеялся. Ленни удивленно взглянул на него, но плечи Тома вздрагивали все больше и больше, особенно когда тетя Минна принялась вторить. «Рыжие» стали идиотски ухмыляться и глядеть в другую сторону. Запахло скандалом. Ленни спас положение. Его голос зазвенел громко и чисто, как голос мальчика из хора, и покрыл собой жалкие потуги родственников. Его пение, чистое, звонкое, казалось, разливалось по всему беспредельному, дикому кустарнику.

При звуке голоса Ленни Том побледнел как полотно. А голос мальчика несся все выше к беспредельным небесам.

* * *

Джека, который снова выглядел плохо, отправили на другой день к Гринлоу. Он ехал туда охотно. Он ненавидел смерть, а Вандоу дышала смертью.

Первые прохладные дни года выдались ясными и золотыми. Девочки Гринлоу целыми днями нянчились с ним. Они ездили с ним верхом к отарам овец; осматривали огороды и отдаленные колодцы. Это были славные девушки. По вечерам они обучали его раскладывать пасьянсы, держать шерсть для наматывания, даже прясть. Веселые девушки были довольны, что у них в доме гостит молодой человек, и изо всех сил баловали его.

На другой день вернулся домой их отец, похожий на волосатого шимпанзе. В это воскресенье Джеку не пришлось стирать; ему накладывали лучшие куски жаркого, так что он некоторым образом мог даже ощутить удовольствие иметь тестя in spe[3]. Он с сожалением расстался со своими гостеприимными хозяйками, чувствуя, что его жизни в Вандоу пришел конец. Да, все распадалось после кончины Па. Это было тяжело и горько, ибо Вандоу была единственным местом, в котором он прожил бы всю свою жизнь. Мысль покинуть эту семью казалась ему нестерпимой.

— Но я так или иначе буду всегда поддерживать связь с ними, — успокаивал он себя. Когда он вернулся, все показалось ему иным. С внешней стороны все было лишь несколько прибрано по случаю похорон. Но самый дух Вандоу как будто умер. Грейс и Моника в траурных платьях казались неестественными. Джеку пришли сказать, что мистер Джордж находится на совещании в приемной комнате и чтобы он шел туда.

Том, миссис Эллис, мистер Джордж и доктор Ракетт сидели вокруг стола, на котором лежали бумаги. Джек со всеми поздоровался и сел на свободный стул рядом с доктором.

Мистер Джордж ясно излагал дела. Мистер Эллис не оставил после себя завещания. Но нашлось свидетельство о его первом браке. Том должен был унаследовать Вандоу, но лишь через полтора года, при своем совершеннолетии. Миссис Эллис имела право оставаться на ферме в течение этих полутора лет и заботиться по мере возможности о себе и детях.

Она выслушала это молча. Через полтора года ей грозило стать бездомной или оказаться в зависимости от Тома, который не был ее родным сыном. Скорбная, в черном траурном платье, Ma продолжала молчать.

Том откашлялся, не поднимая глаз от стола. Затем он взглянул на Джека, густо покраснел и произнес:

— Я все обдумал, Ma. Я отказываюсь от фермы. Бери ее себе и Ленни. Мне она не нужна. Оставь ее для себя и детей. Я уеду отсюда. Жаль, что свидетельство нашлось, если у тебя возникло впечатление, что тебя отсюда выселяют. — Он смущенно опустил голову.

Мистер Джордж поднял руку.

— Прекратите эти героические речи, — сказал он. — Яков Эллис ясно выразил свою волю, спрятав это свидетельство на дно этой шкатулки. А если ты теперь и чувствуешь то, что говоришь, то это еще не значит, что через полтора года ты не изменишь своего мнения.

Том нахмурился.

— Я не думаю, чтобы Том когда-либо взял свои слова назад, — вмешалась миссис Эллис. — Но я никогда не смогла бы от него это принять. Ленни никогда не допустил бы этого, даже если бы я согласилась.

— Разумеется, — сказал мистер Джордж, — мы обязаны быть благоразумными, а закон есть закон. Теперь ты даже не имеешь права изменять что-либо, мой друг, — ты ведь несовершеннолетний. Но выслушай меня. Мой план — отправить тебя и Джека в колонию, чтобы вы набрались там опыта. Моя мысль такова, чтобы вы оба поехали на год на ферму Ланга, что в окрестности Реберна, Ланг будет содержать вас и платить каждому по фунту в неделю, а если вы пробудете у него год, то он оплатит вам обратное путешествие. «Роб Рой» отходит из Джеральдтона через месяц; вы могли бы уехать на этом пароходе. И мне кажется, Том, что вам было бы полезно проделать путешествие до Джеральдтона верхом. Вы сможете навестить по дороге сто тысяч знакомых, которые охотно будут менять вам лошадей. Вы познакомитесь со страной. Вы будете людьми, поездившими по белу свету. Нам нужны люди опытные, с широким горизонтом. Колонии нужны будут головы, когда уйдут старики, вроде меня и других. Придется проехать более трехсот миль, но в вашем распоряжении целый месяц. Что ты на это скажешь, мальчик? Твоя мать останется здесь с детьми. Я позабочусь о том, чтобы найти ей хорошего управляющего. Все устроим, и матери плохо не будет. Не беспокойся ни о чем и не думай, что ферму без тебя разорят. Я присмотрю за всем. На то я и здесь.

Том хрустнул пальцами; он был бледен и бормотал какие-то слова в знак благодарности.

— Джек, — сказал мистер Джордж, — ты, я знаю, молодец. Ты уж присмотришь за Томом.

Доктор Ракетт одобрил план; а затем, если миссис Эллис согласна, он готов отправить Ленни на свой счет в школу в Англию.

Миссис Эллис встрепенулась.

— Я всей душой благодарна вам, доктор, но вы, конечно, поймете меня, если я отклоню ваше предложение.

Ее отказ изумил всех.

— Прежде всего надо обдумать, — сказал мистер Джордж, — удастся ли нам уговорить Ленни. Разреши-ка, Алиса, спросить его самого. Джек, позови-ка Ленни.

— Я лично не скажу ни слова, — заявила миссис Эллис, нервно держась за край стола. — Я не хочу влиять на него. Но если он уедет, я умру.

— Глупости, — раздраженно возразил мистер Джордж, — не отнимай у мальчика возможности и не смущай его своими глупыми сентиментальностями. Слышишь, Алиса Эллис?

Джек привел насторожившегося Ленни, который стоял с видом приговоренного. Мистер Джордж изложил ему план, описав путешествие в самых соблазнительных красках.

Ленни многозначительно покачал головой.

— И не подумаю даже, — заявил он, — ни за что на свете. Я останусь здесь, в Австралии, с моей бедной, старенькой Ma…

Мистер Джордж мрачно поправил очки.

— Твоя мать вовсе не бедна и не стара, — холодно заметил он.

— Что еще придумали! — горячился Ленни. — Да разве вы не понимаете, что я не хочу ехать в Англию, не хочу там учиться, не хочу быть похожим на них! К чему это? Разве я не хорош таков, каков я есть?

— Что же ты хочешь?

— Хочу работать. Доить, кормить скот, пахать, жать, орошать землю, как это делал Па. Хочу заботиться о Ma и малышах. А потом женюсь, у меня будет своя ферма и свои дети, а потом умру, как Па, вот и все. Вот чего я хочу.

Ленни в полном отчаянии взглянул на мать.

— Вот мы и дождались ответа, — проговорил доктор.

Мистер Джордж медленно покачал головой и взглянул на горячего, красивого, но строптивого мальчугана, искренно негодуя на него. Ленни стало страшно. Он снова неуверенно поднял глаза на мать.

— Ты ведь согласна, Ma, не правда ли?

Миссис Эллис взглянула на него с нежной, ласковой улыбкой. И в глазах Ленни засветился огонек негодования против этих двух стариков.

ГЛАВА XIII

Том и Джек едут верхом

Моника в эти дни как-то особенно притягивала к себе Джека. Траур еще более подчеркивал стройность ее фигуры. Ему хотелось страстно любить ее, утешать, оберегать. В ее лице он постоянно искал ответа на свою страсть и нежность. Хотелось прикасаться к ней, целовать, ощущать искры ее тела сквозь дымку черного платья. Хотелось объясниться ей в любви, как это сделал Алек Райс, попросить выйти сейчас же, безотлагательно, за него замуж. Но ее личико оставалось немо и замкнуто, подобно нераскрывшемуся бутону. Она разговаривала с ним неопределенным, отсутствующим голосом, почти не глядя на него. А когда случайно взгляды их встречались, ее глаза выражали лишь досаду, тоску и желание быть оставленной в покое.

Он был окончательно сбит с толку, не будучи в силах понять ее настроения. Ей не в чем было упрекнуть его, а между тем она как будто сердилась на него за смерть Па. Разве Джек желал этого? Конечно, нет. Он сам был огорчен не менее остальных членов семьи. Для него это было таким же ударом, как для нее. Джек, совершенно расстроенный, принялся за приготовления в дальнюю дорогу. У него не было выбора. Он, по приказанию мистера Джорджа и с согласия миссис Эллис, должен был ехать из Вандоу в Джеральдтон и прожить минимум год на овцеводческой ферме. Такова была судьба. Он подчинялся ей.

С наступлением последних дней, вулкан, дремавший на дне его души, стал извергать фонтаны бешеной злобы, которая, однако, быстро затвердевала, превращаясь в черное, каменное равнодушие. Это не было злобой на что-нибудь определенное, а скорее проявлением его внутреннего свойства, его сущности.

Он не был ни жесток, ни черств, скорее наоборот.

Но злоба кипела в нем! Глубокая, бездонная пропасть, с медленно горящим, невидимым огнем. Где-то в подсознании он знал об этом и, зная, причислял себя к какой-то другой, чем большинство человечества, расе. Никогда человечество не было ему близким. Он принадлежал к другой расе, к расе Каина. От этого-то его и влекло так к конюхам и боксерам. В них тоже кипела глубокая, мощная злоба. А здесь, в Австралии, она чувствовалась в черных, чуждо сверкавших глазах туземцев. Она-то и создала ту неуловимую связь, которая несомненно существовала между ним и ими. Они как-то по-особенному относились к нему, как-то сразу понимали его. Они все приуныли, узнав о его отъезде, а старый Тим, сердечно привязавшийся к Джеку, казалось, от огорчения готов был и сам слечь в могилу.

С тех пор как Джек вернулся домой — непонятная бездна разверзлась между ним и Моникой. Она молча бродила по ту сторону пропасти.

— Итак, Моника, до свидания до поры до времени! — сказал он ей, сидя уже на лошади и направляясь следом за выезжавшим из ворот Томом.

— До свидания! Приезжайте обратно! — ответила Моника с легкой грустью в глазах, но все так же отсутствующая.

Джек пришпорил лошадь и тронулся. — Я вернусь! — крикнул он ей через плечо. Но больше не обернулся. Он рад был уехать. Ленни открыл ворота и дожидался.

— Отчего мне нельзя с вами? — воскликнул он. Джек рассмеялся и догнал Тома. Да, он рад был уехать. Рад был покинуть Вандоу. Рад был, что прощание кончилось, что он не чувствовал больше огорчения. Ехать, так ехать! Какой-то рок преследовал его, и он рад был оставить, наконец, этот рок позади себя.

Утро было еще зеленовато-оранжевого оттенка. Зима наконец наступила. Начинались сильные дожди. Мальчикам предстояло промокать насквозь, застревать в болотах, но все это, по мнению Тома, было лучше, чем засуха и жара. По крайней мере, в это утро погода была превосходная.

Темный лес, тянувшийся до самого горизонта слева, резким рисунком виднелся на желто-зеленом небе. Со всем этим приходилось теперь прощаться! Засеянные поля, мимо которых они ехали, сверкали нежной, молодой зеленью. Прощайте! Прощайте! Кто-то другой будет собирать с вас жатву. Кустарник пестрел причудливыми, незнакомыми австралийскими цветами и летающими взад и вперед птицами. Воздух был насыщен запахом дождя, эвкалипта и коричневато-зеленых кустов. Они ехали молча. Том — впереди с вьючной лошадью, каждый как бы сам по себе. Из Йорка они направились к западу, лесной тропинкой, ведущей к «Педдиному броду», и все больше и больше приближались к низкой, темной цепи холмов. Ежедневно, в течение целого года, Джек наблюдал, как за эти самые холмы садилось солнце. На хребте, подобно таинственным знаменам, росли деревья. Они всегда представлялись Джеку небесным заграждением. В полдень всадники добрались до хребта, и небесное заграждение оказалось рядом могучих деревьев, великолепной волной спускавшихся к подножию холма. Здесь лес кончался. Дальше местность переходила в покрытые кустарником склоны. Полуденное солнце невыносимо пекло, и Джек был рад, когда Том, наконец, присел отдохнуть под тенью последних деревьев.

Перевалив через хребет, они почувствовали, что окончательно отрезаны от Вандоу, что свободно и беззаботно странствуют по белу свету. Они поехали по направлению к «Педдиному броду», поселку, неизвестному Джеку, но зато хорошо знакомому Тому, как место, где мужчины собирались покутить.

Том пришпорил лошадь, и они помчались веселым галопом, все дальше оставляя за собой и Вандоу, и женщин, и повседневные заботы.

Они пересекли брод и въехали в поселок, состоящий из ряда деревянных хижин с гонтовыми кровлями и окнами, защищенными холстом вместо стекол, или же деревянными ставнями. Очаги были сложены перед хижинами и были прикрыты навесами из веток и прутьев.

Это было уютное, славное местечко, притаившееся в золотистом от цветущих у реки мимоз уголке земли.

Перед ними возвышалась небольшая, новая, выкрашенная в белый цвет хижина.

— Вот и Педди, — объявил Том. — Он насадил виноградники и делает вино из мелкого, черного винограда, но я предпочитаю его мускат. Впрочем, я ведь не любитель вина. Лучше что-нибудь покрепче, что согревает.

Джек не верил своим ушам. Он и не подозревал, что Том пьет.

— Здесь никого нет, — сказал он, когда они немного проехали по рядам хижин.

— Спят, — решил Том.

Но это оказалось неверно, ибо проехав еще несколько шагов, они увидели какое-то общественное здание — не то миссионерский дом, не то церковь, буквально облепленное, как мухами, людьми.

Но Том все-таки направился к Педдиной харчевне. Харчевня тоже была пуста.

Том позвал: — Ку-ви, — но ответа не последовало.

— Это что еще за бумажка на двери! — Джек слез с лошади и одеревенелыми от долгой и утомительной езды ногами подошел к заведению. «На свадьбу пошел. Скоро буду. П. О. Т.»

— Что это значит? — спросил он.

— То, чего бы мне теперь хотелось, — был таинственный ответ Тома.

В то время как они намеревались привязать в конюшне своих лошадей, из двора с треском выехал мальчишка в черном, как ворон, тарантасике, с запряженной в него тощей, белоногой лошаденкой.

— Эй вы, красавцы, отправляйтесь-ка лучше в церковь, а то вам достанется от патера Пренди.

— А что там такое? — буркнул Том.

— За невестой еду!

Том ухмыльнулся, экипаж промчался мимо. Наши герои отвели в конюшню лошадей и добросовестно позаботились о них. Затем направились в церковь, наслаждаясь прогулкой пешком.

Толпа волновалась. Было половина четвертого. Старый миссионер патер Пренди, похожий на старую, пыльную мебель с чердака, поглядывал на Улицу. Тарантасик с невестой не появлялся.

Деревянное здание, школа-церковь, в данное время служила храмом. Стол, покрытый белой скатертью со стоявшим на нем распятием, был алтарем. Цветы резинового дерева украшали и закрывали стены, аспидную доску и окна. На глиняном полу стояли рядами скамейки, на которых, тесня друг друга, восседали поселенцы в самых разнообразных костюмах. Близ двери сидела, точно вышедшая из паноптикума, старческая фигура в зеленоватом костюме, белом жилете и окованных медью сапогах. С другой стороны покачивался, опершись на палку, мужчина во фраке, с темными бакенбардами и серым цилиндром в руках. Он был обут в белые носки и матерчатые туфли. Впоследствии мужчина этот объяснил Джеку, что страдает мозолями и не выносит сапог.

При появлении Тома и Джека произошло большое смятение, переглядывание и подталкивание, как будто один из них был переодетой невестой. Один мужчина с красным лицом схватил Тома, как своего родного, давно невиданного брата. Джек был представлен и пожал мокрую, горячую, дрожащую руку краснолицего человека, именуемого Педди.

— Здорово я попался, что и говорить, черт побери их обоих! Хорош и патер Пренди, нечего сказать! Поверьте, он в душе отлично понимает, что они согрешили; недаром оба улизнули от исповеди! Потом все заговорили о располневшей фигуре девицы, а они оба промеж себя целый год не разговаривали. Но она уверяет, что это он. Данни Маккином, ручаюсь, заплатит этой мерзкой душонке — патеру, чтобы он заставил моего бедного Патрика обвенчаться с этой девкой. Черт побери всех святых!

Он в изнеможении обтер пот с головы, а Данни Маккином — отец девки, никто другой это не мог быть, — в выеденном молью пунцовом мундире, рабочих штанах и высоких сапогах, разрезанных на местах мозолей, стоял, прислонившись к двери.

Патрик — жених — толкался около отца. Это был худой, бледный, конопатый парень в новом, плохонько сшитом костюме, в черном, съезжающем с головы котелке, новых, но вонючих сапогах.

— Замолчи-ка, дорогой мой. Мне сдается, что едет экипаж.

Действительно, черный тарантасик с грохотом катился с горы, мальчишка стоял, растопырив ноги, с хлыстом в руках, и погонял лошадь градом отборных ругательств.

— Где Па? — завопил мальчишка, остановив перед церковью белоногую лошадь.

Па куда-то исчез, но быстро вернулся на зов, еле дыша в своем ярко-красном мундире.

— Милосердный боже! — пыхтел пунцовый отец.

— Молчи, Па, да иди-ка домой, — сказал мальчик, падая на сиденье и выкладывая все так просто, как если бы они были одни. — Сестра не может прийти. Она только что родила. И Ma велит передать мистеру О’Бёрку, что мальчишка чудесный, чтобы патер Пренди не отказался прийти, и что Патрик Бёрк тоже может зайти и убедиться своими глазами.

ГЛАВА XIV

Пирушка

Поедем-ка дальше, — предложил Джек недовольным тоном.

— Дальше? Боже сохрани! Да нам ведь страшно повезло!

— Что может быть тут веселого при данных обстоятельствах?

— Обожди немножко!

Все выходили из церкви, хихикая и перешептываясь. Господин в матерчатых туфлях не без изящества надел цилиндр и подошел к ним.

— Майор Броунли — мистер Джек Грант, — познакомил Том.

— В отставке и, слава богу, живу в деревне, — объяснил майор, продолжая до самой харчевни подробно рассказывать историю всей своей семьи.

В белом домике Педди все выглядело по-праздничному. Педди раскрыл настежь двери, предоставив гостям сразу полюбоваться убранством стола. Глазам Джека представилось чудное зрелище: жаркое, окорока, языки, дичь, пироги, торты, бутылки, горы винограда и яблок в изобилии красовались на нем.

— Милости просим! Милости просим! — приглашал Педди, заметив у майора и его юного спутника некоторую нерешительность.

— Входите, пожалуйста, и выпейте за здоровье новорожденного. Умная, что и говорить, девица: в один день и мужем и ребенком обзавелась! И ребеночек чудесный, должен признаться! Как брачное свидетельство подписали, так сейчас же патер Пренди и окрестил его Педди О’Бёрк Тресси. Теперь выбирайте сами: хотите ли вы пировать на свадьбе или на крестинах! Милости просим!

Джеку все еще было как-то не по себе. Как будто заметив это, Педди подошел и похлопал его по плечу.

— Вы нам счастье принесли, сударь! Садитесь и закусите.

Джек уселся вместе с другими и Педди налил всем красного вина.

— Господи, — воскликнул он, — мы здесь все в сборе. Первый тост принадлежит чужеземцу в наших краях!

Все выпили, кроме Джека, который так и не понял, о нем или о новорожденном шла речь.

Следующие тосты были «за жениха», «за невесту». Десятки тостов, безразлично за кого. Каждый смеялся и острил. Женщин за столом не было. За стеной пробили старомодные часы. Семь часов! Он и не заметил, как зажгли свечи. Поднялся патер Пренди и высказал свои благопожелания невесте, «временно» отсутствующей в виду возложенных на нее священных материнских обязанностей, и жениху, «временно почивающему» со склоненной на стол головой. Со стола все убрали, остались лишь вино, фрукты и отвратительные сигары, от которых в комнате стоял едкий, режущий глаза дым. Все точно плавало вокруг, и люди казались живыми устрицами, плавающими в собственном соку. Одна из девушек уселась на стул Джека, незаметно обняв его рукой, и пила из одного с ним стакана. Но он отстранил ее, потому что его больше интересовали четверо игравших в карты мужчин.

— Луна светит вовсю, господа, не пойти ли нам заняться немножко боксом?

Это пришлось Джеку по вкусу. Он встал и девушка, на которую он и не взглянул до сих пор, пошла вслед за ним. Зачем? Ей бы следовало убирать со стола.

Освещенный луной двор показался Джеку светлее, чем днем. Кто-то налетал на маленького человечка с длинными полными руками, но маленький человечек умело и ловко отбил нападение. Ура! Да это был мастер своего дела!

Девушка прислонилась к Джеку, положив ему руку на плечо. Это было скучно, но он принял это, как своего рода дань. Он до сих пор все еще не взглянул на нее.

— Это Джек, — сказала она, — наш главный боксер. Плохо тебе от него придется, если он увидит меня с тобой.

— Так отойди тогда, — добродушно посоветовал Джек.

— Он не увидит нас, мы в тени.

— Мне-то безразлично, увидит он тебя или нет, — сказал Джек.

— Ты противоречишь себе.

— Нисколько, — ответил Джек, наблюдая за боксером и не обращая внимания на девушку.

Маленький боксер был уже пожилым человеком с седеющей бородой. Он прыгал не то как сатир, не то как горилла, рычал, отдувался и сражался с каким-то молодцом, которого он ловко держал на расстоянии своими неестественно длинными руками. Наконец сильный парень, хрустнув костями, свалился на землю. Зрители немного отскочили в сторону, приветствуя победителя дикими криками восторга. Боксер оглянулся, отыскивая свою любезную и, увидев ее склоненной к плечу Джека, с яростью кинулся на них.

Девушка исчезла, а Джек, раскрыв свои объятия, заключил в них маленького человека. Обнявшись, они кружились, прыгали и катались по земле, ярко освещенные луной, заставляя восторженных зрителей разбегаться в разные стороны. Джек в душе хохотал, зная наперед, что победит старика. Да и во время борьбы он не был зол на него. Горилла просто старый спортсмен.

Джек сидел на стуле под виноградными ветками, стараясь отдышаться. Педди обмахивал его пучком листьев, выражая свое искреннее восхищение:

— Первый, положивший нашего длиннорукого.

— За что он всё-таки накинулся на меня? Я ведь ни слова не сказал ему.

— Что вы, что вы! — любезно воскликнул Педди. — Вы же переманили его любезную.

— Я? Да нисколько! Она сама приставала ко мне, а я и не притронулся к ней.

Джек снова вышел во двор и пожал своему длиннорукому тезке руку.

— Отменно, отменно! — восклицал старый Джек. — Ты петух хоть куда! Какое значение может иметь для двух мужчин такая девчонка! Дай пожать твою руку, мальчик. Я, Джек Длиннорукий, добрый петушиный бой всегда предпочту какой-нибудь глупой курице.

Неожиданно прибежал Том, крича, как будто Джек оглох:

— Что лошади?

— А что такое?

— Седлай! — И он ушел туда, откуда пришел.

— Все будет сделано, сударь, мы оседлаем их! — заявили в один голос восторженные юноши. — Мы их напоим и накормим.

Джек, мирно поболтав со старым боксером, выпил вместе с ним.

Затем, покачиваясь, направился с услужливыми юношами в конюшню. Он просунул голову между мордами двух лошадей и окунул ее в прохладную воду. Когда он поднял ее, стряхивая струившуюся воду, он снова увидел перед собой ту же девушку.

— Вам нужно полотенце, сударь?

— Да, надо.

— Пойдемте, я принесу.

Он покорно пошел за ней. Она привела его в комнату, расположенную недалеко от конюшни. Он остановился на пороге.

— Нашла, — сказала она из темноты.

— Принеси сюда.

— Иди же, я вытру тебе волосы. — Ее голос раздался оттуда, как голос колдуньи из пещеры. Неуверенно, ощупью продвигаясь в потемках, Джек нехотя вошел в пещеру и сразу очутился в ее объятиях. Он отпрянул, но ее полное, мягкое тело крепко прижималось к нему. Юноша еще сопротивлялся, но когда почувствовал, что ее объятия ослабевают и что он свободен, страсть разгорелась в нем и он сам плотно прижал ее к себе.

— Милый! — шептала девушка, проводя рукой по его мокрой голове. — Милый! Пойдем, я тебе вытру волосы.

Она повела его и усадила на нары. Потом заперла дверь, сквозь которую проникал лунный свет. Окна в комнате не было. Царила абсолютная темнота, Джек был пойман. Он ощущал это, сидя на жестких нарах. Но она живо подошла и принялась вытирать его мокрые волосы. Вытирала осторожно, медленно, ласково. И руки его, помимо воли, потянулись к ней и обняли ее.

— Я, в сущности, люблю одну девушку, — сказал он, хотя и громко, но сам себе.

— Да, милый, — ответила она тихо и, отбросив полотенце, прижалась губами к его губам.

Позднее — он понятия не имел, который это мог быть час — он отправился разыскивать Тома. Почти всюду было темно, в харчевне тоже царил полумрак. Повсюду тишина, только где-то играла музыка.

Он нашел товарища в углу кухни, со стаканом вина, совершенно пьяного.

— Пора спать, Том!

— Убирайся вон, осел, я… я жду свою девчонку.

— Где ты теперь найдешь девчонку? Пойдем-ка лучше спать.

— Не найду? А вот увидишь — найду…

— Где тут можно поспать?

— На чердаке… Там места много.

Он поднялся было на ноги, но в это время через кухню прошла краснощекая, черноглазая толстушка довольно растерзанного и грязного вида и кинула на такого же раскрасневшегося, как и она сама, Тома многозначительный взгляд. Он с поразительной быстротой кинулся за ней. Джек изумленно уставился на них, но их и след простыл. Ему же хотелось спать — только спать. Том сказал, что на чердаке много места. Джек заглянул туда, но там кишело тараканами: теми особенными, коричневыми, крупными южными тараканами, которые, издавая легкий треск, ползают животом по земле. Джек поглядел на стол, — на нем спал какой-то старик; он открыл дверцы шкафа, — там лежали дети. Еле двигаясь от опьянения и усталости, он побрел дальше и открыл какую-то дверь, — сильный запах пива и опилок указал ему на то, что это пивная лавка. Здесь он мог спокойно поспать на стуле. Он ощупью пробрался дальше и нащупал одежду. Кто-то храпел и, очнувшись, окрикнул его:

— Как ты смеешь?

У Джека остановилось от страха дыхание, и он удрал. Он безнадежно заглянул в столовую, — все скамейки и столы были заняты. Он храбро открыл другую дверь. Там, на огромной супружеской кровати, при слабом свете какой-то коптилки, валялась целая груда старух. Он выскочил на свежий воздух. Луна спряталась за облака. Вдали кто-то пел.

ГЛАВА XV

Дядя Джон Грант

Было утро. Лежать было жестко, но просыпаться не хотелось. Кто-то его расталкивал. Над ним стоял Том, с красной, бессмысленной рожей.

— Просыпайся! Ехать пора.

Огрубелые руки энергично встряхивали его. Джек сел. Оказывается, он спал в тарантасике, укрывшись мешком. Непонятно, каким образом он забрался в него.

— Старуха приготовила чай. Если хочешь переодеться и умыться, беги к пруду около забора. Вот чемодан; гребень и мыло на полочке у рукомойника, а лошади готовы. А я, пока ты возишься, выпью еще глоток.

У Тома было обманчиво бодрое самочувствие. Он проснулся с той ложной кратковременной бодростью, которая иногда следует за опьянением. Он почти не спал, похмелье его еще продолжалось; голова была тяжелая, настроение плохое. Когда Джек зашел за ним, он все еще сидел за второй кружкой пива.

— Я готов, — сказал Том.

Они двинулись в путь. Джек вел вьючную лошадь. Но пиво и ночь доконали Тома. Он ехал полусонный, еле держась в седле. Джеку было тоже как-то нудно и не по себе, к тому же вьючная лошадь причиняла ему массу неприятностей. В полдень они сделали привал, попили воды, поспали, но ничего не ели. Дождя, слава богу, не было. Джек проспал, как убитый, до четырех часов. Внезапно он проснулся, не понимая, где находится. На небе собирались угрожающие тучи. Он встал. Да, лошади были на месте. Он все еще чувствовал себя разбитым и увядшим от попойки.

Он развел огонь, заварил чаю и вынул кое-что из закусок, хотя, собственно, есть не хотелось.

— Вставай-ка! — крикнул он валявшемуся, как животное, Тому. — Вставай! — Но животное продолжало спать.

— Вставай, скотина! — крикнул он, шибко толкнув его ногой, но крайне удивился, когда Том беспрекословно и нисколько не возмущаясь встал и начал пить чай. Они молча закусили, молча оседлали лошадей, наблюдая друг за другом, чтобы убедиться, что каждый готов ехать дальше, вскочили в седла и, все еще не проронив ни слова, отправились в путь.

Джек предоставил вьючную лошадь Тому. Стал накрапывать мелкий, но частый дождик.

Дождь чудесно приободрил Тома и он понемногу отошел. Том принадлежал к тем, кто, пьянея, быстро сдают; поэтому пил немного и быстро приходил в себя. Джек мог выпить гораздо больше, но зато на него хмель действовал медленнее, глубже и продолжительнее.

— Мне сдается, что мы сбились с пути, — сказал он. — За целый день мы не видели ни одного поселка.

— Нет, но зато ты целое утро проспал.

— Брось шутки. Я говорю тебе, что мы сбились с пути. Должна же эта дорога вести куда-нибудь. Поедем и поищем себе на ночь пристанища.

— Согласен, — великодушно ответил Том, — поедем по ней и посмотрим, куда она выведет.

Они медленно ехали, волоча за собой вьючную лошадь, уставшую от тяжелой поклажи.

Том вдруг остановился. Кто-то за ними едет; этот шум не от дождя. Юноши спешились и прислушались. Опустились сумерки. Вскоре Джек смог различить стук колес экипажа. Подъехал доктор Ракетт в стареньком двухместном тарантасе.

— Я решил, что лучше поехать за вами, хотя вы и сбились с пути, — сказал доктор, кутаясь в свой черный дождевик. — Сам мне давно показал, где поворот; вы очевидно его не заметили. Во всяком случае нам лучше всего переночевать вон у тех людей.

— Там ферма? — спросил Джек.

— Да, — ответил Ракетт, — даже нечто вроде вашего родственника; я обещал вашей бабушке его навестить, поэтому и встретился с вами.

— Я не слышал ни о каких родственниках в этих местах, — проворчал Том. Он не выносил, когда Ракетт вмешивался в их семейные дела.

— Не твои, а Джека. Ну, тронемся?

— Мы мокры насквозь. Было бы неплохо поспать в сарае, на воздухе слишком сыро.

Они тронулись и выехали на открытое место. Вскоре в темноте можно было различить дом и другие постройки. Появился было какой-то человек, но сейчас же скрылся. Ракетт окликнул его.

— Хозяин не принимает чужих!

Ракетт всучил ему шиллинг и приказал спросить хозяина, не разрешит ли он им переночевать в сарае.

— А вы не из полиции? Наверно, нет?

— Боже упаси, конечно нет! — воскликнул Ракетт.

— Мы не полиция, — сказал Том. — Я Том Эллис из Вандоу близ Йорка.

— Эллис? Имя мне знакомо. Хозяин, видите ли, болен и до смерти боится полиции. Дело в том, что она намерена забрать ферму — черт ее побери — как только он закроет глаза. А он боится, что на этот раз действительно умрет. Вот я на всех чужих и посматриваю, не из полиции ли они. Хозяин написал письмо своему единственному родственнику, чтобы тот приехал и забрал все себе после его смерти.

— Ну, ладно, — нетерпеливо перебил Ракетт, — спросите теперь вашего хозяина, позволит ли он нам переночевать?

— Разрешите узнать вашу фамилию?

— Я — доктор Ракетт, это — Том Эллис, а вон тот — Джек Грант. Мы самые безобидные люди.

— Вы изволили сказать — Джек Грант? А не Джон ли Грант? — с внезапным волнением спросил человек.

— Он самый, — ответил Ракетт.

— О, почему вы не сказали этого сразу? Войдите, войдите поскорее! Войдите, мистер Грант!

Они слезли с лошадей, предоставив их Саму и, обменявшись недоумевающими взглядами, последовали за бородатым человеком.

Навстречу им вышла женщина.

— Жена! Вот он, наконец! Слава богу! — кричал бородач. Она кинулась было к Джеку с радостным приветствием, но муж приказал ей затопить печь, а сам повел гостей в конюшню, зная, что в дальнем пути предпочтение дается не человеку, а лошади. Накормив лошадей и предоставив Саму ночлег в сарае, слуга повел гостей в дом, к явному недовольству Тома.

Проводив их в гостиную, он таинственно шепнул Джеку:

— Я осторожно подготовлю его.

— Как зовут хозяина? — спросил Ракетт.

— Разве вы не знаете, что приехали к месту вашего назначения? Вы у Джона Гранта. Это именно то место, которое вы ищете.

Унылая комната! Том охотно прошел бы в кухню, где весело трещал огонь и хозяйничала встретившая их женщина. Но бородач постучал в другую дверь.

Он вошел в темную комнату, где горела одна свеча, и путники услышали его голос:

— Ваш племянник приехал, мистер Грант, и привез еще другого господина и доктора. Слава богу!

— Ты можешь ради меня не славить бога, Амос, — послышался раздражительный голос. — К тому же у меня нет племянника, хотя я и написал ему. У меня никого нет. И доктора мне тоже не нужно, потому что я умер тогда, когда покинул дом моего отчима.

— Они в гостиной.

— Пусть войдут.

Бородач появился в дверях. Ракетт двинулся первым, за ним Джек, а Том, смущенный и надутый, топтался сзади.

— Вот они! — доложил Амос.

При свете свечи они увидели худого человека в красном фланелевом колпаке, сидящего на кровати под старым, зеленым балдахином. Он не был стар, но лицо его было худое и изможденное. У него были хитрые, быстро бегающие глаза с красными веками, и выглядел он так же нелепо, как вся окружающая его обстановка.

Ракетт подтолкнул Джека вперед. Больной уставился на него и как будто обрадовался чему-то. Он протянул костлявую руку. Ракетт вывел вперед Джека, которому пришлось пожать руку хозяина; она оказалась холодной, как лед, и влажной.

— Добрый вечер, — пробормотал он. — Мне очень жаль, но я ведь не ваш племянник.

— Знаю. Но ты ведь Джек Грант.

— Да.

Казалось, что больной чем-то очень доволен. До Джека донесся еле сдерживаемый смех Тома. Больной раздраженно посмотрел на обоих спутников Джека. Затем стал медленно раскачиваться под своим зеленым балдахином.

— Джек Грант! Джек Грант! — бормотал он. Он наверное был не в своем уме.

— Я рад, что ты приехал, племянник! — радостно повторил он. — Хорошо, что ты приехал вовремя. Я сберег для тебя неплохой кусочек земли. Я хочу, чтобы владение осталось в семье, племянник Джек. Ты доволен?

— Как же, очень! — успокоительно ответил Джек.

— Называй меня дядей Джоном. Дай мне руку и скажи: ты прав, дядя Джон.

Джек снова пожал ему руку и повторил сумасшедшему:

— Ты прав, дядя Джон!

Том покатывался в углу, но Ракетт продолжал оставаться серьезным.

Дядя Джон закрыл глаза, пробормотал что-то и откинулся на подушки.

— Мистер Грант, — обратился к нему Ракетт, — я думаю, Джек был бы не прочь закусить после долгой поездки.

— Разумеется, пусть пойдет в кухню с тем молодым кунгуру, который ни минуты не может постоять спокойно. А вы останьтесь, пожалуйста, на одну минуту у меня…

Молодые люди ушли на кухню. Женщина приготовила ужин и они уселись за стол.

— Благодарю богов, что это не мой дядюшка, — заявил Том.

— Помолчи-ка, — сказал, указывая глазами на женщину, Джек.

Они плотно закусили; от последствий попойки не осталось и следа. Затем они вышли на крыльцо, чтобы отделаться от мрачного впечатления гостиной и спальни. Дул ветер, небо было ясным, кое-где пробегали облачка.

— Поедем, — сказал непоседливый Том.

— Мы же не можем оставить Ракетта одного.

— Можно. Он подвел нас. Почему нельзя?

— Потому что нельзя.

Ракетт тоже пришел в кухню закусить. Он попросил женщину принести ему чернила.

— У нас нет их, — ответила она.

— Должны быть где-то, — возразил Амос. — Письмо Джеку Гранту было написано чернилами.

— Я не получал никакого письма, — сказал Джек, обернувшись.

— А, слышишь? Точь-в-точь старый барин. Но ведь вы приехали?

— Случайно. Я вовсе не племянник мистера Гранта.

— Нет, вы слышите? Положительно это у них семейное, от отца к сыну, от дяди к племяннику. Хорошо, хорошо! Как вам будет угодно! — воскликнул Амос.

Том умирал со смеху. Ракетт положил руку на плечо Джеку.

— Оставьте, — сказал он, — не мучьте его и предоставьте остальное мне. — Женщине он приказал, если чернила не найдутся, зарезать курицу и принести ему внутренности, — он сам приготовит чернила из сажи и желчи. — А вы, мальчики, — добавил он, — идите-ка спать.

— Ах, не так скоро, не уезжайте так скоро! Неужели молодой барин так скоро уедет! — воскликнули старики.

— Быть может, я останусь, — сказал Ракетт. — А Джек наверно скоро вернется. Будьте спокойны. А теперь я примусь за приготовление чернил.

Молодых людей отвели в большую, низкую комнату, выходившую в кухню. В ней стояла широкая кровать с чистым бельем и вязаным одеялом. Джек решил, что это кровать стариков, и хотел идти спать в сарай, но Том благоразумно посоветовал не отказываться от любезного гостеприимства.

Он вскоре захрапел. Джек лежал и размышлял, какая сумасбродная штука — жизнь. Том не задумывался ни над чем. Но на Джека часто находили приступы задумчивости. Голова горела, он не мог заснуть. Завывал ветер и снова пошел дождь. Нет, он положительно не мог спать и должен был думать. В Англии всякая жизнь имела свой центр, но здесь этот центр отсутствовал и, казалось, жизнь кружилась в каком-то хаотическом беспорядке.

Так было и с ним. Его жизнь не имела оси. Чего он, собственно, хотел? В Англии это знал каждый. Там была цель: служба, семья, родина. Но здесь не было никакой службы. Для страны никто ничего не делал, только зря хвастались, и все в ней шло своим чередом. Семью любили, но тоже как-то странно и неопределенно.

Но в Англии именно определенность во всем и отталкивала Джека. Ему нравилась австралийская беспечность, но, в конце концов, она начала казаться ему безумством и стала страшить его.

Сегодня ночью ему положительно все казалось безумным. О дяде Джоне Гранте не могло быть даже и речи. Он был очевидно просто сумасшедший. Но все остальное: смерть мистера Эллиса, смерть бабушки, Моника и Казу! И та девушка, которая называла его «своим милым». И все путешествие их! К чему все это вело? Том, так недавно потрясенный смертью отца, теперь веселый, как жаворонок, стремглав летел к мрачной бездне забвения! Дети смерти! Да, так оно и есть. Вандоу была внезапно окутана мрачной и туманной пеленою смерти! Смерть — великий конец и цель; смерть — черная, пустая, страшная действительность, которая всех их поглотит, подобно черному, раскрывающему свои объятия, любовнику. И ради этого люди пляшут, любят, создают и выращивают семьи, обзаводятся имуществом, все ради того, чтобы угостить прожорливую смерть хорошим мясом и здоровыми, белыми костями. Мягкая, горячая постель жгла его; он в томлении разметался на ней. Если бы Моника была с ним! Если бы девушка прошедшей ночи была Моника! Он не знал даже имени той девушки. Она гладила ему волосы как… как Мери! Это сходство поразило его. Как Мери! Да, Мери была такой же кроткой, ласковой и заботливой. И было бы так же темно и так же недолго, но зато страстно и чудесно! Мери… Он с удивлением заметил, что ему собственно хотелось Мери, а не Монику. Или все-таки? Ее тонкая рука! Гибкое тело, такое подвижное, точно у кошки. Нет, конечно, это была Моника, — она первая, сильнее всех и перед всеми, ибо она действительно принадлежала ему, была его судьбой. Он не смел думать о ней. Том продолжал беспробудно спать. Почему же он не мог жить так спокойно и безмятежно, как Том? Почему тело его подвергалось таким мукам? Почему не было с ним Моники? Почему ее не было в эту ночь?

ГЛАВА XVI

Странствования

Мой милый племянник, я не посылал тебе письма, потому что я его вовсе и не писал, хотя, в ответ на это неполученное тобою письмо ты все-таки приехал. Я написал, ибо хотел, чтобы ты приехал и позаботился об имении, но на почту я письма не сдал, потому что не знал твоего адреса, да ты все равно не мог бы приехать, потому что вовсе не существуешь. Я боялся, что умру после продолжительной болезни, но ты приехал, а я еще и не начинал болеть. От изумления я не нахожу слов, но ты без умолку болтаешь с твоим любезным дядюшкой, у которого никогда не было племянника!

Так подшучивал над Джеком Том, когда на следующее утро они собирались снова двинуться в путь. Он не мог забыть дядюшку под зеленым балдахином, рассказывал о нем всем и каждому и изводил Джека своими однообразными и дешевыми остротами. Оба они были довольны отъездом из этого унылого, сумасбродного дома. Джек старался не думать о нем, хотя смутно припоминал, что кто-то раньше говорил ему о чем-то подобном.

Ракетт остался, а они торопились ехать, сильно запоздав уже к одной из теток Тома.

Чудесное утро и верховая езда снова привели Джека в полное равновесие. Женщины, смерть, скелеты, танец смерти, будущее, прошедшее, любовь, родина и огорчения — все это растворилось в лучах яркого солнца. Ему хотелось только ехать, да, ехать по еще мокрому от дождя кустарнику, по свежему австралийскому воздуху. В полдень они добрались до дороги в Джеральдтон и весело отдыхали близ колодца. Все улетучилось, все было забыто, существовала лишь настоящая минута. Здесь, в зарослях, Том снова показал себя с самой лучшей стороны. Он ехал вперед и, зорко поглядывая по сторонам, показывал Джеку то то, то другое, обучая его азбуке великой книги природы. Джек учился охотно. Было так чудесно находиться вдали от домов, женщин, денег и иметь перед глазами лишь деревья, землю и следы дикой, животной жизни. А Том, который, раз начав, охотно говорил, рассказывал ему про поселенцев, про их успехи, неудачи и особенности.

В четыре часа юноши остановились отдохнуть и выпить чаю. Вода еще не закипела, когда они услыхали приближающийся топот лошади. На маленьком пони сидело очень юное существо женского пола в широчайшем платье. Подобной встречи в этих дебрях они ожидали меньше всего.

— Бог мой, — воскликнул Том, — да это же племянница Ma, превратившаяся теперь во взрослую девушку!

Он правильно угадал; кузина была мила, но немного простовата с виду и в разговоре.

— Вы вчера не приехали, как мы вас ожидали, вот я и оседлала Тобби, да и поехала поглядеть, нет ли вас? Как поживают близнецы? Как Моника и Грейс? Хорошо, кабы они приехали!

— Спасибо, они здоровы, — ответил Том.

— Мы уж слышали про вашего Па да про бабушку! Беда-то какая! Хоть бы Моника с вами приехала. В школе она была настоящим бесенком. Мне охота ее повидать!

— Не одна она бесенок, — поддразнил девочку Том, подъезжая поближе к кузине и немножко красуясь перед ней. — Чем же мы плохи, что ты нам не рада?

— Ты совсем не плох, а только с девицей моих лет мне было бы веселее.

— Ничего не поделаешь, случайно я не девица, — пошутил Том. — Но поедем, здесь водится немало бродяг, и нам лучше с ними не встречаться.

Он поехал с ней рядом, предоставив Джеку вьючную лошадь.

* * *

Так уезжали они все дальше и дальше, встречая у всех родственников Джека и Тома грубоватый, но радушный прием. Одним принадлежали огромные, огражденные участки земли, другим — жалкие, маленькие хутора. Иногда по пути попадались заброшенные фермы.

— И подумать только, — сказал Том, — что среди них нет ни одного родственника моей матери. Все они в родстве с Па, или с Ma, большею частью с Ma. — Удивительно, насколько мысль о матери преследовала его. Джеку же было, наоборот, совершенно безразлично, кто был в родстве с его матерью, а кто нет.

Дождь не был настолько силен, чтобы превратить почву в болото, но для ночевки под открытым небом было слишком сыро. Им почти всегда удавалось переночевать под крышей. Если не у родственников, то в каком-нибудь сарае. Важно было только ехать верной дорогой и иметь достаточно хорошего корма для лошадей, чтобы они не переутомились и не стали. Постоялые дворы были плохи во всех отношениях. Даже самые новые кишели клопами. В них неизбежно можно было натолкнуться на грубых, ободранных субъектов.

— Послушай-ка, — спросил Джек, — куда мы не приходим, всюду наталкиваемся на оборванцев. Откуда они, черт возьми, берутся?

— Многие из них занимаются стрижкой овец, — пояснил Том, — и в зависимости от погоды переходят с места на место. Когда стрижка здесь подходит к концу, они перебираются на юго-запад, где свежее. Некоторые ловят кенгуру и торгуют пушниной. За каждую шкуру им платят по полкроны, и это составляет почти регулярный заработок. Многие из них — пильщики. Масса людей занимается здесь собиранием древесной коры для экспорта. Есть дровосеки, возницы. Но почти все они одним миром мазаны, грубые драчуны. Ты же видел их. Они похожи на свои собственные старые, грязные подтяжки: прочности в них больше нет, и резинка поистрепалась. Эти люди работают, пьянствуют, бродяжничают, снова работают, снова пьянствуют и т. д.

— Том, что такое «юнкер»?

— Низкий, четырехколесный, длинный экипаж для перевозки бревен.

— А я думал, что это человек. Почему ты не любишь Ракетта?

— Я презираю его самого и его деньги. Это никому не нужное, вонючее растение. Видеть его не могу. Старый Джордж по секрету сказал мне, что он уезжает, а то я ни за что не бросил бы дома.

— Он ведь ничего плохого не делает.

— Ты уверен? Ma его тоже не выносит, а когда он начинает высокопарно рассуждать с Мери, я готов ему съездить по физиономии.

Том вступал в дружбу со всеми встречными, останавливая их и задавая вопросы. Большинство странников были люди куда-то шедшие, на что-то существовавшие, чем-то промышлявшие. Но встречались также семьи, ехавшие в ближайший поселок за покупками или в гости. Однажды мальчикам попался навстречу отряд конной полиции, разыскивающий сбежавшего преступника. Проехал верхом священник. Мало-помалу дорога становилась им близкой, более близкой, чем когда-либо был свой родной дом.

— Едем дальше! — было обычным восклицанием Тома, когда они несколько дольше задерживались у родных. Он чувствовал себя счастливым лишь в дороге. Им случалось много миль ехать в одиночестве. Но там, где были ручьи, там были и признаки жизни.

Вандоу и все связанные с нею переживания стушевывались все больше и больше. Джек ничего не имел против этого. Он любил землю, дикие места, глушь леса. Только бы подальше от жилья, от вспаханной земли, от поселков! Туда, где можно быть только с самим собой и с девственной землей.

Рассчитав, что на пароход им слишком рано, юноши провели сутки в совершенно безлюдном месте. В глубокой тишине вечера на Джека снова навалилась тоска по Монике, по женщине вообще. И снова ему становилось ясным, что свободы никогда не будет, пока человек обуреваем страстями, желаниями, тоской. Но можно ли отделаться раз и навсегда от всех желаний и страстей?

Он обрадовался, когда дорога свернула к морю. Огромному бледно-голубому морю с незнакомыми ему берегами. Однообразному морю, всегда навевавшему на душу мир, тишину и удовлетворение. Он любил его со всею страстью истинного англичанина и, выехав из наводивших на него жуть зарослей, сразу вздохнул свободно, почувствовал себя как дома.

Вот дорога снова свернула в сторону болот и кустарника, чтобы на следующее утро открыть величественный, беспредельный и неведомый океан, с лазурно-ясным горизонтом, со сверкающими розовыми берегами!

Они приближались к концу своих странствований, приближались к маленькой гавани, к кораблю, к людям.

ГЛАВА XVII

Через два года

Небо, покрытое серыми и белыми облаками, кое-где разорванное яркой синевой. Зеленоватое, с золотистым отливом, пенистое море.

Вблизи — группа островов, немного дальше — крошечный белый парус, быстро приближающийся, подгоняемый свежим и сильным северо-западным ветром. Он появился как бы из-за края земли и вот-вот проскользнет между островами. Моряки на верфи в Фриментле, едва заметив вырисовывающийся среди пенистых волн, величественно приближающийся к ним корабль, знали, что это судно — обычный скотовоз. Несмотря на это, они продолжали наблюдать за ним. При повороте к гавани всем уже стало ясно, что это старая шхуна «Венера»; она весело шла и, поманеврировав немного, причалила к пристани. Вот они! Да, это они, Том и Джек, хотя и родные матери не узнали бы их. Оба до ужаса похожи на своих спутников; небриты, с отросшими волосами, в засаленных, грязных рабочих блузах, придающих им вид подозрительных изгнанников. Но зато, наверно, у них в карманах деньги.

Два, почти три года прошло с тех пор, как они покинули Вандоу. Более трех лет назад Джек, прибыв из Англии, причалил к этой самой пристани. Но он до того изменился, что и сам не смог бы припомнить, каким был раньше.

Существуют слова: родина, Вандоу, Англия, мать, отец, сестра, но они не звучат больше. Они подобны слабому, далекому звуку колокола, который не производит впечатления, даже если смутно доходит до тебя.

Ты вне всех границ, вне пределов культурного мира, обычного человеческого бытия. Человеческое сознание имеет здесь, на земле, свои определенные рубежи. Ты можешь вращаться в мирах вне этих пределов, как например, в Австралии. Искры далекого человеческого сознания не долетают здесь до тебя. Ты на краю света. И так как звук не достигает твоего слуха, то умирает и отзвук: ты не отвечаешь, теряешь ощущение.

Прошлого не существует, а то, что от него осталось, так отдаленно и туманно, что не затрагивает тебя. Будущего тоже нет; к чему задумываться над такой химерой, как будущее? Важен только данный момент. Ты трудишься в поте лица, отдыхаешь, тебя поедают москиты, ты ешь, пьешь, ты думаешь иногда, что умираешь, но и это тебе безразлично, тем более, что ты знаешь, что в конце концов не умрешь, потому что какое-то непостижимое упрямство тебя заставляет жить дальше. Так ты продолжаешь существовать. Если ты безработный, ты берешь лошадь и едешь куда-нибудь в другое место; ты глядишь в оба, чтобы не сбиться с пути и не погибнуть от жажды. Когда все опостылеет тебе, — ты засыпаешь. Но когда тебя заедают клопы, ты лишаешься и этого утешения. Но в глубине души у тебя таится мысль, величиной с горчичное зерно, что однажды ты вернешься обратно, что все нереальное станет снова реальным, а то, что реально теперь, перейдет в область прошлого. Что все позабытое: родина, мать, ответственность, семья, долг — превратится в действительность, а то, что окружает здесь: жара, засуха, грязь, баранина, околевающие овцы, облепленный мухами скот — перестанет для тебя существовать.

Есть люди, которые предпочитают не возвращаться. Но на них смотрят как на пугало, изгнанников, выброшенных за борт.

Вопрос о «возвращении» представлял для Джека трудную задачу. В нем жило чувство глубокой вражды ко всему, оставленному им позади — обществу, семье, родине. Возвращаться домой ему не улыбалось. Он чувствовал себя лазутчиком, притаившимся под бастионом культуры. И в этот бастион он обратно не хотел. Но ему также не хотелось оставаться и в числе изгнанников, хотя и он, и Том временно ими были. Он достаточно хорошо познакомился с бродяжнической жизнью, чтобы добровольно решиться на нее. Конечно, он в конце концов вернется к культуре, но мысль, что ему грозит стать частью цивилизованного аппарата, до крайности отталкивала его. Таким образом, мало-помалу, в душе созрело окончательное решение. Что-то внутри его затвердело. Он разучился уступать.

Мальчики добросовестно отработали год на овцеводческой ферме, куда послал их мистер Джордж. Наступила минута, когда пришлось рассчитывать только на самих себя. Они бросили овцеводство, истратили сбережения и долгие мили исходили пешком, подобно отщепенцам или бродягам. Вместо одежды на них висели лохмотья, обувь порвалась: нашли другую работу, рыли колодцы, служили у торговцев скотом; снова пасли овец. Работали, как каторжные. Валились от усталости, снова поднимались, находили ночлег у миссионеров, наблюдали как они спасают туземцев, побывали в рудниках.

Бедный Том не на шутку влип. Даже теперь еще он считал себя законно повенчанным с трактирщицей, там, далеко в самом сказочном городе, который только можно себе представить, где тропическая жара зачастую сжигает человеческую душу, раньше, чем сжигает самого человека. В этом самом городе, который построен из железа и состоит примерно из двадцати домишек, отдельные части которых были выброшены морем и собраны неизвестно кем. Теперь в этих раскаленных, как печь, лачугах жили люди; у многих домов не хватало одной или двух стен, что не мешало им считаться жилищем и лишь открывало свободный доступ к тому, что происходило внутри. Некоторые были без окон: просто-напросто четырехугольные дыры в железном остове. Один из домов стоял вообще без стен — это была харчевня. Над нею распростерлась только крыша, укрепленная на столбах, со стороны стойки обтянутых холстом, на котором, подобно китайским теням, виднелись силуэты сидящих за стойкой хозяйки и ее дочери.

Хозяйка, почти не двигаясь, разливала по стаканам грог, в то время как ее муж вкатывал и выкатывал бочки.

Благовоспитанная мисс Снук сменяла мамашу в работе. У нее были «прекрасные манеры», ибо ее отцу принадлежала не только харчевня, но ещё лошадь, экипаж и постоялый двор.

Папаша прежде держал парикмахерскую в Сиднее. Теперь он исполнял обязанности повара и кучера.

Мамаша была высокорожденной дочерью аптекаря; она потеряла свое реноме, убежав однажды с парикмахером. Но теперь ее прежнее величие позволяло ей самовольно и беспрепятственно повышать цены.

— Мы не какие-нибудь проходимцы, как это некоторые думают, мистер Грант, и мы всячески стараемся обеспечить нашу дочку. Мы понимаем толк в людях и не имеем намерения отдать наше единственное дитя какому-нибудь забулдыге.

Джек охотно бы отрекомендовался бродягой и проходимцем, но они с Томом дали друг другу слово никому не говорить ни кто они, ни откуда едут. Они странствовали, вот и все.

Круглолицая Люси решила про себя, что Том податливее Джека. Бедного Тома явно затаскивали в ловушку, а Джеку оставалось лишь с отвращением наблюдать со стороны. Сыграли даже какое-то чудовищное подобие свадьбы. Мальчики не могли без содрогания вспоминать о ней. Даже во время самого палящего зноя, когда мозг не работает, а как будто тает — их не покидало сознание кошмара при воспоминании об этом постылом происшествии. Целую неделю провел Том после своей так называемой свадьбы в состоянии умственного оцепенения. Затем с ужасом очнулся от того одурения, в которое его привели жара, ром и Люси, и оба юноши бежали. Они тщательно замели все свои следы.

Почти целый год никто из них не писал домой. К чему? Однажды Том, в порыве великодушия, послал в письме чек на имя теток в Йорк, зная, что им после смерти Па и бабушки тяжело живется.

В ответ пришло письмо от тети Люси, — ненавистное теперь имя! Оно начиналось словами: «Благодарю тебя, милый племянник», а дальше шли намеки на то, что миссис Эллис как будто — она далека от желания сплетничать — неважно живется.

Том поглядел на Джека.

— Пожалуй, пора домой, — сказал тот, читая ответ в глазах Тома.

— Пожалуй.

Итак, час настал. Свободе пришел конец. Они возвращались, вовремя попав на старый корабль «Венера», шедший со скотом к югу.

Вернуться домой телом не всегда значит вернуться обратно и душой. Увидав белые здания Фриментла, Джек понял, что душа его осталась далеко. Но делать было нечего. Когда старая шхуна, стукнувшись о причал, была ошвартована, то ничего другого не оставалось, как сойти на берег. Мальчики сошли с корабля с оравой подобных им одичалых, небритых, заскорузлых бродяг.

— Выпьем-ка сперва по глотку!

— Что ты говоришь, Том? Ты ведь знаешь, у меня в кармане, кроме двух долларов на дорогу в Перт, нет ни полушки.

— Какие там счеты! — воскликнул в ответ товарищ. — Выпьем, да и все тут. Теперь мой черед — я угощаю.

— Ладно, за мной очередь в Перте!

— Чего бы нам выпить?

— Лично мне — кружку пива!

* * *

Джек не дал себя так обчистить, как Том, у которого была очевидная потребность избавиться от последней полушки. Кроме того, Джек послал несколько бумажек на имя Ленни, прося сберечь их до своего приезда. Это и составляло все его имущество.

Засвистел тот же паровозик того же маленького поезда, который отправлялся отсюда четыре года назад. Орава приехавших ринулась из гостиницы к вагонам и втиснулась в третий класс.

— Пойдем-ка вперед, — предложил Джек, — коли мы некурящие, посидим хоть на мягких диванах. — И он потащил Тома к передним вагонам. Парни вошли было в одно отделение, но их спугнула сидящая там с ребенком дама. Не унывая, они зашагали к отделению для курящих. На них свирепо глянули два жирных купца и один священник. Один из купцов вынул свой платок и встряхнул его, намереваясь высморкаться. Запахло духами.

— О, боже, — воскликнул Том, хватаясь за желудок. Мне плохо!

— Отчего?

— Да от вони этих духов!

Джек усмехнулся, но, окунувшись снова в цивилизацию, инстинктивно стал больше следить за собой.

— Алло! Да ведь это Сам Эллис! — Том высунулся из двери вагона. — Алло! Сам! Как поживаешь?

Молодой человек посмотрел на Тома, смущенно засмеялся в ответ и отвернулся. Он не сумел бы отличить Тома от Адама.

— Выпьем-ка еще по глотку! — предложил Том, выходя из вагона.

Джек пошел вслед за ним, но не успели они сделать несколько шагов, как поезд засвистел и тронулся. Они бросились за ним, схватились за ручку служебного купе и вспрыгнули на подножку. В отделении было пусто, и они преспокойно уселись на стоящие вдоль стен ящики. Затем смущенно переглянулись, ощутив всю неприглядность своего положения.

— Клянусь всеми дохлыми морскими свинками, что ты ни дать ни взять похож на оборванца!

— А на кого, думаешь, ты сам похож, трубочист несчастный!

Том не нашелся что ответить. В Перте они вышли, ничего не заплатив за проезд. Прежде всего направились в контору мистера Джорджа. Джек пропустил Тома вперед, а сам, теребя свою сальную фуражку, неуверенно остановился в дверях.

Мистер Джордж, в изящном светло-сером костюме и белом жилете удостоил их лишь мимолетным взглядом.

— Что вам, молодцы, от меня нужно?

— Да нам… — начал было Том, глупо ухмыляясь. — Вот тебе на! — Том ухмыльнулся еще глупее.

Мистер Джордж лукаво посмотрел сперва на него, потом на Джека и, улыбнувшись, прислонился к спинке кресла. — Ну и хороши же вы! Как жилось?

— Плохо, хуже не может быть, — ответил Том.

— Миллионерами, стало быть, не возвращаетесь, — несколько разочарованно резюмировал мистер Джордж.

— Не одолжите ли нам пятерку?

— Ах ты, злодей! Ловко вы надо мной подшутили. Теперь послушайте-ка, братцы мои, я обещаю дать каждому из вас по пять фунтов, если вы в таком виде побегаете в Перте день и никто вас не узнает.

— Согласны! — ответил Том.

— Больших шалопаев, чем вы, я никогда еще не встречал! Но нынче вечером вы можете пообедать со мной в клубе, там вы мне обо всем и расскажете. Значит, ровно в половине седьмого. После обеда пойдете со мной на вечер к губернатору. Джек, вы можете надеть ваш вечерний костюм, который до сих пор висит у меня в шкафу. Итак, до свидания, до половины седьмого.

* * *

Попрощавшись, они вышли на улицу.

— Итак, мы похожи на оборванцев? — сказал Том. Он перестал хохотать и умышленно задел какого-то прохожего.

— А ну-ка поосторожнее, — разозлился прохожий и в свою очередь толкнул Тома.

— Эй ты… не узнаешь меня, Джимми?

Джимми энергично схватил его за рукав и потащил к водосточной трубе.

— Как не узнать, приятель, — добродушно, точно пьяного, успокаивал он Тома. — Вот подожди ужо, встретимся за углом в кабаке. А ты, старина, — обратился он к Джеку, — возьми-ка его под руку! — Том умирал со смеху. На этот раз их не узнали.

Они снова выпили по рюмочке, прошлись по главной улице Перта, заглядывая в окна магазинов, «приобрели», несмотря на отсутствие денег, по шелковому носовому платку и по куску туалетного мыла. Испытав это удовольствие, спустились к реке, а оттуда снова вернулись в город.

На одном из углов они увидели тетю Матильду и Мери; тетю Матильду — в плотно облегающем ее, обшитом оборками платье, а Мери в полосатом, черном с белым, с обтянутым лифом и узкими, расширяющимися кверху рукавами. На голове у нее была маленькая черная шляпка с пером.

Джек, со свойственной ему теперь, приобретенной на северо-западе, злостью, охотно сорвал бы с нее весь этот шаблонный туалет и заставил в натуральном виде пройтись по улице. Она шла такой чистюлей и паинькой за массивной миссис Ватсон, что так и хотелось выколупнуть ее из этой личины, как улитку из панциря!

— Вон тетя Матильда, — воскликнул Том. — Ловко налетели!

Оба шалопая тихонько пошли за ними. У Мери была в руках книга, которую она, очевидно, несла в библиотеку.

— Итак, Мери, пока ты будешь менять книгу, я зайду в аптеку за лекарством от моего удушья. Оно не дает мне покоя, — сказала тетка, останавливаясь перед магазином, чтобы отдышаться.

— Зайти за тобой, или ты придешь сама?

— Я буду ждать тебя там, — решила тетя Матильда и проплыла дальше, бросив подозрительный взгляд в сторону обоих бродяг.

Мери задумчиво стала рассматривать выставленные в окне книги.

— Не подадите ли чего-нибудь, барышня, бедному молодому человеку? — произнес Том, опустив голову и подходя к ней ближе.

Мери вздрогнула, испуганно поглядела сначала на одного, затем на другого и вынула кошелек, уронив при этом книгу. Джек резво нагнулся и поднял ее. Это был роман Троллопа. Мери пыталась вынуть из кошелька пенни. Том заглянул внутрь его.

— Одолжи нам десять шиллингов, Мери!

Она пристально взглянула на него и веселая улыбка озарила ее лицо.

— Я никогда не узнала бы тебя!

Затем, когда Джек встал и подал ей разорвавшуюся книгу, ее сияющий взгляд невольно встретился с его голубыми глазами.

Девушка безмолвно, но многозначительно протянула ему руку. С легкой усмешкой и все так же молча он пожал её.

— Ты выглядишь примерно как после боя с Казу Эллис, — сказала Мери. — Когда же вы едете в Вандоу?

— Вероятно, завтра, — ответил Том. — Там все благополучно?

— Кажется, — смущенно ответила Мери.

— Что вам угодно? — раздался громкий, запыхавшийся голос. Тетя Матильда, с совершенно багровым лицом, торопилась на помощь Мери.

— Одолжи нам десять шиллингов, Мери! — шепнул Том и она живо сунула их ему в руку.

Джек уже успел удрать, и Том, видя приближающуюся свирепую даму, последовал его примеру.

— Нищие! Неужели они попрошайничали? Сколько ты им дала?

— Он заставил меня дать ему десять шиллингов, тетя!

Миссис Ватсон в изнеможении уселась на скамейку.

Мальчики подкрепили себя рюмкой водки и отправились в багажное отделение, чтобы выкупить оттуда чемодан Джека, содержащий в себе его белье, рубашки и другие, давно не употреблявшиеся вещи.

По возвращении в город Джека охватило тяжелое, гнетущее чувство страха, как будто ему грозила какая-то беда.

— Во что я оденусь к сегодняшнему обеду? — ворчал все еще беспечный, снова подвыпивший Том. — Где мне достать себе приличный костюм?

— Кто-нибудь из родни оденет тебя.

Джека больше всего пугала мысль случайно встретить где-нибудь Монику и показаться ей в таком виде. Он знал, каким взглядом она посмотрит на него и это не улыбалось ему.

Один человек, с которым они встречались на севере, подошел и поздоровался с ними.

— Угостите-ка меня, братцы!

— Согласны!

Подкрепившись, их товарищ зашел к старьевщику; Том и Джек вошли следом.

— Отец, что дашь в заклад за пару новых, только что купленных сапог?

— Два шиллинга.

— Действительно! А я за них выложил двадцать. Ну да ничего, гони монету! — Джек стал обдумывать, что бы он тоже мог заложить. Он вытащил изо рта чудесный золотой передний зуб. Настоящий был однажды выбит во время футбола.

— Отец Авраам, — сказал он, показывая ему зуб. — Я джентльмен, равно как и мой товарищ, хотя, быть может, мы на джентльменов и не похожи. Ему необходим — хотите верьте, хотите нет — к сегодняшнему вечеру фрак.

— У меня имеются наверху первоклассные, наимоднейшие мужские костюмы. Но такому костюму цена пять фунтов.

— Разрешите примерить!

Авраам колебался. Но в конце концов Том был облачен в широкий, сильно вырезанный фрак. Вид был ужасный, но Джек одобрил. Хозяин не хотел отдавать меньше, чем за 2 фунта, оставленных в залог и десять шиллингов, уплаченных за прокат. Молодые люди обещали заглянуть еще раз попозже.

— А что вы мне можете предложить за зуб? — спросил Джек. — Вы не найдете более драгоценного во всей Западной Австралии.

— Я дам вам за него пять шиллингов, потому что вы меня забавляете.

— Хорошо, Авраам. Насчет костюма мы придем попозже. Берегите этот зуб, он незаменим. Обращайтесь с ним как с драгоценностью. Давайте мне пять шиллингов и квитанцию.

Немного усталые, уныло бредя по улице, они заметили наблюдающего за ними Джимми Шорта.

— Привет, товарищи, вы все еще на ногах?

— Огнеупорные! — ответил Том.

— Помните ли, что утром вы чуть не сшибли меня с ног? Да еще как раз в ту самую минуту, когда из-за угла показалась моя красотка со своей мамашей! Тут уж пришлось держаться пофасоннее. Зато теперь пойдем и выпьем. Где это я видел вас раньше? Где бы это могло быть?

— Не припоминай-ка лучше, — возразил Том, — а то не видать нам пятерки.

— Ладно, идем в бар!

— Всегда готов, — ответил Том.

Джимми с любопытством поглядывал на них.

— Меня зовут Нэдом Келли, — сказал Том. — И если ты не Джимми Миллер, то уж, право, не знаю…

— Не Миллер, а Шорт. Нет, не могу припомнить, не стоит и думать!

Том гоготал от восторга.

— Который теперь час?

— Десять минут первого.

— Мы выиграли у старины Джорджа по пять фунтов, — восторженно воскликнул Том. — Я — Том Эллис, а это Джек Грант. Узнаешь нас теперь, Джимми?

ГЛАВА XVIII

Бал у губернатора

Джек с удовольствием вымылся, побрился и переоделся. Бродяжничество надоело ему.

Три джентльмена в вечерних костюмах шли вдоль каменной ограды, окружавшей губернаторский дом. У одного из них была представительная и корректная наружность, двое других были значительно моложе, с сильно загорелыми лицами, несколько более светлыми в выбритых местах. Костюм Джека был коротковат и узковат, хотя он едва ли вырос за это время. Полоска манжета оказалась несколько излишне широкой, а на плечах чересчур выделялись мускулы. Что до весьма приличного, дорогого костюма Тома, то он, наоборот, был слишком для него велик. Он висел бы на нем мешком, если бы в Томе не было такого избытка жизни и подвижности. И этот животный избыток жизненных сил так ярко просвечивал сквозь черный костюм, что невольно стушевывал все недочеты последнего. На обоих юношах были шерстяные пунцовые носки, а в карманчике жилета новые, шелковые, темно-красные платки. Ярко-красный цвет носков, темно-красный — платков и бронзовато-красный — их лиц весело оттеняли однообразие черно-белых костюмов. Словом, мальчики были довольны собой и выступали горделиво.

Джека раздражало полученное им письмо от отца ко дню его совершеннолетия. Генерал вышел в отставку, получил пенсию и не скопил себе на старость ни гроша. Поэтому в письме значилось: «Милый мальчик! Я рад, что тебе уже двадцать один год, потому что теперь ты можешь сам заботиться о себе. Я с трудом посылаю тебе чек на сто фунтов, так как знаю, что ты несомненно ожидаешь подарка ко дню рождения. Прими его, но не ожидай больше, ибо все равно ты ничего не получишь!»

Дословно оно, разумеется, было написано не так, но таким образом его понял Джек. Мать послала ему шесть убийственных галстуков, две щетки в серебряной оправе, одного вида которых он не выносил, сто тысяч приветов, несколько пролитых по его адресу слез и множество бесполезных, но любящих советов. Он был раздосадован, так как действительно ожидал от них существенной помощи, чтобы, как подобает джентльмену, начать свой жизненный путь. Но все же присланные сто фунтов были основательным подспорьем на черный день.

Мистер Джордж не без отеческой гордости ввел их в свой клуб и достал для них приглашения через секретаря губернатора. Да, он гордился этими видными, рослыми молодцами!

Был чудный, жаркий вечер и почти все приглашенные шли пешком, щеголяя своими туалетами.

Мало у кого были свои собственные экипажи, а обилием извозчиков город не отличался.

Мистер Джордж поджидал под колонной тетю Матильду и Мери. Они не заставили себя долго ждать. Каждая из них несла в руках по холщовому мешочку. На мешочках были вышиты красные монограммы, а внутри лежали бальные туфли.

Молодые люди приосанились, дабы при представлении губернатору не ударить лицом в грязь.

— Силы небесные, я уже весь в поту, — заявил Том. — Пойду-ка заполню свою карточку танцев.

— Возьми меня, ради бога, с собой, — взмолился Джек.

— Ты такой косолапый, а здесь, брат, надо уметь танцевать. Иди-ка лучше к Джорджу.

— Не бросай же меня, свинья ты этакая!

— Иди, иди себе! Не свести ли тебя к тетеньке? Я желаю танцевать и держать барышень за ручки.

У Тома, когда он занял место среди танцоров, был довольно комичный вид: испуганный появлением дирижера, Джек пробрался сквозь толпу под защиту тети Матильды. Он всегда сожалел о том, что не умеет, да и вряд ли когда-нибудь научится танцевать. Он не мог решиться обнять девушку за талию и кружиться с ней по залу. Под его кажущимся равнодушием скрывалась необычайная сдержанность, исключающая возможность слишком большой близости. Что-то инстинктивно пятилось в нем, как только он замечал, что девушка охотно идет ему навстречу. Даже в чисто товарищеских отношениях с Томом чувствовалась известная, им установленная, дистанция, не допускающая чрезмерной близости. Джек производил впечатление самого открытого, доступного человека в мире. Казалось: вся душа нараспашку. Но тем, кто лучше других знали его, как например, его мать и миссис Эллис, была известна его внутренняя, холодная сдержанность, его отвращение к всякому физическому прикосновению.

Тетя Матильда была в зеленом шелковом платье и бриллиантовой диадеме.

Джек, подходя к ней, подумал про себя, что знакомый черт лучше, чем незнакомый человек. Вслух же он произнес:

— Могу ли я, сударыня, рассчитывать на честь повести вас к столу?

— Ах, милый мальчик, — запела тетя Матильда, — совсем отец! Но, видите ли, на таких балах я уже заранее приглашена. Нас здесь рассаживают по чинам. Но вы можете пригласить Мери. Она говорит, что ушибла ногу и не будет много танцевать.

Мери взяла его под руку и они вышли на террасу. Светила яркая луна, деревья вырисовывались на фоне зеленовато-голубого неба, разносился пряный аромат тропических цветов.

— Здесь гораздо лучше, — сказал он, глядя на небо.

— Да, чудесно, — сказала Мери. — Мне очень хотелось посидеть спокойно и поболтать с тобой. Мы так давно не виделись, а сегодня утром ты был совсем другой, — Мери тоже изменилась, но Джек не мог определить, в чем именно. Они уселись под раскидистым деревом, прислушиваясь к тонким шорохам ночи.

— Ты как будто не очень-то счастлив, что вернулся? — спросила Мери.

— Наоборот, — неубедительно ответил он. — А что ты поделывала все это время, Мери?

— Ничего особенного, — ответила она. Только вот, — она запнулась, — они хотят выдать меня замуж. А я по ночам не сплю и раздумываю над этим.

— За кого же? — спросил Джек, невольно подумав о Ракетте.

Они сидели под магнолией. Джек мог ясно различить контуры больших, сильно пахнущих цветов.

— Хочешь, чтобы я рассказала тебе об этом?

— Да.

Джек пристально глядел на спускавшуюся к реке аллею, Мери сидела рядом с ним в кружевном платье.

— Это некий мистер Блессингтон, вдовец с пятью детьми, но довольно интересный человек. У него черная борода.

— Боже мой! — воскликнул Джек. — Неужели ты согласилась?

— Пока еще нет.

— Почему ты, собственно, думаешь выходить замуж за него? Разве он тебе нравится?

— Многое в нем мне нравится. Он хороший человек и хорошо относится ко мне. У него прекрасная библиотека. И так как он человек светский, то и окружает его множество светских людей. Да, это человек с весом. Тетя Матильда находит, что он — удивительная удача для меня и, конечно, она права.

Джек молча раздумывал.

— Все это весьма возможно, — заметил он, — но все-таки я не представляю тебя целующей пятидесятилетнего вдовца с черной бородой и пятью детьми.

— Во-первых, ему всего тридцать семь; а во-вторых, это мужчина в полном смысле этого слова!

Джек подумал о Монике. Он хотел Монику. Но ему была одинаково невыносима мысль упустить Мери. Такого рода наглость на минуту привела его в смущение.

Но он снова повернулся к Мери и строго поглядел на ее маленькую, сгорбившуюся фигурку в светлом кружевном платье.

— Ты хочешь его? — властно и страстно спросил он.

— Н-нет, — пробормотала она, — нет, о нет! — Ее маленькие, нежные смуглые ручки неподвижно лежали на коленях. По каким-то странным стечениям обстоятельств она готова была принадлежать Джеку. А Моника? Моника была ему необходима. Прежде всего Моника. Но и Мери тоже. Он страстно и неумолимо сознавал это. Он взял обе ее руки, прижал к губам, безумно, страстно целуя. Мери слабо вскрикнула, но рук не отняла.

— Я думал, что ты любишь Ракетта, — сказал он внезапно, остро взглянув на нее. Она покачала головой и Джек заметил, что она плачет. Он обнял ее и прижал к себе. Она была маленького роста, но при этом удивительно тяжела, совсем не похожа на гибкую Монику. Но ему нравилась ее тяжесть, — тяжесть магнита. Про себя он подумал: почему и она тоже не может быть моей? Она принадлежит мне.

Его душа была жестка и уступать не хотела: «она принадлежит мне», — повторил он себе, нежно целуя ее лицо и ее слезы.

Мери все знала про него и Монику. Но он не хотел склониться ни в ту, ни в другую сторону. Он хотел жениться и на Монике и на Мери. В душе Мери утихнет что-то, когда он женится на ней; в нем все утихнет, когда он женится на Монике. Инстинктивно он уяснил себе оба эти факта, а прирожденная сила воли была достаточно велика, чтобы прямо смотреть им в глаза. Почему я не могу иметь обеих женщин? — задавал он себе вопрос. И ответ слышался: можешь, если хочешь.

До них доносились звуки музыки.

— Мне нужно вернуться к следующему танцу, — сказала Мери сдавленным голосом. Он поцеловал ее в губы и повел обратно в танцевальный зал.

К ней подошел худощавый, узкоплечий господин, в безупречном фраке, с орденами. В его отношении к ней чувствовалось право собственника. У него была черная борода, а на носу пенсне. Но в выражении его лица сквозила нежность и деликатность. Ясно было, что он ее действительно любит, если и не с общепринятой бурной страстью, то во всяком случае преданно и искренно. Это был, несомненно, хороший человек, несколько слабовольный и грустный.

Все это Джек сразу заметил. Было ясно, что он принадлежал к тому кругу общества, к которому принадлежал отец Джека и что за пределами этого круга он ничего не видел.

Но и Мери принадлежала к тому же светскому обществу и все ее мысли были направлены туда. Но какой-то нетронутый уголок был еще в ней и на него-то и рассчитывал Джек. Он стоял в дверях и наблюдал за тем, как она танцует с Блессингтоном. Он сознавал, что, став миссис Блессингтон и погрузившись в эту светскую жизнь, она будет счастлива. А «нетронутый» уголок постепенно заглохнет. Он ненавидел все то условное и как бы лощеное, что сквозило в движениях Мери. Танцуя с Блессингтоном, она производила на него прямо-таки пошлое впечатление. И лишь унылое выражение ее лица служило доказательством того, что она думает о Джеке.

Танец закончился. Тетя Матильда обмахивалась веером, как взъерошенный зеленый какаду. Собралась небольшая компания: Мери, Блессингтон, мистер Джордж, мистер Джеймс Ватсон, зять тети Матильды — и сама тетя Матильда. Джек подошел к ним и попросил представить его.

Мистер Блессингтон представил его в свою очередь худенькой нервной барышне — своей дочери. Она казалась искренно несчастной и вызвала в нем жалость. Он повел ее к столу, оказывая ей всяческое внимание. Она испуганно таращила на него свои темно-серые круглые глаза, как на полуприрученное животное, которое вот-вот бросится и укусит. А он смеялся ей в ответ и, если не реально, то отвлеченно обволакивал ее нежной ласковостью, желая влить в бедную девочку хоть немного жизнерадостности.

Мери танцевала с Томом, а потом с кем-то еще. Джек стоял поодаль и настойчиво наблюдал за ней, сохраняя при этом обычное простодушное и приветливое выражение лица.

Когда Мери закончила танец, он подошел к ней со словами:

— Выйдем на воздух ненадолго.

Она послушно пошла за ним. Они уселись под той же самой магнолией.

— Твой Блессингтон совсем не плох.

— Он вовсе не мой Блессингтон; во всяком случае, пока не мой. И никогда не мог бы стать действительно моим.

— Этого никогда нельзя знать заранее. Он, верно, очень богат?

— Не будь так отвратителен со мной!

— Почему? Я сам не прочь быть богатым. Тогда бы я мог делать то, что мне доставляет удовольствие. Да, впрочем, ты все равно не выйдешь за него.

— Почему?

— Не выйдешь, вот и все.

— Выйду, если тетя Матильда заставит. Я всецело завишу от нее, неужели ты думаешь, что я не чувствую этого? Я хочу быть свободной. Я буду гораздо свободнее, если выйду замуж за Блессингтона. Теперешней жизни с меня довольно.

— Чего бы ты больше всего хотела?

Она с минуту помолчала, потом ответила:

— Жить на ферме.

— Выходи за Тома, — вдруг озлившись, выдал он ей.

— Почему ты такой противный? — с горьким недоумением спросила она. Он не сразу ответил.

— Во всяком случае ты за Блессингтона замуж не выйдешь!

— Почему ты так в этом уверен? Тетя Матильда уезжает в апреле в Англию, а я не хочу с ней ехать. Я хочу остаться в Австралии.

— Выходи за Тома, — снова со злостью проговорил он.

— К чему ты мне все это говоришь?

Но он сам не знал почему.

— Ферма… — хотел он было начать; но какая-то фигура приближалась к ним от дома. Это была тетя Матильда. Молодые люди вскочили. Джек умолк и еще больше разозлился. Он охотно бы сморщил нос и сказал бы: — Не умно, сударыня. — Но не сказал ничего, предоставив слово тете Матильде.

— Я так и думала, что это ваши голоса, — холодно произнесла она. — Почему ты так неуместно ведешь себя, Мери? Мистер Блессингтон ищет тебя повсюду.

Мери увели. Джек пошел за ними. Как только тетя Матильда сдала девушку на руки Блессингтону, она тотчас же на всех парусах снова направилась к Джеку.

— Пройдемся по террасе, дорогой мой.

— Позвольте вас пригласить на эту кадриль, сударыня!

Она сухо улыбнулась ему.

— Я уже слышала про ваши способности к танцам, голубчик. Ваш отец был прекрасный танцор. Но губернатор в этом отношении очень придирчив. Он послал своего адъютанта, чтобы немедленно остановить Джимми Шорта, который пошел налево, вместо того, чтобы пойти направо.

Тетка лукаво взглянула на юношу.

— Гораздо более невоспитанно обижать гостя, чем ошибиться в танце, — ответил он.

Они молча подошли к террасе.

— Чудесный вечер. Совсем не жарко, — сказал Джек.

Она рассмеялась: — Вы положительно оригинальный молодой человек, но так легко вы не отделаетесь. Что это вам вздумалось дважды убегать с Мери?

— Вы же сами разрешили мне пойти с ней, сударыня.

— Я отнюдь не разрешала удаляться с ней в сад, подвергать ее пересудам. Я не дура, мой милый, и не позволю ей портить свою жизнь. Вам она нужна на одну ночь! — Тетя Матильда резко захлопнула веер. — Руки прочь, с нас довольно одного скандала в семье! Мистер Блессингтон отличный муж для Мери, посланный ей Богом. С ней ведь нелегко, очень нелегко. Мистер Блессингтон прекрасная партия. Она сама из хорошей семьи. Она ведь внучка лорда Хавордса. А он с положением. Кроме того, они подходят друг другу. Это указание свыше. Попробуйте только учинить второй семейный скандальчик!

Старуха стояла под лампой, наклонившись к Джеку. От нее пахло духами, что он всегда ненавидел. А ее напудренное, морщинистое лицо, почему-то напоминало ему мордочку ящерицы. Он раздумывал. С виду, конечно, надо подчиниться.

— Хорошо, — ответил он. — Я понимаю вас.

— Надеюсь, а теперь отведите меня обратно в зал.

Внутренне в нем только окрепла решимость, но выражение его лица было самое спокойное и безобидное. Джек учтиво усадил ее в кресло, намереваясь исчезнуть. Он не мог дольше выносить ее присутствия. Но она схватила его за рукав.

— Садитесь. Мы же теперь друзья? — улыбнулась она, похлопав его веером по щеке.

— Разумеется, сударыня, — ответил он с легким наклоном головы.

— Боже, какой вы смешной, — сказала она, выпустив его рукав и разглядывая танцующих.

Джек воспользовался этой минутой, чтобы ускользнуть от противной тетки. Он спрятался сперва за спиной толстого судьи из Мельбурна, затем за расфранченной дамой и скрылся.

Теперь ему необходимо выяснить свое положение. Больше всего остального ему хотелось Монику, но Мери он тоже не выпустит из рук, даже если перед ним окажется целый батальон теток. Предстояла борьба.

Он разыскал Мери.

— Свободен ли у тебя следующий танец?

— Да, я не танцую из-за ноги, — категорически заявила она. Он понял, что в эту минуту она тоже на вражеской стороне.

— Польку я танцевать умею. Пойдем.

— А моя нога?

Джек ничего не ответил, только взглянул на нее. Она беспрекословно встала. Никто из них никогда не мог забыть этот нелепый, хромой танец.

— Я должен поговорить с тобой, Мери.

— О чем?

— Тебе действительно хотелось бы жить на ферме?

— Я думаю, что да.

Разговор был отрывистый и странный.

— Через два года я могу иметь ферму.

С минуту она не отвечала. Потом взглянула на него своими удивительными, черными, покорными глазами. Она представила себе свое положение в роли миссис Блессингтон. Это было очень заманчиво. Но одновременно, при взгляде на Джека в ее душе что-то оборвалось. Именно оборвалось, — такую власть над ней имели его глаза.

— Через год у меня может быть ферма и неплохая.

Танец закончился. Тетя Матильда сказала: — Конечно, мистер Блессингтон, если вы будете так любезны повести Мери к ужину…

После ужина Джек снова подошел к Мери.

— Мне нужно еще раз поговорить с тобой, Мери. Приходи и стань вон туда, за портьеру третьего окна. — Он указал глазами на тяжелую красную плюшевую драпировку. Мери испуганно посмотрела сперва на него, потом на окно. Джек отправился на розыски Тома. И нашел его у буфета с рюмкой в руках.

— Том, согласен ли ты помочь мне, во всем, что я скажу или сделаю?

— Согласен, — ответил красный, лоснящийся, плавающий на верху блаженства Том.

— В таком случае устрой для тети Матильды партию в вист! Я знаю, что это доставит ей удовольствие.

— Нет ничего проще, — ответил Том и рассмеялся, как всегда, когда был навеселе.

— И потом вот еще что, Том: ты ведь любишь Мери, не правда ли? Ты бы сумел пристроить ее, если бы это ей понадобилось?

— Я бы женился на Мери, если бы она пошла за меня и если бы я сам не был женат.

— Молчи, дурак!

Том расхохотался.

— Не покидай меня, Том!

— Боже избави!

— Ну так иди и устраивай вист.

Отправив его, он стал наблюдать за Мери. Она шла с Блессингтоном. Они не танцевали. Девушка нервничала, заметив, что Джек наблюдает за ней.

У третьего окна она слегка оступилась, отпустила руку своего кавалера и остановилась, чтобы поправить платье, оказалось, что оборвался подол и она не может идти дальше, не закрепив его булавкой. Кавалер отвел ее к оконной нише и пошел за булавкой.

Когда он вернулся, Мери уже не было.

В саду Джек спросил ее:

— Мистер Блессингтон тебе уже сделал предложение?

— Нет.

— Не допускай этого. Будешь ли ты действительно счастлива, живя на ферме? Даже если пришлось бы работать? — Задавая эти вопросы, он смотрел на нее в упор. Она ответила не сразу.

— Да, — сказала она наконец, с глазами, полными слез.

— Можешь ли ты подождать меня два года? — спросил он.

— Да, — прошептала она.

— Через два года у меня будет ферма, на которой ты сможешь жить, — сказал он и поцеловал в губы с тем же могучим, упорным приливом страсти. Затем отослал ее обратно в зал. Он ушел сам и разыскал мистера Джорджа в игральной комнате. Там же, но у другого стола сидела тетка и играла с таким увлечением, точно дело касалось жизни и смерти; ее бриллианты сверкали, но веер был отложен в сторону.

— Завтра мы едем в Вандоу, — сообщил Джек.

— Отлично, — ответил мистер Джордж.

— Ах, мистер Джордж, не доставите ли вы Тому большое удовольствие? Вы ведь приедете в Вандоу на этой неделе?

— Да, я собираюсь в среду или четверг.

— Привезите с собой Мери. Устройте так, чтобы тетя Матильда позволила ей. Том ужасно влюблен в нее и когда видит ее рядом с Блессингтоном, начинает пить. По-моему, она не подходит Блессингтону. Как вы находите? Он мог бы быть ее отцом, а Том самый хороший человек на свете и любит ее. Нет человека порядочнее его.

Мистер Джордж пыхтел, кряхтел и пребывал в страхе и трепете. Он побаивался тети Матильды, очень любил Мери и, если бы не страх оказаться смешным, сам бы охотно женился на ней. К Тому Эллису он относился хорошо. Наоборот, люди, подобные Блессингтону, были ему не по вкусу. Сам он был чувствительным, старым австралийцем.

— Об этом надо подумать, надо подумать! — проговорил он.

На другое утро молодые люди уехали из Перта в новеньком экипаже, купленном у Джимми Шорта. А мистер Джордж обещал выехать с Мери на следующий день.

ГЛАВА XIX

Прием в Вандоу

Все меняется, — сказал Джек сидя с Томом в экипаже, — и никогда не становится прежним!

— По-видимому это так, — уныло согласился Том.

— И люди тоже меняются. Я сам изменился и никогда уже не буду тем, чем был раньше.

— Ой, не болтай вздор, — взмолился запуганный Том, — ты совершенно такой же как и прежде.

С приближением к дому молодые люди испытывали все большую тяжесть. Эта тяжесть была невыносима.

— Нам многое придется изменить в Вандоу, — сказал Том. — Я бы охотно оставил там Ma. Но мистер Джордж уверяет, что она во что бы то ни стало хочет уехать и что ее не следует удерживать. При этом он многозначительно подмигнул мне и сказал, что наверно я скоро обзаведусь собственной семьей. На кой черт он это сказал? Ты не проговорился, надеюсь, о моей женитьбе? Прости, что я тебя об этом спрашиваю, но согласись, что это было странно.

— Нет, — ответил Джек, — я ни одной душе даже не заикнулся об этом и не собираюсь этого делать. Не волнуйся понапрасну, я думаю, что это все пустяки.

— Нас не было здесь более двух лет, а мне кажется, что я вовсе не уезжал; а иной раз, наоборот, — будто я здесь, дома, совсем чужой. Ужасно возвращаться из-за сложившихся обстоятельств. Почему, черт возьми, Ma не может сохранить пожизненно ферму, а я просто вернуться к ней и ребятишкам? Мне лично это было бы гораздо более по душе. Ленни наверно придет в бешенство, Моника и Грейс не захотят переезжать в какой-нибудь маленькой домишко, ну, малышам — тем, конечно, безразлично. Больше всех меня беспокоит бедная старушка Ma.

Он сидел с озабоченным лицом, подгоняя лошадей. О бедной старенькой Ma он вспомнил, собственно, только вернувшись, придерживаясь ранее пословицы: «С глаз долой — из сердца вон». Теперь тревога о ней совершенно выбивала его из колеи.

— Знаешь Джек, мне, в сущности, Вандоу совсем не нужна. Мне вовсе не хочется жить на одном месте, как жил Па, иметь кучу детей и забот! Это не по мне!

— Чего же тебе хочется?

— Я бы предпочел кочевать с тобой, Джек.

— Невозможно кочевать всю жизнь.

— Право, не знаю. Знаю только, что я никогда не видел своей матери. Знаю, что она никогда в Вандоу не жила: она меня там не воспитывала. Я готов биться об заклад, что она таскалась со мной по лесам. И в душе мне именно этого и хочется. Скажи, ты не бросишь меня?

— Не знаю, право.

Джек думал лишь о том, что скоро увидит Монику. Как это случится? Обойдется ли все гладко, или масса препятствий готовятся встать на пути?

Он твердо стоял на ногах, прошедших столько миль. И впредь намеревался так же твердо стоять на них.

Моника! Он не любил ее, не ощущал по отношению к ней ни малейшей сентиментальности. При мысли о ней душа его скорее крепла, а мускулы твердели. Не ему пришлось бы склонить голову перед ней, а ей перед ним.

А Мери? — Против нее в нем кипела злоба. Ее глупая напыщенность, когда она танцевала с Блессингтоном, потому только, что он занимает известное положение! И это она, Мери, мечтающая о жизни на ферме!

— Ты необыкновенно оживлен сегодня, Джек! Получил в подарок сто фунтов и молчишь как рыба.

— Мы проехали больше пятнадцати миль, а ты как будто тоже еще не открыл рта.

Том рассмеялся.

— Давай-ка просыпаться, мы скоро дома. Вон он уже виднеется, — добавил он, указывая кнутовищем. — Взгляни-ка, старина, какой чудесный отсюда вид, когда полуденное солнце заливает все светом серебристым, как снег… ты скажешь, что я отродясь снега не видал!.. Нет, брат, всегда — во сне…

Сердце Джека тоже невольно сжалось, когда он соскочил отворять первые ворота. И его всегда поражало казавшееся неземным чудесное освещение в Вандоу.

— Все в порядке, не правда ли? — заметил Джек.

— На пять с плюсом. Старина Джордж говорит, что Ma сотворила здесь чудеса. Ты помнишь Перси, с розовыми глазами, который обучался сельскому хозяйству и про которого говорили, что он лентяй и тому подобное? Так вот он купил близ Вандоу землю, только с противоположной от «рыжих» стороны. Дело в том, что Ma, по какому-то поводу, разошлась с «рыжими» и обратилась к нему. Вот они вместе и сделали чудеса. Во всяком случае Ma, по словам Джорджа, купила себе землю близ Беверлея, ее старой родины, и хочет туда переселиться. Но мне кажется…

— Что?

— Мне кажется, что я не понял как следует Джорджа; а теперь вдруг его слова начинают мне казаться странными… Послушай-ка…

— Что?

— Тебя не удивляет, что Моника и Кет не встретили нас по дороге, как это всегда делалось при жизни Па?

— Да, я тоже думал, что кто-нибудь из них будет здесь.

— А вот и Тим! — сказал Том.

Старик-негр открывал ворота. Казалось, что Джека он почти не узнал, но при виде молодого хозяина нескрываемая радость засияла в его глазах. Он крепко и долго сжимал его ладони своими морщинистыми руками, как будто цепляясь ими за самую жизнь.

Выбежали близнецы, помахали и удрали обратно. Появилась Кет, выросшая, возмужавшая, но более неуклюжая, чем когда-либо.

Том еще раз пожал руки Тима, затем подошел к Кет и поцеловал ее.

— Где же Ma, Кетти?

— В столовой.

Том убежал, оставив смутившуюся Кет с Джеком. Джек подумал, каким чуждым и пустым казался дом. Он почувствовал себя снова сторонним и уселся на скамейку.

Пришел мальчик, на голову выше Гарри — но с теми же голубыми глазами и, жуя травинку, уселся на ближайшем камне. Затем подошли Гог и Магог, выросшие, но не похудевшие. За ними Элли, длинноногая девочка, которая сейчас же подбежала и прижалась к Джеку. Последним номером выплыла бывшая Бэби, превратившаяся в жирную, переваливающуюся маленькую девочку и так же, как это сделали в свое время близнецы, приблизилась безо всякого смущения.

— Где Ленни? — спросил Джек.

— Пасет на лугу овец, — ответил Гарри.

— Да ты, Гарри, стал настоящим мужчиной.

— Так оно и есть. Я для Ma режу птицу на жаркое, умею с овец сдирать шкуру. Потом… — Джек не дослушал его, так как Том звал его с крыльца.

— Помоги-ка, товарищ, — шепнул ему Том, — здесь творится что-то неладное. — Вслух же он сказал: — Ma желает видеть тебя, Джек.

Джек пошел за ним в столовую. Дом казался запустевшим. Ma сидела, закрыв лицо руками. Джек нахмурил брови. Том положил ей руку на плечо.

— Что случилось, Ma? Что такое? Я никогда не брошу тебя, Ma! Вот и Джек Грант.

— Ты всегда был так добр, Том. Я от души рада, что ты и Джек вернулись. — Том беспомощно взглянул на Джека. Затем он нагнулся и поцеловал ее голову.

— Положись на меня. Мы все устроим для Ленни и для всех остальных.

— Я накопила достаточно, чтобы купить себе небольшую ферму, а Ленни хлопочет о получении участка земли между Вандоу и моей землей. Но для этого, конечно, нужны деньги, а их нет.

— Ленни еще слишком молод, чтобы самостоятельно хозяйничать, Ma! — заметил Том. — Почему бы ему не остаться здесь со мной на правах совладельца?

— Он собирается жениться, — слабо ответила мать.

— Жениться! Ленни! Да ему всего семнадцать лет!

От этого восклицания Ma снова залилась слезами.

— Он был такой хороший, такой примерный.

Том почесал себе затылок. Воистину, нелегкая штука быть главой семейства.

— Ну что же, Ma, ничего не поделаешь, если ты на этом настаиваешь. Но боюсь, что это не так скоро осуществится. Джек может подтвердить тебе, что у меня нет ни гроша.

Миссис Эллис тихо плакала, закрыв лицо передником.

— Мой бедный, бедный Ленни! Он так старался, Том, так трудился днем и ночью, никогда не тратил на себя ни гроша. И все учение его теперь пропало даром. Он во что бы то ни стало хочет жениться. Если б ему можно было помочь, Том! Она настоящая дама, Том. Он мог бы устроиться у Грейс, Алек взял бы его к себе, но…

Молодые люди с некоторой досадой и недоумением слушали ее. К чему так много разговоров про Ленни? Джеку хотелось узнать, где Моника. Почему ее нет? Почему не упоминалось ее имя? И почему в день приезда Тома Ma была в таком отчаянии? Это было несправедливо по отношению к нему.

— Где Моника? — спросил, наконец, Джек.

Но миссис Эллис лишь покачала головой и молча уставилась на бабушкину дверь.

— Ленни женатый!.. — бормотал Том. — Нет, пока это надо оставить, Ma!

— Пусть женится, если хочет; Руфь хорошая девушка, — сказала сквозь слезы миссис Эллис.

Том безнадежно взглянул на Джека; тот пожал плечами, глядя в потухший камин; он вспоминал, как при бабушке в нем горел огонек. Ему казалось, что он снова видит перед собой ее властную фигуру, ее руку, сердито постукивавшую клюкой. Она так упорно старалась уяснить Джеку свои намерения. Но безуспешно. Он не хотел тогда касаться всех этих вопросов. Теперь же он со вздохом взваливал на себя тяжесть этих денежных дел. Он встал и заглянул в черное жерло камина. Затем осторожно ощупал внутри стенку дымохода, на которой нашел какой-то выступ. Он снял куртку и засучил рукава рубашки.

— У тебя, кажется, не все дома, Джек? — спросил изумленный Том.

— Бабушка говорила мне, что у нее здесь припрятан для Ленни чулок.

— Какой там чулок! Брось, Джек!

Том посмотрел на обнаженные, загорелые мускулистые руки Джека, они напомнили ему их скитания, жару, работу, былую их беззаботность. Эти деньги давили, как жернов.

— Бога ради, оставь, Джек.

— Дай ему поискать, — спокойно заметила миссис Эллис. — Меня удивляет только, что он раньше не заговорил об этом.

— Право, я не придавал этому раньше значения.

— Так не придавай и теперь! — воскликнул Том.

Но Джек уже отгибал какой-то жестяной лист, из-за которого в изобилии посыпались пепел и сажа. За жестью показались кирпичи. Некоторые из них держались непрочно, почему бабушка и велела укрепить их сверху жестью. Он вынул несколько кирпичей и из-за них небольшую коробочку, очевидно, старую чайницу. Она была тяжела не по размеру и очень запачкана. Джек поставил ее перед миссис Эллис на стол. Том взволнованно встал и открыл крышку. Коробка была до краев наполнена золотыми и серебряными монетами, пылью, грязью и паутиной. Он покачал головой.

— Ну, не похоже ли это на бабушку? — сказал он и высыпал на стол все содержимое.

Ma усердно принялась отделять золото от серебра. Она отсчитывала лишь золото, монеты в десять и двадцать шиллингов. Том собирал в столбики серебро. Джек молча следил за ними. Пахло копотью и у всех были черные руки. Он остался, чтобы узнать, какова получилась общая сумма.

— Двести четырнадцать фунтов, — сосчитала Ma.

— И десять серебром, — добавил Том.

— Двести двадцать четыре.

— Конечно, не бог весть что, но и это не плохо, — сказал Том. — Все-таки это начало, Ma. И ты не можешь отрицать, что деньги принадлежат Ленни.

Джек вышел и стал прислушиваться у каждой комнаты. Ему хотелось узнать что-нибудь про Монику. Он ненавидел семейные и денежные дела. От них пахло смертью. Где же Моника? Наверное, она, чтобы покрепче огорчить его, уехала к Грейс.

Внизу было тихо, наверху тоже. Он вышел во двор и направился в конюшню. Заржала Люси; Джек почувствовал, что она узнала его. Несколько минут он побыл у чуткого, старого животного; потом отправился разыскивать Ленни. По дороге он встретил Гарри.

— Где Моника, Гарри? — спросил он.

— Ее нет дома.

— Где же она?

— Не знаю.

Пришел Том со словами:

— Я собираюсь к «рыжим», хочу поговорить с ними. Поедешь со мной, Джек? — Тому не хотелось в данную минуту ехать куда бы то ни было одному. Джек присоединился к нему.

— Где Моника, Том? — спросил он.

— Да, действительно, где же она? — сказал Том, оглядываясь, как будто она вот-вот появится из воздуха.

— Во всяком случае дома ее нет.

— Наверно, уехала к Грейс, или к кому-нибудь в гости. А Ленни до сих пор на пастбище. Он тоже как будто не торопится повидать нас. Представь себе этого щенка женатым! А эта проклятая баба, учительница Руфь, гораздо старше его. Постыдилась бы соблазнять ребенка.

Они пошли по лугу, чувствуя себя снова на свободе. Перед ними оказались запертые ворота.

— Посмотри-ка, они здесь заколотили ворота. Надо перелезать.

Они перелезли и пошли дальше.

— Черт знает, что тут творится. Видал ли ты ее когда-нибудь в таком состоянии, Джек? Я — нет; хорошо, что ты нашел чайницу. Видишь, вот они, Эллисы, все таковы. Я, должно быть, пошел в свою мать, потому что этого всего во мне нет. Ma как будто даже повеселела. Теперь она хоть немножко поможет Ленни, а близнецы, те могут пока подождать. Скажи, ты не находишь, что здесь что-то неладно? Я приехал хозяйничать, а меня как будто побили. Скажи, дружище, женат я по-твоему на той змее? А то мне здесь следовало бы, ради хозяйства, обзавестись женой. Один я не вынесу. Хоть ты не бросай меня, дружище, пока я здесь не разберусь. Обещай хоть некоторое время побыть со мной.

— Хорошо, на некоторое время останусь, — ответил Джек.

— Послушай, как ты думаешь, если я не связан с моей змеей, не пойдет ли за меня Мери? Кого-нибудь мне надо. Ты что про нее скажешь? Понравится ли ей здесь?

— Спроси ее сам, — мрачно ответил Джек.

ГЛАВА XX

Конец Казу

Они знали, что Казу женился, но к виду грязного, копошившегося на полу ребенка они не были подготовлены. Казу увидел их издалека и шел им навстречу, предварительно сделав, вероятно, своей жене какое-то распоряжение.

Внешне он не очень изменился. Но в чем-то, не поддающемся описанию, он стал хуже прежнего. Он принадлежал к числу тех мужчин, которые после свадьбы опускаются и дурнеют. Как будто презирают себя за то, что женились. Казу не обратил никакого внимания на младенца, как будто бы его вовсе не существовало, и, перешагнув через него, повел гостей в гостиную. Там было темно, чтобы не влетали мухи; но он поднял жалюзи, чтобы «взглянуть на их физиономии» и крикнул жене принести рюмки. Гостиная походила на все гостиные. На стене висели увеличенные портреты мистера и миссис Эллис, родителей «рыжих». На камине красовались фарфоровые часы под колпаком, а по сторонам их две фарфоровые вазы на вязаных салфеточках. Посреди комнаты стоял овальный стол, а на нем семейная Библия и блюдо с мясом под металлической сеткой. Гостиная была самым прохладным местом для сохранения мяса.

Казу отставил все на шкаф и взял с окна бутылку водки.

Появилась миссис Эллис с рюмками. Это была худая, бледная молодая женщина с большими темными глазами, с волосами, закрученными на металлические папильотки и с враждебным выражением лица. Она никак не отреагировала на гостей, лишь устремила на них недружелюбный взор с явно выраженным в нем вопросом: «Что вам, собственно, здесь нужно?» У нее сложилось твердое убеждение, что каждый приходивший к ним обязательно рассчитывал на что-то! Напрасный труд! В этом отношении она была вполне солидарна с Казу. Женщина поставила на стол рюмки и взглянула на мужа из-под бесцветных ресниц.

— Чего еще надо? — грубо спросила она.

— Ничего. Если понадобится — позову.

Она была, до известной степени, богатой невестой: принесла с собой в приданое тысячу фунтов стерлингов. Но манера, с которой она произносила «тысяча фунтов стерлингов» — как будто выше этого ничего не могло быть на свете — выводила из терпения даже Казу. Попросту говоря, она была пошла. Пошло говорила, пошло мыслила, пошло действовала. Но в ней чувствовалась энергия и грубая самоуверенность. Благодаря приданому она считала себя выше всех остальных.

— Воспитание — ерунда, все дело в деньгах! — с бесстыдством говорила она Ленни. К Джеку у нее было исключительно пренебрежительное чувство. Кто он такой и чего он стоит? Во что его можно оценить? Если желаешь мне понравиться — принеси-ка сперва твою чековую книжку! Казу выслушивал все это молча. Но у нее был бешеный темперамент, и оба они, как два черта, гонялись друг за другом. Но в этой женщине имелись и неплохие качества. Она была бессистемна, но опрятна. В доме царил вечный сумбур, но она постоянно что-то чистила, как будто блестящие ручки дверей могли отразить ее злополучные тысячу фунтов! Даже Бэби подвергался раз в день основательному омовению. Но в остальное время ему позволялось копошиться и пачкаться вволю. Сама она представляла собой самое отталкивающее зрелище, но возможно, что Казу и не видел ее вылезающих вперед зубов и волос в папильотках. Это ведь и не была настоящая Сарра Энн. Подлинная Сарра Энн красовалась по воскресеньям в экипаже, разодетая в страусовые перья, шелковое платье с оранжевыми лентами, с завитыми, рыжеватыми волосами. У нее были карие глаза и чопорный вызывающе-наглый вид, который всем и каждому готов был крикнуть: полюбуйся, насколько я лучше тебя! Это удовлетворяло самолюбие Казу, и это была его настоящая Сарра Энн.

Однако дураком он не был. Он поймал изумленный взгляд, с которым Джек разглядывал молодую женщину, как будто отказываясь причислить ее к человеческому роду. И Казу был достаточно сообразителен, чтобы понять значение этого взгляда, выражавшегося двумя словами: какой ужас! А вряд ли найдется муж, который одобрит, если про жену его воскликнут: какой ужас!

Казу мирился со свой грубоватой женой, но неодобрение других оскорбляло его и портило ему кровь.

— Выпьем по рюмке! — предложил Казу.

— Мы не можем. Ma дожидается нас.

Казу молча наполнил рюмку Джека, а жена его удалилась, захлопнув за собой дверь, из-за которой немедленно стали доноситься такие громкие крики и брань, что мужчины еле слышали друг друга.

Казу опрокинул рюмку в рот. Он сбрил бороду и теперь весь его подбородок оброс трехдневной рыжей щетиной. Выпив, он щелкнул языком и насмешливо-подозрительно взглянул на гостей.

— Кое-что изменилось, правда? — заметил он.

— Да, кое-что.

— Как на ферме?

— Благополучно.

— Небось привезли с собой мешки золота?

— Нет.

— Джек Грант получил целое состояние? — спросил Казу, взглянув на него.

— Нет, — холодно ответил Джек.

Было что-то нестерпимое в наглом, вызывающем взгляде Казу.

— Как поживает Ma?

— Хорошо, — удивленно ответил Том.

— Я почти не вижу ее.

— Да, я заметил, что ворота заколочены.

— Не те ворота заколотили, которые надо было.

— Как так?

— Умнее было бы заколотить ворота к Перси с розовыми глазами.

— Почему?

— Почему? Да разве вы не знаете?

— Что такое?

— Не знаете ничего про Монику?

Сердце Джека на мгновение остановилось.

— Нет. А что?

— Старик Джордж вам ничего не рассказывал?

— Нет! — Том мрачно и с испугом глядел на него.

— Странно! И тетя Алиса тоже ничего не сказала?

— Да нет. О чем?

Том побледнел.

— Что случилось, рыжий? — решительно спросил он.

С минуту царило мертвое молчание. Солнце садилось.

— Что ты имеешь нам сообщить?

— Смешно, право, что вы ничего не знаете. Ведь уже шесть или семь месяцев прошло с тех пор.

Молчание.

— Она уехала с Перси, когда ребенку исполнилось четыре недели.

Снова мертвое молчание.

— Иными словами, она вышла за Перси замуж? — хрипло произнес Том.

— Уж не знаю как там насчет замужества. Говорят, что у него уже есть не то одна, не то две законные, либо незаконные жены. Все, что я знаю, это что они уехали на юг, когда ребенку исполнился месяц.

Оба гостя продолжали молчать. Комната была залита золотистым светом. Джек взглянул на копоть и мушиные пятна на потолке. Он сидел в кресле, сломанные пружины которого впивались ему в тело, а вылезавший волос щекотал руку. В общем же он испытывал какую-то бесконечную душевную пустоту.

— Ты обдумал то, что говоришь? — прозвучал голос Тома.

— Отец ребенка Перси? — спросил Джек.

— Надо думать, — ответил, запинаясь, Казу. — Сам я ее об этом не спрашивал. Они все в то время невесть как дружили с Перси, а я уже был женат. Да я в Вандоу не был… пожалуй уже два года.

— Вот что так угнетает Ma… — глухо произнес Том.

— Меня удивляет, что Джордж или Мери не предупредили вас об этом, — сказал Казу. — Перед рождением ребенка они оба были здесь. Но, как видно, Джордж ничего не мог устроить после того как Перси признался ему, что женат и старался дать понять, что он здесь ни при чем. Но в конце концов, он все-таки сбежал с Моникой. Ma получила от нее письмо из Альбани, в котором она просит не беспокоиться и говорит, что Перси по отношению к ней безупречен.

— Она никогда не любила его! — воскликнул Джек.

— Этого уж я не знаю. Последнее время она, наоборот, бегала за ним как сумасшедшая. Впрочем, повторяю, я два года не был в Вандоу и ничего не знаю.

Джеку становилось невмоготу. Солнечный свет померк, он был там, за той цепью гор — за той цепью гор.

— Пойдем, Том, — сказал он, вставая. Друзья вышли и молча побрели домой. Мир снова рухнул и они шагали среди развалин.

Когда они вернулись, Ma была наверху, а Кет приготовила уже чай. Ленни был дома — высокий, худой, молчаливый, чуткий юноша.

— Привет, странники!

— Привет, Лен!

— Идемте пить чай! — Ленни распоряжался как хозяин дома.

Они молча поужинали.

* * *

Том, Джек и Ленни устроились в своей прежней комнате, Гог и Магог перебрались в дом. Все трое молча лежали в потемках, но не спали.

— Послушай-ка, Лен, — сказал, наконец, Том, — как ты мог допустить, чтобы Моника спуталась с Перси?

— Я? Да что же я мог поделать? Она готова была выцарапать мне глаза, когда я хоть одним словом упоминал об этом. Почему вы с Джеком так долго не возвращались и даже не писали? Теперь вы на меня нападаете! А сами пропадаете неизвестно где, и никто не говорит вам ни слова. Вы, разумеется, непогрешимы и все время заботились о семье? А меня теперь упрекаете…

На это возражение ответа не последовало. Но змея ревности зашевелилась в сердце Джека.

— Никогда не думал, что она интересовалась Перси!

— Никто этого не думал, — ответил Ленни. — Да разве в женщинах можно разобраться? Дай мне, боже, постоянную жену! Последнее время Моника была сама не своя. Перси тут ни при чем. Это она довела его до этого. Перси вовсе не дурной человек, наоборот. Но по отношению к женщинам он — воск.

— А правда, что у него есть еще другая жена?

— Он говорит, что да. Но он написал, чтобы узнать, не умерла ли она. Сперва он уверял, что не виноват, а потом признался, но жениться на ней отказался. Со всеми нами Моника была как дикая кошка. И ни за что не позволяла вам писать. Она отправилась как-то к «рыжим», но Казу был уже женат, а Сарра стала угрожать, что убьет ее. Тогда она набросилась на Перси. Глаза ее тогда сверкали, как у дикого зверя. Точно околдованная или одержимая какая-нибудь. Впрочем, не мне говорить, я ведь сам такой же. Ох, друзья мои, оставьте меня в покое. Дайте поспать!

— Зачем она пошла к Казу?

— Не знаю; она долго путалась с Казу, пока, наконец, Ma не рассвирепела и не положила этому конец. Но длилась эта канитель довольно долго, пока наконец Казу не женился на своей Саррочке с патронами на голове! Вообще брак, друзья мои… Одним словом, оставьте меня в покое, я спать хочу.

— Странно все-таки, — заметил Джек, — что, влюбившись в Перси, она пошла к Казу!

Том боязливо лежал впотьмах. Он не любил смотреть событиям прямо в глаза и раздумывать о чем-то вперед. Его глубоким убеждением было, что «довлеет дневи злоба его». Заглядывать за угол — даже это было противно ему.

— Послушай, Джек, — снова раздался голос Ленни. — Все твои деньги я получил. Всего там пятьдесят семь фунтов. Это, конечно, ерунда в сравнении с бабушкиным кладом. Я страшно смеялся над историей с чулком. Ты появился совершенно как ангел на пороге у Иакова. Я был бы счастлив, если бы ты согласился жить со мной и Рутти!

Но Джек раздумывал о другом. Ему пришло на ум, что соблазнителем Моники был Казу. Тот факт, что она побежала к «рыжим» и что Сарра угрожала ей, наполнял его душу тяжелым предчувствием. Перси с розовыми глазами не был отцом этого ребенка. Перси был мягок, как воск. Ради него Моника не согрешила бы. Она только прибегла к его помощи. Отцом ребенка был Казу.

— Что ребенок — мальчик или девочка?

— Девочка.

— Похожа на Перси?

— Ни чуточки. Ma говорит, что это вылитый Гарри, когда он родился.

* * *

Джек понял, что ему надо делать. Он решил взять новую лошадь и ехать на юг, в Альбани. Ему необходимо было видеть Монику и порасспросить ее.

Он проснулся на рассвете и быстро собрался в путь. О своем намерении он сообщил Тому, который лаконично ответил:

— Твое дело, товарищ.

Том очень скоро превратился в замкнутого, сумрачного австралийца, каким был раньше. Тяжелая фермерская жизнь и домашние заботы сразу пригнули его и безжалостно вернули на землю.

Поэтому Джек уехал почти незамеченным, — привязав сзади одеяло, заткнув за пояс пистолет и плоскую фляжку с водой, а спереди приторочив к седлу топор и торбочку с едой. Что-то заставило его повернуть к тому месту, где он когда-то боролся с Казу и поехать затем по направлению к ферме «рыжих».

Проехав по тропинке, он увидел дымок из трубы их дома и необыкновенную суетню за одной из оград. Он подъехал к забору и остановился, наблюдая, как Казу, Герберт и трое аборигенов отделяли от стада быков. Было много шума, крика и бестолковой беготни.

Джек залюбовался одним племенным быком. Рядом с ним к ограде были привязаны две оседланные лошади: одна из них — большая вороная кобыла Казу с белыми передними ногами; другая — молодое, стройное животное, принадлежащее Герберту.

Герберт превратился во взрослого мужчину. Он был единственным из братьев, оставшимся с Казу после его женитьбы. Терпеливый малый не обращал внимания на злые выходки Сарры. Остальные же «рыжие» немедленно от них удрали.

Герберт вынужден был бегать взад и вперед, тогда как Казу, расставив ноги, ограничивался лишь командованием. С годами он несколько обрюзг; он и раньше не отличался гибкостью, но зато был быстр в движениях; теперь и они были медлительны и неуклюжи и ему оставалось лишь покрикивать и издеваться над другими.

Прежде в нем чувствовался какой-то внутренний огонь, обаяние которого нельзя было не признать, независимо от того, нравился он или нет. Пламя это потухло, и теперь в нем поражало лишь его уродство, грубость и некоторая пришибленность. Он пополнел, что совершенно не шло ему. Когда Джек подъехал, Казу обернулся, и было ясно заметно, до какой степени присутствие Джека ему неприятно. Герберт, наоборот, приветливо замахал ему рукой. Наконец стадо было разделено и жерди опять заложены. Племенной бык, громко мыча, топтался у отдаленного забора. Герберт большими шагами приближался к воротам, его красное лицо сияло, и Джек спрыгнул с лошади, чтобы поздороваться с ним. Они пожали друг другу руки.

— Как я рад, что ты вернулся! — с улыбкой произнес Герберт.

Это был первый человек, высказавший свою радость по поводу возвращения Джека. Даже Лен не выразил радости. Оба стояли у своих лошадей, перекидываясь короткими фразами.

Казу тоже вышел за ворота и недоброжелательно поглядел на Джека и на его лошадь.

— Откуда конь?

— От Джимми Шорта из Перта.

— Немного длинен в крестце. Едешь прогуляться?

Джек заметил, что у Казу довольно ощутимо начало выделяться брюшко. Казу уловил этот взгляд и смутился. Ему самому эта полнота была неприятна. Но он спросил насмешливо:

— Ну что, разобрались дома, прав я оказался или нет?

Джек ожидал этого оскорбления и ничего не ответил. Он повернулся к Герберту и стал расспрашивать о его приятеле Джо Ло. Джо тоже женился и хозяйничал около Бессельтона, и Джек надеялся его навестить.

— Разве ты едешь на юг? — спросил Казу.

Джек повернулся к нему. Невозможно было не заметить пришибленного выражения лица «рыжего». Но Джек снова не ответил.

— Что ты скажешь? — упорно настаивал на своем вопросе Казу, подходя к ним ближе.

— О чем?

— Я спрашиваю, едешь ли ты на юг?

— Это мое дело!

— Разумеется! — насмешливо сказал Казу. — Не хотел бы я быть на месте Перси, когда ты туда приедешь! — Усмехнувшись, он переглянулся с Гербертом, который ответил ему слабой усмешкой.

— А мне так кажется, что Перси было бы менее всего приятно оказаться в твоей шкуре! — произнес, наливаясь ненавистью, Джек, но внешне сохраняя то полное спокойствие, которое всегда так бесило его соперника.

Казу побежденный — усмехнулся и тяжелой поступью направился к своей лошади. Он отвязал ее, грузно влез на седло, тронул, намереваясь уехать, но снова остановился, как бы прислушиваясь к разговору Джека и Герберта. Герберт объяснил Джеку сначала как разыскать Джо Ло, затем перешел к рассказам о разных общих знакомых. Но он избегал, всяких вопросов, касающихся личных дел Джека.

Казу сидел, слушая, в некотором отдалении. Топор и веревка были привязаны к седлу, видимо, он собирался ехать в лес. Герберт расспрашивал о том, о сем; казалось, он был готов проболтать весь день и Джек охотно отвечал ему, весело смеясь и обращая все в шутку. Они заговорили о Перте и Джек стал рассказывать, как они с Томом танцевали на балу у губернатора, как их после севера все поражало и как Том веселился.

— Вы скоро закончите болтать? — крикнул Казу.

Джек оглянулся на него.

— Можешь не ждать! — пренебрежительно ответил он.

Казу пожелтел от злости.

— Что это значит? — спросил он, подъезжая ближе.

Джек, тоже побледневший как полотно, но сохраняющий внешне полное спокойствие, отчетливо и презрительно ответил:

— Мы разговариваем, можешь нас не дожидаться.

На такое оскорбление подходящих слов не было. Казу сидел на лошади, остолбенев. Неужели ему придется проглотить и эту обиду? Джек, смеясь, снова повернулся к Герберту:

— Я тебе еще многое могу рассказать про Тома!

Но вдруг инстинктивно подобрался и быстро посмотрел на Казу. Тот пришпорил лошадь, которая кобенилась и становилась на дыбы. У Герберта вырвался громкий крик недоумения. Джек быстро шагнул к своему коню, намереваясь вставить ногу в стремя, но в тот же миг отказался от этой мысли, обернулся, выхватил пистолет и прицелился. Казу, наконец, справился с лошадью, направил ее на Джека, держа в левой руке поводья, а правой сжимая топор. Его лицо было землисто-серого цвета, как у мертвеца. Он надвигался на Джека и Герберта, как пришелец с того света; он замахнулся топором, готовый раскроить череп, а лошадь то понукал, то удерживал, невольно заставляя ее беспокойно плясать на месте. Джек замер с пистолетом наготове, опершись на своего коня, тревожно поводившего ушами.

— Осторожно! — крикнул Герберт, и нечаянно толкнул коня Джека, отчего тот шарахнулся в сторону.

Но Джек не сдвинулся с места. Он стоял с пистолетом в руке, не сводя глаз с Казу. Лошадь Казу фыркала, брыкалась и крутилась, но он упорно направлял ее вперед. С топором наготове, неотрывно глядя в глаза стоящему перед ним Джеку. Он медленно приближался, выжидая удобного случая, чтобы опустить топор, а Джек стал целиться между глаз Казу, ни на минуту не теряя при этом из виду движений его руки. Внезапно он заметил, как топор дрогнул и в тот же миг выстрелил, одновременно отскочив в сторону. В то же мгновение Герберт увидел, как часть лба нападавшего как бы отлетела и одновременно топор Казу опустился на Джека. Тот упал и на миг потерял сознание, но тотчас же вскочил и так же как Герберт бросился к вороному, метавшемуся в безумном страхе; правая нога Казу застряла в стремени, а тело тащилось по земле. Джек уцепился за гриву шарахнувшейся от Герберта лошади и хотел правой рукой схватить ее под уздцы, но к ужасу своему заметил, что вся рука его в крови и что указательного пальца на ней нет.

Но он все-таки схватил изуродованной рукой поводья, затем перехватил их левой, с жалостью и отвращением поглядывая на кровавый обрубок, который уже начинал ныть.

— Боже мой, он умер! — раздался громкий, истерический вопль Герберта, и Джек снова отпустил поводья, чтобы взглянуть.

Это было очевидно. Могучее, уродливое, безжизненное тело Казу лежало на земле, лоб был прострелен. Джек дважды взглянул на него, затем отвернулся. Прибежали слуги. Залаяла собака и стала лизать стекавшую на землю кровь. Герберт, точно обезумев, беспомощно повторял: он умер, умер!

Джек оглянулся еще раз и отошел. Он увидел лежащий на земле пистолет, поднял его и заткнул за пояс, несмотря на то, что он был весь в крови и поврежден ударом топора.

Затем он пошел к забору за лошадью. Но прежде, чем вскочить на нее, перевязал платком окровавленную руку, которая начинала сильно ныть. Он сознавал это, но не обратил ни малейшего внимания. Это было неважно. Он вскочил на лошадь и спокойно отправился в свое путешествие на юг. Окружающий мир казался бледным и незначительным. Но внутри него была действительность и уверенность, что Казу умер и что это хорошо. Он поехал по знакомой тропинке; солнце сильно жгло, и боль в руке чувствительно отдавалась во всем теле. Но он продолжал спокойно и равномерно ехать легкой рысью. Он не раздумывал о том, куда и зачем едет. Он просто ехал.

ГЛАВА XXI

Заблудился

Спустился вечер, а он все еще ехал. Но лошадь прихрамывала и не хотела больше повиноваться. Темнота надвигалась с неимоверной быстротой. Он мечтал найти колодец или ручей, ибо мучительная жажда давно заставила его выпить все содержимое фляжки.

На его счастье лошадь встрепенулась и пошла бодрее. Через несколько минут она остановилась. Стало совсем темно. Он понял, что лошадь обнюхивает деревянный колодец. Джек соскочил, с трудом вытянул ведро, так как вода была очень глубоко, напился сам и напоил лошадь. Затем, не без труда, расседлал ее и привязал к дереву. Попил еще и съел кусок хлеба с сыром. Его клонило ко сну и он скоро задремал. Во сне он увидел Казу, приближающегося к нему с топором. Как хорошо, что Казу умер — теперь его зароют для удобрения земли. Разве старик Джордж не говорил этого? — «Земле нужно, чтобы люди были зарыты в нее, ради удобрения». Люди, подобные Казу — умершие и обратившиеся в удобрение, и люди, подобные старику Эллису! Бедный, старый Па!

Джек вспомнил о Монике. Об ее нежном, как цветок, личике. Испачканное этим грязным животным, Казу! Его следовало убить дважды! Но и в ней — Джек ясно сознавал это — было теперь что-то отталкивающее. Как могла она позволить этому негодяю приблизиться к себе! Нет, никогда его руки не дотронутся до того, к чему прикасались руки Казу. С Моникой все было покончено.

Тетя Матильда сказала: «Довольно одного скандала в семействе». Ну что же, теперь смерть Казу была скандалом не хуже первого!

Как пустынно в лесу! Какие большие, яркие звезды и как страшна одна из них! — «руку мою я обагрил в крови». И разглядывая при свете звезд свою окровавленную, больную руку, он не отдавал себе отчета, чья это была кровь, его или Казу. Он поднял руку к самой большой и яркой звезде и громко произнес: — Вот, вот моя окровавленная рука; возьми ее. Между нами всегда будет кровь.

Звук собственного голоса разбудил его. Он осмотрелся. Услышал поблизости свою лошадь и позвал ее. Она тихо заржала в ответ, продолжая пастись. Джек встал, чтобы убедиться, не нужно ли ей чего-нибудь, и ласково погладил ее.

— Видишь ли, — говорил он ей, — я не могу представить себе, чтобы Моника путалась с этим мерзавцем. Но верно такова моя судьба. Надеюсь, что если у меня будут дети, то они будут воинами. У моих детей должны быть зубы дракона и бесстрашие бойца. В Казу не было ничего воинственного, вот почему он погубил Монику. Она же, наоборот, создана для воина. Странно, ведь мой отец тоже совсем не воин. Он настоящий мещанин. Поэтому он и стал генералом. А я воин.

Он снова уселся, прислонившись к дереву и вглядываясь в далекие звезды и в темные пространства между ними. Рука болела сильно, но он не отрывал глаз от звездного неба.

Спал он беспокойно, лихорадочно, видел тревожные сны и встал с рассветом, чтобы напиться и окунуть в воду голову. Подошел его конь, которого он с трудом напоил и оседлал. Затем направился к колодцу наполнить фляжку, а когда вернулся, лошади уже не было.

Он позвал ее и услышал ответное ржание. Он сделал несколько шагов вперед, она снова где-то ржала; Джек стал искать, но найти нигде не мог. Странно! Ведь она должна была быть в нескольких шагах. Он стал осматриваться по сторонам. Тропинка исчезла. Колодца тоже не было видно. Одна лишь безмолвная, мстительная чаща. Заблудиться он не мог. Это было невозможно. Ферма и поселок должны были быть в каких-нибудь двадцати милях отсюда. Но идя дальше и проходя мимо редеющих зарослей резиновых деревьев, мимо гниющих стволов упавших гигантов, он понял, что действительно заблудился. И все-таки это казалось немыслимым. Он должен был набрести на какую-нибудь хижину, или напасть на след дровосека или охотника. Он ведь был так близко от жилых мест. В австралийских дебрях есть что-то таинственное. В них царит абсолютная тишина и тем не менее кажется, что где-то совсем рядом они полны жизни. Получается впечатление, что какие-то враждебные силы вас окружают и сбивают с пути.

Джек остановился, громко и продолжительно аукая. Ему послышался какой-то ответ, и он устремился вперед. Голова немного кружилась. Жаль, что он ничего не поел! Он вспомнил, что у него вышел весь запас воды. А он так быстро шел, что пот ручьем катился с него. Глупо. Он заставил себя идти медленнее. Снова остановился, оглянулся, и снова стал звать, но испугался при этом звука собственного голоса.

Джек собрался с мыслями и выработал план действий. Сперва надо было взглянуть на небо и сориентироваться. Затем он решил идти к западу от фермы «рыжих». Когда вчера вечером он от них уехал, солнце светило ему прямо в глаза. Или может быть разумнее было взять направо, в сторону дома? Если держать путь на запад, то предстояло пройти много-много миль. Нет, положительно, лучше идти домой. Быть может, кто-нибудь найдет его лошадь и придет за ним.

Он шел, имея прямо перед глазами солнце. Было очень жарко и он устал. Хотелось пить, ныла рука и сердце надрывно билось. Он снял с себя куртку и бросил ее. Вскоре за ней последовал и жилет. Стало немножко легче. Но все тело представляло собой невероятную тяжесть.

Он сел под кустом и крепко заснул. Долго ли проспал — он не помнил. Но проснувшись, привскочил, увидав себя в одних штанах и рубашке.

Что случилось? Первое, что он ощутил, было чувство страха — безумного, угрожающего страха. Во-вторых — томила жажда. В третьих — ужасно болела рана. Он снял с себя рубашку и сделал из нее повязку для руки. В четвертых — он вспомнил, что убил Казу и что это мучает его. Последнее обстоятельство больше всех остальных заставило вернуться его сознанию.

— Хорошо, — рассуждал он, — я убил Казу. Австралийские дебри поймали меня и теперь требуют моей жизни. Теперь умру я. Хорошо, пусть так будет. Я вечно буду бродить по зарослям с моей окровавленной рукой.

Но внезапно он в ужасе вскочил на ноги. На этот раз он действительно взглянул в лицо смерти. Казалось, для него наступило вторичное пробуждение и угасшая было жажда жизни проснулась с новой силой.

Боже, до чего может быть сильна жажда! Не стоит обращать внимания; дальше, дальше! Зачем сдаваться! Его вдруг осенила мысль о Монике. Почему она изменила ему? Почему все изменили ему и всему тому, чем он дорожил в жизни. Он опустил голову и горько заплакал, но тотчас же, поняв всю тщетность слез, снова успокоился. Сердце его, из которого только что лились слезы, ожесточилось. В нем не было больше сострадания. Оно исчезло. Взамен его появилась суровая, твердая, мужская воля. И он ее сохранит до конца своей жизни.

Повязка давила шею, он сбросил ее, пошел, держа руку на груди. Подтяжки тоже мешали. Он не хотел никакой тяжести. Остановился, сбросил сперва их, а потом насквозь пропотевшую фуфайку. Ему не нужно было всего этого, совсем не нужно. Пройдя несколько шагов, он в недоумении остановился, припомнив: он ведь только что намеревался снять с себя и брюки. Это было какое-то наваждение. «Сними с себя всю одежду, так поступают заблудившиеся в лесу люди, а потом находят их обнаженные трупы».

Он неуверенно взглянул на только что сброшенные рубашку и подтяжки. Все это происходило полчаса тому назад. Сознание как будто издевалось над ним, стирая из памяти все промежутки времени. Он закатал штаны до икр, прижал больную руку к груди и пошел дальше. Шляпа его давно уже потерялась. Все время в нем боролось желание сбросить с себя всю одежду и обувь и идти голым. Но одновременно какое-то другое чувство боролось против этого желания. С одной стороны, хотелось перейти границы. С другой — что-то, таившееся глубже сознания, противилось этому.

Дух его изнемогал, но ноги продолжали двигаться. Он пришел к неприятному и жуткому ощущению, что заперт и копошится в какой-то темной, непролазной пещере и что стены пещеры — его собственное тело. И он шел и шел по этой пещере, разыскивая в ней колодец и воду, пока, наконец, не споткнулся. Теперь он ждал одного — что стены пещеры рухнут и задавят его. А колодца все не было. Люди и события исчезли тоже: Моника, Казу, Том, Мери, Мать, Отец, Ленни. Они были подобны сухим, опавшим листьям, кружившимся где-то вдали. А здесь не было никого, ни души, он еще раз споткнулся, упал, острая боль, как молния, пронзила все тело, и он потерял сознание.

ГЛАВА XXII

Найден

Подсознательное «я» проснулось прежде всего остального, оно звучало где-то вдали, — непонятно, бессмысленно, упорно, все нарастая — подобно далекому шуму моря.

Темные волны сознания подымались все выше и наконец разбились. Глаза юноши раскрылись, и он спросил:

— Том, это ты?

Звук его голоса, странно шуршащий, подобно бумаге, так поразил его, что он снова опрокинулся в беспамятство. Ответа он уже не расслышал.

Но надвигающиеся волны все чаще и чаще обрушивались на него и глаза его снова открылись. Он ничего не узнавал. Что-то произошло с ним, но это было где-то вне его.

— Что это было?

Он неожиданно задал этот вопрос. Кто-то подносил к его губам чашку, в рот ему влилась жидкость.

Кто-то приподнял его голову и снова влил в рот воду. Он проглотил с трудом. Жизнь возвращалась. Перед глазами всплыли зеленые деревья на фоне голубого неба. Сам он был еще где-то далеко. Но мрак постепенно рассеивался. Он постарался улыбнуться, но из улыбки ничего не вышло. Его снова заставляют выпить глоток воды и ощутить дергающую боль руки. Ах, наконец-то он сообразил, как вкусна вода. Раньше он этого не понимал. Он стал жадно пить, забыв все остальное. И мысль его вдруг озарилась сознанием.

— Это ты, Том?

— Да. Тебе лучше?

Он разглядел, словно сквозь красный туман, лицо Тома. Верного Тома! И на этот раз душа его шевельнулась, словно тоже утолив жажду водою верности. Он продолжал пить маленькими глотками.

Джек мало-помалу возвращался к жизни. Но его налитые кровью глаза лихорадочно блестели, и сознание то и дело покидало его. Он понял только, что возле него Том, Мери и еще кто-то — он долго не мог узнать Ленни; чувствовал, что горит огонь, пахнет жареным мясом и что наступает ночь. Да, положительно, наступает ночь, или, быть может, сознание снова покидает его? Этого он понять не мог.

— Который час?

— Вечер! Зачем тебе?

Джек опять потерял сознание. Ему и не было охоты удерживать его, Том и Мери были с ним. Он предоставит себя верности Тома, нежной заботливости Мери и прозорливой бдительности Ленни.

Они перенесли Джека домой; но он был тяжко болен. Казалось, жизнь то возвращалась к нему, то снова исчезала, как вспыхивающий огарок, и все боялись, что он погаснет. Несколько раз Мери тревожно следила за его умиранием, но он вновь возвращался с рубежа смерти, вперив в них чуждый, затравленный взгляд.

— Что с тобой, Джек? — спрашивала его тогда Мери. Но взгляд оставался нем. Сидящий рядом Ленни пояснил:

— С него довольно жизни, вот и все.

Мери, бледная от страха, побежала к Тому:

— Том, он опять умирает. Ленни говорит, что это потому, что он не хочет жить.

Том молча бросил работу и вошел в дом. Ясно, он снова умирает.

— Джек, — каким-то странным голосом произнес Том, нагнувшись над ним, — товарищ, товарищ! — Как будто звал его обратно в лес.

Бессмысленные, лихорадочные, налитые кровью глаза Джека раскрылись.

— Неужели ты хочешь бросить меня? — с грустным упреком произнес Том. — Хочешь бросить меня, товарищ?

Джек поглядел на Тома и слабо улыбнулся. Том в своей отваге доходил до фатализма. Но это была та отвага, которая знала: важно лишь одно — идти вперед, навстречу смерти. Он как мужчина пойдет ей навстречу, а не станет сидеть и ждать. Джек слабо улыбнулся и бодрость вернулась к нему. Он ожил. На следующее утро он обратился к Мери со словами:

— Я все еще хочу Монику.

Мери опустила голову и ничего не ответила. Она увидела в этом заявлении надежду, что Джек останется жив. А в его голосе она узнала знакомую нотку непреодолимого упорства.

— Я и за тобой приду, когда подойдет время, — сказал он, взглянув на нее страшными, исстрадавшимися глазами.

Девушка ничего не ответила, но рука ее дрожала, когда она подавала ему лекарство. Было что-то пророческое и жуткое в его исхудалом, осунувшемся лице и налитых кровью глазах.

— Тише, — прошептала она, — тише, не разговаривай!

— Я никогда не откажусь от тебя, — сказал он, — но сперва мне нужна Моника. — Странно! Произнося все это, он казался победителем.

ГЛАВА XXIII

Золото

Юноша Джек не встал больше с одра болезни. Встал мужчина, с которого слетело все ребяческое и мальчишеское, сменившееся непоколебимой отвагой.

Он был бледен, худ и выражение ангельской чистоты навсегда исчезло с его лица. Щеки слегка ввалились, но вместе со здоровьем и силой вернулась и красота. Но, конечно, это не была уже та красота, при виде которой женщины, подобные тете Матильде, восклицали: «Ах, какой милый мальчик!» Больше всего изменились его глаза. Темно-синие, преисполненные чувства и теплоты глаза мальчика были теперь полны непроницаемости. В них чувствовался знак смерти, который придавал им особую силу. Когда он начал ходить, то и в походке своей заметил перемену. Он иначе ставил ногу, иначе держался. Исчезла прежняя легкая, застенчивая походка. Он сам замечал суровую костлявость и прямоту своей осанки; но к этой костлявости он привык за время болезни и примирился с нею.

На следствии Джек совершенно справедливо заявил, что застрелил Казу в целях самозащиты. Когда он ехал, у него не было ни малейшего желания убить кого бы то ни было. Проезжая, он остановился у фермы «рыжих», чтобы поздороваться. Он выстрелил в Казу потому, что знал, что если он этого не сделает, то топор опустится на его голову. Герберт дал такие же показания. Таким образом, Джек остался на свободе. Имя Моники было упомянуто только раз, когда Джек сказал, что собирался ехать на юг, чтобы повидать ее, так как всегда ее очень любил. Никто не намекнул на то, что отцом ребенка был Казу, хотя и миссис Эллис и мистер Джордж знали это.

Позднее Джек спрашивал себя, что, собственно, заставило его в то утро заехать к «рыжим»? Хотел видеть Казу, вот почему. Но кто может сказать, ради какой неведомой причины? Смерть объяснили старой враждой, существовавшей между Джеком и Казу. Только старый Джордж подозревал правду, но он, с хитростью и бесстрашием австралийца, заставил идти правосудие по тому пути, который казался ему справедливым.

Тем временем он вел с Моникой и Перси переписку. Они были в Альбани и как раз намеревались отплыть в Мельбурн, где собирались жить по-семейному. Моника снова ожидала ребенка. Узнав об этом, мистер Джордж решил их предоставить собственной судьбе, но на всякий случай переговорил с Мери, которая заявила, что Джек хочет Монику во что бы то ни стало.

— Если он вобьет себе что-нибудь в голову, то не отступится, — сказала Мери. — Таков уж он.

— Упрямый молодой осел, которого мало секли, — сказал старик. — Дьявольская кровь дьявола — отца его матери! Но мне-то все равно, пусть получает ее, да еще двух детей впридачу и пусть становится посмешищем всей колонии.

Поэтому он написал Монике: «Если ты желаешь видеть Джека, то оставайся в этой колонии. Он упорно стоит на том, что хочет тебя видеть, потому что, в отличие от остальных австралийцев, он скорее дурак, чем подлец». Она — не менее упрямая, чем он осталась в Альбани, несмотря на огорчение и недовольство Перси, уехавшего в одиночестве в Мельбурн. Он предоставил ей возможность, если она пожелает, ехать вслед за ним. Он только дождался рождения ребенка и затем немедленно уехал, не желая встречаться с Джеком.

Джек отправился морским путем. Для сухопутного он был еще слишком слаб.

Моника, более стройная, чем когда-либо, с грудным ребенком на руках, и с личиком, превратившимся в замороженный цветок, вышла на пристань встретить его.

Он сейчас же узнал ее, и сердце страстно забилось. Он шел ей навстречу, и взгляды их встретились. Она смотрела на него по-прежнему желтыми глазами пантеры, таящими в себе какой-то вечный, ожидающий ответа вопрос.

Этот взгляд делал ее обычно бесстрашной и бесстыдной. Но когда с ней был Перси, страх леденил ее, страх, что вопрос останется навсегда без ответа, что жизнь отвергла ее.

Это застывшее выражение лица и странная вспышка вопрошающих глаз были причиной того, что щеки Джека постепенно покрылись густым румянцем. И страсть глухо забурлила в нем. Он чувствовал: его страсть к ней осталась неизменной.

— Ты ужасно похудел, — сказала она.

— Ты тоже, — ответил он.

Она рассмеялась, обнажив свои мелкие, острые зубки. Она увидела в глазах его отпечаток смерти и это был — хотя и горький, но все-таки ответ на ее вопрос. Она нагнулась, чтобы поправить чепчик на головке ребенка. Джек молча наблюдал за ней.

— Куда ты собираешься идти? — спросила она, не глядя на него.

— К тебе.

Моника жила в крошечном домике в одной из боковых улиц. Но сперва она зашла к соседке за другим ребенком. Это была маленькая девочка с упрямым взглядом голубых глаз.

В домике оказались две бедно убранные комнаты. Но было опрятно, на окнах висели пестрые, ситцевые занавески, а вместо кровати стоял диван. Вдоль окна вились голубой вьюнок и страстоцвет.

Она положила младшую девочку в люльку, а с старшей сняла чепчик. Ее звали Джейн. Джек с любопытством разглядывал ребенка. У нее были шелковистые, рыжеватые вьющиеся волосы, с необыкновенно красивыми отливами. Глазенки были голубые и упрямые, цвет лица нежный, как у всех рыжих.

— Папы нет, — прощебетала она совсем равнодушно своим тоненьким голоском.

— Да, папы нет, — так же равнодушно сказала Моника.

— Новый папа? — спросила Джейн.

— Не знаю, — ответила Моника.

— Да, — несколько резко и насмешливо представился Джек. — Я твой новый папа.

Ребенок улыбнулся ему в ответ, тоже как будто насмешливой, еле заметной улыбкой и засунул палец в рот. День в чужом доме тянулся долго. Монике приходилось все время возиться с детьми и по хозяйству. Бедная Моника! Она уже успела превратиться в ломовую лошадь.

Наконец лампа была зажжена. Оба младенца уложены. Моника готовила легкий ужин. До того, как сесть за стол, Джек спросил:

— Ведь Джейн — ребенок Казу?

— Я думала, что ты это знаешь.

— Никто мне этого не говорил. Но это верно?

— Да, — ответила она и прибавила: — Ты возненавидишь ее?

— Не знаю, — медленно проговорил он.

— Не надо, прошу тебя, — умоляюще сказала она, — я сама чуть ли не ненавижу ее.

— Она слишком мала, чтобы ее можно было ненавидеть.

— Знаю.

Моника поставила еду на стол, но сама не притронулась ни к чему.

— Тебе нездоровится? Ты ничего не ешь.

— Не хочется.

— Надо есть, когда кормишь ребенка, — заметил он.

Но она стала еще грустнее и уныло сложила на коленях руки. Закричала младшая, и Моника встала, чтобы успокоить ее.

Когда она вернулась, Джек уже встал из-за стола и сидел в деревянном кресле Перси.

— В ребенке Перси как будто мало жизни, — сказал он.

— Да, не много, — ответила она, и руки ее дрожали, когда она собирала тарелки. Окончив работу, Моника принялась ходить взад и вперед; ей страшно было сесть.

— Моника! — подозвал он ее кивком головы. Она не спеша, с подернутым грустью лицом и безвольно опущенными руками, подошла и стала перед ним.

— Моника, — сказал он, вставая и взяв ее за руки. — Я хотел бы тебя, даже если бы у тебя была целая сотня детей. Так что об этом не стоит больше и говорить. Ты ведь не будешь противиться моей воле, не правда ли?

Она покачала головой.

— Нет, я не буду противиться тебе, — сказала она убитым, тихим голосом.

— Тогда позволь мне прийти к тебе. Я разыскал бы тебя и в Мельбурне, и на краю света. И пришел бы радостно и охотно, даже если бы меня там ждал ад.

— Но ведь это не ад? Не правда ли? — страстно и немного упрямо спросила она.

— Нисколько. Слишком много норова в тебе, чтобы кто-нибудь мог испортить тебя. Ты для меня та же, что была раньше. Один только Казу мог испортить тебя.

— Но ты убил его, — быстро, с легким упреком сказала она.

— Ты предпочла бы, чтобы он убил меня?

Она внимательно посмотрела на Него тем самым пристальным взглядом, который раньше так уязвлял его. Теперь он не причинял никакой боли.

Моника покачала головой.

— Я рада, что ты убил его. Я не могла вынести мысли, что он жив и издевается надо мной. Я действительно любила только тебя.

— Ах, Моника! — с улыбкой воскликнул Джек, слегка поддразнивая ее. Она вспыхнула от досады.

— Ты сам виноват, если не знал этого раньше.

— Действительно, — повторил он ее собственные слова и, не переставая дразнить, добавил: — Ты действительно любила только меня, но недействительно любила и других?

— Да, — упрямо ответила она, чувствуя себя побежденной.

— Ну, хорошо, — это теперь все в прошлом. Твою недействительную любовь ты уже получила, теперь получай твою действительную.

В соседней комнате спал ребенок Казу. Раздеваясь, Джек посмотрел на это его беспомощное наследие. Странное маленькое, бессердечное существо! Любить он его не сможет, но его бесстрашие и смешное упрямство забавляли его; он позаботится о восстановлении ребенка в его правах.

Джек заключил Монику в свои объятия и был счастлив обрести наконец то, что так давно было ему предназначено. Ему было хорошо, потому что он не растерял и не разбросал самого себя. Подобно жнецу, он снимал осеннюю жатву. Моника, сидя в кровати и кормя грудью ребенка, смотрела на спящего. Он был для нее вечным чужестранцем, которого она боялась, твердо зная, что никогда всецело не будет знать его, никогда полностью не будет обладать им. Она будет ему принадлежать, а не он ей. В его появлении было что-то роковое, против чего она восставала, но вместе с тем устоять не могла. Ибо пустота остальных — Перси, Казу, всех мужчин, которых она вообще знала — была хуже порабощения этим человеком. В нем было что-то верное и неизменное, но никогда, никогда он всецело не будет принадлежать ей. С этим надо было примириться.

Все равно. С нее по крайней мере снималась тяжесть ответственности перед жизнью. Правда, она теряла свое необыкновенное, соблазнительное могущество женщины, утрата которого для нее была невыносимой. Но одновременно это было и спасением, ибо свобода действий привела ее к пустоте, граничащей с безумием.

Она положила ребенка обратно в люльку и разбудила Джека. Он тотчас же протянул к ней руки, словно она была для него новым откровением. Моника задрожала. Сердце ее замерло, и она решила предоставить ему разрешать все вопросы. Это его дело, если он так хочет.

* * *

Они обвенчались в Альбани и остались там еще с месяц, до прихода корабля. Затем, всей семьей отплыли к северу. Они решили не ехать ни в Перт, ни в Вандоу. Джек только повидался проездом в Фриментле с мистером Джорджем. Начались два месяца скитаний с двумя малолетними детьми. В конце второго месяца умер ребенок Перси, и Моника почти не горевала о нем. Глядя на его заостренное в гробу личико, Джек подумал: «Смерть была лучшим для него исходом». И это было верно.

Но маленькая Джейн не собиралась умирать. Казалось, что странствования шли ей только на пользу. Моника была все так же худа. Для нее эта жизнь была адом: постоянное, мучительное, — в жару и в пыль, — передвижение с места на место, отсутствие достаточного количества воды для мытья, ночевки и еда где и чем бог пошлет. Она же любила порядок, привыкла держать себя в чистоте, наряжаться и жить в уютной обстановке. Какой дьявол уготовил ей такую жизнь, в качестве жены бродяги? Ответа она дать себе не могла, поэтому не стоило и задавать вопроса. Джек, казалось, знал, на что он шел. Моника стала его собственностью. Внешне он был добр и деликатен с ней. Но в душе он деликатен с нею не был. Он просто обладал ею, как своей собственностью. Иногда она пыталась было сопротивляться. Но тогда лицо его становилось таким злым и далеким, а взгляд таким чужим, холодным и надменным, что ей становилось невыразимо страшно. Она боялась тогда, что он бросит ее, отправит в Перт и выкинет из своей жизни. Это был какой-то особенный страх, как будто тогда ее выкинут из мира живых в царство мертвых. Откуда он брал эту власть над ней? Она этого не знала. Когда, бывало, он отлучался на неделю, она снова старалась отвоевать свою утраченную свободу, снова становилась прежней. Но стоило ему возвратиться — усталому, загорелому, почти в лохмотьях и все еще не достигшему никакого успеха, но с горячим желанием в своих синих глазах, — она испытывала такое счастье, что забывала все терзания, которые причиняло ей это его желание. И она изнемогала от радости, а не от страха. Вся ее пресловутая свобода не стоила минуты такого счастья. Иногда, наоборот, она была довольна, когда он уходил. Тогда она предавалась своим маленьким женским заботам, могла полениться, дольше поспать, беспечно играла с малюткой Джейн. Иногда заходила поболтать к соседкам, или же кокетничала с каким-нибудь молодым золотопромышленником. Но если кто-нибудь из мужчин пытался ее поцеловать, она сразу становилась неприступной и враждебной. Теперь уже не было того, что в прежние времена, когда объятия и поцелуи, будь то Перси, Казу или другой, опьяняли ее. Тогда между ней и молодыми людьми зажигалась искра. Ах, теперь эта искра не хотела зажигаться! Мужчина мог быть как угодно хорош и предприимчив, искра угасала как только он прикасался к ней. Это до боли, до слез злило и огорчало ее.

Казалось, плутовка Джейн отлично понимала, что происходит с матерью, и злорадствовала, принимая всегда сторону Джека. Она только и ждала его возвращения. Когда его не было, она как-то безучастно жила своей маленькой жизнью, но стоило ей услышать стук копыт его лошади, как девочка оживала и бросалась к дверям. Ребенок навел Монику на мысль, что Джек может интересоваться и другими женщинами. Ее поражала та искра, которую он зажег в этой крошечной женщине. Когда Джека не было дома, Джейн ни за что не хотела ложиться спать. Она капризничала и была несносна. Тогда и Монику охватывало беспокойство, страх за дом, оставшийся без мужской защиты. Зато когда за дверью раздавались его шаги, радостное волнение охватывало ее. Она чувствовала, что он возвращается к ней, именно к ней. Но откуда и от кого — этого она никогда точно не ведала. Она всегда знала, где Перси и что он делает. С Казу было бы, наверное, то же самое. Но с Джеком — она не знала и это бесило ее. Он отвечал ей на вопросы, но она знала, что были вещи, о которых нельзя было спрашивать. Проходили месяцы. Он взялся за шурфование и работал как простой рабочий. Да, он был обыкновенным землекопом, а она — женой землекопа, занимавшей комнату в маленькой землянке, спавшей на обтянутых холстом козлах; посуда была из жести и кушанья приготавливались только самые простые.

Ребенок Перси умер и был зарыт в песок — жалкая капля для жаждущей земли. Сама она была снова в ожидании и худа как щепка. Но теперь это был его ребенок! Он продолжал работать как вол. Он потратил больше года на поиски золота и не нашел его ни на грош. Они сильно бедствовали, задолжали лавочнику. Но Джек пользовался у всех исключительным уважением. Никто не осмеливался быть с ним запанибрата, но никто и не чуждался его. Правда, иногда мужчины подсмеивались над его неприступностью, утонченностью и гордостью. Но когда к нему обращались с вопросом, он отвечал так внимательно и приветливо, что невозможно было враждебно относиться к нему. В повседневных вопросах он был с ними всегда заодно и вполне им ровня. Но во внутренний его мир никто не допускался. Он не умел, как это часто бывает, сходиться совсем близко. Он мог выпить со всеми, поболтать, посмеяться, позубоскалить, но всегда в глубине его взгляда таилось что-то особенное, что сдерживало и останавливало других.

Они прозвали его по отцу — генералом. Но никогда еще не было генерала с такой маленькой армией. Товарищ, с которым он работал вместе, в один прекрасный день бросил его; генерал продолжал работать один. Он беспечно расхаживал по своему лагерю. Сидя в баре и распивая с приятелями пиво, он в действительности был всегда один и все прекрасно знали это.

Он перетерпел все неудачи, не падал духом и не унывал. Когда дела шли из рук вон плохо, он временно уходил и работал поденщиком, затем снова возвращался к поискам золота. Он превратился в настоящего золотоискателя и знал, что жилка эта должна еще более развиться. Знал также, что не принадлежит к тем баловням судьбы, которых преследует слепое счастье. Все давалось ему упорной борьбой.

От плохого питания, климата и суровой жизни у него сделалась лихорадка и экзема. Пустяки — это было лишь бренное тело, платящее подать. Могучий скелет его был крепок, как всегда. Тело, внутренние органы, мускулы могли лишь на время сломить его мужество. Иногда он изнемогал. Тогда он начинал раздумывать, чем бы помочь своему телу и крови. И все, что мог — делал. А когда ничто не помогало, ложился где-нибудь в тени и ждал возвращения сил.

Он знал, что в этой борьбе с землей и золотом он медленно приближался к победе. Конечно, он мог умереть и до победы. Тогда Монике придется покориться и все предоставить судьбе.

Но пока что он боролся. Предстояло рождение ребенка, денег не было. Он должен был из-за Моники оставаться дома. Несчастная родила близнецов-мальчиков. От нее самой почти ничего не осталось. Он должен был забросить все, вплоть до собственных мыслей, и направить все свои заботы на нее, чтобы спасти ее и обоих здоровенных мальчишек.

Он был в течение целого месяца врачом, сиделкой, хозяйкой и отцом семейства и работал на них, не покладая рук. Бедная Моника! Она цеплялась за него как за свою собственную жизнь. Но в этот раз он был близок к тому, чтобы бросить начатое дело, приискать себе место, чтобы обеспечить семью, и на всю жизнь превратиться в наемного работника.

В то самое время, когда он сидел погруженный в свои тяжелые думы, пришло письмо от мистера Джорджа со вложением чека из Англии на пятьдесят фунтов — наследство вовремя умершей тетки. Он решил, что, очевидно, судьба против его поступления на службу.

Таким образом, он вернулся к своей прежней работе. А через три дня, очищая свою кирку, он заметил на кончике ее крупинку золота. Он был совсем один и не позволил себе разволноваться, но чутье подсказало ему, что это была обильная рудная жила. Он продолжал работать и ощущал тяжесть желтой массы, которую он из нее извлекал.

Джек немедленно известил об этом Ленни, предложив ему приехать. Ибо Ленни туго приходилось с женой и ребенком.

Ленни приехал вдвоем с Томом. Джек не ожидал Тома. Но Том поднял на Джека свои карие глаза и сказал:

— Знаешь, я не мог вынести, чтобы Ленни стал твоим товарищем, а меня бы с вами не было. Я был твоим первым товарищем, Джек. И я сам не свой с тех пор, как мы не вместе.

— Верно, — засмеялся Джек, — ты мой первый товарищ.

— Так оно и есть, старина.

Джек показал Монике кусочек металла и поведал ей о перспективности руды. Силы Моники, чуть было не отнятые крепышами-близнецами, понемногу восстанавливались. Джек проявлял к ней большую заботливость. Прежде всего, нужно было ее хорошенько поправить. И со свойственной ей невероятной жизнеспособностью она снова стала расцветать. Дети поглощали все ее время. Старшие никогда не доставляли ей особой радости. Но с этими она возилась, как кошка с котятами. Она почти забывала ради них Джека. Он мог часами пропадать с Томом и Ленни. Даже золото не особенно прельщало ее. Но у нее было еще другого рода развлечение. Она могла снова важничать перед Томом и Ленни. Девушкой она держала себя в Вандоу, как королева. И чувствовать себя перед ними униженной было бы ей нестерпимо.

Теперь этого больше не требовалось. Муж ее был генерал и от него она имела близнецов. В его руде было золото. Разве, после всего этого, она не имела права снова держать себя с ними как королева? У нее скоро вошло в привычку, говоря о муже, называть его генералом.

— Где генерал? Он не пришел с вами?

— Он делает парад своим войскам, — насмешливо отвечал ей Ленни. Вслед за его словами появлялся Джек в своих старых лохмотьях, которые чинил ему вернопреданный Ленни. Моника так и не приучила себя к этим ничтожным, повседневным работам.

ГЛАВА XXIV

Предложение

Уже месяцы они работали на руднике, а жила все еще не была выработана. Они старались говорить о ней как можно меньше, но слух о золоте все-таки распространился.

Все трое должны были разбогатеть, а Джеку доставалось прямо-таки огромное состояние. Ореол удачи окончательно закрепил за ним прозвище «генерал». Среди всего этого благополучия пришел еще один довольно комичный подарок капризной Фортуны. Передаточной инстанцией снова явился мистер Джордж. Официальным тоном сообщая приятную новость, он одновременно пересылал полученное им письмо следующего содержания:

«Уважаемый сударь!

В первых строках своего письма шлю я вам свой почтительный привет и благодарение богу ваш дядюшка в субботу ночью изволил тихо скончаться. И хотя не мне надлежит вашей милости это сообщить, но я как ваш преданный слуга берусь за перо и что они скончались безо всяких страданий. И без сквозняков, хотя нам разрешили снять балдахин и читать вслух святое писание. А именно 24 псалом и приготовил также чернила и бумагу, чтобы написать вам и они еще долго были больны. Доктор написал красивое свидетельство о смерти, только, с позволения сказать, мы не поняли его, потому там все написано по-латыни и так что еще, с позволения сказать, наш барин был не в своем уме, упокой господи его душу. Но мы похоронили его честью и городской писарь был здесь насчет завещания, которое они написали, когда ваша милость была здесь. И все у нас в полной сохранности до вашего приезда, чему почтительнейше радуются ваши покорные слуги.

Эмма и Амос Лэвис».

Джек и Том покатывались со смеху над этим посланием, так живо напомнившим им их путешествие.

— Ура, генерал! Теперь у тебя ко всему прочему прибавилось имение, — воскликнул Том.

В своем письме мистер Джордж извещал, что Джон Грант был сыном старшей сестры матери Джека, что он всю свою жизнь страдал припадками сумасшествия, но что в один из моментов просветления он подписал составленное Ракеттом завещание, что документ этот признан действительным и что Джеку надлежит приехать в качестве законного наследника и вступить во владение.

— Не надо мне этого унылого гнезда, — сказал Джек. — Пускай поступает в казну.

— Не валяй дурака! — возразил Том. — Ты был там в темную ночь, взгляни теперь как оно выглядит при дневном свете. А если и тогда не понравится, то продай или сдай в аренду, но не уступай казне.

Таким образом Джек через две недели нехотя покинул рудник и отправился в Перт. Он считался уже богатым и известным в колонии человеком. Он горделиво ехал на красивом коне, в хорошо сшитых верховых брюках, заткнув за пояс пару пистолетов, повязав шею шелковым платком. На голове красовалась мягкая, фетровая шляпа с широкими полями, которая, в довершение к остальному костюму, делала его одновременно похожим и на золотоискателя, и на джентльмена, и на поселенца, и на разбойничьего атамана. Возможно, что в нем и была частица от каждого из них.

Мистер Джордж принял его с распростертыми объятиями, да и Джек был рад повидать старика. Он поселился у него в своей прежней комнате; та же старая кухарка готовила и подавала им. К чаю пришли, сильно пополневшая и еще более морщинистая тетя Матильда, Мери и мисс Блессингтон. Мери так и не вышла замуж за Блессингтона, но с дочерью его, превратившуюся в худенькую, благовоспитанную, застенчивую барышню, осталась в дружеских отношениях. Мистер Блессингтон остался вдовцом и, по мнению тети Матильды, все еще дожидается Мери. Мери отклонила робкое и несколько неуверенное предложение Тома. Том все еще опасался последствий своего злополучного брака.

Пожимая руки Мери, Джек почувствовал, что сердце его учащенно забилось. Говорят, что у сердца короткая память. Но когда, при виде Мери, горячая волна охватила его, он понял, что не забыл ее.

С тех пор, как Моника принадлежала ему, родились близнецы и он был занят рудником, женщины не существовали для него. Но теперь в нем пробудилась смутная мысль: «Хочу Мери второй женой». Он вовсе не хотел бросить Монику. Моника оставалась Моникой. Но и эта была ему нужна.

Тетя Матильда совсем по-старому приветствовала «милого мальчика». Но он себя вовсе не чувствовал «мальчиком» и тетка не знала как ей быть.

— Милый мальчик, как переносит Моника ваш нездоровый климат?

— Спасибо, она совсем поправилась.

— Бедное дитя, я надеюсь, что вы перевезете ее в Перт в уютную обстановку, где дети смогут получить хорошее воспитание. Какое счастье для вас, что руда оказалась такой доходной. Теперь вы сможете выстроить себе здесь дом и радовать нас своим обществом, как это сделал в свое время ваш очаровательный отец.

— Нет, сударыня, — весело ответил Джек, — я не перееду в Перт.

— Но почему же нет, мой милый? Неужели вы лишите нас своего милого общества и уедете в Англию?

— Нет, в Англию я тоже не поеду, — улыбнулся Джек.

— Что же вы собираетесь делать?

— Остаться пока на руднике.

— Ах, но ведь рудник не на вечность. Не растрачивайте, милый мальчик, в пустыне все ваши способности и обаяние, если это не вызывается необходимостью. Приезжайте и привозите в Перт всю вашу семью. Мери жаждет увидеть близнецов и милую Монику. И мы все также…

Джек продолжал улыбаться.

Нет, он ни на йоту не уступит больше эти жалким светским людишкам.

— Сколько у вас детей? — вдруг бестактно спросила тетя Матильда.

— Моих — только близнецы, но есть, разумеется, еще Джейн.

— Джейн? Джейн? Кто это Джейн?

— Джейн — это дочь Казу. Первенец Моники. — Все содрогнулись, как будто в комнате разорвалась бомба. Мисс Блессингтон покраснела до корней волос, Мери принялась разглядывать собственные ногти, а тетя Матильда возмущенно застыла в позе идола.

— Какая она? — тихо спросила Мери.

— Кто? Джейн? Она — презабавный маленький человечек. Я очень люблю ее. И мне кажется, что она на всю жизнь привязалась ко мне.

— Неужели ты судишь людей по тому, привязаны они к тебе, или нет?

— Возможно, что так. Первое качество в жизни — это храбрость, а верность — второе.

— Верность? — спросила Мери.

— Ах, я ведь не говорю о необдуманной верности на словах, я хочу сказать: верность своему внутреннему чувству.

— Я думаю, что верность — очень трудно разрешимый вопрос.

— То есть почему? — вмешалась тетка. — Даешь слово и держишь его.

— Да ведь речь идет не о верности слову, — сказал Джек. Он думал о Мери.

— Тогда мне это непонятно.

— Что тебе непонятно, Матильда? — спросил входящий с деловыми бумагами мистер Джордж.

— Молодой человек учит меня житейской мудрости. Храбрость — это самая большая добродетель. Не угодно ли вам!

— Что же, — любезно возразил Джордж, — храбрость вещь неплохая.

Он принес все бумаги, касающиеся нового владения. Джек начал довольно рассеянно просматривать их. Среди бумаг находилась чековая книжка Западно-Австралийского банка на сумму в четыреста фунтов девятнадцать шиллингов и шесть пенсов.

Джек рассказал о своем визите на ферму и о дядюшке под зеленым балдахином. Все смеялись.

— Вначале у бедняги была тяжелая болезнь. Но, несмотря на неё, он стал хорошим фермером, а в периоды выздоровления даже смышленым дельцом.

— Бабушка Эллис рассказывала мне о нем. Она говорила мне также о старшей сестре моей матери и об отце этого безумца, но…

Мистер Джордж холодно и сурово взглянул на него:

— Отец этого человека был англичанином, который много важничал, что не помешало ему, однако, соблазнить девушку, бросить ее и жениться на другой.

Джек вспомнил. Это ведь был отец Мери, седьмой сын лорда Хавордса. Какая путаница!

— Какая кутерьма царила, должно быть, здесь пятьдесят лет назад! — мягко заметил он.

— Как тогда, так и теперь.

— Мне часто вспоминается бабушка Эллис, — сказал Джек. — Она была мудрой женщиной.

— Знаете, кому я верен? — обратился он вдруг к обеим женщинам. — Я верен только самому себе. Мое внутреннее «я» указывает мне мой путь, заставляет страшиться только его, а не людей. И если бы я действительно почувствовал, что мне нужны две жены, то я и взял бы их.

— Да вы просто-напросто описываете дьявола, который толкает вас на такие вещи, — сказала тетка. — Такие мерзости нельзя произносить даже в шутку.

— Вас еще в тюрьму засадят за многоженство, — заметил мистер Джордж.

Джек рассмеялся. Ему доставляло удовольствие переполошить их всех. Он сам удивлялся своей откровенности. Сначала вид Мери привел его в смятение, теперь же глупое самодовольство и самоуверенность тети Матильды и всех этих светских людей еще больше подзадорили его.

Старик Джордж немного побаивался Джека, который беспокоил его. Но одновременно он наслаждался его присутствием. Когда речи Джека, звучали слишком дерзко, он смущенно снимал очки и, точно ослепленный, протирал глаза.

— Не глядите на меня так сурово, мистер Джордж! Я все-таки знаю жизнь лучше, чем вы!

* * *

Джек уговорил Мери поехать с мистером Джорджем и с ним на новую ферму. Она и старый адвокат ехали в экипаже, а Джек верхом. Было приятно снова очутиться в лесу. Погода стояла дождливая, пахло землей и чудный аромат опьянял Джека.

Он решил бросить рудник. Руда все равно истощалась. Он мог предоставить ее Тому. Но в таком случае надо было выбрать что-нибудь другое. Например, устроиться на новой ферме. Она была расположена в горах, недалеко от Перта и Вандоу; климат по своей мягкости напоминал английский, лесу было сколько угодно. Джек наслаждался поездкой и обилием зеленых деревьев. Про себя он думал, что хорошо бы построить новый дом, а старый предоставить Мери. Да, это была блестящая мысль!

Эмма и Амос радостно вышли им навстречу. Это тоже были верные люди. Джек помог Мери выйти из экипажа.

Они пошли осматривать имение. Новое место, новая ферма всегда вызывали в ней живой интерес, как будто бы она сама собиралась приняться за новое дело.

— Тебе не кажется, что это место подошло бы для нового дома? — спросил он ее. — Вон там, у той группы деревьев. В южной части сада.

Она внимательно осмотрела место и высказала свое компетентное мнение.

— Ты должна мне во всем помочь, — сказал он. — Моника слишком равнодушна. Не хочешь ли тоже построить здесь дом и заведовать всем? Если предпочитаешь — можешь поселиться в старом.

— Это было бы чудесно, чудесно! Иметь свой собственный дом и кусочек земли!

— В таком случае нет ничего проще.

— Как хорошо! — воскликнула она.

Он видел, что Мери мечтает исключительно о доме, о земле, и о своей роли «тетушки» для Моники и детей. Она храбро и решительно собиралась начать свою стародевичью жизнь. Но это совершенно не входило в его расчеты. Такая «тетушка» ему вовсе не была нужна.

Они направились к дому и осмотрели его. Дом Мери понравился. Все слегка обветшало, но содержалось в чистоте и аккуратности. Эмма пекла пирожки и по комнатам разносился тонкий запах подгорелого теста. Мери зажгла лампу в маленькой гостиной, пододвинула стул и уселась за стол разглядывать альбом с фотографиями. Взглянув на первую фотографию, Джек невольно вздрогнул: он увидел читающую старую даму в кружевном чепце и пышном шелковом платье; старый господин в белых брюках, старомодном сюртуке и бакенбардах стоял, небрежно облокотившись на ее стул. Такая же фотография красовалась на почетном месте в альбоме его матери: ее родители.

— Взгляни-ка! Это мой дед и бабушка. Тот самый, который отрезал ногу бабушке Эллис!

Мери внимательно посмотрела на фотографию.

— Какой он, по-видимому, был властный человек. Надеюсь, что ты не такой.

Мери перевернула страницу и увидела портрет двух молодых дам. Кто-то крестообразно перечеркнул лицо одной из них. Это, вероятно, были тетки Джека.

— Не его ли это мать? — спросила Мери. — Как она хороша!

Джек взглянул на портрет молодой женщины. В своем пышном платье и изящных локонах она совсем не выглядела чьей-либо матерью.

Подняв голову, Мери увидела в зеркале лицо Джека, строго сжатый, но слегка насмешливый рот, раздувшиеся ноздри и пристальный, самоуверенный взгляд. Это властное лицо было новым и почти испугало ее. Ее бросило в жар при мысли о том, как близко он стоит от нее.

Перевернув еще одну страницу, она слегка вскрикнула. Там была фотография молодого франта с опущенными черными усами, с черными бакенбардами и с большими черными, томными глазами. Он был снят с тросточкой в изысканно-сентиментальной позе. Над карточкой было написано каким-то странным почерком:

Досточтимый Джордж Рат

Проклятый отец.

— Ах! — воскликнула Мери и закрыла лицо руками. Она, очевидно, узнала в молодом франте своего отца.

— Ты уже видела когда-нибудь эту фотографию?

Но Мери, закрыв лицо руками, была не в силах выговорить ни слова.

— Не мучься понапрасну, — сказал он ей. — Все мы более или менее одинаковы. Совершенных людей нет.

Мери встала и вышла из комнаты. Через несколько минут пришел мистер Джордж.

— Что случилось с Мери? — недоуменно и с досадой спросил он.

Джек пожал плечами и показал фотографию. Старик нагнулся, взглянул на нее и рассмеялся. Затем положил ее к себе в карман.

— Да, надо признаться, все женщины бегали за ним по пятам. Мать Мери была безумно влюблена в него, когда ему было далеко за пятьдесят. А женился на ней потому, что она считалась богатой невестой. Но бедняжка умерла слишком рано и он ничего не получил, равно как Мери, потому что была его дочерью.

Старик насмешливо улыбнулся.

— Он умер в Сиднее несколько лет назад. Бедняжка Мери вне себя. Мы всегда скрывали от нее это.

— Пусть привыкает! — сказал Джек, которому не понравилась сентиментальная легенда старика.

— К чему привыкает?

— Надо же ей когда-нибудь пожить собственной жизнью.

— Что вы хотите сказать? Такого рода жизни она, пока я жив, вести не будет.

— Что же, ей в таком случае оставаться старой девой?

— Вот еще! Старой девой! Она выйдет замуж, если захочет!

Они пошли в кухню, где был накрыт вечерний чай. Мери поджидала их. Она вполне овладела собой, только была грустнее обычного.

Джек подсмеивался над ней и поддразнивал.

Как только кончили ужинать, Джек встал и пошел посмотреть свою лошадь. Мери взглянула на него, когда он брал шляпу и фонарь; ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Ты не надолго?

— Разумеется, нет! — Но в сущности он рад был уйти. Ему не сиделось с Мери и стариком. Он бродил взад и вперед по конюшне, намереваясь устроиться в ней на ночь. Хижина на руднике была ему больше по вкусу. От убранства буржуазных квартир его просто тошнило. Он никогда не сможет жить на этой ферме. Вся атмосфера не нравилась ему. Он задыхался в ней. Его тянуло опять либо на Север, либо на Запад.

Внезапно он услышал чьи-то шаги; к нему пробиралась Мери:

— Случилось что-нибудь с лошадью?

Она заметила разложенное на соломе одеяло.

— Кто здесь спит?

— Я.

— Позволь принести тебе, по крайней мере, простыни! — воскликнула она. — Дай хоть прилично постелить тебе.

Он рассмеялся.

— Что это значит «приличная постель»? Разве эта — неприличная?

— Неудобная, — с достоинством ответила Мери.

— Для меня удобно. Я ведь не приглашал тебя спать здесь.

— Ты больше не придешь? — спросила она, направляясь к двери.

— Разве здесь не лучше? В доме как-то душно. Послушай, Мери, я не думаю, что смогу жить здесь когда-нибудь.

— Что ты собираешься в таком случае делать?

— Право, не знаю. Это я выясню, когда вернусь на рудник. Но не хочешь ли ты получить это имение? Я отдам тебе его, если хочешь. Ты, в сущности, самая близкая родственница покойного.

— Почему ты хлопочешь обо мне?

— Я вернулся ради тебя. Я же говорил тебе, что приду за тобой. Вот я и пришел.

— Ты теперь женат на Монике.

— Конечно. Но леопард ведь не меняет шкуры, когда уходит со своей самкой в логовище, Я сказал, что приду и пришел.

— А Моника? — насмешливо спросила Мери.

— Моника? Да, она, как тебе известно, моя жена. Но не единственная. Почему нет? Она ничего от этого не потеряет!

Они молча пошли обратно в гостиную, где мистер Джордж читал какие-то бумаги.

— Я все обдумал, мистер Джордж, — сказал Джек, — и решил, что я здесь жить не буду. Я отправлюсь на северо-запад и займусь там скотоводством. Это мне больше по вкусу, нежели хлебопашество и молочное хозяйство. Поэтому это имение я предлагаю Мери. Пусть она им распорядится по своему усмотрению. У меня такое чувство, что эта ферма по праву принадлежит ей.

Мистер Джордж давно уже втайне лелеял эту мысль и испытывал досаду, когда Джек так спокойно вступил во владение.

— Разве можно раздаривать такое имущество?

— Почему же нет? Денег у меня достаточно. Я гораздо охотнее подарю ферму Мери. Но если Мери не пожелает принять от меня это имение, то прошу вас кому-нибудь продать его.

— Я во всяком случае отказываюсь, — заявила Мери.

— Это еще почему? Что за глупости, если молодой миллионер желает тебе преподнести владение!

— Не хочу, не хочу! — раздраженно повторяла Мери.

— Мери, — сказал Джек, — пойдем на воздух, послушаем, как поет соловей.

— Пойди ненадолго, если хочешь, — согласился старик.

Она нехотя пошла за Джеком по двору в сторону конюшни. У двери она остановилась в нерешительности.

— Приходи ночевать ко мне в конюшню! — сказал он ей необычайно низким, грудным голосом и с замирающим сердцем.

— Ах, Джек! — жалобно воскликнула она. — Ты женат на Монике — я не могу — ты принадлежишь Монике. Зачем ты мучаешь меня?

— Я вовсе не мучаю тебя. Приходи ко мне. Я тебя тоже люблю.

— Но ты любишь и Монику?

— Я буду любить ее в свое время. Теперь я люблю тебя. Я не разбрасываюсь. Сперва у меня одна, потом другая. Приходи в конюшню ко мне и к лошадям.

— Перестань мучить меня! Я ненавижу себя. Ты хочешь сделать из меня рабыню!

— Почему рабыню? А кто ты теперь? Рабыня предрассудков.

— Я сама это знаю. Покойной ночи! — Она повернулась и убежала в дом.

Он был поражен! Он не ожидал, что Мери сбежит от него. Может ли он теперь добиться своего другим путем? Почему же нет? Даже если весь мир восстанет против него — почему нет?

ГЛАВА XXV

Обратный путь

Но на обратном пути в Перт, когда Мери молча и чопорно сидела в коляске, а мистер Джордж был погружен в собственные мысли, когда они проезжали мимо чужих ферм и люди раскланивались с ними, когда синее море распласталось перед глазами, Джек думал: «Следовало быть осмотрительнее. Впредь буду хитрее. Мир холоден и осторожен и кровь у него холодна, как у муравьев и тысяченожек. Все люди готовы убить меня, потому что я не похож, как они, на муравья. Мери тоже была бы этому рада… Она считала бы себя отомщенной. А старина Джордж подумал бы: так ему и надо! Все были бы довольны, кроме Тома и Ленни… Даже Моника, хотя она мне и жена. Она тоже считает меня достойным всяческой кары, потому что я не таков, как ей хочется… Поэтому одним уголком своей души она ненавидит меня и если бы я протянул руку, она ужалила бы смертельно, как скорпион. Так было всегда. Таковы были тетки, отец. Мать не убила бы меня, но даже и она не помешала бы сделать это другим… Мне кажется, что на всем свете только Джейн, дочка Казу, любит меня таким, каков я есть… Странно, все близкие готовы душу за меня отдать, когда им кажется, что я солидарен с ними. Если бы я умолял Мери отдаться мне, сознавая, что это грех и так не должно быть, но на коленях молил бы ее об этом, она немедленно прибежала бы ко мне. И Моника торжественно простила бы меня, если бы я в раскаянии пришел молить ее о прощении. Но оттого, что я презираю все эти россказни о грехе, не умею валяться в ногах, заявляю, что прав, и нахожу, что для обеих женщин — честь жить открыто в моем доме, они готовы убить меня.

А я-то, дурак, хотел создать свой собственный мирок! Я вспомнил Авраама и других ветхозаветных праотцов. Я мечтал приобрести в северной части страны землю, большое пространство необработанной земли, построить дом и обзавестись хозяйством. Я хотел, как Авраам, жить там с моими женами и детьми моих жен, с Томом, с Ленни и их семьями… Жить честно, просто, бесстрашно… В конце года делить прибыль поровну между всеми. Мечтал, что дети мои явятся новой расой, с новой, полной отваги верой в новое человечество… Свой собственный мирок… Да разве он был бы возможен с этими людьми? Нет, нет, мне суждено быть одному, всегда одному»…

ГЛАВА XXVI

Всадник на караковом жеребце

Выехав из Перта, Джек вздохнул с облегчением. До рассвета оседлал он лошадь и поехал вдоль реки. Он любил природу, раннее утро, ощущение новизны. В отношениях с посторонними людьми он был обычно приветлив и ладил почти со всеми. Но с близкими был скуп на слова, неуступчив и зачастую придирчив. Поэтому больше всего страдали от него его же друзья. Он отлично знал, как тяжело приходится Монике и Ленни от его неприступности и заносчивости. Все это пришло ему в голову в то время, когда он ехал вдоль реки на своем караковом жеребце. Казалось, жеребец тоже наслаждался ездой, если Джек ехал один. Общества, в особенности людского, он не выносил.

Джеку, когда он — как после неудачи с Мери — бывал недоволен собой, необходимо было очутиться на лошади. Только езда верхом возвращала ему душевное равновесие.

Этим ранним утром, в успокоительно-приятном общении с верным животным, ему внезапно явилось сознание ненужности для него людей и тех поверхностно-доброжелательных отношений с ними, которые так заполняли большую часть его жизни. Вводить людей в заблуждение такого рода отношениями входило для него в привычку и отчасти было в его характере. Прирожденная приветливость и доброта боролись в нем с протестом против всего направления современной жизни как духовной и эстетической, так и интеллектуальной. Прирожденная доброта одерживала верх, тепло воспринимала случайно встреченного до той поры, пока этот случайно встреченный не обнаруживал общечеловеческих свойств и тем самым не вызывал у Джека гнева и отвращения. В этом заключалась вся дилемма.

Теперь он чувствовал, что должен измениться, что эти поверхностные отношения ничто иное, как самообман.

Из-за гор появилось яркое солнце. Джек остановился у харчевни. Он привязал лошадь к дереву, а сам вошел. Пахло жареным мясом, а он сильно проголодался.

Джек только принялся за еду, как лошадь его стала неистово ржать. Он прислушался. Снова громкое ржание его Адама, а издали послышалось ответное ржание кобылы. Он быстро вышел. Адам стоял, откинув голову, и сверкающими глазами смотрел на дорогу. Как он был хорош! На солнце он блестел словно отлитый из бронзы. А по дороге мчалась дымчато-серая лошадь; наездница — молоденькая, раскрасневшаяся барышня тщетно старалась совладать с ней. Но справиться было невозможно. Кобыла отвечала жеребцу звонким ржанием. И еще раз прозвучал низкий, как колокол, и глубокий призыв жеребца. Барышня, ехавшая верхом, была мисс Блессингтон. Джек схватил своего упиравшегося коня, втолкнул его в конюшню и запер, не обращая внимания на раздававшийся оттуда стук копыт и бурное ржание. Молодая кобыла мчала свою беспомощную, раскрасневшуюся наездницу прямо к конюшне. Джек снял девушку с седла и придержал лошадь.

— Я выпущу ее на выгон, — сказал Джек.

— Пожалуйста.

Он с тревогой поглядывал на конюшню, где обезумевший жеребец, казалось, что-то сокрушал.

— Не пустить ли обоих на выгон? — предложил Джек. — Это было бы самое разумное.

— Да, — смущенно ответила она. — Я тоже думаю, что это будет самое правильное.

— Каково зрелище! — весело крикнул вернувшийся с выгона Джек. Вы ничего не будете иметь против, если у вашей кобылы будет жеребенок от моего красавца?

— Нисколько. Я буду очень рада.

— Вы случайно приехали сюда?

— Нет, я надеялась встретить вас. Мери сказала, что вы собираетесь рано уехать.

— Вы хотели встретиться со мной? — удивился Джек.

— Не знаю, так хотелось.

— Какая экспансивность! — засмеялся он. Девушка сперва пристально и лукаво взглянула на него, как бы обороняясь, но затем весело рассмеялась ему в ответ.

— Почему вы так внезапно уехали?

— Вовсе не внезапно. Мне надоело.

— Надоело? Что?

— Все.

— Даже Мери?

— Главным образом Мери.

Она еще раз пристально, удивленно и вопросительно посмотрела на него и снова засмеялась.

— Отчего, главным образом, Мери? По-моему она очень мила. Она была бы такой хорошей мачехой.

— Неужели вам хочется иметь мачеху?

— Да, очень. Отец захотел бы тогда освободиться от меня; я стала бы ему только помехой.

— Вам хочется, чтобы от вас освободились?

— Да, очень.

— Отчего?

— Мне хочется уехать.

— В Англию?

— О нет, только не это, никогда! Я хочу уехать из Перта. В необитаемые места, на Северо-Запад.

— Зачем?

— Чтобы уехать.

— От чего?

— От всего, просто-напросто от всего!

Ее необыкновенная решимость и самонадеянность забавляли Джека. Он никогда еще не встречал такого оригинального, курьезного маленького существа.

— Вы должны приехать к нам, когда мы будем с Моникой на Северо-Западе. Хотите?

— Охотно. Когда это будет?

— Скоро. Еще в этом году. Можно передать Монике, что вы приедете? Она будет рада женскому обществу.

— Вы уверены, что я не помешаю?

— Уверен. Вы для этого достаточно осторожны.

— Это только с виду.

— Когда же вы приедете?

— Когда угодно. Хоть завтра. Я совершенно самостоятельна. У меня есть маленькое наследство от матери, вполне достаточное для моих потребностей. Притом я совершеннолетняя. Я думаю, что если я уеду, отец женится на Мери. Я бы очень этого хотела.

— Почему?

— Это дало бы мне свободу.

— На что вам свобода?

— Да на все! Смогу тогда свободно дышать, свободно жить, свободно не выходить замуж. Я отлично знаю, что они хотят выдать меня.

— За кого?

— Ах, ни за кого определенно. Просто выдать замуж. Понимаете?

— А вы не хотите этого?

— Нет, конечно, нет. Не за тех людей, которых я знаю. Не за таких мужчин. Никогда.

Он громко рассмеялся, и она, взглянув на него, засмеялась тоже.

— Вы не любите мужчин? — спросил он, улыбаясь.

— Нет, не люблю. Они мне противны.

Ему необыкновенно нравились ее лаконичные, спокойные определенные ответы.

— Всех мужчин вообще?

— Пока да. Вообще мысль о браке мне противна. Я ненавижу его. Мне кажется, ничего не имела бы против мужчин, если бы с ними не был связан вопрос о браке. Я не могу примириться с браком.

— А мужчины вне брака?

— Не знаю, пока нет, невозможно.

— Что невозможно?

— Мужчины. В особенности один мужчина.

Джек умирал со смеху. Она была чем-то совершенно новым для него. Она знала свет и общество лучше, чем он, и ее ненависть к ним была яснее, определеннее и упорнее. В этом отношении она опередила его.

— Хорошо, — сказал он, как бы заключая с ней союз. — На Рождество мы пригласим вас к себе.

— Согласна!

— Итак, решено?

— Великолепно! — улыбнулась она. — Мне кажется, вы из тех, которые держат данное слово.

Она встала. Успокоившихся лошадей поймали и оседлали. Она посмотрела сперва на его огненного жеребца, потом на свою дымчатую и рассмеялась.

— Что из этого выйдет? Точно солнце обручилось с луной!

— Действительно! — воскликнул он, подсаживая ее на седло.

— До поры до времени наши пути расходятся, — сказала она.

— До Рождества. Но тогда, не правда ли — лунная царица навестит солнечного царя? Приведите с собой кобылу. В то время она должна будет жеребиться.

— Конечно, приведу! До свидания, до Рождества! Я верю, что вы сдержите слово!

— Сдержу. До свидания, до Рождества!

Он весело пришпорил лошадь. Если Мери и была поражением, то эта встреча была настоящей, неожиданной победой.

Лошадь бежала крупной, веселой ритмичной рысью. Дорога, удаляясь от моря, шла вглубь страны. У последнего холма он оглянулся и посмотрел еще раз на залитый солнцем океан. Затем стал спускаться вниз, в безмолвный кустарник, в котором когда-то заблудился.

Самсон и Далила

С автобуса, что ходит от Пензанса в Сент-Джаст-в-Пенвисте, сошел мужчина и повернул на север, в горку, держа на Полярную звезду. Было всего только полседьмого, но уже высыпали звезды, с моря налетал холодный ветерок и троекратно, ровно пульсировал в ранних сумерках хрустальный луч маяка под утесами.

Мужчина был один. Он шел своей дорогой уверенно, может быть, правда, чуть настороженно, и с любопытством озирался по сторонам. Из темноты, подобно памятникам некоей исчезнувшей цивилизации, то и дело вставали очертания полуразрушенных копров, торчащих над оловянными шахтами. Там и сям, разбросанные по мглистым косогорам, сиротливыми огоньками мерцали окна шахтерских домов, излучая убогий уют, в одиночестве кельтской ночи.

Мужчина шагал твердой поступью, все так же зорко и с любопытством поглядывая вокруг. Он был высок, ладно скроен и, по всей видимости, в расцвете сил. Какая-то скованность ощущалась в развороте его широких плеч, на ходу он слегка клонился вперед, как нагибаются, когда хотят казаться ниже ростом. Но не сутулил плечи, а шел с прямой спиной, слегка подаваясь вперед от бедер.

Время от времени ему попадались навстречу горняки-корнуоллцы, коренастые, приземистые, толстоногие, и с каждым он неизменно здоровался, как бы подчеркивая, что он здесь свой. Слова он произносил на западно-корнуоллский лад. Мужчина шагал по унылой дороге, поглядывая то на огоньки жилья на суше, то на далекие огни на море, где, завидев Лонгшипский маяк, меняли свой курс суда, и вид у мужчины был немного взволнованный и довольный собой; внимательный, приятно возбужденный, он двигался по курсу как хозяин положения, уверенный в своей силе.

Постепенно дорогу обступили дома — начинался шахтерский поселок, запущенный, беспорядочный, застроенный как попало, знакомый ему с давних пор. Слева, отступя от дороги, приветливо светились на тесной площади окошки трактира. Вот оно! Он бросил пытливый взгляд на вывеску: «Шахтер у камелька». Нет, имени хозяина не разобрать. Мужчина прислушался. Оживленный гомон разговора, хохот, и женский заливистый смех в хоре мужских голосов.

Пригнув голову, он шагнул в тепло освещенного трактира. Здесь горела лампа, по выскобленному добела сосновому столу были раскиданы карты, черные, белые, красные; из-за стола встала дородная женщина, и кое-кто из мужчин-горняков оторвался от игры и поднял голову.

Отворачиваясь от взглядов, незнакомец прошел к стойке. Он был в кепке, надвинутой на самые глаза.

— Добрый вечер! — вкрадчиво пропела хозяйка.

— Добрый вечер. Мне кружку эля.

— Кружку эля, — подхватила хозяйка услужливо. — Холод нынче — зато ясно.

— Да, — коротко согласился мужчина. И, когда от него больше ничего не ждали, прибавил: — По времени года и погодка.

— В аккурат по времени, в самый аккурат, — сказала хозяйка. — Правда ваша.

Мужчина сразу поднес кружку к губам и осушил до дна. Со стуком опустил ее на оцинкованную стойку.

— Теперь повторим.

Женщина нацедила ему пива, и он, взяв кружку, отошел ко второму столу, у очага. Хозяйка, помедлив минуту, вновь села к игрокам, на прежнее место. Она уже приметила гостя: рослый, видный, хорошо одет и нездешний.

Правда, выговор у него был немного в нос, как у любого шахтера из местных, — смесь корнуоллского с североамериканским.

Незнакомец положил ногу на каминную решетку и стал смотреть на огонь. Смуглый румянец играл на его красивом лице с четким, как у исконного корнуоллца, очерком бровей и бездумным выражением темных корнуоллских глаз. Казалось, он целиком ушел в свои мысли. Но вот он принялся наблюдать за игроками.

Хозяйка, дородная, пышущая здоровьем, была темноволоса, с карими небольшими быстрыми глазами. Ее распирало от избытка жизненных сил, она предавалась карточной игре с таким азартом, что невольно заражала мужчин, — они горланили, хохотали, а женщина, покатываясь со смеху, хваталась за грудь.

— Ой, батюшки, умираю! — задыхаясь, приговаривала она. — Нет, в самом деле, мистер Тревороу, так нечестно. Или мы честно играем, слышите, или я бросаю карты!

— Честно? Да кто ж это играет нечестно? — восклицал мистер Тревороу. — Уж не хотите ли вы сказать, миссис Нанкервис, будто я передергиваю?

— Да, хочу. И скажу — передергиваете. Не у вас ли на руках пиковая дама? То-то, и нечего дурачить меня. Я же знаю, дама у вас, не будь я Алиса Нанкервис!

— А, так вас зовут Алисой? Тогда ладно, получайте даму…

— Ну, что я говорила? Видали вы такого когда-нибудь? Ох и проста, небось, женушка у вас, как я погляжу!

И она вновь заливалась смехом. В разгар веселья с улицы вошли четверо в военной форме: коренастый невысокий сержант средних лет, молодой капрал и два молоденьких солдата. Хозяйка откинулась на спинку стула.

— Батюшки! Никак служивые возвернулись — и, похоже, окоченели до смерти…

— До смерти! — вскричал сержант. — Но еще не совсем, мамаша.

— Не совсем, но около того, — хмуро буркнул один из солдат.

— Надо думать, голубчики вы мои. И закусить, я полагаю, не прочь?

— Не мешало бы.

— Сперва не грех промочить горло, — сказал сержант.

Хозяйка захлопотала, готовя выпивку. Солдаты расположились возле очага и протянули руки к огню.

— Вам ужин сюда подавать? — спросила она. — Или на кухне будете?

— Давайте сюда, — ответил сержант. — Здесь оно вроде бы уютнее — если вы, конечно, не против.

— Кушайте, милые, где вам любо, кушайте на здоровье!

Она скрылась. Через минуту в дверях появилась девушка лет шестнадцати. Высокого роста, свежая, с темными, юными, ничего не выражающими глазами и четким очерком бровей, с незрелой мягкостью и бездумностью чувственной кельтской натуры.

— А вот и Марианна! Вечер добрый, Марианна! Как жизнь молодая? — встретил ее хор приветствий.

Она отвечала каждому негромким голосом, с каким-то своеобразным, тихим и очень милым достоинством. Она и двигалась мило, с безотчетной грацией, словно витая мыслями где-то вдалеке. Она вообще держалась как бы на отдалении, вся повадка ее дышала скромностью. Незнакомец, сидя у камина, с интересом наблюдал за нею. Пытливое, острое, непроизвольное любопытство изображалось на его смуглом и румяном лице.

— Я бы тоже поужинал у вас, если можно, — сказал он.

Она обратила к нему свой взгляд, ясный, не замутненный мыслью взгляд неземного существа.

— Надо спросить у матери, — сказала она. Голос ее был легок, как вздох, певуч и нежен. — Хорошо, — почти шепотом сказала она, возвратясь из кухни. — Что вам подать?

— А что у вас есть? — спросил он, глядя ей в лицо.

— Есть холодное мясо…

— Вот и славно.

Незнакомец уселся на конце стола и начал есть вместе с усталыми, притихшими солдатами. Теперь внимание хозяйки целиком сосредоточилось на нем. Ее брови круто сошлись к переносице, на широком здоровом лице было написано смятение, но пристальный взгляд небольших карих глаз сулил недоброе. У этой крупной, широкой в кости женщины глаза были небольшие, цепкие. Одета она была во фланелевую кофточку довольно кричащей расцветки и в черную юбку.

— Что будете пить за ужином? — спросила она с новым, недобрым оттенком в голосе.

Он принужденно поерзал на скамье.

— Да уж как начал с эля, так и продолжу.

Она нацедила ему еще кружку. Потом подсела за стол к нему и солдатам и впилась в незнакомца пристальным взглядом.

— Вы что же, из Сент-Джаста прибыли?

Он поднял на нее свои темные и ясные, непроницаемые корнуоллские глаза и, помолчав, ответил:

— Нет, из Пензанса.

— Из Пензанса! И неужели рассчитываете сегодня поспеть назад?

— Да нет. Нет…

Незнакомец не сводил с нее широко открытых, ясных глаз, похожих на отшлифованные до блеска агаты. В женщине пробуждался гнев. Это было заметно по ее лицу. Но голос ее звучал по-прежнему вкрадчиво, подобострастно:

— Я так и думала — но вы не в наших краях живете?

— Нет… нет, я живу не здесь. — Всякий раз он отвечал не сразу, словно что-то стояло между ним и любым вопросом, обращенным к нему извне.

— А, понятно, — сказала она. — Значит, у вас тут родня.

Опять он посмотрел ей прямо в глаза, точно принуждая ее взглядом к молчанию:

— Да.

Больше он ничего не прибавил. Хозяйка порывисто встала. Гнев резче проступил на ее лице. В этот вечер не было больше ни смеха, ни игры в карты, хотя в обхождении с мужчинами она оставалась по-матерински благодушной и услужливой. Но все равно мужчины присмирели, они слишком хорошо знали и побаивались ее.

Ужин был съеден, посуда убрана со стола, а незнакомец все не уходил. Оба молоденьких солдата пошли спать, приветливо кинув на прощание:

— Спокойной ночи, мамаша. Спокойной ночи, Марианна.

Незнакомец и сержант скупо переговаривались о войне — шел первый год ее, о новой армии, часть которой была расквартирована в этом районе, об Америке.

Небольшие хозяйкины глаза то и дело метали в гостя молнии, буря в ее груди с минуты на минуту нарастала, а он по-прежнему не трогался с места. В ней все ходило ходуном, она едва сдерживалась, и в этом было что-то страшноватое, противоестественное. Она секунды не могла усидеть спокойно. Ее грузное тело как бы помимо воли совершало внезапные, резкие движения, но минуты тянулись, а гость все сидел, и ее сердце грозило разорваться от томления. Она следила, как движутся стрелки на часах. Уже и капрал отправился спать, остался только коротко стриженный пожилой сержант, маленький и жилистый, как терьер.

Хозяйка сидела за стойкой, негодующе шурша газетой. В который раз она демонстративно посмотрела на часы. Без пяти десять, наконец-то!

— Господа, время! — объявила она сдавленным от бешенства голосом. — По домам, голубчики. Прошу — время. Желаю всем спокойной ночи!

Мужчины потянулись к выходу, коротко прощаясь с нею. До десяти часов оставалась одна минута. Хозяйка встала.

— Всех прошу, — сказала она. — Я запираю.

Последний из шахтеров скрылся за порогом. Женщина, большая, грозная, стояла, придерживая дверь. А незнакомец, расстегнув черное пальто, сидел себе возле огня и курил.

— У нас закрыто, сударь, — раздался задушенный, зловещий голос хозяйки.

Сметливый, маленький, схожий с терьером сержант тронул незнакомца за руку.

— Закрывается заведение, — сказал он.

Незнакомец, не вставая с места, обернулся и перевел с сержанта на хозяйку живые, темные, блестящие, как полированные камни глаза.

— Я сегодня остаюсь здесь, — коротко сказал он на своем корнуоллско-американском наречии.

Хозяйка стала как будто выше ростом. И странно, жутковато завела глаза.

— Вот как? — воскликнула она. — Да ну? Это кто ж так распорядился, позвольте спросить?

Он снова поднял на нее глаза:

— Я распорядился.

Машинальным движением она закрыла дверь и, как большая грозная птица, надвинулась на него. Ее голос окреп, он звучал хрипловато:

— Что значит «я», скажите на милость? Кто вы такой, чтобы распоряжаться в моем доме?

Он следил за нею, не шевелясь.

— Ты знаешь, кто я такой, — проговорил он. — Во всяком случае, я знаю, кто ты такая.

— Ах, да? Серьезно? И кто же я такая, объясните, если не затруднит?

— Хозяйка моя, вот кто. Законная жена. И ты это знаешь не хуже меня.

Женщина содрогнулась, будто в ней что-то взорвалось. Глаза ее бешено вспыхнули, она завела их снова.

— Знаю? — крикнула она. — Еще чего! Ничего я такого не знаю. Ничего! Вообразил, будто можно зайти в трактир и так это, между прочим, заявить, будто я ему жена, — а я и поверила! Нет, уважаемый — уж не ведаю, как вас величать, — вы обознались. Никакая я вам не хозяйка, так что будьте любезны, ступайте отсюда сию минуту подобру-поздорову, покуда я не кликнула людей, чтобы вас выставили.

Незнакомец поднялся, слегка вытянув шею в ее сторону. Он был хорошо сложен, этот корнуоллец в расцвете сил.

— Ты что это, а? Или не узнала меня? — проговорил он певучим голосом, невыразительным и глуховатым, но настойчивым: — всякий уловил бы в нем сходство с голосом хозяйкиной дочери. — Я бы тебя, например, узнал где хочешь. Верь слову! С единого взгляда узнал бы. Уж ты мне поверь.

Женщина смешалась.

— Мало ли что, — ответила она отрывисто. — Мало ли кто что скажет. Это проще простого. Мое имя на десять миль кругом почитай что всякий знает и уважает. А вот кто такой вы — неизвестно.

Она подбавила в голос яду:

— Прямо говорю — знать вас не знаю. Чужой и чужой — я вас, думается, и в глаза-то никогда раньше не видала.

Ее богатый оттенками голос звучал ядовитой насмешкой.

— Нет, видала, — все с той же основательностью возразил мужчина. — Очень даже видала. Имя ты носишь мое, и Марианна у тебя — от меня, она моя дочка. А сама ты — моя хозяйка, и это сущая правда. Не будь я Уилли Нанкервис.

Он произнес это как очевидную истину. На его красивом лице сквозь неусыпную настороженность проступало железное упорство, и это упорство бесило хозяйку больше всего.

— Ах ты, злодей! — крикнула она. — Как у тебя совести хватило, злыдень, явиться в этот дом и разговоры со мной разговаривать? Подлец ты после этого, вот ты кто!

Он окинул ее взглядом.

— Согласен, — хладнокровно сказал гость. — Все справедливо. — Он чувствовал себя неловко перед этой женщиной. Но он не боялся ее. Было в нем что-то непроницаемое, подобное его глазам, блестящим, как отшлифованные агаты.

Трактирщица выпрямилась во весь рост и угрожающе подступила к нему.

— Вот и убирайся из этого дома, понятно? — Она топнула ногой в порыве ярости. — Сию же минуту!

Он следил за каждым ее движением. И видел, что ее подмывает ударить его.

— Нет, — проговорил он с мягким нажимом. — Я же сказал, что останусь здесь.

Он робел, зная, на что она способна, но это ничего в нем не меняло. Женщина на мгновение замялась. Ее янтарно-карие небольшие глаза сузились, как у тигрицы, превратясь в две щелки слепой, лютой ярости. Мужчина поежился, но не дрогнул. И тут она спохватилась. Она кликнет войско себе на подмогу.

— Это мы еще посмотрим, останетесь вы или нет. — Жутковато, странно заведя глаза, она повернулась и бурно удалилась из комнаты. Мужчина прислушался: вот она поднялась по лестнице, вот постучала в дверь одной из спален.

— Солдатики, вы не сошли бы на минутку вниз? — раздался ее голос. — Вы мне нужны. У меня тут затруднение.

Гость снял кепку, снял черное пальто и бросил и то и другое на скамейку, стоящую позади него. Черные волосы его были коротко острижены и тронуты на висках сединой. Темно-серый, отлично сшитый костюм американского покроя и рубашка с отложным воротником сидели на нем превосходно. Сразу скажешь: преуспевающий, статный, видный мужчина. Некоторая окостенелость в развороте его плеч происходила оттого, что, работая на рудниках, он дважды ломал себе ключицу.

Маленький, похожий на терьера сержант исподтишка разглядывал его.

— Это, стало быть, супруга ваша? — спросил он, указывая кивком в сторону ушедшей женщины.

— Она самая, — коротко отчеканил мужчина. — Законная жена.

— Давно не виделись с нею, похоже?

— Шестнадцать годов будет, в марте месяце.

— Хм-м!

С этим лаконичным заключением сержант снова задымил трубкой.

Хозяйка между тем возвратилась, ведя за собой трех молодых солдат — они вышли, слегка сконфуженные, в одних носках, брюках и нижних рубашках. Женщина в театральной позе остановилась у конца стойки и воскликнула:

— Этот человек нипочем не желает уходить из моего дома, он заявляет, что остается здесь ночевать! Вы сами знаете, мне негде его положить, — верно? И потом, у меня нет в заводе пускать на ночлег всех проезжающих. А он все равно собирается остаться! Только, покуда я жива, этому не бывать, и слово мое твердо до последнего вздоха! Не бывать этому, если вы, ребята, и впрямь мужчины и не откажетесь помочь женщине, за которую некому заступиться.

Глаза ее сверкали, лицо разрумянилось. Она стояла, прямая и воинственная, словно амазонка.

Молодые солдаты не совсем ясно представляли себе, как им себя вести. Один из них покосился на мужчину, второй — на сержанта; третий потупил взгляд и застегнул подтяжки на другую пуговицу.

— Ваше какое слово, сержант? — спросил один, с озорными чертенятами в глазах.

— Говорит, что он якобы муж миссис Нанкервис, — отозвался сержант.

— Никакой он мне не муж! Я до сегодняшнего дня и в глаза-то его не видала. Это обман и больше ничего, наглый обман.

— Ну что ты врешь, будто в глаза меня раньше не видела, — огрызнулся, стоя у очага, мужчина. — Мы с тобой женаты, а девушка эта самая, Марианна, — наша общая дочь, и ты это прекрасно знаешь.

Солдаты глазели на них с интересом; сержант как ни в чем не бывало попыхивал трубкой.

— Да-а, — пропела хозяйка, с бесконечным ехидством покачивая головой. — Вас послушать — выходит куда как складно. Да вот беда — не верим мы ни единому слову, а чем вы все это докажете? — Она злорадно усмехнулась.

Мужчина помолчал, направив на нее изучающий взгляд.

— Тут и доказывать нечего, — сказал он.

— Нет уж, извините! Тут как раз есть что доказывать, сударь, — вот именно, есть! — выпевало хозяйкино ехидство. — Не на таких напали простачков, чтобы глотали без разбору, чего бы им кто ни наплел.

На мужчину это не произвело впечатления. Он все так же стоял у очага, хозяйка — у оцинкованной стойки, опираясь на нее рукой, а на полпути между ними сидел на скамье сержант и курил, закинув ногу на ногу; молодые солдаты, в нижних рубашках и подтяжках, нерешительно топтались в полутьме за стойкой. Наступила тишина.

— У вас, миссис Нанкервис, есть известия насчет того, где обретается ваш благоверный? — степенно заговорил сержант. — Жив он, вообще?

Неожиданно из глаз хозяйки хлынули горячие, крупные слезы, и молодые солдаты оцепенели от неожиданности.

— Ничегошеньки мне о нем не известно, — рыдала она, нащупывая в кармане носовой платок. — Оставил меня, когда Марианна была совсем махонькая, в Америку подался на рудники, а прошло примерно полгода — замолк, и с тех пор словечка не написал мне, гроша медного не прислал. Жив он, злодей, или помер — мне неизвестно. Если я слышала что о нем, так только худое, а который уж год и вовсе ничего не слышу. — Она зарыдала еще горше.

Золотисто-смуглый человек у камина наблюдал, как она страдает. Он был испуган, удручен, озадачен, однако от всех этих чувств ничего в нем не менялось.

В комнате не раздавалось ни звука, кроме бурных рыданий хозяйки. Мужчины, все как один, были потрясены.

— Вам, может, сегодня и правда уйти? — с подкупающим благоразумием обратился к мужчине сержант. — Пускай сперва все уляжется, а там, глядишь, и договоритесь как-нибудь. Если дело и впрямь обстоит, как она сказала, тогда особо-то много вам требовать от нее, видимо, не приходится. Тем более и нагрянули вы сюда вроде уж нежданно.

Хозяйка горестно всхлипывала. Мужчина смотрел, как колышутся ее большие груди. Они как будто завораживали его.

— Как я с ней обходился — это к делу не относится, — отвечал он. — Я вернулся и желаю остановиться в своем доме, во всяком случае, на какое-то время. Вот вам и весь сказ.

— Безобразие, — багровея, проговорил сержант. — Покинуть женщину на столько лет, а потом объявиться и вламываться к ней насильно! Форменное безобразие, и притом не дозволенное законом.

— Законом? Плевать я хотел! — новым, полным силы голосом воскликнул мужчина. — Я из этого трактира сегодня не уйду.

Женщина оглянулась на солдат, стоящих позади нее, и ядовито-медоточивым тоном заговорила:

— Что же, ребятушки, так мы ему и спустим? Сержант Томас? Так и спасуем перед варваром и негодяем, который в Америке на рудниках такую вел жизнь, что и язык-то не повернется вымолвить, бросил бедную женщину с ребенком на руках — бейся одна, как умеешь, — а нынче надумал вернуться, поломать ей всю жизнь и заграбастать ее сбережения? Сущий стыд, если никто за меня не вступится, — стыд и позор!..

Солдаты и маленький сержант ощетинились, задетые за живое. Хозяйка нагнулась и пошарила под прилавком. Потом, незаметно для мужчины, стоящего поодаль у огня, швырнула в полутьму за стойкой сплетенную из травы веревку, какими обвязывают тюки с товаром, — веревка легла у ног молодых солдат.

Тогда женщина выпрямилась, готовая действовать.

— Полно упрямиться, — обратилась она к пришельцу рассудительным, холодно-урезонивающим тоном, — надевай-ка пальто да и ступай отсюда. Будь мужчиной, а не зверюгой хуже германца какого-нибудь. Ночлег ты себе без труда отыщешь в Сент-Джасте, а коли нечем заплатить, сержант наверняка не откажется ссудить тебе пару шиллингов.

Теперь взоры всех были прикованы к гостю. А он, словно завороженный, словно неким бесовским умыслом одержимый, смотрел сверху вниз на хозяйку.

— Деньги у меня есть, — сказал он. — Можешь не волноваться за свои сбережения, у меня своих покуда хватает.

— Ну что ж, — урезонивала она его примирительно-холодным, почти глумливым голосом, — тогда надень пальто и ступай туда, где тебе будут рады, — будь мужчиной, а не зверюгой-германцем.

Увещевая и подзадоривая, она как бы невзначай подступила совсем близко к нему. Мужчина, с высоты своего роста, следил за нею одурманенным взглядом.

— И не подумаю, — возразил он. — Никуда я не пойду. Сегодня ты меня устроишь на ночлег.

— Ой ли! — воскликнула женщина. И вдруг, обхватив его руками, повисла на нем всей своей многопудовой тяжестью, крича солдатам:

— Хватайте веревку, ребята, вяжите его! Альфред, Джон — живее!..

Мужчина рванулся, дико озираясь, напрягая мощные мускулы. Но и женщина была не из немощных, и к тому же очень грузная, она вцепилась в него мертвой хваткой. Ее лицо у его груди, ужасное в своем мстительном ликовании, смотрело на него снизу вверх, и мужчина рывком отдернул голову, отстраняясь от этого взгляда. Солдаты, которые в первую минуту испуганно взирали, как раскачивается из стороны в сторону новоявленный Лаокоон, пришли между тем в движение, и самый резвый метнулся вперед с веревкой. Она слегка запуталась.

— Давай сюда конец! — крикнул сержант.

Тем временем мужчина, натужась всем своим большим телом и судорожно пытаясь высвободиться, делал резкие движения, так что женщину шмякало то о скамью, то об стол. Но она, пригвоздив ему руки к бокам, обвилась вокруг него, точно грузная каракатица. Мужчина, напрягаясь, покачивался, и они кружили по комнате, с грохотом натыкаясь на мебель, заставляя солдат отскакивать в стороны.

Резвый солдат изловчился и с помощью расторопного сержанта захлестнул мужчину веревкой. Женщина тяжело сползла ниже, и они обмотали его еще несколько раз. В кутерьме жертва опрокинула стол и рухнула на него. Веревку затянули так туго, что она впилась в тело гостя. Женщина теперь сжимала руками его колени. Один из солдат, осененный блестящей мыслью, подбежал и связал незнакомцу ноги подтяжками. Скамейки валялись вверх тормашками, опрокинутый стол отъехал к стене, но мужчина был связан по рукам и ногам. Он затих, полулежа, привалясь к столу.

Женщина встала и обессиленно опустилась на скамейку у стены. Грудь ее тяжело вздымалась, язык отнялся; ей казалось, что она умирает. Связанный мужчина лежал, привалясь к опрокинутому столу, пиджак у него весь скомкался под веревкой и задрался выше поясницы. Солдаты, несколько ошалелые, но разгоряченные схваткой, сгрудились вокруг него.

Мужчина затрепыхался опять, безотчетно напирая на веревку, глубоко и шумно дыша. Лицо, золотистое от загара, побагровело, он снова натужился. Жилы вздулись у него на шее. Но веревка не поддавалась, и он обмяк. И вдруг неожиданно дрыгнул ногами.

— Еще пару подтяжек, Уильям! — возбужденно крикнул солдат. Он навалился на ноги пленника и ухитрился обмотать ему подтяжкой коленки. Тот вновь затих. Слышно было как тикают часы.

Женщина смотрела на поверженного человека, на прямые, сильные ноги и руки, на мощную, усмиренную путами спину, лицо с широко расставленными глазами — так бычок на телеге, увязанный в рогожу, тужится в немом усилии, запрокидывая голову назад. Смотрела и торжествовала.

Связанное тело забилось снова. Она смотрела, не отрываясь, как перекатываются буграми мускулы — на плечах, на бедрах, на длинных стройных ногах. Даже теперь он мог разорвать веревки. Ей стало страшно. Но бойкий солдатик уселся мужчине на плечи, и через несколько мгновений опасность миновала — пленник затих окончательно.

— Ну как, — сказал, обращаясь к нему, благоразумный сержант, — если мы вас развяжем — даете обещание, что уйдете и не будете больше буянить?

— Здесь, в доме, я не позволю его развязывать! — крикнула женщина. — Я ему ни на грош не доверяю!

Все примолкли.

— Можно вынести наружу и там развязать, — сказал резвый солдат. — А если вздумает баловать, тогда позовем полицию.

— Да, — сказал сержант. — Можно и так. — И другим, полным суровости голосом опять обратился к пленнику: — Мы вас снаружи развяжем, а вы наденете пальто и без шума уйдете — договорились?

Мужчина не отозвался; он лежал, как связанное животное, широко открыв темные, блестящие глаза. Минута прошла в озадаченном молчании.

— Ладно, порешили, — раздраженно сказала женщина. — Выволакивайте его отсюда без долгих разговоров, и будем дом запирать.

Солдаты так и сделали. Подняв мужчину, они вчетвером неуклюже вынесли его на безлюдную площадь перед трактиром; за ними, неся пальто и кепку, вышла хозяйка. Молодые солдаты проворно сдернули с ног пленника подтяжки и поскорее юркнули в дом. Они были в одних носках, а звезды на дворе обжигали холодом. Они сгрудились в дверях, выглядывая наружу. Мужчина недвижно лежал на холодной земле.

— Ну вот, — понизив голос, сказал сержант, — теперь вы, хозяюшка, идите в дом, а я ему малость ослаблю узел — дальше он сам сумеет распутать.

В последний раз она взглянула на растерзанного, связанного по рукам и ногам мужчину; он уже сидел на земле. Потом вошла в дом, и тотчас вслед за нею — сержант. Слышно было, как они запирают двери и закладывают ее на засов.

Мужчина, сидя на земле, задвигался, напрягся, пытаясь ослабить веревку. Но даже сейчас высвободиться оказалось не так-то просто. Со связанными руками, он не без труда поднялся на ноги, подошел к старой каменной ограде и стал тереть веревку о неровный ее край. Веревка — в сущности, косица, сплетенная из травы, — быстро разлохматилась, лопнула, и мужчина сбросил с себя путы. Он был весь покрыт ушибами. Болели руки, исполосованные веревкой. Он медленно растер их. Потом поправил на себе костюм, нагнулся, надел кепку, кое-как натянул пальто и побрел прочь.

Очень ярко горели звезды. Размеренно пульсировал в ночи чистый, как хрусталь, луч маяка под утесами. Точно во сне, мужчина брел по дороге мимо кладбища. Потом остановился и долго стоял, прислонясь к какому-то забору.

Очнулся он от того, что у него сильно замерзли ноги. Он встряхнулся, собрался с мыслями и в ночном безмолвии повернул назад, к трактиру.

Трактир стоял, погруженный в темноту. На кухне, правда, горел свет. Мужчина помедлил в нерешительности. Потом тихонько приналег на дверь.

К его удивлению, дверь оказалась незапертой. Он вошел и неслышно притворил ее за собой. Спустился с приступка, обогнул стойку и шагнул в освещенную кухню. В кухонной плите потрескивали ветки дрока; перед плитой сидела его жена. Широко разведя колени, она устроилась прямо перед плитой на стуле, придвинутом к решетке. Когда он вошел, она оглянулась через плечо, но ничего не сказала. И опять уставилась на огонь.

В маленькой, узкой кухне было тесно. Мужчина бросил кепку на стол, покрытый желтоватой клеенкой, и примостился спиной к стене возле очага. Жена его сидела, все так же разведя колени, опираясь ногами на стальную решетку и уставясь в огонь немигающим взглядом. Ее кожа была гладкой и розовой в бликах огня. Все в доме сверкало чистотой. Мужчина тоже сидел молчаливо, понурив голову. Так текли минуты.

Каждый ждал, когда другой заговорит. Женщина наклонилась вперед, засовывая торчащие хворостины глубже в печь сквозь прутья решетки. Он поднял голову и взглянул на нее.

— Все спать легли, что ли? — спросил он.

Но она наглухо замкнулась в молчании.

— Холодина-то какой на улице, — заметил он, словно рассуждая сам с собой.

И положил руку — большую, рабочую, но хорошей формы руку — на жарко начищенную крышку плиты, черную и гладкую, как бархат. Женщина упорно не поворачивала головы в его сторону, но сама нет-нет да и косилась на него незаметно, краем глаза.

Мужчина, напротив, не сводил с нее блестящих глаз с расширенными, мерцающими, словно у кота, зрачками.

— Я бы в любой толпе распознал тебя, — сказал он. — Хоть и не ожидал, что ты эдак раздобреешь. Ишь, как хорошо поправилась.

Она еще несколько секунд хранила молчание. Потом, не вставая, круто повернулась к нему лицом:

— Погулял пятнадцать годочков да и припожаловал как ни в чем не бывало? Кто ты есть после этого, сам посуди? Думаешь, я не слыхала, как ты время проводил — и в Батт-сити, и еще кое-где?

Он и теперь не отвел от нее безмятежного, до прозрачности ясного взгляда.

— Да, — сказал он. — Ездит народ туда-сюда, временами и до меня о тебе кой-чего доходило.

Женщина гордо выпрямилась.

— И что же это тебе на меня клепали? — величественно произнесла она.

— Почему клепали? Просто рассказывали, что, дескать, живешь — не тужишь, дела идут отлично, и всякое такое.

Голос его звучал сдержанно, ровно. В ней с новой силой всколыхнулся гнев. Но она подавила его — отчасти, сознавая, что собеседник небезопасен, но больше, пожалуй, оттого, что так безбожно красива была эта голова, эти прямые, словно нарисованные, брови; она не в силах была ожесточиться.

— А вот мне про тебя говорили другое, — сказала она. — И больше говорили дурного, чем хорошего.

— Вполне возможно, — согласился он, глядя на огонь. «Давненько не видел, как горит дрок», — подумалось ему. Они помолчали; хозяйка наблюдала за выражением его лица.

— И ты еще называешь себя мужчиной! — проговорила она, скорее не с гневом, а с презрительной укоризной. — Бросить женщину, как ты меня бросил, не заботясь, что с ней будет, а после этого объявиться, и, главное, молчком, как будто так и надо.

Он подвинулся на стуле, расставил ноги и, опершись руками на колени, упорно продолжал смотреть в огонь, ничего не отвечая. Черноволосая, коротко стриженая голова его очутилась так близко от женщины, что она чуть не отпрянула назад, точно он мог ее укусить.

— Это, по-твоему, называется вести себя как мужчина? — повторила она.

— Да нет, — отозвался он, подталкивая пальцами в огонь концы веток. — Как это называется? Как ни назови, оно вроде бы ничего не меняет.

Она наблюдала за каждым его движением. Молчание, которым прерывался их разговор, с каждым разом тянулось все дольше, хотя ни он, ни она не сознавали этого.

— А все же интересно знать, как ты о себе понимаешь! — запальчиво, с обидой воскликнула она. — Просто интересно — за кого ты себя принимаешь? — Возмущаясь, она откровенно недоумевала.

— Что ж, — сказал он и, подняв голову, оглянулся на нее. — Пускай другие отвечают за свои прегрешения, а я уж за свои как-нибудь отвечу сам.

Ей как будто сердце охватило горячей волной, когда он поднял к ней лицо. Она отвернулась, тяжело дыша, едва сохраняя власть над собой.

— Ну а меня ты за кого принимаешь? — с откровенной беспомощностью спросила она его.

Подняв к ней лицо, он скользнул взглядом по мягкой округлости ее щек, по пышной, мягко вздымающейся груди.

— За женщину в самом лучшем виде, — отвечал он с той немногословной прямотой, которая всегда имела такую власть над ней. — Экая стать, я таких нигде не встречал, провалиться мне, да притом и краля такая. Вот не думал, что ты так приятно раздобреешь, — ей-ей, не думал, не гадал.

Горячая волна залила ей сердце под пристальным взглядом этих агатовых, блестящих глаз.

— Как же краля, то-то ты пятнадцать лет любовался!

Он сидел, не отвечая, смотря на нее все так же напряженно-внимательно.

И вдруг встал. Она невольно вздрогнула. Но он лишь уронил коротко:

— Жарко здесь стало.

Стянул с себя пальто, бросил его на стол. Женщина между тем опасливо затаила дыхание.

— Фу ты, че-ерт, досталось же моим рукам от веревки, — протяжно сказал он, растирая себе руки и плечи.

Она сидела, все так же опасливо притаясь на стуле.

— Ох и востра же ты, что так меня подловила, а? — Он медлительно усмехнулся. — Лихо расправилась со мной, ох и лихо. Не растерялась — не-ет, чтоб я пропал.

Он сел и подался вперед, ближе к ней.

— Я на тебя за это зла не держу — ей-ей, не держу. Уважаю в женщине удаль. Бой-баба — это по мне.

Она лишь молча глядела в огонь.

— Мы с тобой с самого первоначала воевали. И что же — только ты меня увидела, как в ту же минуту принялась за старое. Востра, черт меня подери, — я и опомниться не успел. Бедовая, пропади я пропадом, умеешь постоять за себя. Разве другая бы меня эдак одолела? Не-ет, другую такую во всей Америке не сыщешь, чтоб я пропал. Хороша женщина, в наилучшем виде, — честно говорю, самый сок.

Она сидела, глядя в огонь, и молчала.

— Молодец, боевая — лучше и желать нельзя, не сойти мне с этого места, — сказал он, протягивая руку и тихонько, несмело трогая ложбину между полными, теплыми ее грудями.

Она вздрогнула всем телом. Но продолжала глядеть в огонь, а рука его тем временем украдкой забиралась все глубже в ложбину между ее грудей.

— И не подумай, что я нищим вернулся, за милостыней, — говорил он. — У меня не то что тысяча фунтов, а и поболе наберется за душой, не сомневайся. А что мне вместо здрасьте руки вяжут — это в самый аккурат мне по нраву, правда. Но чтобы ты отрекалась, что ты мне жена, — такому не бывать…

Рубеж

Катрин Фаркуар и в сорок лет оставалась красивой и, хотя утратила былую стройность, привлекала пышной и зрелой женственностью. Носильщики-французы суетились вокруг нее, казалось, даже чемоданы этой дамы будят в них чувственность. К тому же Катрин одаряла их непомерно щедрыми чаевыми. Во-первых, она никогда не знала цены деньгам, а во-вторых, панически боялась недоплатить, да еще услужливому мужчине.

И впрямь смешно смотреть, как эти французы — и не только носильщики — суетятся вокруг нее, величают «мадам». Сколько чувственности в их обхождении! Ведь она немка, из бошей. За пятнадцать лет супружества с англичанином — вернее, с двумя англичанами — она в сути своей не изменилась. Как родилась дочерью немецкого барона, так ею и осталась, и душою и телом, хотя и обрела в Англии вторую родину. Да и по виду немка: свежее, моложавое лицо, крепко сбитая фигура. Впрочем, как и у большинства людей, в жилах ее текла не только немецкая кровь, были у нее в роду и русские, и французы. Она часто переезжала из страны в страну, и все вокруг уже изрядно приелось. Можно понять, почему так суетились парижане, ловили для нее такси, уступали место в омнибусе, предлагали меню в ресторане, подносили чемоданы — для них это почти плотское удовольствие. Катрин они очень забавляли. И что греха таить, парижане пришлись ей по душе. Угадывала она в них мужское начало, хотя и иное, нежели в англичанах. Завидит парижанин миловидное лицо, пышную фигуру, искорку беспомощности в глазах и самозабвенно бросается на помощь. Катрин отлично понимала, что с сухой и внешне суровой англичанкой или американкой французы не стали бы церемониться. И их отношение Катрин полностью разделяла: нарочитая самостоятельность вредит любой женщине.

На Восточном вокзале французам, конечно, в каждом пассажире мерещился бош, и носильщики держались с показной, почти детской заносчивостью, впрочем, скорее по привычке. Однако Катрин Фаркуар проводили до самого ее места в первом классе — все с той же плотоядной готовностью. Как-никак мадам путешествует одна.

В Германию она ехала через Страсбург, в Баден-Бадене ее поджидала сестра. Филип, ее муж, тоже был в Германии — корреспондентом от своей газеты. Катрин порядком надоели газеты и их высосанные из пальца «корреспонденции». Филип, правда, человек умный и по журналистским меркам незаурядный.

Она давно убедилась, что и весь ее круг составляли в основном люди незаурядные. С заурядными она не водилась никогда, а все Выдающиеся (да еще с большой буквы) давно и основательно вымерли. Да и нынешняя жизнь, насколько она знала, такова, что в ней нет места истинно выдающейся личности. Зато она кишмя кишит ничтожными заурядностями, да и незаурядных людей хватает. Видимо, думалось ей, так и должно быть.

Но иной раз закрадывались сомнения.

К примеру, Париж, его Лувр, Люксембургский сад, Нотр-Дам — все это для Выдающихся. Места эти так и взывали к великим духам прошлого. А «заурядные» и «незаурядные» людишки точно воробьи: дерутся из-за крох да пачкают дворцовый мрамор.

Париж воскрешал для Катрин ее первого мужа, Алана Анструтера, рыжеволосого воина-кельта, отца ее двоих ныне взрослых детей. Жила в Алане сверхъестественная убежденность, что обычные человеческие мерки не для него. И откуда она взялась, Катрин так и не разгадала. Сын шотландского баронета, капитан шотландских стрелков — возгордиться вроде бы не с чего. У Алана была привлекательная внешность, неистовые голубые глаза, ему шла форма, даже килт — юбка шотландского стрелка. Ничто, даже нагота не умаляли его мужественности, сухопарое тело дышало отвагой и властностью. Не по нраву Катрин пришлась лишь его непоколебимая внутренняя уверенностью в собственном превосходстве, своей избранности. Алан был умен и допускал, что генерал А. или полковник Б. по положению выше его. Но столкнись он с кем-нибудь из них, сразу на худом лице надменно выгибалась бровь и в почтительное приветствие вкрадывалась едва заметная презрительная нотка.

Сколь бы избранным Алан себя ни сознавал, добился он в делах житейских не очень многого. Неоспоримо одно: Катрин любила его, а он — ее. Правда, когда дело касалось их врожденной избранности, коса находила на камень. Ибо очаровательная Катрин, подобно царствующей в улье пчеле, полагала, что только ей должны воздаваться самые высокие почести.

Неуступчивый и высокомерный, Алан ни словом не попрекал ее, лишь порой в его взгляде вспыхивали ярость, оторопь и негодование. Это оторопелое негодование было просто невыносимо. Да что, в конце концов, он о себе мнит?!

Суровый неглупый шотландец с философским складом ума, но обделенный чувствами. Обожаемого ею Ницше он презирал. Как стерпеть такое! Алан представлялся себе скалой, о которую разобьются все волны современного ему мира. Однако они не разбивались.

Тогда Алан всерьез занялся астрономией и стал разглядывать в телескоп другие миры, один дальше другого. Казалось, он нашел в этом успокоение.

Десять лет прожили они вместе, потом судьба разлучила их, хотя они по-прежнему страстно любили друг друга. Ни простить, ни уступить один другому не мог — мешала гордость, а связать свою жизнь с кем-либо со стороны тоже мешало высокомерие.

С университетской скамьи Алан водил знакомство с другим шотландцем — Филипом. Тот учился на адвоката, но занялся журналистикой и весьма преуспел. Невысокий брюнет, умный, хитрый, проницательный. Женщин в нем как раз и привлекали проникновенный взгляд черных глаз да некая загадочность маленького смуглого шотландца. И еще одним замечательным свойством обладал он: словно любящий пес, умел одарить теплом и лаской. Причем в любую минуту, стоило лишь захотеть. Долгие годы Катрин относилась к нему весьма прохладно, даже чуть пренебрежительно, но потом подпала под чары темноглазого хитреца.

— Эх ты! — бросила она как-то Алану, разозлившись на его господское высокомерие. — Тебе даже невдомек, что женщина тоже живое существо! В этом тебе до Филипа далеко! Он неплохо разбирается в женской душе.

— Ха! Этот плюгавый… — И Алан наградил друга презрительно-непристойным эпитетом.

Однако знакомство их не угасло, в основном стараниями Филипа, он необычайно сильно любил Алана. А тот лишь равнодушно снисходил. Впрочем, он привык к Филипу, а привычка значила для него много.

— Алан поразительный мужчина! — делился Филип с Катрин. — Истинный мужчина, таких мне не доводилось встречать.

— Ну почему же? — удивилась Катрин. — А себя вы разве не считаете истинным мужчиной?

— Ну что вы, я совсем не такой. Я всегда уступаю, подчиняюсь — в этом моя сила. Могу увлечься, потерять голову, правда, до сих пор всякий раз удавалось ее вновь найти. Алан же, — голос у Филипа зазвучал почтительно и даже с завистью, — Алан же никогда не потеряет головы. Таких мужчин я больше не встречал.

— Если бы! — вздохнула Катрин. — Алана легко обвести вокруг пальца, сыграв на чем угодно, хотя бы на тщеславии.

— Нет, вам это полностью не удастся, — возразил Филип. — Его просто невозможно обмануть. Все, что для него в жизни имеет смысл, проверено им раз и навсегда. Проверено на истинность, понимаете? Весь он в этом — истинен до мозга костей и другим быть просто не может.

— Ну, вы его переоцениваете, — презрительно фыркнула Катрин.

Но когда позже в разговоре с мужем они коснулись Филипа и Алан лишь равнодушно пожал плечами, Катрин не стерпела:

— Плохой ты друг!

— Друг? — переспросил он. — Никогда не принимал его за друга. Если он считает меня своим другом, так это его дело. Меня он решительно никогда не интересовал и не интересует. Он совсем другой человек, между нами стена.

— Тогда не позволяй ему считать себя твоим другом. Не позволяй преклоняться перед тобой, скажи прямо, что это тебе не по душе.

— Говорил не раз. Его это лишь умиляет. По-моему, он и не представляет наших отношений по-иному.

И Алан вернулся к своему телескопу.

Пришла война, а с ней и разлука с Аланом, его полк отправляли во Францию.

— Ну вот, теперь тебе расплачиваться за то, что вышла замуж за солдата. Еду сражаться с твоими соотечественниками. Вот как обернулось.

Она даже не заплакала — так больно ударили его слова.

— До свидания! — Он нежно и крепко поцеловал ее в губы. Как-никак, прощался со своей женой.

Обернулся, во взгляде — и нежность и забота мужа о любимой женщине. А еще читалось в голубых глазах смирение перед судьбой. И от этого взгляда вскинулась душа Катрин. Переменить бы все! Переменить бы прошлое, весь ход истории, чтобы отвратить эту ужасную войну! В потайном уголке души еще теплилась надежда; ее всесильная любовь и воля способны пустить историю по другому руслу, даже вспять.

Но в привычно-ласковом мужнином поцелуе, в его объятиях, во взгляде угадала она отрешенность и смирение и поняла, что ее надеждам не сбыться. Что вся сила, вся власть ее материнского и женского сердца — ничто перед неодолимым течением человеческой судьбы. Правильно говорил Алан: лишь мужской холодный и сильный разум, приемля неодолимые невзгоды, способен угадывать течение судьбы, которое принесет его к спасительным берегам. Но сперва нужно выдержать эту долгую череду невзгод.

На мгновение дрогнула ее воля, отчаялась душа. Но вот Алана уже нет. И сразу в глубине ее существа возродились прежние уверенность и сила.

Немалым утешением стал для нее Филип. Он проклинал войну и все, что ее породило, считая, что человечество должно признать ее величайшей и позорнейшей ошибкой.

Катрин, однако, чуяла немецким своим нутром, что это не ошибка. Война явилась как неизбежность, даже как необходимость. Но любовь Филипа несказанно успокаивала, и мало-помалу Катрин приходила в себя.

Алан не вернулся. Весной 1915 года он пропал без вести. Катрин не горевала по нему. И представляла его не иначе как живым. Она даже ликовала. Еще бы: теперь пчелка-царица расправит крылья, ей покорится весь мир, ей — Женщине, Матери, Кормилице с хлебным колосом в руке, а не Мужчине с мечом.

Филип всю войну прошел журналистом, отстаивая гуманность, истину и мир. И безмерно утешая Катрин. В 1921 году она вышла за него замуж.

Хоть и отмерен уготованный нам жребий — осталось лишь отрезать по этой мерке, — иной раз промедлит десница судьбы, будто кто отведет ее.

Поначалу новое замужество радовало Катрин, успокаивало душу, услаждало плоть — могла ли она желать лучшего в тридцать восемь лет? Он и ласкал, и утешал, и предугадывал любое ее желание.

Потом Катрин стала замечать в себе необъяснимые и все более путающие перемены. Она сделалась неуверенной и нерешительной, словно заболела. Жизнь казалась все скучнее и фальшивее, такого чувства она раньше не испытывала. Она даже не сопротивлялась и не страдала. Тело омертвело, не внимало окружающему. Жизнь обернулась мерзостной трясиной.

Порой тоска отступала, и Катрин, как и прежде, радовалась жизни. Но вскоре вновь накатывала мутная волна, и Катрин задыхалась, чувствуя себя ничтожной и жалкой. Но почему, почему виделось ей в этих переменах собственное ничтожество? Конечно, сознание это жило лишь в самом сокровенном уголке души и никоим образом не было заметно со стороны.

Вновь ей стал вспоминаться Алан, его неумолимый и жесткий нрав, но теперь, не давая воли сердцу, Катрин вспоминала о первом муже без злобы и враждебности. К памяти о нем прибавилось даже некоторое благоговение. Катрин противилась этому. Благоговеть она не привыкла.

Как по-разному складывалась ее жизнь с мужьями: первый — неутомимый борец, прирожденный воин, всю жизнь с обнаженным мечом; второй — хитроумный миротворец, верткий и умный суеслов, пытающийся уравнять весы справедливости.

Филип был умнее ее. Он возвысил Катрин, пчелку-царицу, Мать, Женщину, ее суждения, хитроумно подладился под нее, вверил ей вершить справедливый суд. Но, крепко завязав ей глаза, выносил все решения сам.

Катрин смутно догадывалась об этом. Но лишь догадывалась, ибо стараниями Филипа, не могла убедиться воочию. Он, словно фавн, исподволь завораживал ее взор, заволакивал пеленой.

Порой она задыхалась: не хватало воздуха, простора. И перед глазами появлялось угловатое, жесткое и властное, но такое бесхитростное лицо Алана, и на душе делалось легко, как в былые годы; сладострастная душная пелена спадала, мерзостная трясина отпускала, и душа воспаряла, радуясь бескрайней небесной стихии. Даже споря с нею.

Именно такое чувство нахлынуло на нее на борту парохода, пересекавшего Ла-Манш. Будто рядом Алан, а Филипа вообще не было. Будто Филип всего лишь портняжка, снимавший с нее мерку в ателье. Тогда-то, во время своего одинокого путешествия из Англии во Францию по холодному, неприветливому проливу и утвердилось в ней это чувство: Филипа никогда не было, а муж у нее один — Алан. Муж и по сей день. И едет она к нему.

Потому она и блаженствовала в Париже, потому и благоволили к ней французы: приятно видеть женщину, очарованную мужчиной, грезящую им наяву. Какие бы ни складывались отношения между народами, главное — отношения между мужчиной и женщиной.

Сейчас поезд вез Катрин на восток. На душе неспокойно: и тревожно, и радостно. Словно в былые дни, когда она навещала в Германии родной дом. Нет, в былые дни, но не в те, а когда она возвращалась к Алану. Всякий раз, когда она ехала к нему, ей казалось, что поезд несет ее словно на крыльях, какие бы чувства к мужу она в тот момент ни питала. Даже наверняка знала, что Алан обойдется с ней грубо и жестоко, растопчет ее любовь, но все равно летела на крыльях.

А к Филипу она ехала всегда с необъяснимой неохотой, как к чужому. Впрочем, лучше вообще о нем не вспоминать.

Задумавшись, она смотрела в вагонное окно, не замечая холодного зимнего пейзажа. Вдруг словно кто-то толкнул ее, и она прозрела. Серая равнина, пашня, земля на полях, что прах погибших, тонкие, голые, окоченевшие деревья, точно проволочное заграждение по обочинам уводящих в небытие дорог. Средь деревьев проглянул разрушенный дом, потом разоренная деревня: остовы домов, как гнилые зубы, на ровной, прямой улице.

Внезапно ее пронзил ужас — наверное, поезд проезжает долину Марны, страшное место. На берегах этой реки и окрест из века в век складывают головы люди в бесславных боях. Рубеж, на котором и по сей день истребляют друг друга народы романских и германских кровей.

Может, в этой пепельно-серой земле покоится и ее муж.

Невыносимо! Лицо у нее посерело от ужаса. Бежать бы отсюда без оглядки.

«Знай я, что поедем этой дорогой, — подумала она, — выбрала бы кружный путь через Базель.»

Поезд сделал остановку в Суассоне, от одного названия по спине поползли мурашки. Нужно взять себя в руки и ни на что не обращать внимания. Завтрак подоспел как избавление. В вагоне-ресторане она села напротив невысокого французского офицера в небесно-голубой форме. Он менее всего походил на военного. Простодушное, милое, почти детское лицо, невинный взгляд — его сохраняют под маской так называемой порочности многие французы. В его обществе Катрин стало много легче. Его бутылка красного вина съехала по тряскому столу на ее половину, и она переставила ее — офицер застенчиво поблагодарил поклоном. Какой милый! Найдись женщина, которой понравился бы такой мужчина, и он с готовностью отдал бы ей всего себя.

Однако ее самое сейчас все это не волновало. Мужчины, женщины, кто-то любит, кто-то любим…

После завтрака, разморенная жарой в вагоне и белым вином — выпила в ресторанчике полбутылки, — Катрин заснула, хотя ноги ей припекало: из-под железной решетки на полу веяло жаром. И в полудреме ей представилось, что вся минувшая жизнь — это мираж, обман. И солнце в небе ненастоящее, словно огромный глаз прожектора, над которым курится дымок, оно освещает какие-то ненастоящие кусты и деревья, освещает так ярко, что ночь кажется солнечным днем. Все призрачно, и вся ее жизнь под этим ярким, но фальшивым солнцем — точно роскошный бал, призрачный сон. И все ее чувства, и любовь, и страх, что ее можно потерять, — все мираж. А как же боялась она, что, пока идет война, потеряет любовь: больше не полюбит сама и никто не полюбит ее. И вот теперь даже страх этот кажется пустым и надуманным.

За Филипа она уцепилась, как утопающий за соломинку. И вот сейчас оказывается, что и страх, и ее спасение — все мираж.

Что же тогда явь? Если любовь, самое сильное начало в ее душе, — лишь самообман, что же тогда истинно? Бесплотные тени умерших?

За окном стемнело. Поезд миновал Нанси. Она бывала в этих краях еще девочкой. В половине восьмого Катрин приехала в Страсбург, здесь придется заночевать, поезд в Германию — только утром.

Русоволосый крепыш-носильщик заговорил с ней на эльзасском диалекте. Он вызвался проводить Катрин до гостиницы, конечно немецкой, и не отставал ни на шаг, охраняя добросовестно и со знанием дела, будто приставлен к ней часовым. Как это не похоже на французов!

Вечер выдался холодный и ненастный, однако, поужинав, Катрин решила сходить в собор. Он запомнился ей еще с той призрачной жизни.

По улицам гулял студеный, колючий ветер. Город словно вымер, и исчезло его обаяние. Редкие коренастые пешеходы разговаривали на гортанном эльзасском диалекте. Вывески магазинов почти все французские, но на многих внизу снисходительный перевод на немецкий. Витрины буквально ломятся от товаров с некогда немецких фабрик Мульхаузена и окрестных городов.

По мосту она перешла через реку, едва различимую в ночной мгле. Вдоль берега на мостках стоят будки прачек, даже сейчас, в тусклом свете электрических фонарей, видно, как несколько женщин наклонились над темной водой и полощут белье. Катрин вышла на просторную площадь, и сразу рванул леденящий ветер, на площади ни души. Город покорился, на этот раз стихии.

А вдруг она забыла, как пройти к собору? Вон застыл француз-полицейский в голубой пелерине и высокой фуражке, сиротливо и неприкаянно; в этом грубом эльзасском городе его французский лоск нелеп, точно шелковая заплатка на толстом сукне. Она подошла и спросила по-французски, далеко ли собор. Полицейский указал ей первый поворот налево. Катрин не заметила в нем враждебности, лишь томление: оттого что зима, оттого что это чужой город, оттого что рядом извечный рубеж.

Французам всегда присуще чувственное томление, в неотесанных эльзасцах такого не сыскать.

Ей вспомнилась узенькая улочка, нависшие над тротуаром дома, почерневшие крыши, высокие фронтоны. И вдруг из черной глубины, словно наваждение, надвигается черная с пурпуром, подавляющая своим величием громада собора, взирающего с высоты на ничтожных суетных горожан. Построен собор из темно-красного камня, и по ночам кажется, будто сотворен он из плоти и крови. Огромное, необычно высокое здание проступило перед Катрин в ночи. Где-то в вышине, точно грудь великана, виднеется круглое окно-розетка, еще выше, теряясь в небесах, взметнулись венчающие собор каменные шпили.

Стоит собор, грозно нацелившись в свинцовое зимнее небо. Помнится, в детстве душа Катрин так и рвалась вслед за устремленными ввысь шпилями. А сейчас багрово-пурпурный, точно окровавленный, Великан выглянул из-за туч и замер — вот-вот шагнет и спокойно, неумолимо раздавит.

Душа Катрин преисполнилась безотчетного первобытного страха перед таинственной демонической силой. Какой необычный собор — ровно языческий храм. Огромное каменнозубое чудище, в жилах которого древняя бунтарская кровь, замерло, готовясь к наступлению на серых, как прах, людишек. Смутная догадка забрезжила в сознании Катрин: за скорбным пеплом, за желто-зеленой ядовитой пеленой нашей цивилизации издревле следит напоенное кровью чудище, дожидаясь своего часа, чтобы сокрушить нашу хрупкую чистую жизнь; и тогда вновь закипит кровь у него в жилах, воспрянут былая гордость и сила.

Даже с земли страшен кровавый великан, затмевающий бога, которому призван служить.

Словно кто-то вдруг скатал черный свиток ночного неба, и отчетливо проступили контуры страшного чудища, изготовившегося к нападению.

Двери собора и слева и справа заперты. Катрин собралась уже уходить, но, повернувшись, заметила на мостовой мужчину, он стоял невдалеке от почты, такой неуместной на соборной площади. Катрин мгновенно узнала темную неподвижную фигуру — Алан! Он стоял одиноко и отрешенно.

И не сделал ни шагу в ее сторону. Катрин замерла в нерешительности, потом пошла ему навстречу, будто бы к почте. Вот он совсем близко и все так же стоит не шелохнувшись. Катрин поравнялась с ним, сердце у нее замерло, и тут он обернулся и в упор, чуть сверху, взглянул на нее.

Да, это Алан, хотя лица в пурпурно-черных тенях почти не различить.

— Алан! — прошептала она.

Он не ответил, лишь властно положил ей руку на плечо, бессловесно и повелительно, как в далекие времена их супружества. От легкого прикосновения она послушно повернулась, и они не спеша пошли по главной улице мимо галереи еще освещенных магазинов.

Катрин взглянула в его лицо: оно потемнело, приобрело пурпурный оттенок, таким она никогда его не видела. Вроде и чужой, и все ж таки он. И все еще — ни слова. Что ж, и это в его обычае. Губы плотно сжаты, глаза внимательны, но бесстрастны. Ночь окутала его молчанием, хоть и непроницаемым, но не холодно-равнодушным. Скорее горделиво-отчужденным и трепетным, какое окружает диких зверей.

Катрин сознавала, что идет рядом с привидением. Но нисколько не боялась. Будто все это в порядке вещей. Напротив, к ней даже вернулось давнее полузабытое ощущение покоя и наслаждения женщины, согретой любовью мужчины, которому она всецело принадлежит. В молодости, замужем за Аланом, она изведала эту тихую, но бесценную радость, ощущение истинного счастья. Но именно из-за ее бесценности Катрин и не смогла оценить ее по достоинству. Потом, как ей сейчас думалось, она почти сознательно лишила себя этой радости, этого покойного и раздольного, как река блаженства, которое приносил ей, женщине, муж.

Прошли годы, и лишь теперь она поняла это. Поняла здесь, на улице чужого города, чувствуя рядом Алана; поняла, что для счастья женщине довольно и того покойного умиротворения, которое дарит ей самый близкий мужчина, ее муж. И в этом предназначение женщины, ее высшее исполнение.

Лишь с годами она поняла это. А как терзала она себя, противясь чувству поначалу! Зачем? Сейчас она не могла бы ответить. Разве важно, чем занимается мужчина или каков он по характеру, главное — плыть вместе с ним по покойной и раздольной реке блаженства, большего от него и ждать нельзя. Но этого ей показалось мало, и, желая невозможного, она унижала себя, разрушала свою душу.

Теперь Катрин все приняла со смирением. Она шла рядом с мужчиной, вернувшимся к ней из небытия, чтобы утешить ее. Она чувствовала, как он, хотя и молча, сострадает ей, и благодаря ему пепельно-серый, трепетный страх перед реальной жизнью покидает ее. Она шла с ним рядом спокойно и с легким сердцем, будто избавившись от пут. У моста он остановился, снял руку с ее плеча. Она поняла: сейчас он уйдет. Он взглянул на нее из-под козырька фуражки загадочно, но ласково, помахал рукой. Словно и прощался, и обещал больше не покидать, не оставлять ее без своей любви и ласки, неизбывных в его сердце.

Она со слезами на глазах вбежала на мост и поспешила в гостиницу. Торопливо поднялась к себе в комнату, разделась, стараясь не смотреть в зеркала. Увидев свое лицо, она может потерять волшебное видение.

Расставшись с ним, она поняла, что как зеницу ока должна хранить эту окутавшую ее тайну. Она знала, что муж восстал, знала, сколь желанно его явление и сколь оно зыбко. Он вернулся, его привело безутешное любящее сердце, она желанна ему и поныне. И перечить ему нельзя ни в чем. Она вновь почуяла его дух, его ласку, силу, молчаливую сдержанность. Сомнений нет — это он. Нельзя думать о нем, как думаешь об обычном человеке, стараясь все понять и уяснить. Не разумом, а самой сокровенной частичкой души должна она ведать, что он жив в ней. Не нужно вглядываться ему в лицо, искать его подле себя. А стоит выказать чрезмерную притягательность, протянуть руку, дотронуться, и видение исчезнет навсегда, схлынет бесценный раздольный покой, вновь умиривший женскую душу.

«Ну нет! — решила она. — Если покой этот пребудет во мне и впредь, большего и просить нельзя!»

А как докучала она ему прежде просьбами, расспросами, требовала объяснений! Много ли дали ей те объяснения? Слова обратились в прах.

Но ныне она познала иной, ни с чем не сравнимый страх — страх перед пепельно-серой, лишенной чувств жизнью. И если смерть вернула мужа ей во избавление, она, Катрин, не станет докучать ему вопросами, а смиренно и с благодарностью, которую не выразить никакими словами, примет его.

Утром Катрин вышла на улицу. Ледяной ветер гнал по небу тучи. Может, Алан ждет ее на прежнем месте? Хотя после вчерашней встречи она еще не успела стосковаться по нему — он жил у нее в душе. Но, как знать, может, он ждет.

Каменный, холодный город, серые, продрогшие люди, на них запечатлелась обреченность. Как далеки они от нее! Катрин стало жаль их, но что поделать, она не властна над временем и вечностью. А люди, взглянув на нее, отводили глаза, словно им было неловко за себя.

Под холодным зимним солнцем темно-багровый вздыбившийся собор уже не давил и не страшил своей громадой, как ночью. Площадь холодная и чужая. В соборе, несмотря на разноцветные блики от витражей, было тоже холодно и неуютно. Алана нигде не видно.

Катрин поспешила обратно в гостиницу, она хотела успеть к поезду в 10.30 в Германию.

За Рейн отправлялись лишь немногие неприкаянные, и в поезде Катрин стало тоскливо и одиноко. Носильщик-эльзасец все с той же собачьей преданностью проводил ее. В вагоне первого класса, который шел дальше, до Праги, она ехала одна. На глаза ей попался носильщик-француз с усами, в широкой блузе, с небрежно-горделивой походкой. Желая подбодрить ее, он сказал что-то шутливое, используя весь небогатый запас немецких слов. Но под взглядом Катрин осекся — он не хотел дерзить. Даже в этом виделась ей какая-то безысходность.

Медленно и уныло отходил поезд от города. Вон вдали зловещий согбенный собор-великан, его шпиль, точно перст, воздет высоко над городом. Ну почему таким построили его встарь немцы?!

Пейзаж за окном постепенно менялся: равнины, болота, каналы, плакучие ивы, почти сухие обледенелые шлюзы. Природа вокруг будто истомилась. Великий старец Рейн несет свои зеленые полные воды, неумолимым рубежом разделяя народы, томимые войной, но они не в силах вырваться из ее цепкой удавьей хватки. Холодное зеленое полноводье под железным мостом сливалось с холодным серым небом и невыразимо угнетало.

В Киле поезд надолго задержался. Французские и немецкие чиновники подчеркнуто официально соблюдали нейтралитет, от которого мурашки бежали по спине. Деловито проверили паспорта, провели таможенный досмотр. Но поезд все стоял, словно выбирая, в какую сторону двинуться, — притяжение обеих сторон в этой точке уравновешивалось, ни один народ не довлел здесь над другим, ни одно мировоззрение не главенствовало.

Катрин Фаркуар это не волновало, она пребывала во власти вчерашней молчаливой встречи. Она не слышала, как к ней обращались по-французски, по-немецки, лишь что-то механически отвечала на том или ином языке. Паровоз со свистом пускал пары, ему не терпелось перевалить этот новый рубеж, миновать нейтральную полосу за Рейном.

Из-за серых облаков наконец выглянуло тусклое солнце, поезд бесшумно, но неровно повез Катрин прочь от нейтральной полосы. В долине Рейна подернулись льдом лужи, оставшиеся после паводка. Прямые борозды пашни уводили в бесконечность, казалось заледенел сам воздух, однако земле все нипочем: затаив свою первозданную неукротимую силу, она дышала глубоко и мерно, и каждый вздох рвал стылый воздух, налетал мощным порывом, словно из глубин вечности.

Правобережье Рейна в этих местах тоже было занято французами, отсюда и непривычное безлюдье, словно и не жил здесь никто, лишь напряженная тишина, витающая над аккуратно вспаханными бескрайними полями в предвосхищении неотвратимой беды.

Поезд долго стоял в Аппенвайере, важном железнодорожном узле за Рейном. На станции ни души. Катрин помнила, какая суета царила здесь до войны.

— И зачем нас так торопили в Страсбурге, раз держат здесь бог знает сколько! — пожаловался проводник-немец начальнику станции.

Жесткий баварский выговор! Как претит немцам подневольное смирение! Про себя Катрин улыбнулась: ясно, значит оккупированная зона позади.

Наконец поезд тронулся и пошел на север. Кончились прирейнские равнины, потянулись хвойные леса. Непокоренная сильная земля, дикарскими космами сплелись деревца и кусты. И все та же напряженная тишина, все то же — из глубины вечности — могучее дыхание под коростой умирающей цивилизации. Она еще тоненько, пискляво напоминала о себе, но ее перекрывал мощный голос сосновых лесов, дальнего северного края. Катрин сердцем слышала эту разноголосицу.

Мимо окон проплывали насупившиеся холмы Шварцвальда, они сурово вздыбились, словно охраняя внутренние покои Германии. Черные крутобокие склоны поросли дремучим лесом, лишь изредка мелькнет снежно-белой прогалиной поле. Как близко застыли в своем черно-белом наряде суровые холмы-часовые!

Катрин хорошо знала эти места. Но такими их еще не видела: безлюдные, угрюмые, скованные невыносимым молчанием.

А вот и Штайнбах! От него рукой подать до Ооса, там она пересядет в поезд до Баден-Бадена, куда она и держит путь. Может, уже в Оосе ее встретит Филип. Правда, ему специально придется ехать из Гейдельберга.

Да, так и есть, встречает! Ей сразу подумалось, что он нездоров, пожелтел лицом, осунулся, понурился.

— Ты болен? — спросила она, выйдя на безлюдную платформу.

— Страшно замерз, — ответил он. — И никак не согреться.

— А в поезде такая жара.

Подошел носильщик, подхватил чемоданы и понес к уже ожидавшему маленькому составу на Баден-Баден.

— Как у тебя дела? — спросил он, в глазах у него застыло страдание и страх.

— Прекрасно! Германия такая непривычная.

— Не знаю, какова Германия на самом деле, только она мне всю душу выморозила и на сердце давит.

— Ну, долго гостить мы не будем, — беззаботно сказала Катрин.

Он не сводил глаз с ее просветленного лица. А она смотрела на него и думала, что непривычно видеть его больным. Невероятно! Ей открылось — точно озарило, — насколько унизительно быть женой этого человека, носить его имя. Унизительно даже произносить фамилию Фаркуар, свою и мужнину фамилию, а когда-то она ей нравилась. Подумать только! Я — жена этого недомерка! — негодовала она. Ношу его фамилию! Она явно не подходит. То ли дело ее девичья фамилия: фон Тоднау; или фамилия первого мужа: Анструтер. Первая — самая подходящая, вторая слилась воедино с душой, а третья Фаркуар — совсем чужая.

На вокзале ее ждала сестра Марианна. Через минуту они уже щебетали по-немецки, смеялись, плакали, снова заливались смехом, напрочь забыв о Филипе. В те дни война еще напоминала о себе — не было такси, — носильщик на тележке отвез багаж в гостиницу, а сами они пошли пешком по пустынным улицам.

— А что, твой гномик милый, — снисходительно похвалила Марианна.

— Ну, еще бы! — в тон ей ответила Катрин, и, остановившись посреди улицы, сестры снова расхохотались.

«Гномиком» Марианна прозвала Филипа.

— Все-таки твой первый больше на мужчину походил, — продолжала сестра. — Но с этим тебе, должно быть, легче. С гномиком-то куда легче! — И она снова залилась обидным смехом.

— Да он у меня неваляшка! — усмехнулась Катрин, уподобив мужа кукле со свинцом в ногах: как ни вали — все стоит.

Филипу было очень тоскливо. Он привык являть свою силу в слабости, умело разжалобить женщину, прилепиться к ней. На деле же он хитростью всегда поворачивал по-своему, хотя делал вид, что уступает. Когда налетали житейские бури, он смиренно склонял голову или падал ниц, как того требовали обстоятельства, и пережидал. Потом поднимался и вновь становился чутким и нежным, кротким, как ангел, покоряясь всем и вся. А непокорные сложили головы на войне. Филип убедился в этом воочию и самодовольно усмехался про себя. Когда убивают льва, добыча достается собаке. Так и ему досталась Катрин, львица Алана. Живая собака лучше мертвого льва. И маленький журналист-ангелочек упивался победой своей слабости.

Но в послевоенной Германии, похожей на кошмарный сон, он чувствовал себя не в своей тарелке. Кругом холод, пустота, онемелая бесчувственность, точно дочерна обмороженная рука, которую не оживить. А жизнь без чувств для Филипа страшнее смерти.

— Я ужасно рад, Кэтти, что ты приехала, — сказал он Катрин. — Ни одного бы дня больше без тебя не продержался. Ты — единственно живая в этом омертвевшем мире.

— А ты для меня словно бесплотная тень.

— Конечно, тень! Я и впрямь тень, когда один. Зато с тобой оживаю, чувствую себя настоящим мужчиной. Поверь мне!

Да, именно такие признания некогда и очаровали ее, задев самые тонкие струнки женского самолюбия. И она влюбилась в этого человека, великодушно признающего в женщине такие лестные ей черты. Как не похож был он на царственного Алана, ожидавшего от женщин покорности и смирения!

Мало-помалу холод омертвелой Германии стал пробираться и в душу Катрин. И ей стал гадок этот маленький скулящий зверек, оживающий лишь подле женщины. Она ничего не ответила Филипу, засмотревшись на падающий снег, он стеной отгораживал от нее черные деревья. То был иной мир. Но вот снег перестал падать, и отчетливо проступили силуэты высоких, враждебно ощетинившихся заснеженных елей — точно привидения в белых балахонах.

Филипа бил озноб, он пожелтел еще больше. В Германии было плохо с продуктами, с горючим — вообще со всем было плохо. Ему хотелось, чтобы Катрин поехала с ним в Париж, однако она решила погостить у родных недели две, не меньше. Бытовые неудобства ее не смущают. Вечером у темного курзала — город освещался лишь наполовину — она увидела смиренно стоявших в очереди горожан — точно цепочка безмолвных призрачных теней. С бутылками они стояли за горячей водой из источника: растопить плиту, вскипятить воду им было не по карману. Филипа бил озноб, но Катрин это совсем не трогало. Озноб так озноб.

Под ногами сухо хрустел снег, Катрин решила прогуляться по крутым лесистым склонам. Удивительно! Будто она одна во всем мире и природа заново обрела первозданность. Катрин вдруг отчетливо поняла: погибни все человечество — природа быстро вернется к своему первозданному состоянию. Рядом, оступаясь, едва не падая, ковылял Филип. Лицо у него еще больше осунулось и пожелтело. До чего ж он смешон! Нет, он не из тех мужчин, кто шагает твердо и решительно. Вот и вовсе шлепнулся в снег. А меж деревьями она чуяла Алана, его дыхание, биение его сердца. Она пристально всмотрелась в большую разлапистую ель, такую зеленую, живую, могучую, и у нее зашлось сердце. В каждом величавом, могучем дереве виделся ей Алан. Подойти бы, прижаться к могучему стволу всем телом! Но неподалеку, сидя на снегу, канючил Филип:

— Кэтти, я не могу больше идти, сил нет совсем!

Ни слова не говоря, она застыла на тропе, горделиво и презрительно отвернувшись от него. Неподалеку из-под снега выглядывали тускло-бурые валуны. Конечно же, Алан там, он ждет ее меж валунов, она знала точно. Ее властно и неудержимо тянуло туда. Однако она повела вконец раскисшего Филипа домой.

Ему и впрямь было худо. Катрин уложила его в постель, и он с готовностью покорился. Вызвали врача. На Филипа вдруг накатил панический страх, его пугало буквально все. Катрин ходила на прогулки одна. Она ждала Алана и с трепетом думала о встрече. А Филип дома метался в бреду и всякий раз, когда она возвращалась, смотрел на нее большими, блестящими от жара глазами и говорил, топорща верхнюю губу, будто норовя зарычать:

— Как далеко ты от меня была!

— Разве это далеко? — откликалась она.

Наконец она дождалась Алана, он вышел к ней из-за бурых валунов. На нем был килт, подчеркивающий его мужественную фигуру, и рубашка цвета хаки. Он вышел с непокрытой головой и направился к Катрин. Она сразу признала его походку: при каждом шаге взметывался коленями килт. Он шел как победитель во всем своем великолепии, и она, трепеща, ждала. Как обычно, он не проронил ни слова, обнял ее и увлек за собой; она безмолвно покорилась — такого она за собой не знала.

Словно зачарованная вернулась она домой. Увидела, что Филип занемог не на шутку. Неужели умрет? Впрочем, не все ли ей равно? Она принялась ухаживать за ним, не отходила от постели всю ночь. К утру ему, кажется, полегчало.

А днем после обеда ее снова потянуло в лес. Ей непременно нужно там быть! Ее ждет муж, повелитель, может ли она ослушаться? Ей непременно нужно идти. Филип, увидев, что она оставляет его, ударился в истерику:

— Вот увидишь, я умру без тебя! Вот увидишь, умру, если уйдешь! — и так закатил глаза, что ей подумалось: и вправду умрет. Она осталась дома; угрюмая, исполненная презрения, хотя душа была там, среди камней.

К вечеру сильно похолодало. Филипу никак не удалось согреться под большой периной.

— Ну и холодина! Умереть можно! — причитал он.

«Ну и умри», — равнодушно подумала Катрин. Сидя подле больного, она полностью отрешилась от всего, что ее окружало, и была сейчас далеко-далеко в лесу, под морозным небом. Словно могучий поток нес ее к иной жизни. Вон Алан, он машет ей, вот он рядом, обнимает ее. И с каждым часом сильнее и сильнее ощущала она его. Обычно она спала с Филипом в одной комнате, но в ту ночь решила вовсе не ложиться. Филип совсем ослаб. Придется сидеть рядом с ним до утра.

— Катрин, я не вынесу этого! — взмолился он, и закатил глаза так, что остались видны только белки.

— Чего ты не вынесешь? — наклонилась над ним Катрин.

— Я не вынесу этого! Не вынесу! Обними меня! Обними! — прошептал он, страшась надвигающейся смерти.

Она с неохотой приподняла его за плечи, обняла. И в это мгновение распахнулась дверь и вошел Алан. Голова не покрыта, лицо сурово. Филип трясущимися руками обвил шею Катрин и тихо застонал. С непокрытой головой, в безмолвии Алан подошел к постели, разъял руки Филипа и сложил их у него на груди. У Филипа вздернулась в предсмертном оскале верхняя губа. Катрин ощутила, как дрогнуло и обмякло его тело у нее на руках.

Вещи

Они были, что называется, людьми с идеалами, оба — выходцы из Новой Англии. Оговоримся: мы начинаем издалека, с довоенного времени. За несколько лет до войны они встретились и поженились; он — молодой человек из Коннектикута, высокий, с острым взглядом, и она — маленькая девушка из Массачусетса, с пуританской строгостью в облике и манерах. У обоих имелись деньги. Правда, небольшие. Даже если сложить вместе, получалось неполных три тысячи в год. Но все же они давали свободу. Свободу!

Ах, свобода! Свобода распоряжаться жизнью по-своему! Молодость; двадцать пять и двадцать семь лет, с возвышенными идеалами, с общей любовью к прекрасному, тяготением к «индийской философии» — разумея под этим, увы, теософию миссис Безант[4] — и с доходом почти в три тысячи годовых! А впрочем, что такое деньги? Жить полной и прекрасной жизнью — вот предел желаний. В Европе, разумеется, у самой колыбели культуры. Можно бы, пожалуй, и в Америке — той же Новой Англии, предположим. Однако с определенными издержками в части «прекрасного». Истинно прекрасное созревает за века. Барокко стоит лишь на полпути к истинной, зрелой красоте. Нет, подлинная красота, серебристое ее цветение, золотой медвяный букет восходит к Возрождению, а не к более поздним временам, когда вкусы измельчали.

А потому сразу после свадьбы в Нью-Хейвене чета идеалистов села на пароход и отправилась в Париж — Париж, где все дышит стариной. Сняли ателье на бульваре Монпарнас и зажили как настоящие парижане, но не в нынешнем, пошлом смысле слова, а в прежнем, полном очарования. Мерцающий мир подлинных импрессионистов, Моне и его последователей; мир, зримый в категориях чистого света, тонов и полутонов! Какая прелесть! Прелесть ночей у реки, утренние часы на старых улицах, возле цветочных лотков и книжных киосков; послеполуденные прогулки по Монмартру или Тюильри, вечера на бульварах!

Оба занимались живописью, однако не слишком рьяно. Искусство не захватило их безраздельно, и они не пытались беззаветно отдаться Искусству. Писали понемногу, и только. Обзаводились знакомыми — по возможности своего круга, хотя приходилось мириться и с исключениями. И были счастливы.

Но, по-видимому, человеку в жизни необходимо за что-то уцепиться. «Быть свободным», «жить полной и прекрасной жизнью» невозможно, увы, если не прилепиться к чему-нибудь. «Полная и прекрасная жизнь» немыслима без прочной привязанности к чему-то основательному — во всяком случае, если говорить о людях с идеалами, — иначе наступает скука, происходит некое качание незакрепленных нитей в воздухе: так раскачиваются жадные усики лозы, тянутся, поворачиваются, ища, за что бы уцепиться, по чему бы вскарабкаться выше, к животворящему солнцу. Не найдя ничего, лоза, достойная называться лозой только наполовину, способна лишь влачиться по земле. В этом и заключается свобода — в том, чтобы ухватиться за нужный колышек. А каждый человек — лоза. В особенности человек возвышенный. Он — лоза, и его потребность — цепляться и карабкаться вверх. И того, чья участь — быть ничтожной картофелиной, репой, деревянной чуркой, он презирает.

Наши идеалисты были предельно счастливы, но при этом постоянно нащупывали, к чему бы прикрепиться. На первых порах им хватало Парижа. Они обследовали Париж вдоль и поперек. И учили французский, пока не заговорили на нем так бойко, что стали ощущать себя заправскими французами.

Но все же, знаете, на французском языке по душам не поговоришь. Не получится. И хоть вначале куда как занимательно потолковать по-французски с разумным французом — а впечатление всегда такое, что француз намного тебя разумней, — от этого в конечном счете все-таки остается чувство неудовлетворенности. От бесконечно рассудочного материализма французов веет холодом, в конце концов ты ощущаешь за ним пустоту, выхолощенность, чуждую исконному духу Новой Англии. Так решила Для себя чета идеалистов.

Они отвратили свои взоры от Франции — и с каким нежным сожалением! Франция не оправдала их надежд!

— Было чудно, Париж так много нам дал! Но со временем — а время прошло немалое, шутка сказать, несколько лет — он расхолаживает. Это все же не совсем то, что надо.

— Но ведь Париж еще не Франция.

— Да, пожалуй. Франция и Париж далеко не одно и то же. Франция — прелесть, совершенная прелесть. Но нам, хотя мы и любим ее, она мало что говорит.

Поэтому, когда началась война, наши идеалисты подались в Италию. И влюбились в нее! Италия им казалась прекрасной и трогала их душу сильнее, чем Франция. Она куда ближе подходила к новоанглийским представлениям о красоте как о чем-то девственно-чистом, полном человеческого тепла, лишенном французского материализма и цинизма. В Италии идеалисты словно бы дышали родным воздухом.

Кроме того, Италия гораздо больше, чем Париж, располагала к трепетному приятию слова Будды. Увлечение современным буддизмом захлестнуло их с небывалой силой — они читали, погружались в самосозерцание, сознательно поставив себе целью истребить в душе своей корысть, страдание и скорбь. Они до поры до времени не ведали, что жажда Будды избавиться от страдания и скорби представляет собой тоже своеобразный вид корысти. Нет, им виделся в мечтаниях идеальный мир, где страданиям, скорби и уж тем более корысти не будет места.

Но вот в войну вступила Америка, пришлось и чете идеалистов внести свою лепту в борьбу за победу справедливости. Они работали в госпитале. И хотя жизнь на каждом шагу вновь и вновь подтверждала, что избавить мир от корысти, страдания и скорби необходимо, все же становилось сомнительно, чтобы буддизм или теософия могли полностью восторжествовать над затянувшимся бедствием. Где-то в неведомых тайниках души зрела смутная догадка, что корысть, страдание и скорбь вообще нельзя искоренить, поскольку люди в большинстве своем нисколько о том не радеют и не будут радеть никогда. Наши идеалисты чересчур прочно принадлежали Западу, чтобы прельститься мыслью, что-де пускай весь мир летит в тартарары, лишь бы уцелеть им обоим. Им не доставало себялюбия, чтобы сиднем сидеть под древом Бо и сам-друг погружаться в нирвану.

Скажем больше. Не тем наградила их природа Sitzfleisch[5], чтобы, уютно присев под древом Бо, погружаться в нирвану посредством созерцания чего-либо и в последнюю очередь — собственного пупа. Ежели не спасется весь мир, им как-то не особенно улыбалось помышлять о персональном спасении. Нет, это не сулило ничего, кроме одиночества. Им, детям Новой Англии, надобно все или ничего. От корысти, страдания и скорби надлежит избавить весь мир, а иначе что толку истреблять их в самом себе? Решительно никакого толку! Иначе ты — просто жертва.

Итак, при всей любви к «индийской философии», всем тяготении к ней… одним словом, вновь прибегая к нашей метафоре, тот колышек, по которому доныне взбирались вверх зеленолистые мятущиеся лозы, оказался на поверку трухлявым. Он обломился, и лозы опять поникли. Без стука, без треска. Какое-то время они еще держались на сплетенной листве. Потом поникли. Колышек «индийской философии» рухнул до того, как две лозы — он и она — успели перекинуться с его верхушки выше, в неведомый им мир.

С протяжным шорохом они опять полегли наземь. Однако же не возроптали. Снова их постигло крушение надежд. Но они в том не признавались. «Индийская философия» подвела их. Однако они не жаловались. Не обмолвились об этом ни единым словом, даже друг с другом. Они пережили разочарование, обманулись в своей мечте, неуловимой, но заветной — и оба знали это, но молча, про себя.

К тому же в жизни еще оставалось так много всего! Еще оставалась Италия — милая Италия. Оставалась свобода, — бесценное сокровище. И так много оставалось «прекрасного»! С «полной жизнью» обстояло сложнее. Появился сын, которого они любили, как и полагается родителям любить свое дитя, благоразумно воздерживаясь при этом от того, чтобы сосредоточиться на нем всецело, строить свою жизнь на нем одном. Нет-нет, они должны жить своей собственной жизнью! У них хватало здравомыслия сознавать это.

Беда заключалась в том, что они уже были не очень молоды. Двадцать пять и двадцать семь миновали, их сменили тридцать пять и тридцать семь. И хотя они изумительно прожили в Европе эти годы и были по-прежнему влюблены в Италию — милую Италию! — все же их постигло разочарование. Европа дала им немало — нет, серьезно, очень немало! А все же не то, что они ожидали, не совсем то, не вполне. Европа полна прелести, но она отжила свое. Живя в Европе, живешь непременно прошлым. Да и европейцы, при всем своем внешнем шарме, лишены подлинного обаяния. Слишком они земные, в них нет настоящей души. Им попросту недоступны сокровенные порывы человеческого духа, ибо эти порывы умерли в них, эти люди изжили себя. Вот-вот, это очень точно сказано: европейцы изжили себя, в них не осталось поступательного заряда.

Новый колышек подломился, рухнула новая опора под живой тяжестью зеленой лозы. На сей раз это произошло весьма болезненно. Ведь более десяти лет молчаливо взбиралась зеленая лоза по стволу старого дерева, именуемого Европой, — десять безмерно важных лет, годы самого расцвета. Жизнь, не что-нибудь, доверили двое идеалистов Европе, укоренясь на европейской почве, питаясь европейскими соками, подобно двум лозам в вечнозеленом винограднике.

Здесь завели они себе дом — дом, какого нипочем не заведешь в Америке. «Прекрасное» было их девизом. Последние четыре года они снимали второй этаж старинного палаццо на реке Арно, тут у них были собраны все их «вещи». Эта обитель служила им источником глубокой услады: величавая тишина этих древних покоев, окна, выходящие на реку, блеск темно-красного паркета, чудная мебель, которую идеалистам посчастливилось «откопать».

M-да, жизнь наших идеалистов, незаметно для них самих, все это время с неистовой скоростью мчалась по вертикали. Они превратились в неистовых, ненасытных охотников за «вещами» для своего дома. Пока душою они устремлялись ввысь к солнцу старой европейской культуры или древней индийской философии, страсти мчали их по вертикали, понуждая цепляться за «вещи». Естественно, они накупали вещи не ради вещей как таковых, но во имя «прекрасного». Не вещи — при чем тут «вещи»! — но единственно красота составляла для них убранство их дома. Валери отыскала для окон длинного salotto[6] выходящего на реку, сказочной красоты шторы — шторы из удивительной старинной ткани, напоминающей тончайшего плетения шелк; краски, некогда пунцовые, рыжие, черные, золотые, от времени чудесно поблекли и рдели мягким огнем. Входя в salotto, Валери всякий раз превозмогала желание молитвенно опуститься перед шторами на колени.

— Шартр! — говорила она. — Для меня они то же, что Шартрский собор[7]!

А у Мелвилла при взгляде на его венецианский, шестнадцатого века книжный шкаф, в котором стояли два-три десятка тщательно подобранных томов, всякий раз пробегал по спине холодок. Это было святое!

И молчаливо, почти суеверно сторонился этих памятников старины мальчик, словно боялся потревожить гнездо спящих кобр или задеть ненароком ковчег завета[8] — «вещь», какой и вовсе рискованно касаться. Молча, со сдержанным, но непреоборимым содроганием мальчик чурался домашних святынь.

Однако траченное временем великолепие обстановки не может заполнить собою жизнь идеалистов из Новой Англии. По крайней мере таких, как наши. Они привыкли к изумительному болонскому буфету, привыкли к дивному венецианскому шкафу, к книгам, к сиенским шторам и бронзе, к очаровательным кушеткам, столикам, стульям, которые «откопали» в Париже. А откапывали они вещи с первого дня, как только ступили на европейскую землю. И до сих пор не перестали. Для приезжего, как, впрочем, и аборигена, подобного рода занятие всегда припасено в Европе — худой конец.

Когда к Мелвиллам приходили гости и восторгались интерьерами, Валери и Эразм чувствовали, что прожили жизнь не зря — жизнь продолжается! Но по утрам, в те долгие часы, когда Эразм пытался сосредоточить разбегающиеся мысли на литературе флорентийского Возрождения, а Валери наводила порядок в комнатах, — но в долгие послеобеденные часы, — но долгими и обычно холодными тоскливыми вечерами ореол вокруг обстановки меркнул, и «вещи» в старом палаццо становились просто вещами, скоплением рухляди, которая стоит и висит вокруг ad infinitum[9], ничего не говоря ни уму, ни сердцу, — и в такие часы Валери и Эразм были готовы возненавидеть их. Жар, порождаемый красотой, подобно всякому жару, меркнет, если его ничем не питать. «Вещи» были по-прежнему дороги сердцу идеалистов. Но идеалисты уже владели ими. А как ни печально, к вещам, за которыми охотишься с таким жаром, через год или два сильно охладеваешь. Другое дело, конечно, если они становятся предметом всеобщей зависти, если их наперебой стараются заполучить музеи. А у Мелвиллов как ни хороши были «вещи», но все-таки не настолько.

Короче, мало-помалу вся эта красота померкла в их глазах, померкло очарование Европы, Италии, — «что за прелесть эти итальянцы!» — померкло даже великолепие покоев на Арно. «Нет, будь у меня такая квартира, мне никогда, никогда в жизни не захотелось бы выйти из дому. Это сама гармония, само совершенство!» Естественно, слышать такие слова — это уже кое-что.

И тем не менее Валери с Эразмом уходили из дому — скажем больше, они уходили прочь от его вековой тишины, тяжелой, как камень, холодной, как мраморные полы; от его мертвенного величия.

— Ты чувствуешь, Дик, мы живем прошлым, — говорила мужу Валери. Она называла его Диком.

Стиснув зубы, они продолжали цепляться за этот колышек. Им не хотелось сдаваться. Не хотелось расписываться в своем поражении. Двенадцать лет они были «свободные» люди, живущие «полной, прекрасной жизнью». Двенадцать лет Америка была для них Содомом и Гоморрой, гнусным исчадием промышленной бездуховности.

Нелегко расписываться в своем поражении. Очень неприятно сознаваться, что тебя тянет назад. Но в конце концов, скрепя сердце, они решили вернуться — «ради сына».

— Сил нет расставаться с Европой. Но Питер как-никак американец, пускай поглядит на Америку, покуда мал.

По произношению, по манере держаться Мелвиллы были совсем англичане — почти совсем: кое-что переняли от итальянцев, кое-что от французов.

Они все же расстались с Европой, но кусочек ее — сколько было в их силах — захватили с собой. Несколько полных контейнеров, если уж быть точным. Все свои обожаемые, незаменимые «вещи». И в полном составе прибыли в Нью-Йорк: идеалисты, их сын и солидный кусок Европы, погруженный в контейнеры.

Валери рисовала себе симпатичную квартиру где-нибудь на Риверсайд-драйв, где не так дорого, как на Западной стороне, и где так красиво встанут их изумительные вещи. Они с Эразмом занялись поисками. Но увы! Когда годовой доход существенно меньше трех тысяч… Поиски завершились… да разве неясно, чем они должны были завершиться! Две комнатушки и кухонька, и боже нас упаси ставить сюда хоть что-нибудь из «вещей»!

Увесистый кус, который им удалось отхватить от Европы, последовал на склад — пятьдесят долларов в месяц за хранение. А идеалисты сидели в двух комнатушках с кухонькой и спрашивали себя, для чего, собственно, они это все затеяли.

Конечно, Эразму следовало поступить на работу. Так значилось на скрижалях, только супруги отказывались видеть это. Недаром для них статуя Свободы всегда таила в себе эту неясную, эту непостижимую угрозу: «Человек, поступи на работу!» Эразму же были, как говорится, и карты в руки. Ему еще не поздно было вступить на преподавательское поприще. Он в свое время с блеском закончил Йельский университет и не оставлял своих «изысканий», даже когда находился в Европе.

Но об этом они с женой подумать не могли без содрогания. Преподавательское поприще! Университетский мирок! Американский к тому же! Брр — и еще раз брр!

Ради этого пожертвовать свободой, расстаться с полной и прекрасной жизнью? Ни за что! Никогда! А между прочим, Эразму через год исполнялось сорок…

«Вещи» пребывали на складе. Валери как-то раз наведалась к ним. Это стоило ей доллар в час — и мучительные терзания. «Вещи», бедненькие, имели достаточно жалостный и обшарпанный вид.

Но разве Америка клином сошлась на Нью-Йорке? Есть Запад с его нетронутыми просторами! И, взяв Питера, но оставив «вещи», Мелвиллы подались на Запад. Пожить простою жизнью на лоне гор. Но что за пытка, оказывается, самим все делать по дому! Смотреть на вещи приятно, кто спорит, однако ухаживать за ними — одно мучение, даже когда они красивы. А уж заделаться рабами уродских вещей, растапливать печку, стряпать еду, мыть посуду, таскать воду и мести полы — это вообще черт знает что такое, это не жизнь, а ужас!

В убогой горной хижине Валери грезилась Флоренция, утраченные покои на берегу Арно, болонский буфет, стулья эпохи Людовика XV, а главное — ее «Шартр», ее сказочные шторы, прозябающие в Нью-Йорке за пятьдесят долларов в месяц.

Избавление явилось в образе знакомого миллионера, который предложил им свой коттедж на Калифорнийском побережье. Калифорния! Край, где у человека вновь рождается душа! Идеалисты переехали еще немного дальше на Запад, радостно цепляясь за новый колышек надежды.

И обнаружили, что он — соломинка! Миллионеров коттедж был идеально оборудован. Он приближался, можно сказать, к пределу совершенства, так предусмотрено в нем было все, что облегчает труд: отопление — электрическое, плита — тоже, глазурованная, снежно-перламутровая кухня, пыли и грязи просто взяться неоткуда, разве что от человека. Час-полтора, и вся работа по дому окончена. И ты «свободен» — свободен слушать, как бьется в берег Великий океан, и ощущать, как существо твое полнится новою душою.

Ура! Великий океан молотил в берег с удручающей жестокостью, как воплощение слепой, безжалостной силы! А новая душа — нет, чтоб струиться в тебя нежным ручейком — прямо-таки вгрызалась в самое твое существо, нагло вытесняя оттуда прежнюю душу. Чувствовать, что над тобой занесен кулак слепой, всесокрушающей силы, что из тебя выгрызают самое дорогое: твою возвышенную душу, оставляя взамен только досаду и раздражение, — тут, знаете, хорошего мало.

Прошло примерно девять месяцев, и идеалисты покинули Запад, а с ним — и Калифорнию. Это была грандиозная затея, они нисколько не жалеют о ней. Но все-таки в конечном счете Запад — неподходящее для них место, и они убедились в этом. Нет уж, пусть новой душою обзаводятся те, у кого есть в ней потребность. А они, Валери и Эразм Мелвиллы, лучше будут, по мере сил, пестовать в себе ту душу, какая есть. Тем более, что притока каких-то новых душевных сил на Калифорнийском побережье они не ощутили. Скорей напротив.

Итак, с заметной прорехой в капитале — речь идет уже не о духовных ценностях — они вернулись в Массачусетс и вместе с сыном посетили родителей Валери. Внука, несчастного бездомного ребенка, ее родители приняли ласково; Валери с холодком; Эразму был оказан ледяной прием. В один прекрасный день мать напрямик объявила Валери, что Эразму следует поступить на работу и дать своей жене возможность жить по-человечески. Валери высокомерно напомнила ей о великолепных покоях на Арно, об изумительных «вещах», хранящихся на складе в Нью-Йорке, и о том, какой «чудесной и содержательной жизнью» жили они эти годы с Эразмом. Мать возразила, что ничего особенно чудесного в жизни дочери она пока не видит: семья без крыши над головой, муж в сорок лет болтается без дела, ребенку надо дать образование, а деньги тают, — по ее понятиям, это не чудесная жизнь, как раз наоборот. Пускай Эразм подыщет себе место в каком-нибудь университете.

— В каком? — перебила ее Валери. — И какое место?

— При таких связях, как у твоего отца, и таких данных, как у Эразма, место найдется. Тогда можно забрать все твои ценные вещи со склада и действительно развести у себя дома такую красоту, что все только ахнут. А так мебель лишь съедает ваше состояние, а сами вы, как крысы, забились в дыру, где носа высунуть некуда.

Это было вполне справедливо. Валери начала томиться по собственному дому, обставленному ее «вещами». Конечно, мебель можно было продать, и за приличные деньги, но на такое Валери не согласилась бы ни за что на свете. Пусть рушится все вокруг: культуры, верования, материки, надежды, — ничто и никогда не разлучит ее с «вещами», которые они с Эразмом собирали с такой страстью. К «вещам» она была прикована намертво.

— Да, но как отказаться от свободы, от полной и прекрасной жизни, в которую они так верили? Эразм проклинал Америку. Он решительно не желал зарабатывать деньги на жизнь. Он тосковал по Европе.

Вверив мальчика попечению родителей Валери, чета идеалистов снова отправилась в Европу. В Нью-Йорке, уплатив два доллара, они провели короткий и горький час, осматривая «вещи». На пароходе плыли «студенческим классом» — иначе говоря, третьим. Доход их теперь составлял неполных две, а не три, как прежде, тысячи годовых. И путь они держали в Париж — Париж, где все так дешево.

На этот раз поездка обернулась полнейшей неудачей.

— Мы возвратились в Европу, как псы на свою блевотину, — говорил Эразм, — только блевотина за это время успела обратиться в прах.

Он обнаружил, что не переносит Европу. Каждая мелочь здесь раздражала его. Он и Америку терпеть не мог. Но по сравнению с этим злосчастным, заплеванным материком, где, кстати, дешевизны больше нет и в помине, Америка все же была во сто крат лучше.

Валери, памятуя о «вещах» — она просто изнемогала от желания извлечь их с этого проклятого склада, где они простояли уже три года, поглотив напрасно две тысячи долларов, — написала матери, что Эразм, пожалуй, вернулся бы в Америку, если бы для него нашлась подходящая работа. Эразм в расстроенных чувствах, близкий к бешенству, к помутнению рассудка, болтался по Италии в обтрепанном, как у последнего забулдыги, костюме и с лютой ненавистью ко всему, что его окружало. И когда для него отыскалось место преподавателя французской, итальянской и испанской литературы в Кливлендском университете стеклянный блеск в его глазах усилился, черты его странно вытянутого лица, искаженные крайним смятением и яростью заострились еще резче, придавая ему сходство с крысиной мордой. В сорок лет работа все-таки настигла его.

— По-моему, милый, надо соглашаться. Европа больше не привлекает тебя. С нею все кончено, она, как ты сам выразился, изжила себя. Нам обещают предоставить дом на территории университета, и мама говорит, там хватит места для всех наших вещей. Я думаю, надо дать телеграмму, что мы согласны.

Эразм, точно загнанная в угол крыса, метнул на нее злобный взгляд. Так и мерещилось, будто по бокам его заострившегося носа топорщатся, подрагивая, крысиные усы.

— Ну как, посылать мне телеграмму? — спросила она.

— Посылай! — выпалил он.

И Валери пошла давать телеграмму.

Эразма словно подменили с этих пор — он притих, перестал поминутно раздражаться. Тяжкое бремя свалилось с его плеч. Клетка захлопнулась.

Но когда перед ним дремучим черным лесом выросли исполинские кливлендские печи с искрометными каскадами раскаленного добела металла, подле которых под непомерной, неистовой шум гномиками копошились люди, он сказал жене:

— Что ни говори, с этой силищей сегодня в мире не сравнится ничто.

И когда они въехали в свой вполне современный домик на территории Кливлендского университета и незадачливые обломки Европы: болонский буфет и венецианский книжный шкаф, епископское кресло из Равенны, столики в стиле Людовика XV, шторы «Шартр», лампы сиенской бронзы — стали по местам и пришлись совершенно не к месту, вследствие чего приняли крайне импозантный вид; когда у идеалистов, разинув от изумления рты, собрались гости и Эразм, слегка рисуясь, принимал их в лучших европейских традициях, но одновременно с настоящим американским радушием, а Валери блистала изысканностью манер, но при всем том «мы отдаем предпочтение Америке», — тогда, метнув на жену странный взгляд крысиных острых глаз, Эразм сказал:

— Как майонез к омарам, Европа недурна, но все же сами омары — это Америка, верно?

— Безусловно! — довольная, отвечала жена.

Эразм внимательнее вгляделся в ее лицо. Он попался — ну что же, зато в клетке чувствуешь себя надежно. Да и Валери, как видно, стала, наконец, сама собой. Ее добро — при ней. Правда, по углам его ученого носа затаилось странное, недоброе выражение откровенного скептицизма. Но он был большой любитель омаров.

Англия, моя Англия…

Он работал на краю пустоши за неглубоким ручьем, бегущим по ложбине, где кончается сад, — удлинял садовую дорожку, уходившую через бревенчатый мостик в заросли вереска. Он уже снял слой жесткого дерна с папортником, обнажив суховатую серую почву. Но дорожка получалась кривая, он был недоволен, между бровями у него пролегла морщина. И вроде бы колышками разметил, и направление определил — между большими соснами, а выходило почему-то не так. В который раз, напрягая синие острые глаза — глаза викинга, он обернулся, всматриваясь сквозь проем в стене молодого сосняка туда, где от осененного ольхой мостика взбегала на цветущий лужок поросшая зеленой травой дорожка. Высокие лиловые и белые водосборы упирались в торец старого гемпширского дома, вросшего в землю среди цветов и косматого бурьяна, разросшегося кругом.

Вдалеке раздавались детские голоса, перекликались, переговаривались — тоненькие девчоночьи голоса с оттенком назидательности, с властными нотками.

— Иди скорей, няня, а то возьму и побегу туда, где змеи.

И ни у кого не хватит духу ответить:

— Ну и беги, дурочка.

Вечно одно и то же:

— Не надо, душенька. Хорошо, душенька. Сию минуту, душенька. Душенька, умей же немножко потерпеть.

Он ожесточился в своем отрезвлении: все не по сердцу, все не мило. Но продолжал работать. Что еще ему оставалось, как не смириться!

Земля пылала под солнцем, неистово пламенели цветы, с неистовой силой ощущалась уединенность среди девственного покоя пустошных земель. Удивительно, как стойко держится местами в Англии первобытный дух — например, здесь, среди буйно поросших можжевельником склонов, в болотистых гадючьих низинах у подножия известковых холмов. Душа земли, хранящая первозданность, как в те далекие времена, когда сюда явились саксы.

Ах, как он раньше любил все это! Зеленую дорожку, островки цветов — белые и лиловые водосборы, огромные яркие маки, алые, с черными прожилками: статные желтые коровяки — весь этот пламенеющий сад, который и тысячу лет назад уже был садом, возделанным в лощине среди змеиных пустошей. Сад, который у него заполыхал цветами на солнечной поляне под кустарником и деревьями. Старина, седая старина! И это он вернул ей молодость.

Деревянный дом с покатой крышей-капюшоном был стар и заброшен. Он был частицей стародавней Англии. Англии деревушек и йоменов[10]. Затерянный в одиночестве на краю пустоши в конце широкого заглохшего проселка, опутанного шиповником под тенью дубов, он никогда не сталкивался с сегодняшним миром. Пока не пришел Эгберт с молодой женой. Пришел, чтобы наполнить его цветами.

Дом был древний и очень неудобный для жилья. Но Эгберт ничего не хотел менять. Как хорошо сидеть вечерами у широкого, почерневшего от времени камина, когда над крышей ревет ветер, а в очаге уютно трещат дрова, наколотые собственными руками! По одну сторону он, по другую — Уинифред.

Уинифред! Как он желал ее! Молодая, красивая, полная жизни, словно пламя под солнцем. Она двигалась со сдержанной грацией, таящей энергию, как если бы куст, весь в пунцовом цвету, пришел в движение. Казалось, она тоже шагнула в сегодняшний день из старой Англии — румяная, крепкая, с какой-то грубоватой истовой основательностью, налитая здоровьем, как ветка боярышника. А он, он был похож на английского лучника, высокий, стройный, быстрый, с упругими длинными ногами и благородной осанкой. Волосы у неё были ореховые, кудрявые, все в тугих завитках. У нее и глаза были ореховые, ясные, словно у птицы малиновки. А он был белокож, волосы у него были тонкие, шелковистые, светлые, хотя с годами потемнели, а нос с горбинкой, как у всех в его старинном сельском роду. Они были красивой парой.

Дом принадлежал Уинифред. Ее отец был тоже человек энергичный. Он приехал с севера бедняком. Теперь он владел порядочным состоянием. Этот участок отличной земли в Гемпшире он купил недорого. Его собственный дом стоял, отступая от дороги, неподалеку от крохотной церковки посредине почти вымершего селения — поместительный старый фермерский дом в глубине пустого двора, заросшего травой. По одну сторону четырехугольной площадки тянулось длинное-длинное строение, не то бывший амбар, не то сарай, приспособленный им для младшей дочери, Присциллы. На длинных окнах висели белые в голубую клеточку занавески, внутри, под крутобокой крышей, красовались могучие старые балки. Здесь был дом Присси. Дальше, ярдах в пятидесяти, — хорошенький новый домик, который он построил для другой дочери, Магдалены, и при нем огород до самой опушки молодой дубовой рощицы. А за садом, примыкающим к дому, за газонами и кустами роз тянулся проселок — по пустырю с буйными зарослями бурьяна, по дамбе над запрудой, где росли высокие черные сосны; между соснами, по краю болотца на уклоне, под раскидистыми угрюмыми дубами, — пока не упирался неожиданно в приземистый домишко Уинифред, такой уединенный и одичалый.

Дом был собственностью Уинифред, и сад, и кусочек пустоши, и топкий склон — все это были ее владения, ее маленькое королевство. Когда лет за десять до войны ее отец купил эту землю, она как раз собиралась замуж и смогла прийти к Эгберту с таким приданым. Трудно сказать, кто этому больше радовался, он или она. Ей было в то время всего двадцать лет, ему — всего на год больше. У него за душой было фунтов полтораста годовых — и сверх этого ничегошеньки, кроме незаурядного личного обаяния. У него не было профессии, он ничего не зарабатывал. Зато умел толковать о литературе и музыке, горячо увлекался народными мелодиями, собирая народные песни и танцы, изучая тонкости морриса[11] и старых английских обрядов. Со временем это, конечно, должно было принести ему деньги.

А пока — здоровье и молодость, страсть, надежды. Отец Уинифред был неизменно щедр, но не зря он был выходец с севера — человек с трезвой головой и кожей, задубелой от тумаков, нанесенных жизнью. Дома он прятал свою трезвую расчетливость подальше от глаз и поэтически, романтически подыгрывал своей сочинительнице-жене и крепким, горячим дочкам. Он был неробкого десятка, не привык ныть и сносил свои тяготы, ни на кого их не перекладывая. Нет, он не допускал, чтобы внешний мир слишком вторгался в его домашнюю жизнь. Его жена, натура утонченная, возвышенная, писала стихи, чем снискала себе определенную известность в узких литературных кругах. Сам он, земной, бывалый, исполненный бойцовского духа своих предков, по-детски обожал стихи, сладкозвучную поэзию и наслаждался ролью главы просвещенного семейства. Он был дюжей породы — вероятно, в ущерб изысканности. Но это лишь придавало их семейному очагу жизнерадостности, бодрости, рождественской праздничности. Он всегда нес с собой дыхание Рождества, это пришло к нему вместе с достатком. И если после обеда у них в доме угощали поэзией, то к ней на закуску подавали также шоколад, орехи и другие вкусные вещи.

Вот в такое семейство пришел Эгберт. Он был сделан из совсем иного теста. Отец и три дочери, плотно сбитые, полнокровные, были исконным порождением английской земли, как остролист или боярышник. Культура была привита им извне — так, наверное, можно привить садовую розу на куст терновника. Она принялась, как ни странно, но кровь, текущая в их жилах, от этого не изменилась.

Эгберт же был прирожденной розой. Поколения породистых предков наградили его пленительной и непринужденной пылкостью. Он не блистал познаниями или способностями, пускай хотя бы к «сочинительству», — нет. Но в музыке его голоса, в движениях гибкого тела, в упругости мускулов и блеске волос, в чистой, с горбинкой, линии носа и живости синих глаз было не меньше поэзии, чем в стихах. Уинифред любила его, любила этого южанина как некое высшее создание. Высшее, заметьте. Что не значит более глубокое. Ну, а он — он любил ее страстно, всем своим существом. Она была для него как бы теплой плотью самой жизни.

Волшебными были эти дни в Крокхем-коттедже, эти первые дни в полном уединении, не считая прислуги, приходившей по утрам. Чудесные дни, когда для нее, нее одной, цвела его стройная, гибкая, упругая молодость, а он окунался в нее, как в багряный огонь, и выходил обновленный. Пусть никогда не кончались бы эта страсть, этот брачный союз! Снова пламя двух тел ворвалось в старый дом, и без того туго населенный тенями плотских вожделений! Нельзя было и часу провести в темной комнате, не поддавшись их власти. Жар, рожденный в крови ушедших йоменов, тлел под древним кровом, где, влекомые желанием, зачинали столько поколений. Молчаливый дом, темный, с толстыми деревянными стенами и огромным почерневшим очагом, овеянный тайной. Темный дом с подслеповатыми окошками, глубоко осевший в землю. Темный, словно берлога, в которой укрывались и спаривались сильные звери, одинокие ночью, одинокие днем, предоставленные себе и своим страстям на протяжении стольких поколений. На молодую чету он, казалось, наслал наваждение. Они стали другими. От них веяло затаенным жаром, в них дремал непонятный огонь, готовый вспыхнуть и объять их. Они и сами чувствовали, что не принадлежат больше миру Лондона. Крокхем подменил им кровь — ощущение близости змей, которые жили прямо у них в саду, дремали, греясь на солнце, так что Эгберту не в диковинку было, орудуя лопатой, увидеть на черной земле буроватый подозрительный холмик, свитый в кольцо, который внезапно с шипением оживал и поспешно терялся в траве. Однажды странный вопль донесся до слуха Уинифред с клумбы под низеньким окошком гостиной — невыразимо странный вопль, можно было подумать, это сама душа прошлого вопиет из тьмы. Уинифред выбежала наружу и увидела на клумбе большую бурую змею и в плоской змеиной пасти — заднюю лапку лягушки, которая пыталась вырваться и издавала жуткий, тонкий, надрывный вопль. Уинифред глядела на змею, и мрачная плоская голова отвечала ей упорным взглядом. Она вскрикнула, и змея выпустила лягушку, недовольно заскользив прочь.

Таков был Крокхем. Современность не запустила в него когти своих изобретений, он оставался такой, каким был: затаенный, дикий, первобытный, как в те времена, когда сюда впервые пришли саксы. И Эгберт с женой, отрезанные от мира, попали к нему в плен.

Он не сидел сложа руки; она тоже. Дел было хоть отбавляй: приводить в порядок дом, когда рабочие покончили с ремонтом, шить диванные подушки, занавески, прокладывать тропинки, носить воду, поливать, а потом — расчистить дорожки в запущенном саду на склоне, вскопать рыхлую землю, разровнять ее небольшими уступами и засадить цветами. Он работал с усердием, закатав рукава рубашки, работал по целым дням, берясь то за одно, то за другое. А она, покойная, умиротворенная, приходила помочь ему, побыть рядом. Конечно, он был дилетант — дилетант до мозга костей. Он трудился так много и так мало успевал, и, что бы он ни сработал, все оказывалось недолговечным. Когда, например, нужно было разбить сад на террасы, он укреплял их двумя длинными узкими досками, которые под напором земли быстро проседали, и немного требовалось лет, чтобы они, прогнив насквозь, развалились и земля опять осыпалась вниз и кучами сползла к ручью. Но что поделаешь? Он не был приучен все делать всерьез, он надеялся, что и так сойдет. Больше того, он вообще не представлял себе, что помимо временных мелких поделок возможно что-то иное, — и это при столь пылкой любви к добротному старому дому, ко всей добротной английской старине! Вот что любопытно: его так покоряло в прошлом ощущение надежности, прочности, а в настоящем он делал все с грехом пополам, кое-как.

Уинифред не могла его осуждать. Ей, выросшей в городе, все представлялось замечательным; копать землю лопатой — одно это уже казалось романтичным. Ни Эгберт, ни она пока еще не видели разницы между романтикой и работой.

Годфри Маршалл, отец ее, был на первых порах совершенно доволен гнездом, свитым в Крокхем-коттедже. Эгберт оказался молодцом, куда ни глянешь — везде видна его рука, и радостно, что от обоих так и веет жаром страсти. Для человека, который, не зная отдыха, до сих пор трудился в Лондоне, поддерживая свое скромное состояние, главою непридуманной поэмы было сознание, что в Крокхем-коттедже, в укромной глуши среди болот и пустошей, где белеют невдалеке глыбы известковых холмов, два юных существа сажают сад и любят друг друга. А он, старик, приносит дрова, питающие огонь их страсти. Он не дает угаснуть пламени. Мысль об этом наполняла его тайным торжеством. К нему, отцу, по-прежнему припадала Уинифред как к единственному источнику всего надежного, устойчивого, жизненного. Она любила Эгберта, любила страстно. Но опиралась она на силу своего отца. К этой силе обращалась всякий раз, когда ей нужна была поддержка. В трудную минуту, в минуту сомнений ей никогда не приходило в голову обратиться к Эгберту. Нет, во всем по-настоящему серьезном она полагалась на отца.

Ибо Эгберт не помышлял о том, чтобы чего-нибудь добиться в жизни. Он решительно ни к чему не стремился. Он вырос в хорошей семье, в милом доме за городом, в чудесном окружении. Разумеется, ему следовало бы приобрести профессию. Изучить право или войти в какое-то дело. Но нет — роковые три фунта в неделю означали, что ему никогда не придется голодать, а добровольно идти в кабалу он не хотел. Нельзя сказать, чтобы он бездельничал. Он был, на свой дилетантский лад, постоянно занят делом. У него просто не было желания найти себе место в мире и уж тем более — пробивать дорогу к этому месту. Нет уж, увольте, мир того не стоит. Мир пускай сам по себе, а он пойдет своим путем, сторонкой, как случайный странник, окольными заброшенными тропами. Он любит свою жену, свой дом, сад. Здесь, в некоем эпикурейском затворничестве, и будут протекать его дни. Он любит старину, старинную музыку, танцы, обычаи старой Англии. В созвучии с ними, а не с деловым миром он постарается построить жизнь.

Нередко, правда, отец призывал Уинифред в Лондон — он любил, чтобы дети находились при нем. А значит, ей с Эгбертом нужна была квартира в городе, и время от времени молодая чета перебиралась с лона природы в Лондон. Здесь у Эгберта было полно друзей, того же незадачливого племени, что и он сам: этот баловался живописью, тот пробовал сочинять или лепить, третий музицировал. Эгберту не приходилось скучать.

Трех фунтов в неделю, однако же, хватить на это все не могло. Деньги давал отец Уинифред. Ему нравилось давать деньги. Он положил дочери на расходы совсем немного, зато часто делал подарки — то Уинифред даст десять фунтов, то Эгберту. Так что оба видели в нем главную свою опору. Эгберт не находил ничего особенного в том, что пользуется чьими-то милостями, что за него кто-то платит. Только когда он чувствовал, что из-за денег к нему в семействе относятся чуточку покровительственно, он начинал обижаться.

А там, естественно, пошли дети: прелестная белокурая дочка, маленький одуванчик с пушистой головкой. Ребенка все обожали. Первый раз в семье появилось светловолосое изящное существо, похожее на отца белизной кожи, стройностью и красотой сложения, с движениями танцующими и легкими, точно у феи полевой маргаритки, как оказалось, когда крошка подросла. Немудрено, что Маршаллы души не чаяли в девочке — ее назвали Джойс. Они и сами не лишены были своеобразной грации, но грации медлительной, тяжеловесной. Все они были коренастые, с сильными, плотно сбитыми телами и немного землистым оттенком кожи. И вот среди них расцвело первоцветом воздушное, тоненькое дитя. Она была сама поэзия, эта малютка.

Впрочем, вместе с нею появились и новые осложнения. Уинифред должна была взять няню. Да-да, непременно. Так постановило семейство. Кому за няню платить? Кому же, как не деду — ведь отец ничего не зарабатывает. Ну да, няню возьмет на себя дед, как брал на себя все расходы, связанные с родами. В Крокхем пришло глухое ощущение денежного неблагополучия. Эгберт открыто жил на деньги тестя.

После рождения ребенка у них с Уинифред никогда уже не было по-прежнему. Вначале перемена была едва заметна. И все же перемена была. Во-первых, в центре внимания Уинифред оказалось нечто новое. Она не собиралась делать из дочери предмет обожания. Однако ей было присуще то, что в наше время столь часто заменяет матерям нерассуждающую любовь: глубокое чувство долга к ребенку. Уинифред ценила по достоинству очарование своей девочки и относилась к ней с большой ответственностью. Странно, что чувство ответственности могло возобладать в ней над любовью к мужу. Но это произошло. Это часто происходит. Материнский долг занимал в сердце Уинифред первое место, а уж потом, где-то дальше, шел долг супружеский.

Ребенок как бы заново замкнул ее в круге родной семьи. Родители, она сама, ребенок — вот что составляло для нее святую троицу на земле. Муж?.. Да, она его все еще любила. Но любовь была для нее чем-то несерьезным. В ней с первобытной силой развито было чувство долга, семьи. До замужества главной из человеческих обязанностей для нее был дочерний долг — отец был первопричиной бытия, твердыней, извечной опорой. Теперь к цепи семейного долга прибавилось еще одно звено: отец, она, — ребенок.

Эгберт очутился вне круга. Ничто, казалось бы, не произошло, но мало-помалу, само по себе, совершилось его отчуждение. Жена еще любила его, то есть ее влекло к нему. Но только… только он сделался почти ненужной фигурой в игре. У него не было причин жаловаться на Уинифред. Она по-прежнему исполняла свой долг. По-прежнему он внушал ей страсть — страсть, на которую он поставил и жизнь свою, и душу. Но…

Опять и опять между ними вставало это назойливое «но». А потом, когда появился второй ребенок, вторая маленькая чаровница, белокурая и трогательная, хоть и не столь горделивой, пламенной стати, как Джойс, — когда появилась Аннабел, Эгберт начал действительно понимать, как обстоит дело. Жена еще любила его. Но — и теперь это «но» выросло до исполинских размеров — физическое влечение к нему имело для нее второстепенное значение. И с каждым днем значило все меньше. В конце концов за два года она успела познать страсть. Не этим жив человек. Нет-нет, жизнь строят на чем-то более серьезном, основательном.

Она стала тяготиться своею любовью к Эгберту — стала самую малость презирать ее. Казалось бы, что еще надо — милый, обаятельный, бесконечно желанный. Но… — ах, какой грозной тучей нависло это «но»! — но он не утвердился на равнине ее жизни каменной горой, на которую можно было положиться без оглядки, незыблемой и главной твердыней. Нет, он был вроде кошки, которую держишь в доме, а она в один прекрасный день возьмет и исчезнет, не оставив следа. Он был как садовый цветок, который трепещет на ветру жизни, а потом осыпается, словно его и не было. Как дополнение, приложение — он был бесподобен. Не одна женщина с восторгом держала бы его при себе всю жизнь как самое красивое, самое завидное свое достояние. Но Уинифред была человеком иных понятий.

Шли годы, и, вместо того чтобы прочней утвердиться в жизни, он все дальше отходил от нее. Он был тонкой натурой, впечатлительной и страстной, но попросту не желал посвятить себя повседневности, работе, как их понимала Уинифред. Нет, он совершенно не намерен был пробивать себе дорогу и трудиться ради дела. Нет-нет, ни за что. А если Уинифред угодно жить лучше, чем позволяют их скромные средства, — что ж, это ее забота.

А Уинифред, в сущности, и не хотела, чтобы он посвятил себя работе ради денег. Слово «деньги», увы, уподобилось для них горящей головне, способной в одну минуту воспламенить их обоих гневом. Но это лишь потому, что словам принято придавать условный смысл. Ибо Уинифред, в сущности, волновали не деньги. Ей было все равно, зарабатывает он что-нибудь или нет. Просто она знала, что три четверти денег, которые она тратит на себя и детей, идут от отца, и позволяла этому обстоятельству стать между нею и Эгбертом casus belli[12], обнаженным мечом.

Чего же она хотела — чего? Ее мать сказала однажды со свойственным ей оттенком иронии:

— Видишь ли, дружок, если тебе на долю выпало смотреть на полевые лилии, кои не утруждаются, не прядут, — ну что же, бывает, что человеку выпадает и такая участь, и она, возможно, не худшая из всех. Зачем ты ропщешь на судьбу, дитя мое?

Мать превосходила детей остротою ума, они чаще всего терялись, не зная, как ей ответить. Так что смятение Уинифред только усилилось. При чем тут лилии? Уж если говорить о лилиях, это ее маленькие дочки. Они, по крайней мере, растут. Ведь у Христа сказано:

«Посмотрите на лилии, како растут». Прекрасно, вот у нее и растут ее девочки. Что же до их отца, этот цветок давно уже вымахал в полный рост, и она не хочет тратить жизнь на то, чтобы созерцать его в расцвете его красоты.

Нет, не в том беда, что он не зарабатывал деньги. И не в том, что бездельничал. Он постоянно что-то делал в Крокхеме, постоянно возился с чем-нибудь, занимался разной мелкой работой. Но какой работой, боже ты мой, какими мелочами — то это садовая дорожка, то роскошные цветы, то стулья, которые нуждаются в починке, — старые, сломанные стулья!

Беда в том, что он ничего не представлял собою. Добро бы он что-нибудь затеял и потерпел неудачу, потеряв при этом все деньги, какие у них есть. Добро бы испытал себя на чем-то. Пусть даже был бы негодяем, мотом — ей и тогда было бы проще. Было бы по крайней мере чему противиться. Мот все-таки представляет собой кое-что. Он рассуждает так: «Нет, я не буду приумножать и держаться купно со всеми, я в этом деле обществу не пособник, я, в меру моих скромных сил, всячески буду вставлять ему палки в колеса». Или так: «Нет, не буду я печься о других. Пускай мне свойственны низменные страсти, зато они — мои собственные, и я их не променяю ни на чьи добродетели». Мот, прохвост, таким образом, занимает определенную позицию. Ему можно противодействовать, и в конечном счете образумить его — во всяком случае если верить книжкам.

Но Эгберт! Что прикажете делать с таким, как Эгберт? Пороков за ним не водилось. Человек он был не только по-настоящему добрый, а даже широкий. И не слабый. Будь он слабый человек, Уинифред могла бы пожалеть его по доброте сердечной. Но даже в таком утешении ей было отказано. Он не слабый человек и не нуждается в ее жалости и доброте. Нет уж, увольте. Он — изысканное, пылкое существо и отлит из более редкой стали, чем она. Он это знал, и она знала. И оттого, бедняжка, еще больше терялась и выходила из себя. Он, существо высшее, более совершенное, по-своему более сильное, забавлялся своим садом, своими старинными песнями, народными танцами — забавлялся себе, видите ли, — а ей доставалось строить будущее, находя ему опору лишь в собственном сердце.

К тому же он начал ожесточаться, недоброе выражение пробегало порой у него по лицу. Он не уступал ей — какое там. Словно сам бес вселился в это статное, стройное, белокожее тело. Он был здоров, был полон затаенной жизни. Да, ему теперь приходилось таить жизненную силу, кипящую в нем, раз жена больше не принимала ее от него. Вернее, принимала лишь изредка. Ибо временами она не могла не покориться. Она так сильно любила его, так желала, все так пленяло ее в этом создании, более совершенном, чем она сама. И она уступала — со стоном уступала своей неутолимой страсти к нему. Тогда он приходил к ней, — дивно! страшно! — она не могла понять иной раз, как они умудрялись остаться в живых после того, как смерч страсти проносился между ними. Для нее это было, как если бы ярые вспышки молнии, одна за другой, пронизывали всю ее насквозь, пока, истощяясь, не угасали.

Но удел смертных — жить дальше. А удел легких, как пух, облаков — понемногу собираться все гуще, гуще, застилая небо, без следа затмевая солнце.

Было так. Возвращалась любовь, и, подобная грозной молнии, между ними вспыхивала страсть. Тогда ненадолго небо сияло над ними чистой лазурью. А потом, неумолимо, неизбежно, на горизонте вновь громоздились тучи, не спеша, потихоньку наползали на небосвод, отбрасывая то здесь, то там ненастные холодные тени, — не спеша, потихоньку сгущались, затягивая небесную ширь.

Шли годы, и небо все реже прояснялось от вспышек молний, все более скупо проглядывала из-за туч лазурь. Постепенно и, казалось, необратимо все ниже нависала над ними давящая серая пелена.

Почему же все-таки Эгберт не пытался предпринимать что-нибудь? Почему не пробовал утвердиться в этой жизни? Почему не был, подобно отцу Уинифред, столпом общества — пусть тонкой, пусть изящной, но опорой? Почему не желал впрягаться ни в какую упряжку? Выбрать для себя хоть какое-то четкое направление?

Ну, что на это сказать? Можно свести коня к водопою, но нельзя насильно заставить его пить. Водопоем был мир, конем — Эгберт. А конь уперся — и ни в какую. Не мог он пить, не мог, и все тут. Зарабатывать на хлеб с маслом ему не было надобности, а работать просто ради того, чтобы работать, он отказывался. Не будут вам водосборы кивать головками в январе, не закукует в Англии на Рождество кукушка. Почему? Не их это дело в такую пору. Не хотят они. Да и не могут хотеть.

То же было и с Эгбертом. Не мог он связать себя участием в общей работе, ибо не было в нем основного: побуждения к этому. Напротив — в нем глубоко засело гораздо более сильное побуждение: держаться в стороне. На отдалении. Никому не причинять вреда. Но держаться в стороне. Не его это дело.

Возможно, ему не следовало жениться и заводить детей. Но кто повернет вспять течение вод?

То же верно было и в отношении Уинифред. Она была не так устроена, чтобы держаться в стороне. Ее фамильное древо принадлежало к тому жизнестойкому виду растительности, чье назначение — тянуться вверх и уповать на лучшее. Ей было необходимо, чтобы жизнь ее имела четкое направление. Никогда в родном доме ей не приходилось сталкиваться с нерешимостью, какая обнаружилась в Эгберте и вселяла в нее такую тревогу. Что делать, что ей было делать лицом к лицу с этой пугающей нерешимостью?

У них в семье все было совсем иначе. Возможно, ее отца тоже посещали сомнения, но он держал их при себе. Пожалуй, он в глубине души не очень-то верил в этот наш мир, в это общество, которое мы строили с таким усердием, а доусердствовались, в конечном счете, до собственной погибели. Но Годфри Маршалл был сделан из другого теста, из муки грубого помола, замешанный круто и не без толики здоровой хитрецы. Для него вопрос был в том, чтобы выстоять, во всем прочем он полагался на волю Божью. Не слишком склонный обольщаться, он все же верил в Провидение. Не мудрствуя и не рассуждая, он хранил в себе своеобразную веру — веру терпкую, точно сок неистребимо живучего дерева. Просто веру, слепую и терпкую, — так сок в дереве слеп и терпок и все же с верой пробивается вверх, питая собою рост. Возможно, он был не очень разборчив в средствах, но ведь и дерево не очень-то разбирается в средствах, когда в стремлении выжить продирается к месту под солнцем сквозь чащобу других деревьев.

В конечном счете, только этой неунывающей, неистребимой, как у древесного сока, верой и жив человек. Много раз могут сменяться поколения, огражденные стенами общественного здания, которое человек возвел для себя, — и так же могут много лет плодоносить за садовой оградой груши и смородиновые кусты, даже если род человеческий исчезнет с лица земли. Но мало-помалу садовые деревья начнут исподволь разрушать ту самую ограду, которая поддерживала их. Всякое здание в конце концов обрушится, если его не будут постоянно укреплять и восстанавливать руки живущих.

Это как раз и не мог заставить себя делать Эгберт — опять укреплять, опять восстанавливать. Сам он того не сознавал, а впрочем, если бы и сознавал — что толку? Не мог, и все тут. Такие качества, как стоицизм и эпикурейство, достались ему вместе с благородством происхождения. Тесть же его, которому ума было отпущено ничуть не меньше, чем Эгберту, понимал, что, раз уж мы родились на свет, стало быть, ничего не поделаешь, — надо жить. А потому с усердием трудился на своем кусочке общественной нивы, пекся, как мог, о благе семьи, а во всем прочем полагался на волю Провидения. В нем жил здоровый дух, это придавало ему силы. Хотя порой даже у него вдруг прорывалось ожесточение на этот мир и на то, как все в нем устроено. Пусть так — но в нем заложено было стремление к успеху, и оно помогало ему добиваться своего. Он не любил размышлять над вопросом, к чему сводится этот успех. К тому, что есть вот эта земля в Гемпшире, что его дети ни в чем не знают нужды, что сам он кое-что в этом мире значит, — и хватит! Довольно! Баста!

При всем том не надо думать, будто он был обыкновенный деляга. Вовсе нет. Ему не хуже Эгберта было известно, что значит обмануться в надеждах. Может быть, в глубине души он давал ту же самую оценку успеху. Но он обладал своеобразным терпким мужеством, своеобразной покоряющей волей. В своем маленьком кругу он источал силу, подспудную силу цельной натуры. Как ни баловал он своих детей, он все-таки оставался родителем старого английского образца. У него доставало мудрости не устанавливать непреложные правила, не подчинять себе других везде и во всем. И все же, к чести его будь сказано, он сохранял некую первозданную власть над душами своих детей, сохраняя старомодный, почти волшебный родительский престиж. Горел, дымился в нем древний факел родительской богоподобной власти.

В сиянии этого священного факела и воспитывались его дети. В конце концов, он предоставлял своим девочкам всяческую свободу. Однако по-настоящему так и не выпускал их за пределы своего влияния. А они, выходя на резкий холодный свет нашего сиротливого мира, учились смотреть на вещи глазами этого мира. Учились осуждать отца и даже, в холодном мирском ослеплении, поглядывать на него свысока. Но все это было очень хорошо на словах. Стоило строгим судьям позабыть на миг свои ужимки, как они вновь попадали под его влияние. Рдяный старый факел горел негасимо.

Предоставим психоаналитикам толковать об отцовском комплексе. Придумали словечко, а дальше что? Речь идет о человеке, который не позволил угаснуть древнему рдяному огню отцовства — отцовства, которое дает право даже принести дитя свое, как Исаака, в жертву богу. Отцовства, которое властно распоряжаться жизнью и смертью детей, ибо воплощает в себе могучую силу естества. И покуда дети — если это дочери — не подчинятся другому влиянию или же, если это сыновья, сами не станут, возмужав, носителями той же силы, преемниками того же мужского таинства, до тех пор, уж не взыщите, такой человек, как Годфри Маршалл, держит своих детей при себе.

Одно время казалось, что Уинифред ему не удержать. Уинифред просто боготворила мужа, смотрела на него снизу вверх как на некое чудо. Вероятно, она ждала, что найдет в нем другую твердыню, другой оплот мужской уверенной силы, более надежный и совершенный, чем ее отец. Ибо та, что хоть раз ощутила на себе жаркое дыхание мужской власти, не вдруг кинется на негреющий резкий свет женской независимости. Она будет тосковать, всю жизнь тосковать по подлинной мужской силе, дарящей тепло и защиту.

Да и как было Уинифред не тосковать, когда для Эгберта власть заключалась в отречении от власти. Он был живым отрицанием власти. Или хотя бы даже ответственности. Ибо отрицание власти в конечном итоге сводится к отрицанию ответственности. В применении таких понятий он ограничивался самим собой. Он даже собственное влияние старался ограничить самим собой. Старался по мере возможности, чтобы его воздействие не распространялось на детей, что случилось бы, если б он взял на себя какую бы то ни было ответственность за них. Сказано: «… и малое дитя будет водить их». Так пусть дитя и ведет. Он постарается не принуждать это дитя идти именно в том направлении, а не каком-нибудь ином. Не позволит себе влиять на это дитя. Свобода!..

Уинифред, бедная, задыхалась на этой свободе, точно рыба, вытащенная из воды, лишенная поддержки, которую привыкла находить в толще родной стихии. Пока у нее не появился ребенок. А с ним — сознание, что она должна нести за него ответственность, должна оказывать на него воздействие.

Но тут безмолвно, безучастно на ее пути стал Эгберт. Безмолвно, безучастно, но бесповоротно он свел на нет ее влияние на детей.

Родилась третья девочка. После этого Уинифред не захотела больше детей. Ее душа прорастала плевелами. Ведь у нее на попечении были ее крошки, на ней лежала ответственность за них. Деньги на них шли от отца. Ее долг был дать им лучшее, что она может, быть властной в жизни их и смерти. Но нет! Эгберт отказывался взять на себя ответственность. Взять на себя хотя бы заботу о деньгах. Но и ей тоже не давал действовать по ее разумению. Не хотел допустить, чтобы над детьми утвердилась ее власть, власть естества, молчаливая и страстная. Это была война — война между свободой и древней кровной властью. И побеждал в ней, разумеется, он. Девочки любили его без памяти. «Папа! Папочка!» При нем они вольны были делать, что им вздумается. Мать же хотела руководить ими. Руководить пристрастно, с поблажками, подчиняя их древним неразгаданным чарам родительской власти, маячащей над ними как нечто неоспоримое и богоданное — если верить, что власть бывает дарована от бога. Маршаллы, будучи католиками, в это верили.

А Эгберт он эту ее католическую кровную власть, идущую из тьмы веков, обращал в своего рода тиранство. Он не доверял ей детей. Похищал их у нее, отказываясь в то же время нести за них ответственность. Похищал их чувства и души, а ей предоставлял только управлять их поведением. Незавидный удел для матери. А дети обожали его, обожали, не подозревая, какая горькая пустота их ждет, когда они тоже станут взрослыми и выйдут замуж за таких же, как Эгберт, очаровательных пустоцветов.

Его любимицей оставалась по-прежнему старшая, Джойс. Теперь это было шестилетнее существо, живое, как ртутная капелька. Барбара тоже уже ковыляла на собственных ножках, ей пошел третий год. Жили они, по большей части, в Крокхеме, это он так хотел. Уинифред, в сущности, и сама любила Крокхем. Но в теперешнем ее состоянии, от безысходности и слепой досады, ей представлялось, будто здесь на каждом шагу подстерегает опасность. Гадюки, волчьи ягоды, ручей, болото, а может быть, и несвежая питьевая вода — да мало ли что! С одной стороны — шквальный огонь приказаний от матери и няни, с другой — безмятежное непослушание трех белокурых, юрких, как ящерки, маленьких непосед. За спиною у девочек, против матери и няни, стоял отец. Так-то.

— Иди скорей, няня, а то возьму и побегу туда, где змеи.

— Джойс, умей же немножко потерпеть. Я только переодену Аннабел.

Ну, вот вам пожалуйста, вечно одно и то же. Работая на пустоши по ту сторону ручья, он слышал это. И все равно продолжал работать.

Вдруг послышался вопль, и он, отшвырнув лопату, бросился к мостику, вскинув голову, как потревоженный олень. Ага, вот и Уинифред — Джойс чем-то поранилась. Он стал подниматься по садовой дорожке.

— Что случилось?

Девочка кричала не умолкая. Теперь она выкрикивала:

— Папа! Папочка! Ой-ой, папа!

А мать приговаривала:

— Не бойся, маленькая. Дай-ка мама посмотрит.

Но девочка только захлебывалась криком:

— Ой, папочка, папа, папа!

Ее напугал вид крови, хлещущей у нее из колена. Уинифред, сев на корточки, привлекла шестилетнюю дочь к себе, чтобы осмотреть рану. Эгберт тоже склонился над девочкой.

— Не поднимай такой шум, Джойс, — раздраженно сказал он. — Как это с ней стряслось?

— Упала на серп — ты резал как раз здесь траву, так он и валяется с тех пор, — сказала Уинифред, с горькой укоризной глядя ему в лицо, когда он нагнулся ниже.

Он вынул носовой платок и обвязал им колено ребенка. Потом взял на руки плачущую дочь и понес домой, наверх, в детскую. У него на руках она утихла. Но боль и сознание вины жгли ему сердце. Он оставил серп валяться там, на краю лужайки, и вот пострадал его первенец, ребенок, который так ему дорог. Впрочем, это ведь чистая случайность — просто несчастный случай. Стоит ли ему так уж винить себя? Вероятно, ничего страшного, через два-три дня все пройдет. Стоит ли принимать это близко к сердцу, стоит ли волноваться? Он отмахнулся от своих страхов.

Девочка лежала на кровати в летнем платьице, очень бледная после пережитого потрясения. Пришла няня с младшей на руках; рядом, держась за ее юбку, стояла Аннабел. Уинифред, пугающе серьезная, с помертвелым лицом, нагнулась над коленом, развязывая почерневший от крови носовой платок. Эгберт тоже наклонился вперед, сохраняя видимость sang-froid[13], хотя на душе у него было неспокойно. Уинифред прямо одеревенела от серьезности, значит, хотя бы ему следовало проявить чувство меры. Девочка стояла и похныкивала.

Из колена по-прежнему фонтаном била кровь — порез был глубокий и пришелся в самый сустав.

— Что ж, Эгберт, нужно ехать за доктором, — с горечью сказала Уинифред.

— Ой, нет! Ой, не надо! — в ужасе заверещала Джойс.

— Джойс, душенька моя, не плачь! — Странным, полным трагизма и душевной муки движением — движением Mater Dolorata[14] — Уинифред порывисто прижала девочку к груди. У Джойс даже слезы высохли от испуга. Эгберт посмотрел на трагическую фигуру жены, прижимающей к груди ребенка, и отвернулся. А маленькая Аннабел вдруг расплакалась:

— Джойс, пускай у тебя не идет из ножки кровь!

За доктором Эгберт поехал в деревню, до которой было четыре мили. Все-таки Уинифред перегибает палку, думалось ему. Конечно же, само колено не повреждено. Конечно, нет. Царапина, и только.

Врача не оказалось дома. Эгберт оставил ему записку и налег на педали, спеша домой, — сердце у него сжималось от тревоги. Обливаясь потом, он соскочил с велосипеда и вошел в дом с довольно пристыженным видом, как человек, которому есть в чем себя упрекнуть. Уинифред сидела наверху у кроватки Джойс, а та, побледневшая и важная, ела, лежа в постели, пудинг из тапиоки. У Эгберта сердце дрогнуло при виде испуганного, бледного личика дочери.

— Я не застал доктора Уинга, — сказал Эгберт. — Он будет у нас примерно в полтретьего.

— Не хочу, пускай не приходит, — захныкала Джойс.

— Джойс, родная, надо потерпеть и вести себя смирно, — сказала Уинифред. — Тебе не будет больно. Зато доктор скажет, что делать, чтобы у тебя побыстрей зажила коленка. А для этого он должен побывать у нас.

Уинифред всегда все старательно объясняла девочкам, и всегда им в первые минуты после этого нечего было сказать.

— Кровь все еще идет? — спросил Эгберт.

Уинифред осторожно отогнула край одеяла.

— Нет, по-моему, — ответила она.

Эгберт тоже нагнулся, посмотрел.

— Да, перестала. — Он выпрямился с прояснившимся лицом. — Доедай пудинг, Джойс, — обратился он к дочери. — Это будет совсем не страшно. Несколько дней придется посидеть спокойно, вот и все.

— Пап, а ведь ты не обедал?

— Нет еще.

— Тебя няня покормит, — сказала Уинифред.

— Все будет хорошо, Джойс, — сказал Эгберт, улыбаясь дочери и отводя с ее лба прядку белокурых волос. Девочка ответила ему пленительной улыбкой.

Он сошел вниз и поел в одиночестве. Подавала ему няня. Она любила ему прислуживать. Он всегда нравился женщинам, они любили ухаживать за ним.

Явился доктор — толстенький сельский врач, неунывающий и добродушный.

— Ну что, барышня, значит, бежали и шлепнулись? Не дело, совсем не дело! А еще такая умница! Как? И коленку поранили? Ай-ай! Вот это уже напрасно! Верно я говорю? Впрочем, не беда, не беда, до свадьбы заживет. Ну-с, давайте посмотрим. Это вовсе не больно. Ни-ни, ни чуточки. Подайте-ка, няня, нам тазик с теплой водой. Скоро у нас все пройдет, все пройдет.

Джойс смотрела на него с бледной улыбкой и немножко свысока. Она совсем не привыкла, чтобы с нею так разговаривали.

Доктор нагнулся, внимательно осматривая пораненное худенькое колено. Эгберт, стоя у него за спиной, наклонился тоже.

— M-да! Порезец довольно-таки глубокий. Скверный порезец. M-да! Но ничего. Ничего, барышня. Мы его живо вылечим. Живехонько вылечим, барышня. Тебя как зовут?

— Меня зовут Джойс, — сказала девочка внятно.

— Ах, вот как! — подхватил врач. — Вот как! Что же, по-моему, прекрасное имя. Джойс, стало быть? А сколько мисс Джойс лет, позвольте узнать? Может она мне сказать?

— Шесть лет, — сказала девочка слегка насмешливо и с безмерной снисходительностью.

— Шесть! Скажите на милость. Умеем складывать и считать до шести, я вижу? Ловко! Ловкая ты девочка. Ручаюсь, если такой девочке выпить ложечку лекарства, она выпьет и не поморщится. Не то что некоторые, да? Угадал?

— Если мама велит, я пью, — сказала Джойс.

— Ай да молодец! Вот это я понимаю! Приятно слышать такие слова от барышни, которая поранила себе ножку и лежит в постели. Молодец…

Продолжая тараторить, неунывающий доктор обработал и перевязал рану и назначил барышне постельный режим и легкую диету. Неделька-другая, и все обойдется, он полагает. Кость не задета, к счастью, связки — тоже. Поверхностный порез, не более того, он еще заглянет дня через два.

Итак, Джойс успокоили и уложили в постель и принесли ей в детскую все ее игрушки. Отец подолгу играл с ней. На третий день пришел доктор. Он остался вполне доволен коленом. Ранка подживает. M-да. Ранка определенно подживает. Дня через два он пришел опять. Уинифред немного беспокоилась. На поверхности порез, казалось бы, затягивался, но он причинял девочке слишком много боли. Что-то здесь было неладно. Она поделилась своими сомнениями с Эгбертом:

— Эгберт, я боюсь, колено у Джойс заживает не так, как надо.

— А по-моему — так, — сказал он. — По-моему, все идет благополучно.

— У меня нет такой уверенности. Хорошо бы еще раз вызвать доктора Уинга.

— А ты не придумываешь? Зачем изображать все хуже, чем есть на самом деле?

— Конечно. Я от тебя и не ждала услышать ничего другого. И все же я немедленно пошлю открытку доктору Уингу.

Назавтра пришел врач. Осмотрел колено. М-да, воспаление налицо. M-да, не исключено, что начинается заражение крови, — нет, не наверное. Но не исключено. Нет ли у девочки жара?

Так прошли две недели, и у девочки в самом деле был жар, и воспаление не проходило, а становилось все хуже, и колено болело, болело ужасно. Джойс плакала по ночам, и матери приходилось просиживать до утра у ее постели. Эгберт по-прежнему твердил, что ничего страшного нет, поболит и пройдет. Твердил, а у самого кошки скребли на душе.

Тогда Уинифред написала отцу. В субботу отец был у них. И едва Уинифред увидела знакомую плотную приземистую фигуру в сером костюме, как все ее существо с тоской потянулось к нему.

— Папа, я недовольна состоянием Джойс. И недовольна доктором Уингом.

— Что ж, Уини, милая, если ты недовольна, значит, мы должны показать ее другому врачу, вот и все.

Твердыми, уверенными шагами немолодой человек поднялся в детскую. Его голос разносился по дому резковато, словно с трудом пробиваясь сквозь сгустившуюся атмосферу.

— Джойс, душенька, как ты себя чувствуешь? — говорил он внучке. — Как коленка — болит? Болит, девочка?

— Болит иногда, — Джойс стеснялась его, вела себя с ним отчужденно.

— Ах ты, милая. Это жаль. Ты, надеюсь, держишься молодцом, не чересчур беспокоишь маму.

Отклика не последовало. Он оглядел колено. Колено было багровое и плохо сгибалось.

— Я думаю, мы определенно должны посоветоваться с другим врачом. Эгберт, ты не мог бы съездить в Бингем за доктором Уэйном? Он лечил мать Уинни и произвел на меня самое благоприятное впечатление.

— Могу, если это, по-вашему, необходимо, — сказал Эгберт.

— Конечно, необходимо. Даже если окажется, что наши опасения напрасны, у нас будет, по крайней мере, спокойно на душе. Так что — конечно, необходимо. Я предпочел бы, чтобы доктор Уэйн приехал сегодня же, если возможно.

И Эгберт, словно мальчик на побегушках, отправился крутить педали навстречу ветру, а поддерживать и ободрять Уинифред остался тесть.

Приехал доктор Уэйн и не привез с собой ничего утешительного. Да, нет сомнений, что с коленом обстоит неблагополучно. Есть опасность, что девочка останется хромой на всю жизнь.

Страх, негодование вспыхнули в каждом сердце. Назавтра доктор Уэйн приехал снова и осмотрел колено уже как следует. Да, дела действительно приняли дурной оборот. Нужен рентгеновский снимок. Это чрезвычайно важно.

Годфри Маршалл прохаживался с доктором взад-вперед по дорожке, мимо стоящего на ней автомобиля, взад-вперед, взад-вперед, совещаясь, — сколько их было, таких совещаний, в его жизни!

Наконец он пошел в дом, к Уинифред.

— Что ж, Уини, милая, самое лучшее — отвезти Джойс в Лондон и поместить в лечебницу, где ее смогут лечить должным образом. Колено, конечно, запустили, проглядели осложнение. И теперь, судя по всему, есть вероятность, что ребенок может даже лишиться ноги. Что ты думаешь, милая? Согласна ты отвезти ее в город и отдать в самые лучшие руки?

— Ох, папа, я для нее сделаю все на свете, разве ты не знаешь?

— Знаю, дорогая моя. Самое обидное, что уже упущено столько времени. Ума не приложу, куда смотрел доктор Уинг. По-видимому, есть опасность, что девочка лишится ноги. Да, — так, если ты успеешь все подготовить, завтра мы повезем ее в город. Я прикажу, чтобы в десять утра сюда подали большой автомобиль от Денли. Эгберт, будь добр, сейчас же поезжай и отправь телеграмму доктору Джексону. Он держит небольшую детскую лечебницу поблизости от Бейкер-стрит, в том числе и для хирургических больных. Джойс будет там хорошо, я уверен.

— Отец, а я не могу сама за ней ухаживать?

— Видишь ли, детка, в лечебнице лучше, там ее будут лечить по всем правилам. Рентген, электричество — словом, все, что необходимо.

— Это очень дорого обойдется… — сказала Уинифред.

— Дорого или нет, не об этом надо думать, когда ребенок рискует остаться без ноги, когда, возможно, речь даже идет о его жизни. Сейчас не время толковать о том, во что это обойдется, — нетерпеливо ответил отец.

На том и порешили. Несчастную Джойс положили на кровать в большом закрытом автомобиле, мать села у нее в изголовье, в ногах сел дед, плотно сбитый, несокрушимо надежный, с подстриженной седой бородой и в котелке, — и они медленно покатили прочь от Крокхема, от Эгберта, стоящего с непокрытой головой и немножко жалкого. Он остался закрыть дом и привезти на другой день в город остальное семейство на поезде.

Потянулись беспросветные, горькие дни. Бедная девочка. Бедная, бедная девочка, как она мучилась, каких натерпелась страданий за время долгого заточения там, в лечебнице. Шесть горьких недель, которые навсегда изменили душу Уинифред. Сидя у постели своей несчастной маленькой дочки, измученной адской болью в колене, а еще больше — адскими пытками этих новейших методов лечения, дьявольских, хотя, наверное, необходимых, — сидя у ее постели, Уинифред чувствовала, что сердце у нее в груди убито и окоченело. Ее Джойс, ее хрупкая, храбрая, замечательная Джойс — хрупкая, маленькая, бледненькая, словно белый цветок! Как смела она, Уинифред, быть такой гадкой, гадкой, такой беспечной, такой чувственной!

— Пусть сердце мое умрет! Пусть умрет мое женское, мое плотское сердце. Господи, пусть мое сердце умрет, только спаси мое дитя! Пусть умрет мое сердце для мирских, для плотских вожделений! Истреби, господи, сердце, которое столь своенравно! Пусть умрет мое сердце, исполненное гордыни! Пусть мое сердце умрет!

Так молилась она, сидя у постели дочери. И, точно у матери божьей с семью клинками в груди, сердце, полное гордыни и страсти, постепенно умерло в ней, истекая кровью. Мало-помалу сердце умерло, истекая кровью, и Уинифред, ища утешения, обратилась к Церкви, к Иисусу Христу, к Богородице, но прежде всего — к могучему и незабываемому институту, именуемому Римская католическая церковь. Она отступила под сень Церкви. Она была матерью троих детей. Но внутри она омертвела — сердце, полное гордости, и страсти, и желаний, истекло кровью и угасло; душа была отдана Церкви, тело — исполнено материнского долга.

О супружеском долге и речи не было. Чувство долга у нее, как жены, отсутствовало, осталось лишь некое ожесточение против человека, с которым она познала такое сладострастие, забвение всего, о чем нельзя забывать. Теперь в ней жила одна только Mater Dolorata. Для мужчины она была замурована, точно склеп.

Эгберт приходил проведать дочь. Но всякий раз тут же сидела Уинифред, точно склеп, где похоронен он как мужчина и как отец. Бедняжка Уинифред, совсем еще молодая, еще полная сил, румяная, красивая, как алый полевой цветок на крепком стебле. Странно: здоровый румянец на лице — и эта мрачная сосредоточенность; сильное, тяжеловатое, полнокровное тело — и эта неподвижность. Уинифред — монахиня? Никогда! А между тем двери, ведущие к ее душе и сердцу, с медлительным и звучным лязгом захлопнулись перед его лицом, навсегда закрыв ему доступ к ней. Ей не было надобности принимать постриг. Душа ее уже сделала это.

А между ними, между этой молодой матерью и этим молодым отцом, лежало изувеченное дитя: ворох бледного шелка на подушке и белое, выпитое болью личико. У него не было сил это выносить. Просто не было сил. Он отворачивался. Ему не оставалось ничего другого, как только отворачиваться. Он отворачивался и бесцельно расхаживал туда-сюда. Он был все так же хорош и обаятелен. Но его лоб посередине прорезала угрюмая морщина, как зарубка, сделанная топором, — зарубка прямо по живому, на веки вечные, и было это — позорное клеймо.

Ногу ребенку спасли, но колено окостенело намертво. Теперь боялись, как бы не начала сохнуть голень и нога не перестала расти. Девочке в течение длительного времени требовались массаж и лечебные процедуры, каждый день, даже после того, как она выйдет из лечебницы. И все расходы целиком ложились на деда.

У Эгберта теперь, в сущности, не было дома. Уинифред с детьми и няней была привязана к тесной лондонской квартире. Он там жить не мог, не мог пересилить себя. Дом стоял запертый — или его на время отдавали друзьям. Эгберт изредка наезжал в Крокхем — поработать в саду, посмотреть, все ли в порядке. По ночам в пустом доме, в окружении всех этих пустых комнат он чувствовал, как его сердцем овладевает зло. Ощущение пустоты и безысходности медлительной и вялой змеей заползало в него и медленно жалило в самое сердце. Безысходность — страшный болотный яд проникал к нему в жилы и убивал его.

Днем, работая в саду, он чутко прислушивался к тишине. Ни звука. Не слышно Уинифред в полутьме за окнами дома, не слышно ребячьих голосов, ни звука с пустоши, из окрестных далей. Ничего; только глухое, вековечное, напоенное болотным ядом безмолвие. Так он работал, берясь то за одно, то за другое, и за работой проходил день, а вечером он разводил огонь и в одиночестве готовил себе поесть.

Он был один. Он сам убирал в доме и стелил себе постель. Но одежду он себе не чинил. Рубашки у него на плечах порвались во время работы, и сквозь прорехи просвечивало тело, попадали капли дождя, холодил воздух. И Эгберт в который раз окидывал взглядом пустошь, где, осыпая семена, доживали свой век темные пучки утёсника и, словно окропленные жертвенной кровью, рдели кустики вереска.

Первозданный дух этих диких мест проникал ему в сердце — тоска по старым богам, старым, утраченным вожделениям; вожделения, тлеющие в холодной крови молниеносных змей, которые с шипением устремлялись в сторону у него из-под ног; таинство кровавых жертвоприношений — все, утраченной ныне силы, ощущения первобытных обитателей этих мест, чьими страстями воздух здесь был насыщен с тех стародавних времен, когда сюда еще не приходили римляне. Воздух, насыщенный забытыми темными страстями. Незримое присутствие змей.

Странное выражение, то ли потерянное, то ли недоброе, появилось у него на лице. Ему не сиделось подолгу в Крокхеме. Внезапно его охватывала потребность вскочить на велосипед и умчаться куда-нибудь. Куда-нибудь прочь отсюда. На несколько дней он заезжал в родной дом, к матери. Мать его обожала и горевала, как горевала бы всякая мать. Но затаенная усмешка, то ли потерянная, то ли недобрая, кривила его губы, и он уклонялся от материнского сочувствия, как уклонялся от всего другого.

Постоянно в движении — с места на место, от одного приятеля к другому — и постоянно уклоняясь от проявлений сочувствия. Едва только к нему, как ласковая рука, тянулось человеческое участие, он тотчас безотчетно сторонился его — так уходит, уходит, уходит в сторону от протянутой руки неядовитая змея. Какая-то сила толкала его прочь. И время от времени он возвращался к Уинифред.

Теперь он стал для нее ужасен, как живой соблазн. Она ведь посвятила себя детям и Церкви. Джойс была опять на ногах, но, увы, хромая, с легким костылем, закованная в железные шинки. Удивительно, как она вытянулась за это время — долговязый дичок с матово-бледным лицом. Удивительно, что боль не сделала из нее пай-девочку, смиренную и послушную, но выявила в ней вольный, почти вакхический дух. Семи лет она превратилась в длинноногое, бледное, худенькое, но нимало не сломленное существо. Ее белокурые волосы немного потемнели. Ей еще предстояло пройти долгий путь страданий, неся в своем детском сознании клеймо хромоножки.

Что ж, она несла его с достоинством. Ею владела какая-то вакхическая отвага, словно она была тонким, длинным клинком юности, отстаивающей жизнь. Она знала, сколь многим обязана материнской заботе. Она была предана матери навсегда. Но в ней сказывалась отцовская порода, та же отчаянность сверкала в ней каленой сталью.

Когда Эгберт видел, как мучительно хромает его дочь — не просто хромает, а по-детски страдальчески ковыляет, припадая на искалеченную ногу, сердце в нем отвердевало вновь, как сталь, когда ее закаляют огнем. Между ним и его девочкой царило молчаливое понимание — не то, что принято разуметь любовью, а некое родство, объединяющее товарищей по оружию. В его обращении с нею сквозила легкая ирония, так не похожая на тяжеловесную серьезность, с которой неусыпно пеклась о дочери Уинифред. В ответ по лицу девочки пробегала быстрая улыбка, полунасмешливая, полубесшабашная, — ни с чем не сообразное легкомыслие, от которого Уинифред только еще больше темнела лицом и еще ревностнее исполняла свой долг.

Маршаллы с бесконечным терпением и упорством изыскивали малейшую возможность спасти больную ногу и возвратить ребенку свободу движений. Они не жалели на это ни труда, ни денег, на этом сосредоточили всю свою волю. С присущей им тяжеловесной, медлительной, но несокрушимой силой духа они положили вернуть Джойс легкость и подвижность, возродить ее свободную, естественную грацию. Неважно, если на то, чтобы этого добиться, уйдет много времени, — важно добиться.

Так обстояли дела. Неделю за неделей, месяц за месяцем Джойс подчинялась жестоким требованиям врачей, безропотно сносила боль. Она видела, с какой самоотверженностью ей стараются помочь, и была благодарна. Но душой, неукротимой и пылкой, она была в отца. В отце воплотилось для нее все обаяние романтики. Они с ним словно бы принадлежали к запрещенному тайному обществу, члены которого знают друг друга, но не имеют права обнаружить это. Обоим ведомо было что-то, что другим неизвестно, оба несли в себе одну и ту же тайну бытия — отец и дочь. Только дочь самоотверженно держалась в стане матери, а отец, подобно Измаилу, скитался за его пределами и лишь изредка заходил посидеть два-три часа, два-три вечера подле лагерного костра, подобно Измаилу в загадочном и напряженном молчании, и глумливый голос пустыни отвечал за него из глубины его молчания, ниспровергая все, что стоит за понятиями «семья» и «дом».

Его присутствие было для Уинифред мукой. Она молилась, ограждая себя от него. От этой зарубки поперек его лба, от затаенной недоброй усмешки, то и дело пробегающей у него по лицу, а пуще всего — от этого его торжествующего одиночества, от Измаилова духа. От красноречивой, точно символ, прямизны его гибкого тела. Одно то, как он стоял, такой неслышный, ненадежный, точно прямой, напруженный символ жизни, — одно противостояние этого налитого жизнью тела для ее удрученной души было пыткой. Он ходил, он двигался перед нею как упругое, живое языческое божество, и она знала, что, если он будет оставаться у нее на глазах, она погибла.

И он приходил и вел себя как дома в ее маленьком доме. Когда он бывал тут, неслышно, как он умел, двигался по комнатам, ее охватывало чувство, что великий обет самопожертвования, которому она добровольно подчинила свою жизнь, ровным счетом ничего не стоит. Одним лишь своим присутствием в доме он ниспровергал законы, по которым она жила. А что он предлагал взамен? Вот вопрос, от которого она лишь укреплялась в своем отступничестве.

Ей было мучительно мириться с тем, что он рядом, — видеть, как он ходит по комнатам, слышать его высокий звучный голос, когда он разговаривает с детьми. Аннабел просто обожала его, и он дурачился, поддразнивая девчушку. Младшая, Барбара, держалась с ним неуверенно. Ей он с самого рождения был чужим. Но даже няня, и та возмущалась, видя, как сквозь прорехи в его продранной на плечах рубашки просвечивает тело.

Уинифред считала, что это просто еще один способ уязвить ее.

— У тебя есть другие рубашки, Эгберт, что ты ходишь в этой, старой, ведь она вся порвалась, — говорила она.

— Ничего, могу и эту доносить, — отвечал он не без коварства.

Он знал, что она ни за что не вызовется починить ему рубаху. Она не могла. Да и не хотела, правду сказать. Разве она не дала себе зарок чтить иных богов? Как же можно было им изменить, поклоняясь его Ваалам и Астартам? Сущей мукой ей было видеть его, еле прикрытого одеждой, как бы ниспровергающего ее и ее веру, подобно новому откровению. Точно языческий идол, осиянный светом, он был призван сюда ей на погибель — светозарный идол жизни, готовый торжествовать победу.

Он приходил и уходил — она все не сдавалась. И вот грянула война. Такой человек, как Эгберт, не может пуститься во все тяжкие. Не может предать себя растлению. В нем, истом сыне Англии, говорила порода: такой, как он, даже при желании не мог бы исповедовать низменную злобу.

И потому, когда грянула война, все существо его безотчетно восстало против нее — восстало против побоища. Он не испытывал ни малейшего желания идти побеждать каких-то иноземцев, нести им смерть. Величие Британской империи не волновало его, и слова «Правь, Британия!» вызывали разве что усмешку. Он был чистокровный англичанин, совершенный представитель своей нации, и не мог, оставаясь верным себе, исполниться воинственности на том лишь основании, что он — англичанин, как не может исполниться воинственности роза на том лишь основании, что она — роза.

Нет, Эгберт положительно не испытывал желания разить немцев во славу англичан. Различие между немецким и английским не было для него различием между добром и злом. Для него это было просто несходство, такое же, как между болотным голубеньким цветком и белым или алым бутоном на кусте. Как между вепрем и медведем, хоть оба — дикие звери. Бывают люди хорошие по природе, бывают — дурные, и национальность тут ни при чем.

Эгберт вырос в семье, где такое усваивают с молоком матери. Ненавидеть нацию en bloc[15] казалось ему противоестественным. Он мог недолюбливать одного, любить кого-то другого; слово «народ» не говорило ему ничего, одни поступки он не одобрял, другие — считал естественными; на каждый случай жизни он не имел определенного мнения.

Но одна благородная особенность была у него в крови. Он не терпел, чтобы ему навязывали мнение в соответствии с мнениями большинства. У него есть собственный взгляд на вещи, свое особое отношение к ним, и никогда он по доброй воле от них не отступится. Неужели человек должен отступиться от своих подлинных представлений, своего подлинного «я» потому лишь, что так угодно толпе?

То же самое, что тонко и безоговорочно понимал Эгберт, понимал и его тесть, на свой грубоватый, строптивый лад. При всем несходстве, эти двое были истые англичане, и побуждения у них почти совпадали.

Только Годфри Маршаллу приходилось считаться еще и с окружающим миром. С одной стороны, была Германия, одержимая духом военной агрессии; с другой стороны — Англия, выдвигающая в противовес войне идею свободы и «мирных завоеваний», иначе говоря — индустриализм. Из двух зол выбирают меньшее; и, поставленный перед выбором: милитаризм или индустриализм, старый Маршалл волей-неволей отдавал предпочтение второму. Старый Маршалл, в душе которого столь живо было врожденное стремление к власти.

Эгберт же попросту отказывался считаться с окружающим миром. Отказывался хотя бы сделать выбор между германским милитаризмом и британским индустриализмом. Не отдавал предпочтения ни тому, ни другому. Что до актов жестокости, он презирал тех, кто их совершает, как выродков с преступными наклонностями. Преступление не связано с национальной принадлежностью.

Но вот — война! Война — и точка! Не рассуждения о том, кто прав, а кто не прав, — сама война. Что ему делать? Идти в армию? Отдать себя в руки войны? Этот вопрос преследовал его не одну неделю. Но не от сознания, что Англия права, а Германия — нет. Возможно, Германия и в самом деле была виновата, да он-то отказывался делать выбор. Нет, не от воодушевления преследовал его этот вопрос. А оттого, что грянула война.

Его удерживала мысль, что, вступая в армию, он должен отдать себя во власть других людей, смирить свой дух перед духом демоса, духом толпы. Полно — да надо ли? Надо ли перекраивать жизнь свою и тело по мерке тех, кто как личность заведомо уступает тебе? Надо ли предавать себя власти тех, кто тебя ниже? Предавать самого себя? Надо ли?

И однако, он знал, что сделает это, признает над собою власть тех, кто ниже его. Он подчинится. Позволит, чтобы им командовали ничтожества, canaille[16], унтер-офицерский сброд — или пусть даже офицерский, какая разница. Им, который рожден и взращен свободным… Надо ли?

Он пошел поговорить с женой.

— Идти мне в армию, Уинифред?

Она молчала. В ней, как и в нем, все безотчетно и безоговорочно восставало против этого. Но затаенная глубокая обида заставила ее ответить:

— У тебя трое детей на руках. Ты об этом подумал, хотела бы я знать?

Шел только третий месяц войны, и старые, довоенные представления не успели еще изжить себя.

— Разумеется. Но для них это не составит особого значения. Буду по крайней мере зарабатывать шиллинг в день.

— Знаешь что, говори лучше с отцом, — угрюмо отозвалась она.

Эгберт пошел к тестю. Старик, глубоко им возмущенный, ожесточился сердцем.

— Для тебя, по-моему, это будет самое лучшее, — уронил он неприязненно.

Эгберт тут же пошел и вступил в армию, рядовым. Его зачислили в легкую артиллерию.

Отныне у Уинифред появился по отношению к нему новый долг: долг жены перед мужем, который в свою очередь исполняет свой долг перед миром. Она все еще любила его. И знала, что будет любить всегда, если говорить о земной любви. Но теперь она руководствовалась в жизни чувством долга. Когда он приходил к ней — солдат в солдатской форме, — она, как подобает жене, покорялась ему. Это был ее долг. Но покоряться безраздельно его страсти она разучилась навсегда. Теперь — и уже навсегда — что-то мешало ей: мешало то, что она решила для себя, в глубине души.

Он возвращался обратно в казарму. Облик современного солдата не шел ему. Унылая, жесткая, топорная форма убивала его, погребая под собой изящество его сложения. Унизительная скученность лагерной жизни оскорбляла деликатность, присущую человеку его воспитания. Но выбор был сделан, и он смирился. Неприятное выражение портило его лицо — выражение человека, который мирится со своим падением.

Ранней весной Уинифред поехала в Крокхем, спеша захватить ту пору, когда выглянут примулы и на кустах орешника повиснут сережки. Теперь, когда Эгберт проводил почти все дни в лагерной неволе, ей было легче его прощать. Джойс не помнила себя от восторга, снова увидев сад и пустошь после мучительных восьми с лишним месяцев лондонской жизни. Она еще хромала. Нога ее еще оставалась в оковах. Но девочка ковыляла повсюду с проворством, нимало не обузданным ее увечьем.

Эгберт приехал в конце недели в своей неуклюжей, жесткой, как наждачная бумага, форме, в обмотках, в уродливой фуражке. Ужасное зрелище! И это лицо, как бы не дочиста отмытое, эта болячка на губе, точно след невоздержанности в еде и питье, точно что-то нечистое попало к нему в кровь. Он до безобразия поздоровел от лагерной жизни. Это ему не шло.

Уинифред ждала его, страстно желая исполнить свой долг, пожертвовать собой; ждала, готовая служить — солдату, не мужчине. Ему от этого становилось только еще тошней. Эти дни были пыткой для него: память о казарме, сознание, какая его там ждет жизнь, даже вид собственных ног в ненавистном хаки. Словно что-то нечистое проникало к нему в кровь от прикосновения заскорузлой ткани и засоряло ее. И потом — Уинифред, ее готовность служить солдату, когда мужчину она отвергла. Горечь, словно дорожная пыль, скрипела у него на зубах. И дети, их беготня, возня, их голоса, и все — с налетом особого жеманства, какое бывает у детей, когда есть няня, есть гувернантка, есть бабушка, которая пишет стихи. И Джойс — такая хромая! Все это, после казармы, казалось ему ненастоящим. Это лишь растравляло ему душу. В понедельник на рассвете он уехал, радуясь, что возвращается к грубой казарменной действительности.

Больше Уинифред ни разу не встречалась с ним в Крокхеме — только в Лондоне, где вместе с ними был целый свет. Иногда, правда, он ездил туда один; обычно, когда там жил кто-нибудь из друзей. Копался в своем саду. Еще этим летом сад заблистает лазурью воловиков, пурпуром огромных маков; мягко закачают станом на ветру пушистые коровяки, его любимцы, а ночью, под уханье филина, жимолость будет струить свой аромат, сладостный, точно воспоминание. Потом он подсаживался к камину, у которого собирались его друзья и сестры Уинифред, и они пели хором народные песни. Он переодевался в тонкое штатское платье, и его обаяние, красота, упругое совершенство его тела вновь победно проступали наружу. Но Уинифред там не было.

В конце лета его отправили во Фландрию, где шли бои. Он как бы уже простился с жизнью, ступил за ее пределы. Он больше почти не вспоминал свою жизнь, как человек, который готовится совершить прыжок с высоты и глядит лишь туда, где ему предстоит приземлиться.

Он был дважды легко ранен, в первые два месяца. Но оба раза получал царапины, с какими выбывают из строя на день-другой, не больше. Они опять отступали, сдерживая противника. Три скорострельные пушки — его в том числе, — прикрывали отход. Окрестность, еще не вытоптанная войной, ласкала глаз. Только воздух, казалось, раскололся на части, и земля лежала, обреченная на смерть. Шли маловажные, рядовые бои, и в одном таком участвовал Эгберт.

Пушки были установлены на невысоком, поросшем кустами бугре, сразу же за деревней. Время от времени, трудно сказать откуда, доносилась винтовочная трескотня, а за нею, совсем уже издалека, тяжкие удары орудий. Вечерело; в остывающем воздухе тянуло холодом.

Высоко на железной площадке, к которой вели ступени, стоял, высматривая цели, лейтенант и заученно, отрывистым высоким голосом выкрикивал команды. Дистанция — номер орудия — «огонь!» — сухо щелкало над головой. Выстрел — и ствол пушки откатывался назад, гремел выстрел, и в воздухе легким облачком повисал дымок. Потом стреляли два других орудия, и наступало недолгое затишье. Офицер не знал точно, где находятся позиции противника. В густой купе конских каштанов внизу не наблюдалось никакого движения. Лишь где-то не умолкая бухали пушки — в такой дали, что это вселяло ощущение покоя.

Справа и слева темнели заросли утёсника, там и сям в них желтыми искорками проглядывали редкие цветы. Эгберт заметил их почти безотчетно, пережидая минуты затишья. Он был без кителя, и воздух холодил ему руки. Снова рубашка у него на плечах порвалась, и сквозь прорехи просвечивало тело. Он был заляпан грязью, растерзан. Но лицо его оставалось спокойным. Столь многое уходит из сознания, прежде чем сознанию приходит конец…

Перед ним, рассекая крутые, травянистые под кустами утесника скаты, бежал большак. Видно было, как на дороге белесо подсыхает грязь в колеях и глубоких рытвинах, оставленных при отходе частью его полка. Теперь здесь все стихло. Звуки, долетающие до слуха, рождались вдалеке. Место, где он стоял, было пока еще объято тишиной и безмятежностью под остывающими небесами; за деревьями, светлая, точно видение, маячила церковка.

Резкий окрик офицера наверху — и он пришел в движение, бездумно и молниеносно, как машина. Заученный, чисто механический обряд повиновения; служба при орудии. Чисто механические действия у пушки. Они не обременяли собою душу, обнаженную, во тьме своей, для скорби. Когда приходит конец, душа одиноко скорбит над потоком вечности, словно птица над волнами темного моря.

Ничего не видно вокруг; лишь дорога, да придорожное распятие, покосившееся от толчка, да по-осеннему темные поля и леса. На небольшой возвышенности показались три всадника, совсем игрушечные на гребне вспаханного поля. Это были свои. Противник будто в воду канул.

Затишье затянулось. Вдруг, сверху — отрывистая команда повернуть пушки в другом направлении, и напряженное лихорадочное движение внизу. Но душа была по-прежнему безучастна, одинокая в своей скорби.

И все же именно душа первая уловила новый звук, новый орудийный раскат, глубокий, хватающий прямо за сердце. Обливаясь потом, он ни на мгновение не оторвался от торопливой возни у пушки. Но в душе отозвался новый звук, глубокий — глубже, чем звуки жизни.

Подтверждением ему возник тонкий, леденящий кровь свист снаряда, внезапно переросший в пронзительный, раздирающий вопль, летящий пронзить оболочку жизни. Слух принял его, но приняла и душа, застывшая в оцепенении. Он облегченно вздохнул, когда снаряд пронесся мимо и упал где-то далеко позади. Послышался хриплый грохот взрыва и голос солдата, окликающий лошадей. Но Эгберт не оглянулся. Он заметил только, что на дорогу внизу легла, точно приношение, веточка остролиста, усыпанная красными ягодами.

Пронесло; на этот раз пронесло. «Куда ты пойдешь, туда и я пойду[17]». Кому он это сказал — снаряду? «Куда ты пойдешь, туда и я.» Но вот опять родился тонкий свист, и кровь в нем оборвала свой ток и затаилась, готовая его принять. Свист нарастал, похожий на порыв зловещего ветра, и Эгберт потерял способность ощущать что бы то ни было. Но в этот миг, когда время остановилось, он увидел, как снаряд тяжело падает вниз, в скалистые заросли, и оттуда хлынула ввысь земля вперемешку с камнями. Взрыва он как будто не слышал. Комья земли, камни и истерзанные кусты посыпались обратно, и вновь воцарилась тишина. Немцы пристрелялись.

Что же теперь? Отступать? Да. Офицер скороговоркой сыпал команды на последний залп перед отходом. В спешке никто не обратил внимания на новый снаряд. И тогда в тишину, в ожидание, туда, где скорбно застыла душа, ворвались, наконец, гром, и мгла, и вспышка нестерпимой боли, и смертный ужас. Он-то видел, как летит темная птица, летит теперь уже прямо на него. В одно мгновение жизнь и вечность потопил пожар адской боли, а потом навалилась темнота…

…Что-то слабо забрезжило во тьме, к нему возвращалось сознание, а вместе с ним — ощущение непосильной тяжести и монотонный звон в ушах. Познать миг смерти! И быть, перед смертью, обреченным нести в себе память о нем. Поистине рок, беспощадный до последнего вздоха.

Вновь, отдаваясь в ушах, зазвенела боль. Чудилось, будто она звучит извне, по ту сторону сознания, будто совсем рядом звонил огромный колокол. Но он знал, что боль — это он сам. Нужно было отождествить себя с нею. Выйдя из забытья, он сделал еще одно усилие и определил, что боль — у него в голове; огромная боль звенит, отдаваясь в ушах. Настолько ему удалось отождествить себя с самим собою. До того, как снова впасть в забытье.

Какое-то время спустя он, как видно, очнулся опять — очнулся и осознал, что он на фронте и что его убили. Он не открывал глаз. Свет пока оставался там, за чертою. Боль, точно гулкий колокол, звонила в голове, вытесняя из сознания все остальное. И он уходил от сознания в невыразимом, страдальческом неприятии жизни.

Мало-помалу, неминуемая, точно рок, явилась потребность знать. Его ранило в голову. Вначале это была лишь смутная догадка, но маятник боли, качаясь, раскачиваясь все ближе и ближе, толкал его к муке сознания, к сознанию муки, в котором постепенно рождалась ясность. Да, он ранен в голову — ранен в лоб, над левым глазом, а раз так — должна быть кровь. Чувствует ли он кровь — залит ли кровью левый глаз?.. И оболочка его мозга, казалось, лопнула от звона смертельной безумной боли.

Что это — кровь у него на лице? Струя горячей крови? Или кровавый сгусток, запекшийся на щеке? Ему понадобились часы, чтобы только задать этот вопрос, — время лишилось измерений, став лишь безмерным страданием во тьме.

Он долго пролежал с открытыми глазами, пока сообразил, что видит что-то — но что? Что? Усилие вспомнить, что он видит, оказалось слишком мучительным. Нет, нет! Никаких воспоминаний!

Что это — звезды на темном небе? Неужели? Звезды на темном небе. Звезды? Вселенная? Но нет — почем ему знать! Звезды, вселенная больше не существуют для него; он закрыл глаза. Прочь; звезды, прочь, небо, вселенная. Сгиньте! Пусть остается темнота, густая, словно кровь. Пусть все поглотит густая тьма, в которой кровь изнывает от страданий.

Приди, о смерть! Весь мир есть кровь, и эта кровь корчится в агонии. Душа — как малый светлячок, малая точка света над темным морем; морем крови. Свет мерцает, бьется, трепещет в безветрии бури, тщится угаснуть и не может. Когда-то была жизнь. Когда-то была Уинифред, дети. Но бессильная от смертной муки попытка ухватиться за соломинку воспоминаний, соломинку минувшей жизни, вызвала только необоримое отвращение. Не надо! Не надо Уинифред и детей. Не надо мира, людей, населяющих его. Пусть муки влекут его дальше, в небытие — все лучше, чем тошнотворные попытки вернуться вспять. Пусть вершится дальше страшное дело; лучше раствориться в небытии, безвозвратно кануть в черное море смерти, чем, обратясь назад, цепляться за жизнь. Забыть! Забыть! Предать забвению — и предаться великому забвению смерти. Истребить в себе жизнь, вырвать с корнем — и кануть в великую мглу. Только так. Оборвать путеводную нить и смешаться, слиться воедино с вездесущей мглой, без начала и без конца. Пусть черное море смерти само решит вопрос о жизни иной. Пусть сломит смертный волю свою и смирится.

Но что это? Свет! Яркий свет! И чьи это фигуры? Ни конь ли это исполинский подступил к нему — небывалый конь-исполин вырос над ним?..

Немцы услышали легкий шорох и насторожились. Взвилась осветительная ракета, и в ее слепящем сиянии, у холмика земли, насыпанном взрывом снаряда, они увидели мертвое лицо.

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930) — известный английский писатель и талантливый живописец, автор десяти романов, более пятидесяти повестей и рассказов, многих стихотворных циклов, пьес, эссе. Основной магической силой, определяющей меру красоты и подлинной ценности личности, в творчестве писателя является любовь к жизни, всепоглощающая страсть, сжигающая его героев. Любовь, как единственный смысл, как созидающее и разрушающее начало, как чудесное язычество, преобразующее человека и вселенную. И, видимо, совершенно уникальный эффект ошеломляющей достоверности мыслей, ощущений и чувств его героев достигается именно в силу синтеза тончайшей чувственности восприятия и необыкновенно точного до мельчайших деталей видения мира.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Собственно «Bushranger» — беглые депортированные арестанты, укрывающиеся в чаще.

2

Аррорут (англ. arrowroot) крахмальная мука, добываемая из корневищ, клубней и плодов некоторых тропических растений (маниок, бананы и пр.).

3

in spe (лат.) — в надежде, в проекте.

4

Анн Безант (1847–1933) — английская теософка.

5

седалищем (нем.)

6

гостиной (итал.)

7

Готический собор во Франции, знаменитый, в частности, своими витражами.

8

Библия, «Числа», 10, 33.

9

Здесь: в неисчислимом множестве (лат.)

10

Йомены — в Англии 14–18 вв. — крестьяне, которые вели самостоятельное хозяйство на земле, являвшейся их наследственным наделом.

11

Моррис — театрализованный народный танец в костюмах героев легенды о Робин Гуде.

12

поводом к войне (лат.)

13

хладнокровия (франц.)

14

скорбящей матери (искаж. лат.)

15

в целом (франц.)

16

чернь, сброд (франц.)

17

Библия. Ветхий Завет. Книга Руфь, 1, 16.

Content

Дэвид Герберт Лоуренс
Избранные произведения в 5 томах
Книга 4
Джек в Австралии. Самсон и Далила. Рубеж. Вещи. Англия, моя Англия…

ДЖЕК В АВСТРАЛИИ

ГЛАВА I Приезд Джека в Австралию

ГЛАВА II Близнецы — «овечки».

ГЛАВА III Поездка в Вандоу

ГЛАВА IV Вандоу

ГЛАВА V «Овечки» возвращаются домой

ГЛАВА VI Во дворе

ГЛАВА VII На краю света и несколько писем

ГЛАВА VIII Рождество дома

ГЛАВА IX Канун Нового года

ГЛАВА X Предвестники

ГЛАВА XI Побоище

ГЛАВА XII Великая разлука

ГЛАВА XIII Том и Джек едут верхом

ГЛАВА XIV Пирушка

ГЛАВА XV Дядя Джон Грант

ГЛАВА XVI Странствования

ГЛАВА XVII Через два года

ГЛАВА XVIII Бал у губернатора

ГЛАВА XIX Прием в Вандоу

ГЛАВА XX Конец Казу

ГЛАВА XXI Заблудился

ГЛАВА XXII Найден

ГЛАВА XXIII Золото

ГЛАВА XXIV Предложение

ГЛАВА XXV Обратный путь

ГЛАВА XXVI Всадник на караковом жеребце

Самсон и Далила

Рубеж

Вещи

Англия, моя Англия…

Примечания