Владимир Николаевич Першанин

Русский гигант Кв-1. Легенда 41-го года

© Першанин В.Н., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

Глава 1

Прикрыть бригаду

Дорога быстро пустела. Наступившая тишина становилась все более напряженной на фоне непрекращающейся дальней канонады. Бойцы из отступающих частей, осознавая невидимую пока опасность (приближалась вражеская моторизированная колонна), сдвинулись на опушку леса.

Шагали торопливо, изредка тревожно переговариваясь и оглядываясь назад. Беженцы рассеивались по окрестностям. Выбившиеся из сил женщины с детьми брели среди редкого дубняка.

Отходящие воинские части искали малонаезженные, защищенные деревьями проселки. Широкой, покрытой гравием дороги сторонились, уступая ее пока невидимому, но приближающемуся врагу.

Осторожность (а может, страх) имела на то причины. Дорога была под контролем немецкой авиации. Самолеты с крестами и свастикой, небольшими группами падали сверху, когда видели появляющуюся цель, и тогда тишина прерывалась грохотом авиабомб и треском пулеметов.

Выполнив свою задачу и перекрыв очередной раз движение красноармейских частей, самолеты улетали. По обочинам горели не успевшие скрыться в лесу автомашины. Рядом лежали тела погибших. Бойцы на самодельных носилках или кусках брезента торопливо уносили раненых.

Поодаль чадили угодившие под бомбежку танки и броневики механизированного батальона, попавшие под удар немецкой авиации еще на рассвете.

Два новых скоростных танка БТ-7, не уступающие в бою немецким «панцерам», сгорели до основания. Сдетонировавший боезапас 45-миллиметровых снарядов сорвал с одного из них башню, а другую машину раскидал по частям.

Давно устаревший БТ-2 опрокинуло близким взрывом и смяло цилиндрическую башню, в которой вряд ли кто уцелел. Пикирующим самолетам необязательно было попадать «сотками» или пятидесятикилограммовыми бомбами точно в цель.

Осколки пробивали броню на расстоянии, разрывали гусеницы, дырявили моторную часть. Зрелище было тягостное. Только в одном месте стояли подбитые и сгоревшие семь-восемь машин, почти целая рота.

Советской авиации в воздухе не было. Немецким самолетам никто не мешал выполнять свою работу, и они выбивали нашу технику как в тире, снижаясь едва не до верхушек телеграфных столбов.

Лейтенант Федор Ерофеев, командир тяжелого танка КВ-1 («Климент Ворошилов»), высунувшись по грудь из башенного люка, всматривался в окрестности. Экипаж, уставший от напряженного ожидания, маялся и курил бесчисленные самокрутки.

Танковая рота, состоявшая из девяти машин, прикрывала отступление бригады, вернее, ее остатков, уцелевших после ожесточенных июльских боев сорок первого года. Рота именовалась тяжелой, а в некоторых штабных документах даже особой.

Костяк ее составляли три новых тяжелых танка КВ-1, поступившие на вооружение корпуса за считаные недели перед войной. Таких танков в армии еще не было. Они считались самыми мощными, практически неуязвимыми машинами с броней 75 миллиметров, трехдюймовыми орудиями и тремя пулеметами.

На фоне этих громадин массой 47 тонн немецкие танки выглядели куда слабее. Первые же бои наглядно показали преимущества «Клима Ворошилова». Впрочем, выявились и серьезные недостатки в ходовой части.

Из-за неполадок в коробке передач один КВ застрял по пути. Остались в строю всего два тяжелых танка и шесть легких БТ-7 с 45-миллиметровыми пушками. Так что роту заслона можно было назвать тяжелой лишь с большой натяжкой. Но экипажи верили в свои машины, надеялись, что подойдет отставший КВ-1, и настрой роты был боевой.

Тем более руководил ею опытный командир, капитан Серов, ветеран гражданской войны в Испании и прошедший недавнюю Финскую войну.

– Федор! – послышался в рации голос ротного. – Как обстановка?

Это была проверка связи со своей второй тяжелой машиной, на которую Серов в основном рассчитывал в предстоящем бою. Легкие БТ вряд ли продержатся долго, но, по крайней мере, они хотя бы прикрывали фланги.

Обстановку капитан хорошо знал и сам. Через полчаса, максимум через час появятся немецкие танки. Возможно, обочины прочешут еще раз «Юнкерсы» или легкие бомбардировщики «Хеншели», а затем начнется бой.

– Пока тихо, – ответил Ерофеев. – Ждем не дождемся. Накурились, аж во рту горько.

– Если мотоциклы появятся, пропусти их.

– Ясно.

Капитан Серов тоже нервничал, и насчет мотоциклов немецкой разведки давно обсудили вопрос. Пусть проезжают, если не заметят танки. И легкие бронетранспортеры тоже не трогать. По возможности, нанести удар с близкого расстояния по штурмовому танковому клину, которые понаделали бед, с ходу врезаясь и сминая измотанные боями красноармейские части.

Но события развивались не совсем так, как ожидали.

Вдалеке показалась группа красноармейцев, которые шли быстрым шагом, почти бежали. Две повозки были заполнены ранеными. Еще несколько бойцов, перевязанных серыми от пыли бинтами, цеплялись за края повозок. Остальные красноармейцы, измотанные долгой дорогой, шагали с заметным усилием. Лишь бы не отстать от своих!

Послышался вой одного и другого снарядов. Судя по калибру, вел огонь немецкий танк. Федя Ерофеев, двадцатидвухлетний лейтенант, увидел в бинокль, как упал лицом вниз один из красноармейцев. Пытались ли ему помочь, было непонятно, все застилала пыль. Взрывы разметали людей и щебень. С запозданием (летящий снаряд опережал скорость звука) слышались хлопки немецких танковых пушек.

Еще несколько снарядов, выпущенных один за другим, разнесли повозку, набитую ранеными. В разные стороны разлеталось что-то вязкое, зеленое с красным. На середину дороги шлепнулась оторванная нога с обрывком обмотки.

Лейтенанту Ерофееву, закончившему год назад танковое училище, предстояла впереди долгая и безжалостная война. Но расправу с отставшей красноармейской ротой он запомнил навсегда.

У второй повозки отлетели задние колеса, посыпались в пыль люди. Лошадь, ошалев от грохота и криков, неслась к обочине и вломилась в кустарник вместе с передком повозки.

Трассирующие пули оранжевыми светлячками проносились сквозь облако пыли, тела бегущих, ковыляющих людей, которые падали один за другим. Снова пытались подняться и ворочались, загребая окровавленный щебень.

Несколько красноармейцев во главе со своим командиром прекратили безнадежное бегство от смерти и залегли в кювете. Длинными очередями ударил «максим», торопливо хлопали винтовки. Неизвестный командир не рассчитывал остановить надвигающийся гул танковых моторов.

Это можно было назвать отчаянием или самопожертвованием. Те, кто мог и обладал достаточной смелостью, вели огонь, давая возможность спастись, уйти в глубину леса раненым. Взорвались несколько ручных гранат, которые не смогли бы остановить даже легкие немецкие танки.

Ответный фугасный снаряд разнес «максим». Среди подброшенного фонтана земли и щебенки мелькнул ствол с разорванным кожухом, обрывок брезентовой ленты, тело пулеметчика. Возле дымившейся воронки лежал еще один боец из расчета. Он слабо шевелился, а когда отполз на несколько шагов, Ерофеев увидел оторванную по локоть руку.

Его товарищ подхватил тяжело раненного под мышки, но бойцы успели сделать лишь несколько шагов. Пулеметная очередь простегнула обоих и повалила друг на друга.

Уцелевшие красноармейцы бежали сквозь придорожный кустарник – слабая защита от непрерывного огня в спины. Пули догоняли их, сбивали с ног, взлетали скошенные кусты. В траве ворочался и звал на помощь кто-то из тяжелораненых.

На секунды Федор перехватил затравленный взгляд пехотного лейтенанта. Фуражка с него слетела, лицо было в крови. Он медленно отступал, держа в вытянутой руке «наган».

– Чего не бежишь? – крикнул заряжающий Савушкин. – Пропадешь не за грош.

– Гордый, – с непонятным выражением обронил наводчик Степан Лукьянов. – Беги, дурья башка!

Он был старше лейтенанта, возможно, имел брата такого же возраста. В пехотного командира стреляли, но пули не догнали его, а через минуты экипаж КВ увидел цель.

На скорости километров тридцать из облака пыли вынырнул немецкий танк Т-4. Массивный, с плоской башней и короткоствольной, но достаточно мощной 75-миллиметровой пушкой.

Цель! Вот она цель, которую так напряженно ждали. Но рота заслона огонь не открывала, ждали команды капитана Серова и того момента, когда бронетанковый кулак окажется под прицелом всех восьми пушек роты. Лишь бы кого-нибудь не подвели нервы!

Немецкие машины шли без мотоциклетной разведки, которую наши танкисты привыкли видеть в первые недели войны. Возможно, массивные «цундаппы» с пулеметами в колясках, прочесывали другие направления.

Этим штурмовым танковым группам, хорошо вооруженным, имевшим в достатке боеприпасов, прибавляли самоуверенности успехи внезапного нападения. Огромная дикая страна и правда оказывалась «колоссом на глиняных ногах». В небе и на земле горели ее допотопные самолеты. Отступая и теряя технику, несла огромные потери миллионная Красная Армия, а по обочинам дорог тянулись бесконечные вереницы пленных.

Роль разведки в голове колонны выполняли несколько танков Т-3 и Т-4 и два бронетранспортера «Бюссинг». Приотстав на пару сотен метров шла вторая группа «панцеров». Ее возглавляли те же ударные, с толстой лобовой броней массивные Т-4 и приземистые штурмовые орудия («штурмгешютце»), с утопленными в корпус рубками и короткими пушками калибра 75 миллиметров.

Подпускать слишком близко немецкие машины Серов не рисковал. Несмотря на восторженные отклики некоторых командиров в отношении новых, обладающих едва ли не сказочной мощностью танков «Клим Ворошилов», капитан в период Финской войны неплохо изучил их достоинства и недостатки.

И позже, во время учений (к сожалению немногочисленных), Василий Николаевич четко освоил возможности своих действительно мощных, но уязвимых при неумелом обращении машин. Надежная путиловская броня и достаточно мощные пушки требовали более надежных двигателей, а это было слабое место КВ-1.

Наводчик командирской машины, старшина Петр Бережной, вел на прицеле головной Т-4, ожидая команду капитана. Командир прав, подпускать врага слишком близко довольно опасно. В роте всего два тяжелых КВ, а БТ-7 с их «сорокапятками» эффективно поражают немецкие танки метров за двести.

Однако командир головной немецкой группы (слишком глазастый «ганс» – прозвище «фрицы» еще не вошло в обиход) разглядел один из тяжелых русских танков. Обер-лейтенант видел эти машины на плакатах, знал технические данные, но громада, замаскированная в подлеске, его поразила.

«Клим Ворошилов» по габаритам значительно превосходил их Т-4, который считался самым сильным танком в Европе, в корпусе русского КВ угадывалась броня в семь с половиной сантиметров, которую многие немецкие танкисты считали преувеличением.

Надо отдать должное, обер-лейтенант действовал энергично. Однако, спеша опередить врага, он не выбирал место для прицеливания. Считал, что с трехсот пятидесяти метров бронебойная болванка, летящая со скоростью семисот метров в секунду, пробьет броню «Ворошилова».

Удар пришелся в маску орудия. Сноп искр брызнул в разные стороны, а снаряд с воем отрикошетил от полукруглого броневого выступа. Так получилось, что в этом бою первый снаряд достался машине Федора Ерофеева.

Наводчика Степана Лукьянова отбросило от прицела, но он удержался на своем месте, хотя от сильного удара все расплывалось перед глазами. Ответный снаряд, выпущенный им, прошел на метр выше башни головного Т-4. Заряжающий Костя Савушкин с лязгом загнал в казенник новый снаряд.

– Готово!

Но не был готов к выстрелу сержант Лукьянов, которого крепко тряхнуло ударом немецкой болванки.

– Костя, не мешай, – мостился за прицелом лейтенант Ерофеев.

Их опередил выстрел командирского танка. Василий Серов вложил снаряд в плоскую броневую плиту в головной части Т-4. В тот период у Германии вполне хватало вольфрама, чтобы изготовлять качественную броню. Однако трехдюймовый снаряд пробил ее насквозь. Смял тело механика и прошел рядом с обер-лейтенантом, врезавшись в одну из гильз фугасного снаряда. Их стояло в гнездах с десяток. В пробитой гильзе вспыхнул артиллерийский порох, раскаляя соседние заряды. В любую секунду могли сдетонировать осколочно-фугасные головки.

Обер-лейтенант среагировал мгновенно. Горящий порох прожег комбинезон. А когда офицер метнулся к боковому башенному люку, огонь опалил ботинки и ноги, грозя сжечь завоевателя России живьем вместе с его добротным обмундированием. Он успел выскочить наружу, следом выпрыгнул еще один танкист.

Внутри «панцера» клубился огонь, сжигая тех, кто еще был жив. Сквозь гул спрессованного пламени прорвался чей-то отчаянный крик. Затем начали детонировать снаряды, вышибая люки и выбрасывая в стороны скрученные языки пламени.

Штурмовое орудие, приземистое, с утопленной в броню рубкой, тоже успело выстрелить на ходу, хотя его экипаж толком не видел цели. Зато разглядел, как горит и разваливается тяжелый танк Т-4.

Спешка и суета не приносят пользы. Лейтенант Ерофеев хорошо это понял, увидев гибель отступавшей пехотной роты и обоза с ранеными. Поэтому он не спешил, рисковал, но прицелился как надо, хотя каждую секунду ожидал удара. Ствол немецкой самоходки уже развернулся в сторону КВ-1. Немецкий артиллерист опоздал на секунды.

Снаряд трехдюймового орудия КВ пробил броню рубки рядом с короткой 75-миллиметровкой. Вывернул ствол и раскаленным светящимся шаром пронесся через рубку, разрывая тела самоходчиков, кромсая приборы и воспламеняя все, что могло гореть.

Боезапас «штурмгешютце» (чаще эти машины называли «штуга») сгорал и с грохотом взрывался по частям. Лопнули сварные швы, вспучилась крыша. Очередной взрыв на секунды погасил огонь, затем с новой силой вспыхнули объемистые баки с первосортным румынским бензином. Из экипажа не уцелел никто.

В течение последующих десяти минут были подбиты и загорелись еще несколько немецких танков. Обер-лейтенант не привык к таким потерям, умея в нужный момент рассредоточить свои машины, пехоту и ударить с флангов.

Он уже сталкивался с русскими «тридцатьчетверками», которые тоже, по слухам, считались неуязвимыми. Их появление было во многом неожиданным, а схватки отличались упорством. Победа над одним Т-34, как правило, обходилась в два-три подбитых или сгоревших «панцера» (случалось и больше).

Это стало неприятной неожиданностью и для начальства после стремительного марша по Европе.

Однако «тридцатьчетверок» на Восточном фронте было немного и вскоре специалисты изучили их слабые стороны. Хотя начальство раздражали неоправданные, по их мнению, потери.

Трехдюймовые бронебойные снаряды «тридцатьчетверок» пробивали броню германских машин, поджигали бензосистему и превращали «панцеры» в обугленные каркасы.

Так или иначе, несмотря на потери, с «тридцатьчетверками» научились тоже справляться. Не такая и толстая была у них броня (всего 45 миллиметров), хотя русские конструкторы умело использовали рациональные уклоны брони, что приводило к многочисленным рикошетам и усложняло борьбу с Т-34.

Но сегодня штурмовая группа столкнулась с совершенно новыми машинами, с броней как минимум семь сантиметров (раньше это считалось преувеличением). Лобовая часть башни была еще толще.

Обер-лейтенант видел, как отскакивали и рикошетили снаряды от бортов этих танков. Удары раскаленных болванок оставили в нескольких местах вмятины на башне ближнего к нему КВ. По ним пробегали синие огоньки, казалось, что русский монстр сейчас будет пробит насквозь, но путиловская броня держала удары.

Помощник обер-лейтенанта, уже проявивший себя в боях под Оршей, хладнокровно приблизился к КВ-1 на двести метров. Это был реальный шанс покончить с одним из русских. Снаряд, рассыпая искры, разорвал боковую плиту на массивной башне.

Выстрел был меткий. Наверное, половина русского экипажа была контужена и оглушена. Еще один снаряд! Давай, не медли, геноссе!

Помощник в звании лейтенанта, наверное, сам сидел за прицелом. Он хорошо стрелял и в одном из боев подбил три танка, в том числе знаменитую «тридцатьчетверку». Но с «Климом Ворошиловым» справиться было куда труднее.

Офицер очень хотел показать себя перед своим начальником и подчиненными, если рискнул выйти на дистанцию двести метров. Замаскированный среди деревьев легкий танк БТ-7, хотя и не выделялся особыми показателями, но имел неплохую пушку – «сорокапятку» с точным и сильным боем.

Опасность заметил механик-водитель.

– Господин лейтенант, левее прячется легкий русский танк. Кажется, он целится в нас.

БТ-7 увидели и остальные танкисты. Конечно, это мелочовка по сравнению с тяжелым Т-4, но лейтенант подошел к нему слишком близко и, прорываясь во фланг «Климу Ворошилову», недооценил опасность.

Сержант-наводчик легкого БТ не упустил момент. Небольшое расстояние и опыт помогли ему всадить бронебойную болванку в смотровую щель «панцера», которую механик не успел закрыть до конца. Масса раскаленного остроносого снаряда составляла всего полтора килограмма, но добротная уральская сталь прошила броню и сорвала шлем с головы механика вместе с половиной черепа.

Заслуженный унтер-офицер давил гусеницами своей тяжелой машины наших бойцов на рассвете 22 июня, когда о начавшейся войне никто не знал. Он прошел за полтора месяца долгий путь по дорогам России, огромной стране без конца и края. Но конец, кажется, наступил.

Из развороченной головы вытекала кровь, перебило ногу наводчику. Трехсотсильный двигатель «Майбах» взревел и заглох. Оглушенный ударом о броню, командир танка полз к люку. БТ выстрелил еще, разорвал гусеницу, а лейтенант Ерофеев пробил снарядом башню Т-4.

В дымившейся машине в живых остался лишь стрелок-радист. Новичок, занявший свое место неделю назад, он впервые участвовал в таком ожесточенном бою.

Выбираясь из танка, ефрейтор невольно наступил на тело наводчика, который вскрикнул от боли в раздробленной ноге. В метре от него сидел в своем кресле механик-водитель – у него уцелела лишь нижняя часть лица.

В башне гулко лопнули от жара две орудийные гильзы, выбросив языки пламени. Радиста спасло лишь то, что заряды были бронебойные. Фугасные разнесли бы все внутри. Однако горевший порох заполнил башню удушливой гарью, вспыхивал разный хлам, сиденья. Ефрейтор вдохнул раскаленный воздух, отравленный ядовитым дымом, и едва не потерял сознание. Быстрее наружу!

Совсем недавно их танк катил к победе. Радист выпустил ленту по разбегающимся русским пехотинцам. Это напоминало игру в оловянных солдатиков. Очереди прошивали гимнастерки, шинельные скатки, русские падали один за другим.

Один обернулся и поднял руки. Запоздало отбросил винтовку, и ефрейтор увидел широко раскрытый рот, кричащий о пощаде. Поздно! Сдаваться надо было раньше. Пули подломили тело красноармейца, а одна из гусениц с хрустом переломила ноги.

Сейчас все изменилось. Ефрейтор скатился по броне и пополз к обочине. Вспыхнул двигатель Т-4, из бака огненным клубком выбивало бензин. И этот клубок надвигался на радиста. Последним усилием он оттолкнулся от щебенки и закричал, как тот пехотинец. В следующие секунды огонь поглотил крик и покатился дальше.

Атака немецкой штурмовой группы прекратилась. Были разбиты и горели самые сильные машины, нацеленные на прорыв: два «панцера» Т-4 и самоходная установка с усиленной броней. Остальные машины отползали под прикрытие холма и деревьев возле дороги, продолжая вести огонь.

У русских тоже имелись потери. Горел легкий БТ-7. Второй танк с пробитой насквозь перекошенной башней рывками пытался сменить позицию. Чешский танк Т-38, который широко использовался в «панцерваффе», догнал его восьмисотграммовым бронебойным снарядом.

Легкая машина, получив попадание в моторную часть, загорелась. Двое танкистов успели выскочить. Получил повреждение еще один БТ-7, экипаж спешно скреплял разорванную гусеницу.

Но вышедшие из строя три легких танка хоть и ослабили роту прикрытия, но не играли решающую роль. Продолжали вести огонь два тяжелых, надежно бронированных «Клима Ворошилова» с их мощными трехдюймовыми орудиями.

В течение сравнительно короткого боя им крепко досталось. КВ-1 отбили атаку, но это было не какое-то чудо-оружие, а танки, которые имели свои уязвимые места, и уже получившие по несколько попаданий.

Свежепокрашенные машины были иссечены осколками, виднелись глубокие вмятины от прямых попаданий. В экипаже капитана Серова получили контузии наводчик и стрелок-радист. Экипаж лейтенанта Ерофеева тоже крепко приложило ударами 75-миллиметровых снарядов.

Усиленный стрелковый взвод, поделенный на две части (одна часть осталась поддерживать поврежденный КВ лейтенанта Мельника), тоже понес потери, хотя взводный, младший лейтенант Трифонов вел бой умело, выкопав добротные окопы, пулеметные гнезда и ходы сообщения. Матвей Трифонов, призванный из запаса, захватил в свое время краешком Гражданскую войну, воевал в Туркестане и опыт имел.

К нему подошли трое легкораненых и попросили отпустить их в тыл.

– Заваруха начнется, не выберемся мы отсюда, – объяснял один из них с забинтованной шеей.

– Тебе царапина на шее целиться мешает? – раздраженно вмешался капитан Серов.

Пехоты в роте не хватало. Немецкие саперы пару раз подбирались к КВ вплотную и пытались их взорвать магнитными минами. На опасное расстояние подполз огнеметчик, но его вовремя заметил один из бойцов и снял выстрелом из винтовки.

Чтобы немец не «ожил», в его сторону бросили несколько гранат. Баллон с горючей жидкостью взорвался и горел, выжигая траву вокруг клубящимся пламенем.

– Отпустишь поцарапанных, с кем воевать будешь? – закуривая папиросу, сказал Серов.

В роте сгорели два легких танка, третий был поврежден. Неизвестно где находился еще один «Клим Ворошилов» с поврежденной коробкой передач.

– Эти двое ребят пусть на место возвращаются, а хромой потихоньку в тыл ковыляет.

– Спасибо, товарищ капитан, – козырнул боец и торопливо зашагал, прихрамывая на раненую ногу.

– Спасибо! – сплюнул капитан. – Вот так все и разбежимся. Кто страну защищать будет?

Боец с перевязанной шеей, вполголоса матерясь, отправился на свое место.

– Стой! – окликнул его младший лейтенант Трифонов. – Захвати, вон, патроны и гранат с пяток.

– Лучше б пожрать вовремя привезли, – набивая противогазную сумку обоймами, буркнул красноармеец.

Третий из легкораненых, молодой боец с перевязанной головой, молча набирал патроны. Ему было стыдно, что его принимают за труса.

– Как голова, Костя? Сильно болит? – спросил его Трифонов.

– Не так, чтобы очень. Гудет маненько, а час назад все в глазах кружилось.

– Воевать-то сможешь?

– Смогу. Я гранату на сорок шагов кидаю.

– Вояка! – оценил плевком его старательность боец с перевязанной шеей.

Взводный смолчал. Война, которая больше напоминала сплошное отступление, навевала невеселые мысли. Середина августа, а немцы уже Белоруссию, пол-Украины взяли, к Киеву, Брянску подходят.

Экипаж лейтенанта Федора Ерофеева сидел возле своей машины и обедал. Точнее перекусывал. Ротную полевую кухню накануне разбило бомбой. Погибли повар с помощником, которым язвительно предрекали, что войну они уж точно переживут, да еще растолстеют.

Однако в полутора километрах от передовой в кухню угодила бомба-«полусотка», сброшенная стремительно промчавшимся «Мессершмиттом-109». Убило, смяло о землю повара и помощника, исковеркало котел.

– Вот и загадывай на войне, – рассуждал много чего повидавший механик-водитель Захар Басов, самый старший по возрасту в экипаже, – где лучше, а где хуже. У нас командир эскадрона лихой мужик был. Когда Крым взяли, смеялись над белогвардейскими пароходами – удирают буржуи, кончилась война. Всю ночь марочный портвейн пили, праздновали. А рано утром хватились мы нашего «комэска», а он в кустах задушенный лежит.

– На войне всегда в последний день кто-нибудь погибает. Такая судьба, – заметил кто-то из танкистов.

– До последнего дня ох как далеко, – вздохнул Савушкин Костя, небольшого роста, широкоплечий с веснушчатым, шелушащимся от загара лицом. – Войну еще толком не начали, а только и делаем, что отступаем.

Лейтенант Ерофеев хотел одернуть его, что нытье никому еще не помогало, но впереди закричали «Воздух!», а вскоре появились немецкие самолеты. Экипаж забился в капонир под днище танка и тоскливо прислушивался к вою сирен, установленных на «Юнкерсах».

Земля вздрагивала от грохота бомб. Один раз тряхнуло особенно сильно, экипаж раскидало и оглушило. Но «снайперской» бомбежки у немцев не получилось. Машины спасала хорошая маскировка и лес. Да и самолетов у «люфтваффе» не хватало, чтобы плотно накрыть огромный фронт.

Не повезло легкому штабному Т-26, который числился как связная машина. Близкое попадание проломило броню, погиб заряжающий. Командир машины и наводчик успели выскочить. Тяжело дыша, они наблюдали, как горит их танк.

– Вот так по одному и выбьют, – сказал сержант-наводчик.

Младший лейтенант командир машины был настроен более оптимистично:

– Хреново целятся. Пролетели раз, другой, шум до небес, а всего одну машину подбили.

Больше пострадала пехота и беженцы. У многих, особенно гражданских из числа беженцев, не выдерживали нервы. Вой сирен пикирующих «Юнкерсов» заставлял их терять голову и бежать прочь.

Подъехал мотоцикл с разведчиками. Сержант, старший в отделении, доложил ротному:

– Километрах в полутора отсюда фрицы скапливаются. Там же ваш отставший танк видели. Отбивается, но обложили его крепко.

Оба командира: и Серов, и Емельянов слышали стрельбу. У обоих мелькнула мысль ударить навстречу, но они понимали, что танк выручить не смогут. У немцев достаточно понатыкано пушек, подтягиваются танки, и, кроме бесполезного рывка, ничего не получится. Их задача – ждать новой атаки и отразить ее.

Даже лишние час-два крепко помогут отступающим частям, и обязанность Серова выиграть это время. Подвезли снаряды. Спешно перегружали их, одновременно наблюдая за воздухом.

Но, кроме немецких наблюдателей, никого поблизости не было. Два «Хеншеля-126», с ярко-оранжевыми капотами и крыльями, поднятыми над кабиной, кругами ходили на высоте километра.

Спускаться ниже устаревшие машины не рисковали. То в одном, то в другом месте сверкали вспышки пулеметных очередей и винтовочных выстрелов. Обозленные потерями и отступлением, красноармейцы ловили наблюдателей в прицел, и порой пули звенели, высекая искры из корпусов и крыльев наблюдателей.

«Хеншели» спешно набирали высоту и продолжали упрямое кружение, не выпуская из вида отступавших. В ответ на выстрелы с земли иногда бросали мелкие бомбы: «Жрите, не жалко!» Германские пилоты ценили свою жизнь и мелкими бомбами старались навести панику. Иногда это удавалось. Многие молодые красноармейцы никогда до этого не видели самолетов, и вой «десятикилограммовок», срывая их с места, заставлял бежать непонятно куда.

Третий «Клим Ворошилов» из роты капитана Серова угодил в сложное положение. Как и большинство танков этой серии, они часто выходили из строя из-за низкого качества узлов и агрегатов.

Мощный танк, принятый на вооружение Красной Армии перед войной, не был доработан до конца. Имея хорошую броню и достаточно сильную пушку, он чаще выходил из строя не от попаданий немецких снарядов, а от многочисленных неполадок.

Машина лейтенанта Григория Мельника отстала от роты из-за поломки в коробке передач. Ее командир был достаточно опытным. Понадеялись отремонтировать танк за час-другой и догнать роту. В помощь им Серов оставил два отделения пехотинцев.

Коробку передач кое-как привели в порядок, но двигатель барахлил, пришлось снова останавливаться. Именно в этот момент КВ догнали два скоростных «панцера» Т-3.

В то время это был основной танк «панцерваффе» Германии, хотя и не самый мощный. Усиленная броня неплохо защищала его, а орудие калибра 50-миллиметров пробивало за четыреста метров броню толщиной шесть сантиметров.

Экипажи танков-разведчиков подивились русской громадине и, не раздумывая, открыли огонь. Оба немецких лейтенанта, в том числе командир разведки, не сомневались, что выведут из строя КВ и захватят его в качестве трофея.

Победы слепят глаза. За спиной немецких экипажей остались многие километры дорог, завоеванная Франция, Польша, крепкий удар по заносчивым британцам на побережье Дюнкерка. Немецкие войска стремительно продвигались в глубь России. На обочинах дорог громоздилась разбитая советская техника, и брели бесконечные колонны оборванных пленных.

Разве мог остановить разведку какой-то одинокий русский танк, пусть и грозный на вид? Командир разведки, молодой лейтенант, решил сразу подавить сопротивление врага и приказал открыть огонь с пятисот метров, одновременно ускорив ход. Это стало его ошибкой.

Беглая стрельба дала свои результаты. Не меньше трех-четырех снарядов угодили в цель. Но все они рикошетили. Даже снаряд новейшего образца с приварной головкой из твердой стали лишь полыхнул яркой вспышкой, оставив оплавленную вмятину.

Немецкому лейтенанту родом из Пруссии, потомку славных тевтонских рыцарей, следовало сразу изменить тактику, трезво оценив, что перед ним более сильный враг. Но лейтенант Дитрих, командир взвода разведки штурмового батальона, презирал азиатов-большевиков.

В немецких танковых войсках было немало офицеров трезво оценивающих противника, но хватало и тех, кто был воспитан на презрении к полудиким русским. Дитрих принадлежал к последним и не собирался пасовать перед русской громадиной с красной звездой.

– Еще снаряд! – командовал он.

Из всего экипажа лишь механик-водитель оценил опасность. Их снаряды не могли пробить русскую броню, но «трехдюймовка», ловившая черным зрачком их Т-3 прикончит машину. Механик сумел увернуться от первого снаряда.

Шестикилограммовая болванка прошла в полуметре над Т-3. Динамическая струя ударила по крыше, как молотом, а лейтенанта Дитриха встряхнуло и ударило лицом в оптику его командирской башенки.

Потомок рыцарей вскрикнул от боли. Лицо было залито кровью, нос сломан. Оглушенного лейтенанта стащили вниз, стали перевязывать. Но тяжелая контузия командира, как ни странно, спасла танк.

Управление взял на себя механик-водитель из опытных кадровых унтер-офицеров. Не обращая внимания на попытки лейтенанта выкрикивать команды сквозь окровавленную повязку, унтер-офицер загнал Т-3 за деревья.

Не надеясь пробить броню нового русского монстра, он приказал наводчику целиться по гусеницам и колесам. Первые три снаряда смяли одно из колес, а Т-3 тут же сменил позицию. Если экипаж лейтенанта Дитриха действовал энергично и расчетливо (хотя сам лейтенант вышел из строя), то второй «панцер» выскочил на дистанцию выстрела в упор и угодил снарядом в лобовую броню КВ.

Уклон брони отбросил сплющенную болванку, хотя удар получился крепкий. Ответный выстрел лейтенанта Мельника оказался для Т-3 смертельным. С расстояния трехсот метров раскаленная чушка весом шесть килограммов пробила основание башни и сорвала ее с погона.

Не исчерпав энергию летящей со скоростью 700 метров в секунду раскаленной стальной массы, снаряд поджег все, что могло гореть, разорвал тела двух танкистов и воспламенил боезапас. 120 снарядов к пушке вспыхивали и взрывались, проламывая броню.

На землю сбросило башню, вспыхнул двигатель, в разные стороны разлетались горящие обломки. Снаряженный для победоносного похода на Восток двадцатитонный «панцер» Т-3 горел, выжигая траву, превратившись в груду металла.

Унтер-офицер, временный командир головного Т-3 удачными выстрелами надорвал гусеницу КВ и понял, что зря ввязался в бой.

В его распоряжении находился легкий чешский танк Т-35 и три мотоцикла. На «чеха» надежды было мало – слишком тонкая броня и слабая 37-миллиметровая пушка. Чешская танкетка, изготовленная «братьями-славянами», не стала рисковать и нырнула в низину.

Унтер-офицер, тоже сменивший позицию, сделал несколько выстрелов и надорвал гусеницу КВ еще в одном месте. Это была удача. Русский танк был практически обездвижен. Если двигатель худо-бедно работал, то гусеница наверняка лопнет, когда КВ пойдет на прорыв.

Лейтенант Мельник послал двух человек срочно закрепить перебитые звенья.

– Ребята, если мы отсюда не вырвемся, нас сожгут.

Младший механик, плечистый рыжеволосый тракторист из Саратова, согласно кивнул:

– Сделаем, Григорий Карпович. Огоньком нас прикройте.

– Прикроем. Сами будьте поосторожнее.

Второй танкист тоже кивнул. Но вылезать наружу было страшно. Пули непрерывно свистели, срезая ветки деревьев, звенели о броню.

– Ну, с богом, ребята!

– Пошли!

Дальнейшие события развивались стремительно. Экипаж чешского танка Т-35, компактного, быстрого, массой всего девять тонн, хорошо видел русский танк. Штабс-фельдфебель, командир Т-35 понял, что есть возможность отличиться и получить офицерское звание.

Штабс-фельдфебель не пользовался в полку особым авторитетом из-за своей осторожности, часто граничащей с трусостью. В разведку он был зачислен благодаря хорошему знанию топографии и требовательности к подчиненным.

Мелкий танк, высотой всего два метра рванул навстречу своей удаче из прогалины между вязами. Ударила его пушка и два пулемета. Длинные очереди свалили на землю обоих русских танкистов, а скорострельная пушка всаживала снаряд за снарядом, разрывая гусеницу и высекая искры из колес.

Но неожиданная попытка вылезти в герои дорого обошлась экипажу штабс-фельдфебеля. Обозленный лейтенант Мельник сам сел за прицел и поймал в перекрестье башню Т-35.

Броню толщиной двадцать пять миллиметров трехдюймовый снаряд «Ворошилова» пробил как бумагу, сжигая все внутри жаром раскаленного металла. Танк, улучивший как мелкий стервятник момент для удара, вспыхнул чадным костром.

Штабс-фельдфебель сумел выскочить и, шатаясь, отбежал на несколько шагов, столкнувшись с механиком русского танка. Несмотря на раны и контузии, оба держали в руках оружие. Сержант – потертый старый «наган», фельдфебель – длинноствольный «люгер».

С полминуты они смотрели друг на друга. У рыжего сержанта уже погиб на фронте брат, в нескольких шагах лежал исхлестанный пулеметной очередью товарищ.

Фельдфебель попятился к сосне, показывая, что лучше разойтись мирно. Если они начнут стрельбу в упор, живым никто не уйдет. Но сержант не верил немцу, ожидая неожиданного выстрела.

– Жри, сволочь фашистская!

Он успел дважды нажать на спуск, и в тот же момент выстрелил несколько раз подряд фельдфебель. В сержанта угодили четыре 9-миллиметровые пули, он был ранен смертельно.

Лежа на спине и опираясь на локоть, механик хотел выстрелить еще, но не хватило сил. Он с тоской смотрел на освещенные ярким солнцем сосны, промытую дождем хвою и понимал, что это последние минуты его короткой двадцатилетней жизни.

Фельдфебель, зажимая рану в животе, с ненавистью смотрел на умиравшего русского. Как не вовремя получил он ранение. В период, когда немецкие войска наступают на всех фронтах, а фюрер обещал, что война закончится победой через восемь-десять недель, и солдаты получат долгожданный отдых.

– Санитары! – позвал он.

Мимо пробежал сапер, но он не обратил внимания на фельдфебеля. Танкист получил смертельную рану, вокруг расплылась лужа крови, а у солдата-сапера было свое задание – прикрепить магнитную мину к корме русского танка.

Требовалась осторожность – КВ имел пулемет на кормовой стороне башни, но пока не стрелял – не хватало людей в экипаже. До танка осталось с десяток шагов. Сапер пополз, зная, что скоро окажется в «мертвой зоне», где пулемет его не достанет.

С другой стороны подползали с миной и противотанковыми гранатами еще двое саперов.

Григорий Мельник видел опасность, но танкистов осталось только трое, а огонь со всех сторон не прекращался. Лейтенант и двое сержантов с трудом сдерживали напор.

Четверть часа назад они могли взорвать танк и сделать попытку прорваться. Сейчас это было невозможно. Немцы упорно пытались взорвать ходовые узлы, а затем захватить новую машину. Какое-то время кто-то из немцев на русском языке предлагал экипажу сдаться, обещая сохранить жизнь. Получив пулеметную очередь в ответ, агитатор уговоры прекратил, зато ударили сразу несколько минометов. Это оружие не возьмет тяжелый КВ с мощной броней. Зато из укрытия, без опаски для себя, можно просто оглушить, вывести из строя экипаж.

Осколочно-фугасные мины весом три с половиной килограмма, падая сверху, били по броне как тяжелый молот. У наводчика текла кровь из ушей, лейтенант Мельник почти оглох и тоже был контужен. Он понял, что через десяток минут немецкие саперы вскарабкаются на танк и сорвут люки зарядами магнитных мин.

– Саня, – хрипло спросил лейтенант механика. – Сможешь выскочить на бугор?

– На чем? Мы без гусениц. Попробую…

Взревел шестисотсильный двигатель, и «Клим Ворошилов», сминая оборванную гусеницу, прошел метров семь и наглухо завяз в песке. Однако Мельник цели своей достиг. Он видел вражеские точки и открыл огонь, выполняя задачу танковой роты – прикрывать отход своей части.

Под снаряд подвернулся немецкий танк Т-4, самый мощный в «панцерваффе». С дымящейся пробоиной сумел отползти на обочину. Танкисты погасили огонь, но коптящая машина вышла из строя, не успев воспользоваться своей 75-миллиметровой пушкой.

Грузовик с противотанковым орудием на прицепе подбросило взрывом и опрокинуло на бок.

– Вы что, ничего не можете сделать с этим героем-одиночкой? – отрываясь от бинокля, спросил подполковник, начальник штаба полка.

– Приказано взять с наименьшими повреждениями, – отозвался один из офицеров. – Указание из штаба дивизии.

– Пять минут назад они выговаривали, что мы застряли и топчемся на месте. Кончайте с этим русским.

Решил отличиться штабс-фельдфебель, зайдя с фланга. Усиленными снарядами он мог пробить броню «Клима Ворошилова» со ста пятидесяти метров. Мельник вел беглый огонь по штурмовому орудию и поджег его.

– Еще одно ползет, – показал направление наводчик, разворачивая башню.

– Сейчас ты у меня доползаешься, – бормотал Григорий Мельник.

Это были последние слова лейтенанта. Снаряд, выпущенный штабс-фельдфебелем, пробил бортовую броню и взорвался, прожигая осколками танкистов и снарядные гильзы.

Вспышки и взрывы сотрясали КВ. Снарядов в боезапасе оставалось не так и много, но хватило горючего, чтобы поджечь сражавшийся до последнего танк.

Пришел в себя лейтенант, командир Т-3 и, не желая уступать победу, шепеляво заявил:

– Вот так! С одного снаряда!

– Идите в санчасть, – раздраженно приказал подполковник. – Чем хвалиться? Оглянитесь вокруг.

Русский танк горел, но в разных местах догорали подбитые им пять-шесть «панцеров» и штурмовых орудий.

Саперы, самые опытные специалисты в полку, лежали, срезанные пулеметными очередями. Это была серьезная потеря, которой трудно было найти замену. Взорвалась от жара магнитная мина, разнося тело одного из саперов, и это усилило раздражение подполковника.

– Идите в санчасть, – повторил начальник штаба. – Полк продолжает марш. Тела героев собрать и достойно похоронить.

– Там лежат два убитых русских танкиста. Что делать с ними?

– Похороните тоже.

– И поставить крест?

– Просто заройте и притопчите. Мало они наших солдат угробили!

Глава 2

Рота продолжает бой

Два оставшихся КВ и несколько легких танков продолжали вести бой до вечера. Понеся потери, немецкое командование направило мелкие разведывательные группы в обход, а основной удар решило нанести на рассвете.

Уже в темноте к месту расположения роты добрались уцелевшие бойцы из двух пехотных отделений, которые прикрывали КВ-1 лейтенанта Григория Мельника.

Немцы, обозленные потерями, долго преследовали красноармейцев. Когда темнота сгустилась, помощник командира взвода сержант Лазарев, энергичный и решительный парень, подпустил преследователей на несколько десятков шагов и открыл огонь в упор. Только после этого удалось оторваться от погони. Продолжать преследование ночью немцы не рискнули.

Михаил Лазарев, в обгоревшей гимнастерке, с ручным пулеметом, докладывал:

– Погиб лейтенант Мельник, и весь экипаж тоже погиб. Дрались как надо. Немецкие танки, наверное, до сих пор там дымят. Мы тоже до последнего отстреливались. Пустой «дегтярев», ни одного патрона не осталось. Только нож для обороны. И у ребят почти ничего не осталось, у кого обойма, у кого пара-тройка патронов.

– Эх, Гриша, – только и покачал головой капитан. – До Берлина мечтал дойти… Твои ребята, Трифонов, молодцы. Распорядись, чтобы их накормили и снабдили патронами. Сколько людей во взводе осталось?

– Из тех, которые Мельника прикрывали, двенадцать человек вернулись. Которые здесь воевали, тоже потери понесли. Я взвод частично пополнил отступавшими из других подразделений. Так что у меня сейчас тридцать семь человек в строю. Еще четверо тяжело раненных на повозки грузить собираемся. Их в санбат срочно доставить надо.

Младший лейтенант Трифонов, призванный в начале лета из запаса, оказался расторопным и хозяйственным командиром. Разжился повозками, пополнил взвод людьми. Крепко усилил взвод оружием, бесцеремонно забирая у отступавших бойцов ручные пулеметы.

– Нам они больше пригодятся. А ты винтовку, вон, подбери. С ней ловчее от немца удирать.

Некоторые пулеметчики, не желая отдавать оружие, оставались во взводе.

– Надоело бежать, а у вас танки-громадины. Ударим по гансам.

Оставалась в основном молодежь. Бойцы постарше торопились уйти, не веря, что немцев удержат.

В разбитых машинах на дороге Трифонов разжился консервами, ящиком подтаявшего топленого масла, кое-какими другими продуктами.

– Хлеба только нет. Я прикажу кашу варить, люди голодные.

– Раненых в тыл еще не отправил?

– Нет еще.

– Настели в одну повозку сена побольше. Обгоревших танкистов надо срочно в санбат везти.

Бывший учитель географии Матвей Филлипович Трифонов воевал недолго, но уже много чего повидал. Однако вид обгоревших молодых ребят из экипажей легких бензиновых БТ-7 заставил его невольно сглотнуть слюну.

Остатки комбинезонов вплавились в тело. Сквозь повязки проступала кровь, часть пальцев обуглилась до костяшек. Двое-трое были без сознания, но боль пробивалась наружу бессвязными выкриками и стонами.

Еще несколько человек сознания не потеряли. Можно было только догадываться, какие страдания они испытывают. Фельдшер Лыков Иван поил их разбавленным спиртом (небольшой запас морфина давно кончился), но обожженные распухшие гортани не принимали жидкость. Спирт вливали через трубочки, и люди, впадая в забытье, уже не ощущали такой боли.

Лейтенант с повязкой на глазах и обугленной левой рукой подозвал капитана и, стараясь придать голосу четкость, прохрипел:

– У меня «наган» сохранился. Один патрон на себя истрачу… все равно не выживу. Родным передай, что погиб в бою.

Капитан Василий Серов, не терявший самообладания, растерянно смотрел на фельдшера. Вдруг заплакала медсестра Сима Долгова.

– Вы не имеете права. И так сколько людей погибло, а вы молодого парня убиваете.

Голос ее срывался. У восемнадцатилетней девушки началась истерика.

– У лейтенанта ноги сожжены, и легкие уже не работают, – резко оборвал санитарку Иван Лыков. – Ему жить час-два осталось. Пусть поступает, как решил.

Лейтенант вытянул из-под шинели «наган», долго возился с предохранителем.

– Иван, помоги ему, – сказал Серов.

Хлопнул выстрел, и лейтенант, дернувшись, замер.

– Все, отправляйте людей, – торопил фельдшера капитан.

– Я с вами останусь. Ездовые доставят их. Дорога широкая, не заплутаются. Сима тоже останется, здесь она нужнее.

Август – пора звездопада, и предосенние ночи темные. Но в августе сорок первого года по линии фронта темнота не наступала. В разных местах горели деревни, лес, трава. Взлетали осветительные ракеты, виднелись вспышки взрывов.

Сержант Михаил Лазарев, зажав между коленями котелок, рассказывал о неравном бое, который вел Григорий Мельник. Не испорченный ложью, которую насаждали политруки и комиссары (хотя сами они дрались зачастую смело), сержант говорил возбужденно и горячо:

– Порядка и дисциплины нам не хватает. Гриша Мельник со своим экипажем с полдесятка немецких танков подбил. Мы, как могли, пехоту отгоняли. А рядом красноармейцы бегут, голову потеряв. Немцы пару снарядов пустят – паника, давка. Батарея полковых трехдюймовых пушек на конном ходу удирала без оглядки. А им вслед немецкие танки и бронетранспортеры из пушек и пулеметов лупят. Три упряжки так и остались на дороге, одна – прорвалась. Могли ведь развернуться и ударить по фрицам.

– Сейчас легко рассуждать, – сказал Серов. – Видно, не сладко той батарее пришлось, если ничего не смогли сделать.

– Не такие они и трусливые были, – возразил пулеметчик из группы Лазарева. – Помнишь, Миша, они постромки обрубили, одно орудие развернули и даже пальнули несколько раз. Хватило смелости под таким огнем по гансам ударить, хотя знали, что не выживут под сплошным огнем. У них брони как у Гриши Мельника не было. Их пушку сразу Т-4 накрыл, а остальной расчет из пулеметов добили.

Уставшие за день люди, поужинав, ложились спать. Серов, Ерофеев, взводный Трифонов и командиры машин обсуждали сложившееся положение. Конкретное время отхода командиром бригады определено не было. Намекал, что если продержатся до вечера, то будет неплохо. Да никто и не знал, какие силы бросят немцы и насколько настойчиво будут атаковать.

Сложилось так, что больших сил немцы не бросили. Кроме тяжелых Т-4 основную массу техники составляли более легкие машины, и бой сложился не в пользу штурмовой группы. Но и недооценивать противника было нельзя. Потеряв с десяток машин (некоторые были лишь повреждены), немецкое командование решило изменить тактику.

Серов и остальные командиры не сомневались, что на рассвете немцы ударят снова и постараются не повторить вчерашних ошибок.

– Подтянут батарею 88-миллиметровок, – предположил Ерофеев, – а они нашу броню за полтора километра возьмут.

– Очень возможно, – согласился капитан Серов. – Батарею им будет трудновато притащить, но для нас хватит и двух орудий. Да и гаубицы начнут крепко прижимать, а под их прикрытием пустят с десяток танков и самоходок.

Рота Серова, вернее ее остатки, находилась в окружении. Свою задачу она выполнила и, в принципе, могла отходить. Только как примут их, когда явятся два тяжелых КВ и четыре БТ-7 с боекомплектом? Снарядами их снабдили в расчете на долгий упорный бой.

– До утра будем ждать, а там посмотрим, – подвел итог капитан Серов.

«А там и все отходы нам перекроют, – наверняка мелькнуло не в одной голове. – Мы и так практически в окружении».

Но все промолчали, а события разворачивались гораздо быстрее, чем их ожидали.

Не желая терять технику в поединках с русскими «мамонтами», первый удар нанесли немецкие саперы, выбрав своей целью командирскую машину Василия Серова.

Пятеро опытных саперов (а к чему собирать толпу!) осторожно, как кошки, в маскхалатах, вооруженные магнитными минами и противотанковыми гранатами, осторожно ползли к намеченной цели.

Старший отделения, унтер-офицер, воевавший с тридцать девятого года, знал, что самое главное, не обнаружить себя преждевременно. Если они сумеют взорвать командирский тяжелый танк, то наверняка начнется паника, и тогда сразу вступят в действие еще несколько групп.

Унтер-офицер не испытывал особой ненависти к русским, но его раздражало растущее сопротивление обреченной Красной Армии. Вчера на опушке леса выросло целое кладбище, где рядом с танкистами лежали его камрады-саперы.

С этим опорным узлом фанатиков пора кончать!

Унтер-офицер услышал шум шагов и замер. Он не знал, что ночью Серов переставил один из БТ, перекрывая подходы к роте.

Часовой, младший сержант из танкистов, вооруженный трофейным автоматом МП-40, осторожно обходил свой участок, держа оружие наготове. Он не обладал большим опытом, но чутье (едва уловимые шорохи) подсказывало, что поблизости мог быть враг.

Младший сержант замер. Замерла и группа немецкого сапера. В полутора десятках шагов находился БТ-7. Но часовой не хотел поднимать шум, толком не видя опасности. Его товарищи, вымотанные за день, крепко спали. Надо ли их тревожить?

Сержант сделал один и другой шаг вперед и негромко окликнул невидимого врага:

– Хальт! – Затем повторил оклик погромче: – Хальт, фашист!

Этим он больше успокаивал себя и надеялся, что его услышит второй часовой. Часовой его не услышал, а младший сержант осторожно направился к подозрительному месту.

Все роли в группе были распределены заранее. Поджарый мускулистый ефрейтор, хороший охотник, работавший до войны лесником, ужом прополз метра четыре и бросился сбоку на сержанта.

Его оружием был узкий отточенный стилет, и удар получился бы смертельным. Но девятнадцатилетний сержант, развернувшись, нажал на спуск. Две пули пробили тело охотника насквозь. Однако ефрейтор нашел в себе силы и, падая, полоснул сержанта. Тот снова нажал на спуск, но тяжелая рана помешала попасть в остальных саперов.

Еще один немец ударил сержанта ножом, одновременно зажимая рот ладонью. Ладонь пахла чужим, тошнотворным. Сержант оттолкнул немецкого сапера прикладом и нажал на спуск, выпуская магазин в расплывающиеся тени.

Из его БТ-7 высунулся командир, младший лейтенант с «наганом» в руке. Но выстрелить не успел, лейтенанта выдернули из люка и добили на земле. Немецкие саперы уже поняли – это не та цель. Но и ее следовало уничтожить.

– Курт, кончай с этим недомерком, – приказал ему унтер-офицер. – Русский монстр находится выше по склону.

Трое саперов во главе с унтер-офицером бежали в сторону КВ, а Курт, светловолосый, крепко сложенный солдат, с медалью за Польшу, бросил в открытый башенный люк БТ-7 противотанковую гранату.

В эту же минуту из переднего люка выпрыгнул механик-водитель. Внутри «бэтэшки» гулко рванула килограммовая граната, а через секунды сдетонировали сразу пять-семь снарядов.

Старший сержант Родион Кочура, тридцатилетний колхозник, призванный из-под Сталинграда, уже прошел несколько лет назад срочную службу, а в мае сорок первого был снова призван в танковые войска. Опыт он имел достаточный и, отбежав несколько шагов, бросился на землю.

Родиону повезло, что вспыхивали бронебойные заряды, но если рванут осколочно-фугасные, то ему не уцелеть. Из люков выкатился клубок огня, охватывая пламенем машину.

Сержант понял, что в запасе у него считаные секунды. Он вскочил и побежал прочь, сжимая в руке свое единственное оружие, массивную отвертку, которую всегда носил с собой.

Пистолетов и «наганов» для экипажей не хватало, их обещали выдать в конце июня, но не успели. Имелся «наган» лишь у командира танка и трофейный автомат у башнера. Но лейтенант горел внутри танка, а башнер погиб, успев предупредить роту о ночном нападении.

Рванули один за другим напольные контейнеры со снарядами. Башню БТ перекосило, из выбитых люков кольцами хлестало пламя, затем вспыхнул бак с горючим, осветив все вокруг пляшущим светом.

В этот момент они увидели друг друга: старший сержант Родион Кочура, успевший обзавестись тремя детьми, и солдат «панцерваффе» Курт. Он славно повоевал в Польше, получил медаль, а в отпуск, положенный по ранению, отвез домой кофейный сервиз старинной тонкой работы и рулон хорошо выделанной кожи.

Родители его хвалили:

– После войны женишься, пора обзаводиться хозяйством.

Курт также получил неплохую денежную компенсацию, а подвыпив, показал старшему брату еще один трофей, позолоченную иконку.

– Взял в храме под Варшавой. Уже показывал специалисту, – за икону можно получить восемьсот рейхсмарок, а если поторговаться, то и всю тысячу.

Брат вгляделся в лики святых, непонятные надписи и высказал свое мнение:

– Зря ты ее взял. У нее есть хозяин, а с богом шутить опасно.

– Одним грехом больше – одним грехом меньше, – отмахнулся Курт. – Завидуешь небось. Ты в канцелярии за свои бумажки гроши получаешь, а в штурмовом батальоне я за месяц имею больше, чем ты за полгода. Плюс боевые трофеи.

Брат знал, что Курт уже скопил приличную сумму, завидовал ему и, не зная чем поддеть Курта, с упреком сказал:

– Зря ты хвалишься, что добровольно расстреливал евреев.

– Это было давно, – усмехнулся Курт. – И не надо читать мне мораль. Обниматься с евреями я не собираюсь. Чем меньше иудеев, тем чище воздух.

– Изменился ты, – вздохнул брат.

– Я – солдат и по-другому не могу, – гордо отозвался Курт. – После польской кампании меня обещают послать на офицерские курсы.

Ни на какие курсы он не попал. А сейчас, в России, после полутора месяцев жестокой, безжалостной для всех войны столкнулся лицом к лицу с русским танкистом, по-азиатски широкоскулым, идущим на него с массивной отверткой в руке.

Курт попятился. Неподалеку горел взорванный им танк, а глаза азиата перечеркивали угольные, пляшущие в отблесках огня тени. Наверное, сапер допустил ошибку. Надо было как можно быстрее выдернуть из кобуры пистолет и стрелять в русского.

Но русский сержант, коренастый, широченный в плечах шел на Курта с такой уверенностью, что танкист усомнился, сумеет ли он свалить это животное из своего небольшого «вальтера».

Курт, не отрывая глаз от русского в промасленном комбинезоне, потянул из-за плеча автомат. Но ремень зацепился за гранаты на поясе, а русский вдруг ухмыльнулся, блеснули крупные белые зубы.

– Хальт! Стой! – крикнул Курт, дергая ремень.

– Сдохни, сволочь!

Четырехгранная как штык отвертка вонзилась в живот, пробив выставленную для защиты ладонь. Удар получился вскользь, в бок, и у Курта еще имелся шанс воспользоваться автоматом или «вальтером». Он выдернул из кобуры «вальтер», но корявые жесткие пальцы танкиста вывернули пистолет.

Второй удар казался более точным. Пятидюймовый штырь, толщиной в карандаш, вонзился в верхнюю часть живота, там, где находится самая крупная артерия в человеческом теле – брюшная аорта.

Кровь из нее хлынула по животу и поверх мундира, а Курт неожиданно вспомнил еще одно русское слово – «пощади!».

Русский отшатнулся, а широкие тени на месте глаз напоминали лики той польской иконы.

– Господи, спаси!

Сержант торопливо срывал с обмякшего тела автомат, пояс с гранатами и запасными магазинами. Вокруг шла стрельба, возникали и исчезали пулеметные трассеры. Надо было спешить на помощь своим. Но Родион Кочура, никогда в жизни не имевший часов, сорвал скользкие от крови наручные часы и побежал к командирскому танку, где разгорелся ночной бой.

Взлетали осветительные ракеты, били длинными очередями пулеметы, кто-то стонал, а другой голос выкрикивал команды. Родион передернул затвор трофейного МП-40 и кинулся в гущу боя. Похоже, действовала не одна штурмовая группа.

Хотя война длилась не так долго, наши командиры уже знали некоторые привычки врага. Немцы редко предпринимали ночные атаки, в которых много неразберихи, усложняется взаимодействие пехоты и техники, происходит путаница маршрутов.

Это дало повод некоторым нашим командирам снисходительно рассуждать: «Боится фриц ночью воевать!» И как следствие, ослаблялась по ночам бдительность.

Капитан Серов проблему не упрощал и хорошо знал, что немцы могут ударить в любое удобное для них время. Особенно небольшими штурмовыми группами. Охрана была налажена строго по уставу, и это спасло танковую роту от уничтожения.

Недооценивать возможности опытных немецких саперов было нельзя. Магнитная мина проламывала броню толщиной до ста миллиметров, а противотанковые гранаты рвали гусеницы и разрушали ходовую часть.

Усиленная охрана сыграла свою роль. Еще одна группа, бросившаяся на машину лейтенанта Ерофеева, угодила под пулеметный огонь, подоспели пехотинцы младшего лейтенанта Трифонова.

Однако унтер-офицер не забывал о главной цели. Вместе с двумя уцелевшими саперами из своей группы он добежал до танка капитана Серова, огрызавшегося огнем пулеметов. Брошенная магнитная мина не долетела до КВ. Пули настигли еще одного сапера. Заряжающий, высунувшись из люка, стрелял из «ППШ», не давая немецким саперам миновать «мертвую зону», недоступную для огня пулеметов.

Пуля ударила унтер-офицера в бок, но он успел бросить противотанковую гранату и надорвать гусеницу КВ.

– Остальное получите днем, – бормотал он, зажимая рану.

Вылазку немецких саперов можно было считать не слишком удачной. Оба тяжелых танка «Клим Ворошилов» уцелели, хотя у одного была повреждена гусеница. Но догорал легкий БТ-7, а в бою с немецкими саперами погибли двое танкистов и боец из взвода Трифонова. Несколько человек были контужены и получили ранения.

– Дождемся утра, – мрачно вещал фельдшер Лыков. – Там они попрут в полную силу.

Снова возникла проблема с ранеными. Серов приказал выставить пост на дороге, в надежде перехватить повозку или грузовик.

– А если не перехватим?

– Знаешь, Иван, – разозлился Серов. – Не перехватим, значит, останутся с нами.

– Помирать…

Капитан молча отмахнулся от него и пошел осматривать позиции. Ни повозки, ни грузовика найти не удалось, а спустя короткое время начался артиллерийский обстрел. Уже рассвело, и немецкие артиллеристы видели цели.

Спасал лес и вырытые добротные капониры. Гаубичные фугасы и бронебойные болванки ломали и поджигали деревья. Хотя древесные стволы помогали избегать прямых попаданий, пламя заставляло танкистов выводить машины из укрытий. Рядом с КВ Федора Ерофеева 105-миллиметровый снаряд переломил сосну. Смолистое дерево вспыхнуло мгновенно, а когда механик вывел танк из месива ломаной горящей древесины, экипаж увидел сразу несколько самоходок и тяжелых танков Т-4.

На этот раз немцы подготовились к атаке основательно. Мелкие танки под ногами не путались, а штурмовые орудия вели прицельный огонь и постоянно маневрировали.

Попасть в немецкую самоходку было нелегко. Компактные «штуги» высотой два метра делали два-три прицельных выстрела и быстро меняли позиции, уходя в кустарник или низины.

В танк капитана Серова уже угодили два снаряда. Один – подкалиберный, ударил в маску орудия. Вольфрамовое жало не смогло одолеть девяносто миллиметров брони и застряло рядом с пушкой.

Броня от сильного жара пошла цветами побежалости и оплавилась. Башня проворачивалась с трудом, а командир орудия Петр Бережной, контуженый, сидел возле кресла.

– Руки отбило, – с трудом шевелил он распухшими кистями.

Капитан Серов ловил в прицел «штугу», а заряжающий, ощупав руки сержанта, успокаивал его:

– Кости не перебиты. Зашибло сильно… пройдет.

– Воды бы мне…

В этот момент «штуга» выползла на склон, увидела направленный на нее ствол «трехдюймовки» и сделала рывок назад. Механик-водитель опоздал на секунды. Вернее, зевнул командир машины, высматривающий второй русский танк.

– Назад! – кричал он механику, но раскаленная шестикилограммовая болванка со скоростью семьсот метров в секунду вскрыла броню над короткоствольной пушкой.

Лопнул сварной шов, наводчик с ужасом поймал взглядом раскаленное веретено, окутанное змейками огня. Тело лейтенанта переломило, загорелся комбинезон. Как сквозь вату доносился голос заряжающего:

– Уходим… нас подбили.

Он выкатился вместе с клубком огня, сжигающим «штугу». У наводчика горели брюки, но желание спасти свою жизнь было сильнее боли. Он бежал в дымящихся, врезавшихся в кожу ботинках, огонь перекинулся на верхнюю часть комбинезона.

Позади ахнул взрыв. Плоскую крышу рубки вспучило, пушка задралась в небо. Из открытого люка и трещин в крыше выбивались языки огня. Взорвались сразу десятка два фугасных снарядов, проломив броню еще в нескольких местах. Разнесло бензобак, и горючее превратило машину в горящую груду металла.

Экипаж Ерофеева удачным выстрелом пробил лобовую броню Т-4. Танк попятился назад, бегло стреляя из пушки и пулеметов. И здесь лейтенант совершил ошибку. Торопясь добить поврежденный, рывками уходящий в укрытие «панцер», Федор Ерофеев вывел машину на открытое место.

– Огонь!

Командир орудия Степа Лукьянов надавил на спуск. Но собственного выстрела не услышал. 75-миллиметровая болванка, выпущенная вторым Т-4, ударила в нижнюю часть башни. Пропахала дымящуюся оплавленную борозду и ушла рикошетом в гущу деревьев.

Удар был сильный. По танку словно приложились огромным молотом. Савушкина Костю сбило с ног и вышибло из рук снаряд. Сержант Лукьянов, который так и не понял, успел ли он выстрелить, бессильно обмяк в своем кресле.

Но самым опасным было то, что явственно запахло соляркой, а механик-водитель Басов, матерясь, уводил машину куда-то в сторону.

– Ты чего? – закричал Ерофеев. – Удираешь?

– Прочисти нос! – орал в ответ взбудораженный старшина. – Утечка солярки. А она до восьмидесяти градусов нагрета. В момент вспыхнет.

Машину загнали за старый корявый дуб, и Захар Басов полез с инструментом искать утечку. Сам лейтенант сел за прицел, а радисту Климчуку приказал захватить автомат и охранять танк с тыла.

В этот момент зашипела рация, вышел на связь капитан Серов.

– Что случилось, Федор?

– Попадание. Занимаемся…

Он хотел сказать «занимаемся ремонтом», но столетний дуб с оглушительным треском взорвался, раскидывая в стороны щепки и замшелую кору. Кусок древесины размером с чурбак расплющился о броню, снова встряхнув машину.

«Панцер» Т-4 шел напролом, стреляя на ходу, и до него оставалось метров двести.

– За «Железным крестом» лезет, – бормотал Федор Ерофеев, накручивая рукоятки наведения.

– Что там у тебя? – снова спросил Серов. – Машина на ходу?

– На ходу, в бога-мать, и сам я жив!

Швырнув трубку, поймал в прицел башню Т-4. Целился тщательно, понимая, что возбуждение и желание поскорее ударить по врагу плохие советчики.

Их КВ поврежден. Возможно, повреждение так себе, но парящая разогретая солярка опасная штука. Достаточно нескольких искр, чтобы превратить мощный «Клим Ворошилов» в клубок огня, из которого вряд ли кто выберется.

Медлительность (а точнее, желание вложить снаряд поточнее) едва не погубило Ерофеева. Резвый командир крепко сбитого толстошкурого немецкого танка Т-4 выпустил очередной снаряд на ходу. Он прошел рядом, но не помешал лейтенанту прицелиться, как следует.

Бронебойная болванка оставила круглое оплавленное отверстие в броне под пулеметом. Снаряд оторвал ногу пулеметчику и, проламывая себе дорогу, врезался в боезапас.

Зашипев, вспыхнул порох в одном, другом снарядах, аккуратно закрепленных с внутренней тыльной стороны башни. Фугасную головку выбило и ударило о потолок. Экипажу «панцера» повезло, что взрыватель был защищен колпачком.

На этом везение кончилось. Снаряды вспыхивали один за другим, в башне клубился огонь, который охватил бензосистему. Успел выскочить механик-водитель, опытный фельдфебель, воевавший еще в ту войну.

Он видел, что командир их «панцера» ведет бой, торопясь и нервничая. Поэтому был готов к такому исходу. Механик успел даже вытолкнуть молодого паренька-заряжающего, застрявшего в люке.

Заглянул внутрь машины, там клубился огонь и вряд ли кто выжил. Однако, выполняя свой долг, спросил у заряжающего:

– Что с командиром?

– Так сплошной огонь… как в паровозной – топке.

– Ясно. Побежали!

Они успели отбежать шагов на двадцать, когда взрыв сдетонировавших снарядов подбросил корпус их машины. Причем снаряд, находившийся в казеннике орудия, вылетел из ствола, врезался в землю, и отрикошетив, закувыркался едва не под ногами у механика и заряжающего.

Парень, пришедший в экипаж недавно, застыл, глядя на раскаленную болванку, вокруг которой горела трава.

– Бежим, чего застыл? Следующий снаряд может быть осколочным. Тогда мы так легко не отделаемся.

Фельдфебель подтолкнул парня, и они отбежали к деревьям. Опытный механик прихватил с собой автомат, взвел затвор и огляделся по сторонам. Убедившись, что русских близко не видно, глотнул рома из плоской фляжки.

– Первый раз? – спросил фельдфебель.

– Что первый? – не мог прийти в себя ефрейтор-заряжающий.

– На бабу слазил! – передразнил его фельдфебель. – Первый раз горишь?

– Так точно. Спасибо вам, что помогли вылезти.

– На здоровье! Первый раз все теряются. Я тоже растерялся, когда в марте восемнадцатого года загорелся наш коробок. Экипаж – восемнадцать человек, высота – три с половиной метра и кайзеровский крест на всю лобовую. Ты бы посмеялся, как мы выпрыгивали.

– Как над такими вещами смеяться можно? – почтительно ответил ефрейтор.

– Восемнадцать танкистов. Только представь, целая толпа! У нас было шесть пулеметов и одна пушка. Но танк все равно подбили. В коробку величиной с трамвайный вагон не промахнешься… Мы разбегались как куры, а нас косили из пулеметов. Ну ничего, в сороковом году мы британцам отомстили под Дюнкерком. Все побережье было завалено их танками, грузовиками, а тела убитых лопались от жары на песке.

– У меня сгорел в танке земляк, – вытирая закопченное лицо, тоскливо сказал ефрейтор. – Мы шесть лет учились в одной школе.

– Судьба. Если бы мне подвернулся твой земляк, мы бы разговаривали сейчас с ним, а ты бы догорал в железной коробке. Так что не очень-то жалей его.

Метрах в тридцати, пригибаясь, пробежали два красноармейца. И тут произошло неожиданное. Расклеившийся от всего увиденного, ефрейтор вдруг преобразился. В кармане комбинезона у него находился массивный бельгийский «браунинг» с магазином на 13 патронов. Эти автоматические пистолеты Бельгия массово поставляла Германии перед войной, ими часто вооружали танкистов, летчиков, разведку. Выхватив браунинг, заряжающий крикнул фельдфебелю:

– Сейчас мы отомстим за наших товарищей! Стреляйте, господин фельдфебель.

Механик не успел вмешаться, настолько быстро все произошло. Сыграла свою роль истерика после гибели танка и большей части экипажа, пренебрежение к солдатам Красной Армии, которая практически уничтожена.

Ефрейтор, не дожидаясь согласия старшего товарища, выпустил весь магазин двумя очередями, рассчитывая уложить обоих русских. При этом он забыл наставления, что стрелять из пистолета очередями допускается в крайнем случае – слишком сильная отдача разбрасывает пули. Но одного красноармейца ефрейтор, воспитанник «гитлерюгенда», ранил в ногу.

Это был опытный солдат, возрастом немногим моложе фельдфебеля. Он передернул затвор и прицелился в механика. Старый танкист сразу понял, что поединок станет смертельным для обоих. Понимал это и красноармеец.

– Не стреляй… нихт шиссен! – опуская автомат, крикнул механик.

– Иди… быстрее уходи, мать твою, – с трудом сдерживался красноармеец.

– Я заберу товарища.

Русский понял смысл и кивнул, тоже опустив ствол трехлинейки. Танкист с трудом взвалил на плечи тело ефрейтора. Из раны текла кровь, молодой «герой панцерваффе» умирал.

Красноармеец дождался, пока оба исчезнут за деревьями, и быстро перевязал раненного в голень товарища.

– Кость не перебита? – беспокойно спросил тот.

– Нет. Но в санбате пару недель пролежишь.

– Где он этот санбат?

– Ничего, Ванька Лыков у нас специалист. Перевяжет как надо.

– А ты правильно сделал, что не стал стрелять, – сказал раненый. – Неизвестно, чья бы взяла. У ганса автомат, тридцать патронов. А молодой – говнюк! В спину нам вздумал стрелять.

– Больше не будет. Нажрался досыта. Пойду пистолет подберу, пригодится. А ты приглядывай.

Вернувшись, красноармеец помог товарищу встать, и оба продолжили свой путь, прислушиваясь к стрельбе с разных сторон. Но бой постепенно затихал, ночью много не навоюешь, даже если без конца взлетают ракеты, горит подбитый танк, и груда сушняка.

С утра началась очередная атака, которая подковой охватывала русские позиции. Кроме тяжелых танков Т-4 и штурмовых орудий фельдфебель разглядел два огнеметных танка. Скоро здесь будет жарко!

Оценив свои возможности, капитан Серов связался с Федором Ерофеевым:

– Держим позиции еще час-полтора. Не подпускай немцев близко. Надо постараться выбить хотя бы пяток машин, а затем уходим. Пехоту сажаем на броню.

Та же команда была передана командирам легких танков БТ-7 и взводному Матвею Трифонову.

В тяжелых КВ оставался усиленный боекомплект (сто десять снарядов). Оба танка отрыли огонь с шестисот метров, затем вступили в действие легкие БТ-7. Но лесистая местность позволяла немецким машинам уверенно сокращать расстояние, укрываясь за деревьями.

Немцы изменили тактику. Их не остановили потери: один горевший и один поврежденный «панцер». Видимо, получили команду покончить с заслоном, не считаясь с потерями, и продолжить наступление.

Приземистые «штуги» выныривали в самых неожиданных местах и, сделав два-три выстрела, снова исчезали. Отвлекая на себя внимание, они дали возможность прорваться с тыла обоим огнеметным танкам и приблизиться на расстояние выстрела.

Ерофеев в горячке боя едва не упустил огнеметный танк, смертельно опасный для любой машины, несмотря на толщину брони.

– Командир, стреляй, чего медлишь! – крикнул механик Басов, увидевший опасного врага первым.

Костя Савушкин, растерявшись, бросил в ствол фугасный снаряд. Сержанту приходилось видеть, как эти машины с ревом обрушивали заряды огнесмеси, мгновенно воспламеняя танки, машины, доты.

Чешский танк Т-38, на базе которого была установлена огнеметная установка, имел броню толщиной 25 миллиметров. С расстояния восьмидесяти метров фугасный снаряд проломил лобовую броню под башней и взорвался внутри машины. 600 литров огнесмеси вспыхнули, расплескиваясь огненными брызгами.

Небольшой танк массой девять тонн горел огромным костром, вспыхнули деревья неподалеку. Детонировали 37-миллиметровые снаряды, разламывая броню и усиливая пламя.

Капитан Серов сумел подбить еще один немецкий танк, но кольцо вокруг роты заслона сомкнулось, и снаряды летели со всех сторон. Дернулся и застыл БТ-7. В неподвижную машину угодил еще один снаряд, задымил двигатель.

Сумели выскочить командир машины и механик-водитель, а танк Василия Серова получил попадание в ходовую часть. Сорванное с оси колесо скручивало гусеницу.

Механик остановил машину и, выскочив наружу, понял, что своими силами КВ не отремонтировать. Обездвиженный танк – мертвый танк, какой бы мощной броней он ни обладал.

– Товарищ капитан, давайте возьму вас на буксир, – шипел и срывался в рации голос лейтенанта Ерофеева. – Попытаемся прорваться вместе.

– Гусеница скручена, не выйдет.

Очередной удар потряс КВ командира роты. Машина продолжала жить, отстреливаясь из пушки и трех пулеметов. Но это не могло продолжаться долго.

Фугас, выпущенный из 105-миллиметровой гаубицы, врезался в кормовую часть башни. Броню пробить не смог, но смял пулемет, а динамический удар снаряда весом пятнадцать килограммов тяжело контузил пулеметчика и ранил мелкими осколками отколовшейся брони.

Ему пытались помочь, но парень в сознание не приходил, из носа и ушей текла кровь. Командир орудия Петр Бережной вел огонь по танку Т-3, который ускользал от снарядов и сумел с коротких остановок вложить два снаряда в борт «Клима Ворошилова».

– Ах, ты, гаденыш!

Бережной выстрелил в Т-3. Снаряд с недолетом врезался в землю и, отрикошетив, ударил в башню. Т-3 дал задний ход, но с другой стороны в КВ летели снаряды из пушки тяжелого танка Т-4.

Раздраженные упрямым сопротивлением «Клима Ворошилова», немецкие артиллеристы вели огонь едва не в упор. Загорелся подобравшийся слишком близко Т-4, но другой танк угодил снарядом в основание башни КВ и заклинил ее.

– Все, кроме Бережного, покидают машину! – крикнул Серов.

Но это оказалось непросто. Очереди сразу нескольких пулеметов не давали высунуться. Выбравшись через аварийный люк в днище танка, экипаж оставался прижатым к своей машине.

Контуженый танкист так и не пришел в себя, а двое других вели огонь из пулеметов ДТ, отгоняя немецких саперов.

Лейтенант Ерофеев и два уцелевших легких танка БТ-7 окружили машину своего командира, давая возможность экипажу спастись. Но сильный огонь заставлял их маневрировать.

Понимая, что без него ни Ерофеев, ни остальные танкисты не уйдут, Серов и Бережной подожгли запальный шнур упаковки тола и выбрались наружу.

– Быстрее, – торопил свой экипаж капитан. – Прыгайте на броню к Ерофееву.

Но это удалось сделать только сержанту Бережному. Остальные танкисты были срезаны пулеметными очередями. Петр Бережной взвалил на плечи тело капитана, пробитое тремя пулями, и, шатаясь, брел к танку Ерофеева.

Сержант был тоже ранен и едва шел. К нему на помощь подбежали танкисты из экипажа Ерофеева и положили командира на корму машины. На ходу пытались перевязать, но раны оказались смертельными.

«Клим Ворошилов» и два БТ-7 прорвались сквозь кольцо окружения и уходили по пустынной дороге, отстреливаясь на ходу.

Рота капитана Серова сумела задержать немецкие танки почти на двое суток. Люди не скрывали облегчения, что уходят из кольца. Сворачивали самокрутки, послышался даже смех. Из рук в руки передавали фляжки с разбавленным спиртом.

Но пили только пехотинцы и танкисты, потерявшие в бою свои машины. Экипажи КВ и БТ-7 напряженно глядели по сторонам. На войне не знаешь, что ждет тебя за поворотом. Эту истину усвоили все.

Глава 3

Ищем своих…

Ближе к вечеру все три уцелевших танка свернули в лес. Гнали бы и дальше в надежде найти свою отступавшую бригаду или присоединиться к какой-либо воинской части.

Но пришлось прятаться от налетавших два раза немецких самолетов. Пока везло, что день был пасмурный, авиация сильно не надоедала. Однако самолеты-разведчики изредка появлялись.

«Мессершмитт-109» пронесся на скорости, мелькнув серебристым, как у судака пузом в просветах между низкими сырыми тучами. Группу Серова он либо не заметил, либо не посчитал нужным связываться. Чего там три танка, когда на обочинах застыли десятки машин. Большинство разбитые, сгоревшие, но много вполне исправных на вид.

Второй раз налетела пара устаревших разведчиков «Хеншель-126». Эти машины с крылом над кабиной не гнали с такой скоростью и шли гораздо ниже, высматривая дорогу и лес. И пилоты в них сидели более опытные, знающие свое дело.

Но и Ерофеев был готов к такой встрече. Приказал заранее снять три пулемета для отражения возможных атак с воздуха. «Хеншели» кроме скорострельных пулеметов МГ-15 (тысяча выстрелов в минуту) несли по несколько бомб-«полусоток».

Пилоты решили, что удирающие без оглядки три русских танка, в том числе один тяжелый, как раз подходящая цель. Авиабомба весом пятьдесят килограммов не уступает по мощности тяжелому фугасному снаряду и при удачном попадании способна разнести и «тридцатьчетверку» и КВ.

Головной «Хеншель» не знал, что по обочине дороги уходят на восток машины, вышедшие из тяжелого жестокого боя. На броне сидят остатки пехотного взвода тоже воевавшего до последнего раненые и обожженные бойцы. Их уже не могла испугать пара самолетов с ярко-оранжевыми капотами и огромным черно-белым крестом через весь фюзеляж. Бойцы ждали этой атаки, приготовив пулеметы и винтовки.

– Ну, давай, не тяни! – держал наготове пулемет Петр Бережной, единственный уцелевший танкист из экипажа капитана Серова.

Щелкали затворами винтовок красноармейцы из взвода младшего лейтенанта Трифонова. Даже раненые и обожженные танкисты нашаривали в карманах пистолеты и «наганы».

Головной «Хеншель» пошел в атаку с пологого пикирования, снизившись до высоты пятисот метров. Танки продолжали свой ход, а навстречу «Хеншелю» блеснули вспышки пулеметных очередей и винтовочных выстрелов. Пули звенели о металл, пробивая фюзеляж и крылья. Пилот понял, что снижаться дальше опасно – надо срочно выходить из зоны обстрела. Чтобы облегчить вираж, он сбросил три бомбы сразу. Самолет встряхнуло, а скорость увеличилась.

Второй «Хеншель» тоже сбросил бомбы. Не следует представлять, что экипаж самолетов охватила паника, и они бросали бомбы куда попало. Легли «полусотки» довольно точно, хотя ни в одну из машин не попали. Однако крупный осколок пробил броню БТ-7 и смертельно ранил заряжающего.

Погиб один из бойцов взвода Трифонова. Взрывная волна сбросила с брони несколько человек, от удара умер обожженный танкист.

«Хеншели» улетели, не делая больше попыток атаковать русские танки, хотя имели на вооружении четыре пулемета. Один самолет был поврежден, двигался рывками, то теряя высоту, то густо дымя перегревшимся двигателем, с усилием удерживая курс.

– Крепко ему врезали, – сказал взводный Трифонов. – Вон, сосну едва крылом не задел. Шлепнется где-нибудь.

– Шлепнется или нет, неизвестно, – отозвался Ерофеев, – но «Юнкерсы» может по рации вызвать. Нам лучше с дороги убраться.

Остановились среди густых развесистых дубов. В первую очередь надо было заняться ранеными и обожженными. Двое танкистов, обгоревшие до костей, были обречены. Помочь им никто бы не смог.

Медсестра Сима Долгова смотрела на обреченных людей, не зная, что делать. Фельдшер Иван Лыков пытался влить им в рот разбавленного спирта, но это удалось сделать только молодому лейтенанту. Второй танкист с запекшимся ртом и горлом не мог глотнуть даже воды.

Лейтенант лет двадцати, с трудом выталкивая слова, хрипло спросил:

– Скоро до своих доберемся?

– Скоро, – кивнула Сима. – Постарайтесь поспать.

– Егором меня зовут, – так же медленно, с усилием продолжал лейтенант. – Если умру, документы…

На большее сил у него не хватило, и он похлопал ладонью по нагрудному карману, давая понять, что там находятся документы. Подошел Федор Ерофеев, тронул его за плечо:

– Ты брось насчет «умру». Тебе еще жить и воевать. Подумаешь, шкура обгорела. Заживет…

– За-жи-вет, – с трудом повторил Егор и закрыл глаза.

Фельдшер Лыков и медсестра Сима вытаскивали пинцетами мелкие осколки у раздетого до пояса сержанта-танкиста. Тот скрипел зубами от боли и напрягал крепкие мышцы. Не выдержав, попросил:

– Налейте еще спирта, а я передохну хоть пяток минут. Сколько железяк еще осталось?

– На, пей свой спирт… сколько осталось, столько и вытащим, – протянул ему кружку Иван Лыков.

Это был сержант-башнер из танка БТ-7, пробитого осколком авиабомбы. Заряжающий с накрытой окровавленной тряпкой головой лежал вместе с другими погибшими, среди которых был их командир роты капитан Серов.

– Повезло тебе, – сказал Лыков. – Осколок от авиабомбы размером с ладонь. Мог бы и танк поджечь, а удар парнишка-заряжающий на себя принял. Вас всех спас.

– Режьте дальше, – перебил его наводчик, – а то еще спирта просить буду.

– Больше не получишь. Терпи.

Через полчаса перебинтованный от пояса до плеч сержант, покачиваясь, дошел до навеса, где лежали остальные раненые, и опустился на бушлат.

Раненых и обожженных было семь человек. Из них трое, по словам фельдшера Лыкова, безнадежные. Остальным оказали помощь, перевязали, сменили старые повязки, промыли раны.

Сима Долгова, небольшого роста, со светло-русыми, коротко стриженными волосами, непроизвольно прижалась к Федору Ерофееву, который слушал доклад своего временного заместителя, лейтенанта Астахова Никиту.

Ни для кого не было секретом, что Федор и Сима встречаются. Поэтому медсестра настояла остаться с ротой прикрытия, мотивируя это тем, что там наверняка будет много раненых. Капитан Серов разрешил, хотя не преминул заметить:

– Не слишком удачное время выбрали любовь крутить. Смерть кругом, войне конца-края не видать.

– Мы не любовь крутим, – запальчиво ответила младший сержант Долгова, – а любим друг друга.

– Это не одно и то же?

– Нет!

Сима могла себе позволить так разговаривать с капитаном, а Федор помалкивал. Все, нет уже в живых добродушного капитана, а остатками роты командует Федор и слушает доклад.

Лейтенант Астахов, закончивший военное училище летом сорок первого года, привыкший к повседневной выправке, держа ладонь у виска, четко перечислял имеющиеся силы:

– Поврежденный БТ-7 приводят в порядок. Я направил туда двух танкистов с подбитых машин, в том числе Бережного Петра. Снарядов в наличии на обе машины тридцать шесть штук, из них с десяток бронебойных. К пулеметам по два диска осталось.

– Понятно. Трифонов, у тебя как?

– В строю двадцать четыре человека, считая меня и помкомвзвода Лазарева. Из прежнего состава остались четырнадцать бойцов. Десять человек подобрали из числа отступающих.

– Как они в бою себя показали?

– Нормально. Воевали смело.

– Что с оружием и боеприпасами?

– Три ручных пулемета и штук по семьдесят патронов к каждому.

– Хреново. На полчаса боя не хватит.

– Сколько есть. Трофейных автоматов четыре штуки, но к ним патронов тоже в обрез. Противотанковых гранат не осталось, «лимонки» и «РГД» тоже в немцев покидали.

– Хоть с толком?

– Думаю, всем взводом, десятка полтора гансов перебили. В плен никого не брали – ребята шибко обозленные. Противотанковой гранатой броневик подбили. Но у него крупнокалиберный пулемет, такую стрельбу открыл, ну и сумел уйти, хотя дымил, как паровоз. Может, сгорел где.

– Может, и сгорел. Но вряд ли. Добивать надо было.

– Что могли, то сделали, – засопел Матвей Трифонов, опытный расчетливый командир, хорошо показавший себя в бою и защищавший танки от немецких саперов. – Люди голодные, курево кончилось.

– Значит, добывать надо. Пошлем Астахова Никиту. На танке хоть что-то привезти можно. Пошарят на дороге, в деревню заедут. Ты им в помощь Лазарева Михаила и пару бойцов дашь. Оба ребята расторопные, что-нибудь найдут. Снаряды и патроны нужны, горючее на исходе. Ты, Михаил, постарайся в первую очередь солярки найти. У нас горючего для КВ всего ничего осталось.

Июль сорок первого года немецкие генералы назовут «месяцем успехов, которые не стали победой». В июле немецкие моторизованные колонны уверенно продвигались вперед, сумев занять за первые полтора месяца десятки городов и сотни населенных пунктов.

Порой, подходя к какому-то городу, немецкое командование, не скрывая своих планов, сбрасывало с самолетов листовки, в которых указывались даты взятия того или иного города. Предлагалось зря не жертвовать людьми, а сдаваться или отступать. И зачастую этот «график» выполнялся день в день.

Это оказывало сильное моральное воздействие и на бойцов Красной Армии, и на гражданское население. Неужели немецкие войска настолько сильные, что так уверены в себе!

Словно подтверждая это мнение, по дорогам двигались многотысячные колонны оборванных понурых пленных. А мимо них шли нескончаемым потоком немецкие машины, танки, бронетранспортеры. В небе также хозяйничала авиация врага.

Однако не так было все просто. Немецкая пропаганда старательно умалчивала упорное сопротивление, которое с первых дней оказывали наши части. Всего лишь день командование вермахта планировало на взятие Брестской крепости. Однако бои в цитадели окруженного со всех сторон гарнизона продолжались до середины июля.

В августе продвижение немецких войск замедлилось. Стремительного марша и запланированное взятие Москвы за 8-10 недель не получилось.

Ожесточенное сражение развернулось под Смоленском. 21 июля советское командование предприняло попытку организовать контрнаступление широким фронтом против самой мощной немецкой группы армий «Центр», нацеленной на Москву.

Заставить немцев отступить не удалось. Однако наши части сумели остановить продвижение врага на Москву. В Смоленском сражении в августе сорок первого года немецкие войска впервые были вынуждены остановить наступление и перейти к обороне. В течение двухмесячных боев группа армий «Центр» потеряла почти половину своей бронетехники и двадцать процентов личного состава.

Целью моей книги является не историческое исследование. Но эти факты наглядно показывают изменение обстановки на советско-германском фронте уже через месяц-полтора после начала войны.

Здесь с неожиданной для вермахта стороны проявили себя тяжелые русские танки КВ-1, производство которых спешно наращивалось.

Бóльшая часть потерь этих машин приходилась на неисправности и поломки. Экипажи КВ-1 зачастую не имели достаточного опыта вождения и устранения поломок.

И тем не менее «Клим Ворошилов» своим появлением на фронте преподнес немецким войскам достаточно неприятных сюрпризов.

Например, танковая рота из пяти машин под командованием лейтенанта Зиновия Колобанова в одном бою в августе сорок первого года подбила и уничтожила 22 танка противника, не потеряв ни одной своей машины. Этот факт был документально подтвержден.

Сохранились также воспоминания одного из немецких офицеров о том, как советский танк КВ-1 несколько дней, находясь в тылу германских войск, блокировал важную для военных перевозок дорогу.

Не подозревавшая о засаде грузовая автоколонна с боеприпасами и горючим была почти полностью уничтожена. Командир советского танка выбрал удачное место (вокруг была топь) и подойти к КВ с флангов или с тыла было невозможно.

Под прикрытием минометного огня, на дорогу была выдвинута батарея 50-миллиметровых противотанковых пушек, которые открыли огонь с расстояния пятисот метров. Немецкие артиллеристы применяли разные типы снарядов, в том числе подкалиберные, которые, согласно техническим данным, были способны пробить броню «Клима Ворошилова».

Танк не получил серьезных повреждений, несмотря на то что имел 14 прямых попаданий. Когда немцы подвезли свое самое грозное оружие, зенитную пушку калибра 88 миллиметров, оно было уничтожено точным выстрелом. Лишь спустя несколько дней другое орудие калибра 88 миллиметров, доставленное тягачами в тыл, уничтожило упрямый русский танк. Причем из 12 прямых попаданий лишь три пробили броню и подожгли КВ.

К сожалению, из-за своего технического несовершенства «Клим Ворошилов» не сыграл ту важную роль, которая была ему отведена. Большинство этих машин остались стоять на обочинах дорог, так и не вступив в бой, или после удачной схватки с врагом. Но вышли они из строя не из-за повреждений, нанесенных немецкими снарядами, а из-за технических поломок.

И тем не менее тяжелый танк «Клим Ворошилов» можно смело назвать «легендой сорок первого года». Немецкие танкисты уже после нескольких схваток с КВ-1 поняли, что связываться с ним смертельно опасно, уклонялись от поединков и подтягивали тяжелую артиллерию.

А брошенные, застрявшие в болотах КВ-1, они вытаскивали тягачами, меняли башни, орудия и вводили в строй «панцерваффе». Впрочем, выиграть какую-то крупную битву это Германии не помогло.

Легкий танк БТ-7 лейтенанта Астахова с тремя бойцами на броне осторожно двигался по дороге. Вскоре группа наткнулась на следы боя. Видимо, в этом месте немецкий танковый клин прорвал оборону.

Земля была перепахана гусеницами, воронками от снарядов и мин. В обрушенных капонирах виднелись разбитые трехдюймовые орудия Ф-22. Хоть и устаревшие, но достаточно мощные пушки были вполне способны уничтожить любой немецкий танк.

Какое-то время они держали оборону. На обочине дороги виднелись два сгоревших немецких танка. Затем немцы обошли орудийные позиции с флангов и под прикрытием минометов уничтожили батареи огнем из танковых орудий.

На пригорке среди сосен увидели немецкое кладбище. Три десятка аккуратных крестов с табличками, массивные пехотные и круглые, поменьше размером, черные каски танкистов.

В воздухе висел уже знакомый младшему лейтенанту запах разлагающейся плоти. Тела наших бойцов лежали возле разрушенных капониров и окопов. Немцы, торопясь продолжить свой путь, оставили красноармейцев там, где они приняли свой последний бой.

– Будем хоронить ребят? – спросил сержант Лазарев.

Лейтенант с минуту раздумывал. Погибших бойцов и командиров было не менее пятидесяти. Из рыхлой земли торчали подошвы ботинок, почерневшие пальцы, тела лежали в кустарнике и среди деревьев. Тут, пожалуй, не пятьдесят погибших, а куда больше будет.

Конечно, долг требовал похоронить товарищей, но это займет несколько часов. Двоих танкистов необходимо оставить в БТ, чтобы в случае нападения прикрыть остальных. Одного из бойцов придется поставить на пост за поворотом – остается три человека погибших хоронить.

Они и за день не справятся. А группу ждут остатки роты, почти без горючего и боеприпасов. Раненых как можно быстрее надо вывозить.

– Времени для похорон у нас нет, – ответил Астахов. – Сам понимаешь, какая ситуация. Михаил, осмотри со своими бойцами место боя. Собери у погибших документы, чтобы без вести пропавшими не числились. И, конечно, боеприпасы.

– Ясно, – козырнул сержант.

Винтовки уже кто-то забрал. У многих красноармейцев были вывернуты карманы. Неизвестно, что искали немцы, но документы, письма, фотокарточки валялись рядом с погибшими.

Их торопливо собирали в сумку из-под противогаза. Миша Лазарев на несколько секунд задержал взгляд на фотографии молоденького красноармейца и девушки, улыбающихся в объектив. Парень, наверное, недавно получив военную форму, сфотографировался с невестой.

На обратной стороне карточки старательным школьным почерком было написано: «Жди с победой! Твой Толя». Все, не дождется девушка своего Толю. А сам он лежит со смятыми гусеницами ногами, а на лицо лучше не смотреть.

– Винтовки брать? – спросил кто-то из бойцов у Астахова. – Тут пару штук в кустах обнаружили.

– Не надо. Пусть там остаются. Патроны и гранаты ищите.

За час с небольшим собрали штук триста патронов, десятка полтора гранат: «РГД-33» и «лимонки». Не густо, но хоть что-то. Затем двинулись дальше по лесной, малонаезженной дороге.

За речкой, которую осторожно миновали, выбрав галечную отмель, оказалась небольшая деревенька. Первыми сбежались мальчишки, затем неторопливо собралось население постарше.

Рассказали, что вчера появлялись немцы. На легком вездеходе и двух мотоциклах. Спрашивали, есть ли в деревне красноармейцы. Если есть, то пусть не прячутся. Война идет к концу и никто их не тронет. В ближайшие дни в райцентре будет создана военная комендатура, где им следует зарегистрироваться.

– Мы спросили, а вдруг в лагерь отправят? – оживленно рассказывал колхозный бригадир. – А они смеются. Лагеря под завязку забиты. Пусть регистрируются и выбирают себе работу. В каждом селе будет создана полиция, всяких бродяг отлавливать. Советская власть, мол, кончилась, но вы не бойтесь. Вас никто не тронет, продолжайте работать.

Чрезмерная оживленность не слишком понравилась лейтенанту. Хотя бригадира можно было понять. Увидел своих, даже единственному танку обрадовался.

– Вас зовут-то как? – спросил Астахов.

– Фадей Егорович. Кстати, меня немцы старостой временно назначили. – Увидев, что лицо танкиста изменилось, заверил его: – Я прислуживать им не собираюсь. Народ попросил, чтобы я согласился, а то пришлют какую-нибудь продажную морду.

«Неизвестно, как ты себя поведешь», – подумал лейтенант, но мысли свои оставил при себе. Чего зря болтать, если не сумели защитить свою землю и сейчас здесь хозяйничает враг.

– Слушай, Фадей Егорович, километрах в трех отсюда сильный бой был. Там погибшие красноармейцы на жаре лежат. Похорони их по-человечески. Часть фамилий я тебе дам, на обелиске укажешь.

– Сделаем, – кивнул бригадир. – Крепко те артиллеристы сражались, целый день пальба стояла. Штук шесть подбитых танков и броневиков мальчишки после боя видели.

– Сейчас два сгоревших танка остались.

– Остальные они на ремонт или на переплавку увезли.

– А чего же вы похоронить героев не догадались?

– Откровенно говоря, побоялись, – замялся бригадир. – Немцы потери и в людях, и в технике понесли, обозленные, как собаки. Мальчишек увидели и давай палить по ним. Едва убежали. А на следующий день двое наших мужиков на телеге туда поехали. Трофеями хотели разжиться.

– Это мародерством называется, – перебил его сержант Лазарев. – За такие вещи расстреливают.

– Ваша правда, – согласился Фадей. – Вот они и расплатились. Там ремонтная бригада на тягаче гусеницы у подбитого танка скрепляла. Наши с дальнего края подъехали, стали плащ-палатки, шинели собирать. Кто-то ботинки расшнуровывать стал. Германцы вначале улыбались, даже рукой махали, а потом пушку на подбитом танке развернули и шарахнули фугасом. Одного нашего мужика наповал, второго ранили. И задок у телеги вдребезги. Лошадь как сумасшедшая понеслась и в деревню тот тележный передок приволокла.

Бригадир рассказал, что когда вечером жены и родственники поехали на то место, то одного своего по кускам собирали. А второго германцы добили из пулемета, весь в дырках и лужа крови застывшая. После того сельчане туда не ходили.

– Не бойтесь, нет сейчас там никого.

– Ладно. Присмотримся и сходим. Надо ребят по-человечески похоронить.

– И продуктами мы хотели у тебя разжиться. Оставим, как положено, расписку. Поможешь?

С такими просьбами, а то и требованиями, обращались к крестьянам с начала войны часто.

– У нас у самих не густо, – пожал плечами бригадир (он же староста). – Пекарни в селе нет, с хлебом туго. Картошки с мешок выделим, молока, овощей. Барана зарежем, только вы расписку за него дайте – колхозное добро.

– Лекарств бы нам для раненых, – напомнил сержант Лазарев. – Йода, ваты, может стрептоцид есть. Чего-нибудь для обожженных танкистов, страдают очень.

– Фельдшерского пункта у нас тоже нет, – сказала одна из женщин. – Марли для бинтов мы по домам немного соберем. Сами лечим раны подорожником, мед накладываем. Меду для раненых защитников найдем, так Фадей Егорыч?

Не сказать, что деревня оказалась слишком щедрой – война, достатка ни у кого нет. Но бойцов накормили горячими щами, напоили молоком. В придачу к обещанным продуктам дали горшок меда и пятилитровый бидон самогона.

– Лучше всего боль утоляет, – похлопал по жестяной посудине бригадир.

Солярки добыть не удалось, но Фадей рассказал, что на дороге километрах в семи от деревни наши, отступая, оставили довольно много техники.

– Часть сгоревшая, часть целая, по крайней мере, на вид. Сгоняйте, что вам семь верст. Может, что найдете.

– Ладно, решим. Спасибо за харчи.

Нигде не задерживаясь, лейтенант Астахов повернул машину в сторону временного лагеря. Не танк, а цыганская кибитка. Баран, мешки и прочее добро. Это бы в целости голодным товарищам довезти.

Пока Астахов мотался в поисках боеприпасов, продуктов и медикаментов, постовые задержали четверых красноармейцев.

Странная это была компания. Знаки различия сняты, винтовка лишь у одного. Зато у каждого туго набитый вещевой мешок и, кроме шинели, надетой, несмотря на жару, еще по одной шинельной скатке. На шее у крепкого мордастого мужика висела на шнурках запасная пара ботинок. Другой тащил ботинки в руках.

Компанию задержали и привели к лейтенанту Ерофееву.

– Кто такие? – спросил он.

– Люди. Спасаемся от немцев, – ответил старший в компании, крепкий мужик лет сорока, с ботинками на шее.

– Красноармейцы?

– Были красноармейцами. А когда часть нашу разбили и начальство разбежалось, мы тоже спасаемся.

– Документы имеются?

Красноармейские книжки имелись у всех. Кроме того, у двоих ребят обнаружили немецкие листовки – пропуска. «Штык в землю – кончай войну! Бей жида-политрука, морда просит кирпича».

– Этой гадостью запаслись, а оружие побросали?

Винтовка имелась у самого молодого бойца, конопатого парня, почти мальчишки лет восемнадцати.

– А ты чего винтовку не бросил? – насмешливо спросил лейтенант. – Стащил бы с погибшего товарища пару ботинок и на плечо вместо оружия повесил.

– Как можно! Я присягу давал…

– И теперь вместе с этими мародерами удираешь куда глаза глядят.

– А вы, товарищ лейтенант, нас в глаза не тыкайте, – с вызовом ответил старший в группе. – На что нам оружие, если армия разбита.

– Кто тебе это сказал?

– Все бегут, спасаются. Наши танки по обочинам горелые стоят, грузовиков брошенных десятки.

– Все да не все! Вот перед тобой боевые танки. Вышли из боя, подбили и сожгли с полдесятка немецких танков и взвод пехоты уничтожили.

– Не всем героями быть, – не без ехидства хмыкнул один из беглецов. – Когда половину роты перебили и танками подавили, поневоле побежишь.

– Конечно, своя шкура дороже. Зато не поленились шмотья набрать. Что там у них?

Вытряхнули вещевые мешки. На траву посыпалось всевозможное барахло: гимнастерки, обмотки, белье, полотенца, котелки, алюминиевые ложки. Родион Кочура поднял туго скатанную кожаную куртку с лейтенантскими «кубарями» и эмблемами танкиста.

– С погибшего командира снял?

– Ни с кого я не снимал. На дороге валялась.

Но Федор Ерофеев, такой же лейтенант-танкист, видевший, как в подбитых танках сгорают его товарищи, уже не владел собой.

– Одни в боях гибнут, свою Родину защищают, а другие по домам разбегаются, да еще мародерством занимаются. Сержант Кочура, расстрелять дезертиров и мародеров!

– Эй, ты чего, лейтенант? – испуганно попятился мужик с ботинками, так и оставшимися висеть на шее. – Мы уходим… не к фашистам, а по домам. Пошли, ребята.

– Не спешите, – лязгнул затвором пулемета Родион Кочура. – Шагайте вон к тому овражку.

Сержант подозвал еще двоих красноармейцев.

– Зарядить винтовки. Приказ командира – дезертиров и мародеров расстрелять согласно законам военного времени.

Видимо, старший из четверых дезертиров не прошел тех жестоких боев и не представлял, что испытали эти люди, готовые расстрелять его и спутников. Он ускорил шаг. Ботинки болтались на шее, мешая быстро идти, но бросать добро было жалко.

– Стоять! – крикнул им один из красноармейцев.

В душе он надеялся, что лейтенант отменит приказ и все обойдется без крови. Возможно, так бы оно и получилось. Ерофееву впервые в жизни пришлось отдать приказ о расстреле своих русских бойцов.

Но трое продолжали быстро уходить. Причем старший обернулся и, выругавшись, пробормотал:

– Расстрелять… нашелся комиссар! Сам бы ноги быстрее уносил, пока немцы не догнали.

Ударила пулеметная очередь, хлопнули два винтовочных выстрела. Три человека свалились на землю, до последнего не веря, что их расстреляют. Один продолжал шевелиться, хотел встать, но Родион Кочура дал еще очередь.

– Заберите у мародеров ботинки и прочее барахло. Нашим бойцам пригодится, – сказал лейтенант и вдруг обратил внимание, что четвертый из дезертиров, молодой паренек с винтовкой, сидит на корточках, белый как мел.

– Что с этим делать? – спросил сержант. – Может, отмените приказ, товарищ лейтенант.

– Федор, хватит крови! – крикнула медсестра Сима, подбегая к лейтенанту. – Мальчишке восемнадцати, наверное, нет, чего он соображает. Вон, обмочился со страху.

В словах девушки не было насмешки, она жалела простодушного, напуганного парня, может, единственного сына у матери.

– Чего ты с ними поперся? – отходя от злости, спросил Ерофеев. – Вся страна сражается, люди жизни не жалеют, а ты с предателями связался.

– Филипп, который старший, сказал, что война кончилась, надо по домам расходиться, пока немцы не пристукнули.

– Тебя-то как зовут?

– Ваня. Красноармеец Иван Марфин. Призван Липецким горвоенкоматом.

– Ну и защищал бы свой Липецк, а то поперся следом за дезертирами.

– Филипп обещал дочку за меня отдать. Будешь с молодой женой, как у Христа за пазухой жить. Дом построим, хозяйством обзаведешься.

– А в Липецке небось невеста осталась? – с укором проговорила медсестра Сима.

– И мать, и две сестры, и невеста.

– Эх, жених!

– Товарищ лейтенант, гляньте, – сказал подошедший красноармеец, обыскивавший тела расстрелянных, и протянул Ерофееву пачку червонцев и рублей. – В карманах у ихнего предводителя нашел.

– Мародер! Таких жалеть нельзя. Иван, возьми лопату и прикопай своих дружков, чтобы вони меньше было. А ребята, которые стреляли, тебе помогут.

Через пару часов вернулся танк Никиты Астахова. Голодные бойцы обступили его.

– Молодец, Никита! Даже барана привез.

– Хоть горяченького похлебаем.

Лейтенант рассказал об увиденном.

– Немцы вокруг, я разведку толком не провел. Торопился харчи, патроны привезти. Мед, самогон для раненых.

– Мед – хорошее дело, – подтвердил фельдшер Иван Лыков. – У нас в селе им тоже лечат, раны смазывают.

Двое суток провели в том сравнительно тихом месте. Но задерживаться было нельзя. Требовалась медицинская помощь раненым. Похоронили умершего от ожогов танкиста, обследовали ближайшие дороги в поисках горючего.

Сумели набрать какое-то количество солярки, патронов. Еда кончилась быстро. В деревне неохотно собрали еще картошки, молока и намекнули, что танкистам лучше уезжать – того и гляди, нагрянут немцы.

Федор Ерофеев и сам видел, что пора двигаться дальше. Все три машины были подремонтированы, бойцы отдохнули. Кто пошустрее, познакомились с местными женщинами и тайком исчезали на ночь.

Мальчишки из села протоптали дорожку и крутились вокруг танков. Их отгоняли, но они появлялись в другом месте.

– Проходной двор! – отчитал в очередной раз постового лейтенант Ерофеев. – Завтра с утра уходим, пока нас гансы не застукали.

Горючего было маловато, но поблизости разжиться было нечем. Однако на войне все меняется быстро и пришлось срочно уходить в конце дня.

Это было отделение мотоциклетной разведки, которое прочесывало местность. Выискивали попавшие в окружение группы красноармейцев, завязшие на глухих дорогах танки, грузовики и другую технику. Восемь солдат во главе с унтер-офицером на тяжелых мотоциклах «цундапп», два пулемета МГ-34, 50-миллиметровый миномет.

Опытное, хорошо вооруженное отделение могло не только провести разведку, но при случае и уничтожить отставший от своих красноармейский взвод.

Если попадалась техника, то вызывали по рации подкрепление. Танки и бронетранспортеры окружали застрявшие без горючего русские машины и брали их на буксир.

Разбирались с экипажами. Комиссаров и евреев расстреливали здесь же, а остальных гнали в лагеря. Некоторые (в большинстве украинцы) сразу предлагали свои услуги в качестве добровольных помощников.

Другие оказывали отчаянное и, по мнению унтер-офицера, бессмысленное сопротивление. Расстреляв боезапас, поджигали свои танки и броневики. Если оставалось горючее, пытались прорваться, но это удавалось немногим. Артиллеристы расстреливали легкие танки с тонкой броней и наблюдали, как из люков выскакивают горящие экипажи.

Некоторых сразу расстреливали. Но, понеся потери, зачастую наблюдали, как кувыркаются, кричат от боли и пытаются сбить пламя обреченные люди. Впрочем, со временем стали осторожнее – от русских можно ждать чего угодно. На глазах унтер-офицера горящий танкист выхватил их кармана гранату-«лимонку» и бросил ее в кучку зевак.

Кто-то был убит, другие ранены. А в хохочущего, сходящего с ума от боли танкиста открыли огонь сразу из нескольких стволов, облегчив фанатику смерть.

Сегодня отделение проверяло участок местности, где воздушная разведка видела несколько красноармейцев. В ближайшей деревне крестьяне отмалчивались. Утверждали, что советские войска уже отступили, а те, кто не хотел воевать, разбежались по домам. Унтер-офицер, немного говоривший по-русски, разъяснял:

– Если узнаем, что вы с ними связаны, сожжем дома, а виновные в поддержке большевиков будут расстреляны.

Люди продолжали отмалчиваться, а унтер-офицер с трудом удержался от желания разбить бородатую морду одного из крестьян. Однако начальство запретило без нужды применять жесткие меры.

– Если будут доказательства, тогда действуйте.

– Эсэсовцы с ними не церемонятся и быстро находят, что им нужно, – с досадой возразил унтер-офицер.

Впрочем, их рота тоже не слишком-то церемонилась с крестьянами, избивая и расстреливая подозрительных лиц. Просто сейчас не было за что уцепиться.

Сделав круг по окрестностям, унтер-офицер выехал на лесную малонаезженную дорогу. Следы солдатских ботинок сразу насторожили его. Он приказал остановиться и заглушить двигатели.

Пахло дымом костра, и хотя в лесу стояла тишина, унтер-офицер почуял присутствие людей. Три мотоцикла на малом ходу снова двинулись по дороге. Словно предчувствуя опасность, унтер-офицер пропустил вперед своего помощника-ефрейтора.

Мотоциклы двигались на малом ходу, но посты их услышали. На дальнем посту в замаскированном окопе дежурил сержант Родион Кочура с ручным пулеметом и Марфин Иван, молодой красноармеец, которого чуть не расстреляли вместе с мародерами.

Сейчас он старательно показывал, что несет службу добросовестно. Вертел головой, всматриваясь в лесную чащу, вставал, чтобы лучше видеть дорогу.

– Не суетись, Ваня, – сказал сержант, сидевший на приступке окопа. – Если немцы появятся, мы их услышим. Пешком они сюда не пойдут, на колесах прикатят.

Так получилось, что головной мотоцикл появился, когда посты обходил взводный Трифонов. Младший лейтенант ахнул и передернул затвор трофейного автомата. Приказал Ивану Марфину:

– Бегом к Ерофееву, доложишь. А мы тут их придержим.

Однако Родион Кочура решительно возразил:

– Ты взводный, тебе людьми командовать, а не в драку ввязываться. Пусть Ваня со мной остается, а ты решай с Ерофеевым, что дальше делать.

Младший лейтенант, едва не кинувшийся в бой сгоряча, боясь, что его посчитают трусом, спорить с Родионом не стал. Бросать взвод он не имел права. Отцепил с пояса и протянул сержанту «лимонку»:

– Держитесь, ребята.

Времени на разговоры не оставалось. Трифонов, пригнувшись, бежал к лагерю, а Кочура и Марфин следили за приближавшимся «цундаппом».

– Подпустим метров на восемьдесят, – шепнул сержант. – Я в пулеметчика стреляю, ты – в водителя.

– Понятно.

Но, глянув, как по напряженным скулам помощника катятся крупные капли пота, понял, что надежды на восемнадцатилетнего бойца мало. Парень стрелял из винтовки всего три раза – в день принятия присяги.

Ефрейтор, сидевший за рулем, тоже каким-то чутьем ощущал опасность. Русские, если они здесь есть, ударят первыми – вся надежда на пулеметчика с его МГ-34. Тот держался молодцом, готовый в любую секунду нажать на спуск.

Автоматчик на заднем сиденье был из молодых, но тоже сидел, держа наготове свой МП-40. В случае чего огонь откроют плотный. Ефрейтору не нравилось, что заметно отстал на своем «цундаппе» унтер-офицер (командир отделения), а с ним вместе и третий мотоцикл с 50-миллиметровым минометом.

Не бог весть какое мощное оружие (мина весила всего 900 граммов), но скорострельное, способное градом своих осколочных зарядов прижать к земле врага и навести панику грохотом. Унтер-офицер был уже дважды ранен и бережет себя, имеются семь подчиненных.

Когда решали, кого ставить во главе отделения, мнение начальства склонялось к ефрейтору, но его соперник умел подойти к начальству и был членом национал-социалистической партии. Это оказалось веским аргументом.

Поэтому беспартийный ефрейтор шел под пули первым и мог надеяться только на себя и свой экипаж. И здесь ему повезло. Ваня Марфин в момент выстрела слегка приподнялся. Ефрейтор мгновенно пригнулся, одновременно направляя мотоцикл в просвет между двумя березами.

Эти выигранные секунды спасли ему жизнь. Пули из «дегтярева» и трехлинейки летят вдвое быстрее скорости звука. Если прицел взят точно, то треск смертельных выстрелов ты можешь и не услышать.

Очередь, выпущенная сержантом Кочурой, пробила горло и грудь пулеметчика. Он успел ответить короткой беспорядочной очередью, уже не владея телом. Одна из пуль вырвала клок кожи из плеча автоматчика, заставив его вскрикнуть от боли и выпустить трассу в землю, едва не под колеса мотоцикла.

Но ефрейтор уже уводил «цундапп» в низину за деревья. Родион Кочура сгоряча дал вслед одну и другую очередь, но пули выбивали щепу из деревьев и свистели над головой экипажа. Ефрейтор был опытным солдатом и тоже не хотел рисковать своей жизнью. Он пока не видел противника, но, опасаясь внезапной атаки, бросил наугад две гранаты и, снимая со станка на коляске пулемет, приказал автоматчику:

– Веди огонь, отвлекай их внимание. Сможешь?

– Смогу, – кивнул раненый солдат.

Ефрейтор, прячась за дерево, ловил цель. За спиной ударил длинными очередями пулемет с мотоцикла унтер-офицера. Но стрелял он наугад, не зная, сколько русских прячутся в засаде.

Подбежал унтер-офицер и едва не угодил под пули «дегтярева». Из сосны брызнули щепки, отлетела сбитая ветка.

– Дитрих убит? – кивнул унтер в сторону пулеметчика в коляске.

– Проверь, если есть желание, – огрызнулся ефрейтор, пристраивая поудобнее пулемет.

Оба русских сменили позицию и снова открыли огонь. Ефрейтор ответил короткими точными очередями. Пули прошли рядом с Кочурой, заставив его вжаться в землю. Автоматчик тоже знал свое дело и не давал уйти из-под коротких очередей.

Ваня Марфин сменил обойму и, поймав на мушку унтер-офицера, нажал на спуск. Пуля простегнула куртку и обожгла кожу под мышкой. Молодой красноармеец уже постигал науку боя и сразу вжался в землю. Пулеметная очередь взрыхлила землю и подняла облако хвои. Зажигательная пуля подожгла сухую хвойную кочку, огонь быстро растекался в разные стороны.

– Передай пулемет мне, – отрывисто приказал унтер-офицер своему заместителю. – А сам вместе с Вернером (так звали автоматчика) обойдите русских с флангов и уничтожьте гранатами.

– Вернер ранен, а я свои гранаты уже израсходовал.

– Бросал их за восемьдесят метров?

– Жить захочешь, и за сто кинешь, – огрызнулся ефрейтор.

В этот момент они услышали прерывистый звук. Где-то в километре заводили танковые двигатели – два или три.

– Я свяжусь по рации со штабом, – сказал унтер-офицер. – Ты останешься с Вернером и проследишь, сколько машин прячется в лесу.

– Ты бы спросил, исправен ли у меня мотоцикл? Дитрих словил очередь в грудь, пули могли продырявить и «цундапп».

Открыл огонь миномет. Расчет из двух человек засек место, где прятались русские, и выпустил полдесятка мин.

– Они сменили позицию! – крикнул унтер-офицер. – Гляньте получше.

Сам унтер подкрутил газ и легко завел еще теплый мотоцикл. Пулеметчик Дитрих сидел, откинув голову с открытыми глазами.

– Исправен твой «цундапп». Мог бы и сам проверить.

Снова заработал миномет. Стрелял из своего МГ-34 ефрейтор.

– Уходим, Ваня, – толкнул Марфина сержант.

– Сейчас…

Красноармеец целился в унтер-офицера, который, потеряв осторожность, стоял возле мотоцикла. Да и чего опасаться, когда по русскому посту ведут огонь два пулемета и сыпятся мины, разбрасывая град осколков.

Пуля ударила унтер-офицера в основание плеча, свалив с ног. Рана была нехорошая, разбило кость, а рука держалась на коже и сухожилиях.

– Ванька, бегом, если жить хочешь!

Красноармеец Ваня Марфин очень хотел жить и вернуться к своей семье, невесте в небольшое село на берегу речки под городом Липецком. Но смертельная рана, которую он нанес немецкому унтер-офицеру, едва не стала для него роковой.

Пригибая к земле, его с руганью тащил Родион Кочура.

– Снайпер! Отличиться ему захотелось!

Пули вонзались в деревья, выбивая куски коры. Одна вырвала клок из бушлата Родиона Кочуры, другая ударила по казеннику винтовки и вышибла оружие из рук Вани Марфина. Удар был такой сильный, что парень невольно вскрикнул.

– Руку отсушило!

– Пригибайся, мать твою…

Еще одна пуля полоснула по щеке сержанта и вырвала мочку уха. Взрыв мины скосил куст орешника. Несколько мелких осколков вонзились в ноги и спину Марфину.

Но оба уже отрывались от погони, видели впереди своих товарищей, массивный танк «Клим Ворошилов», обе легкие «бэтэшки». Рота готовилась к прорыву.

– Родька, ты же весь в кровище, – ахнул фельдшер Иван Лыков. – Живой хоть?

– Живой! И тезка твой живой.

– Прыгайте на броню, – высунулся из люка лейтенант Ерофеев. – Некогда балясы точить.

– Там всего три мотоцикла.

– Они уже подмогу вызвали. Не сомневайся.

Лейтенант Ерофеев оказался прав. Рота, вынужденная выйти на проселочную дорогу, уже за деревней столкнулась с трехорудийным взводом 50-миллиметровых противотанковых пушек.

Расчеты спешно окапывались, а когда до КВ-1, который шел впереди, осталось около километра, артиллеристы открыли огонь. На таком расстоянии бронебойные снаряды этих небольших пушек пробивали до пяти сантиметров брони и были опасны лишь для легких танков БТ-7.

Но у расчетов не осталось другого выхода. Подпускать КВ-1 ближе было опасно. «Клим Ворошилов» тоже стрелял с коротких остановок и с третьего снаряда угодил в цель.

Шестикилограммовый фугас поднял фонтан земли и обломков. Мелькнуло подброшенное тело наводчика. Ствол сорвало со станка, а по дороге катилось оторванное колесо. Из расчета уцелели два подносчика боеприпасов. Их звал тяжелораненый командир расчета с оторванной ногой:

– Хильфе… помогите!

Оба артиллериста приостановились. Бросить в бою раненого командира могло обернуться трибуналом.

– Надо помочь.

Заработал курсовой пулемет КВ и перехлестнул очередью одного из подносчиков. Второй понял – если он промедлит хоть десяток секунд, следующая очередь достанется ему. Он побежал, но огонь сразу из нескольких стволов был плотный и достал его на обочине, опрокинув в кювет.

Немецкий артиллерист был ранен, надо было срочно перевязать простреленную ногу. Но страх, что наверху появится русский и застрелит его, заставил подносчика выползти и кое-как снять со спины карабин.

Заряжая его, повернул голову и увидел русского. Но уже давно мертвого: иссохшее серое лицо, пустые глазницы – жаркое солнце высушило тело. Немец был уже в возрасте, имел детей и с ужасом представил, что будет так же лежать в высокой придорожной траве. Он крикнул, подзывая кого-нибудь на помощь, но его не услышали.

Все заглушала артиллерийская пальба, вой бронебойных болванок, пулеметные очереди. Расчеты двух противотанковых пушек, нервничая, вели беглый огонь, целясь в гусеницы русского монстра «Клим Ворошилов» с его броней в 75 миллиметров. Но сделать это было не просто. Тем более в их сторону стреляли оба легких русских танка.

Артиллеристы понимали, что их заведомо сунули в безвыходное положение с целью придержать КВ. Для этой громадины калибр 50 миллиметров ничего не значил. Болванки рикошетили, высекая искры, а вскоре фугасный снаряд подбросил и опрокинул еще одну противотанковую пушку.

Однако расчет третьей 50-миллиметровки поймал в прицел легкий БТ-7 и пробил лобовую броню быстрого, но слабо защищенного танка. Успели выскочить механик-водитель и башнер. На землю посыпались пехотинцы из роты Трифонова, и, стреляя на ходу, бросились к немецкой пушке.

Двое красноармейцев упали, срезанные пулеметными очередями. Младший лейтенант Трифонов бросил в окоп «лимонку». Она взорвалась, не долетев нескольких шагов, но сбила прицел пулеметного расчета.

Сержант Петр Бережной, потерявший за последние дни вторую машину и чудом выскочивший из горевшего БТ, подбежал к окопу пулеметчиков.

Старший расчета, унтер-офицер был контужен осколком «лимонки». Чугунная «рубашка» раскидывала множество квадратных увесистых осколков. Один из них пробил каску унтера, но раскрошился от удара и лишь контузил немца.

Сбросив каску и ощупывая окровавленный затылок, унтер-офицер пришел в себя и разворачивал свой скорострельный «машингевер» в сторону рослого русского сержанта в обгоревшем комбинезоне.

– Сволочь, убить меня хочешь! – крикнул Бережной.

Сержант служил в танковых войсках третий год и действовал быстро. Матерясь от злости, что, сумев спастись из одного и другого горящих танков, он сейчас угодит под пулеметную очередь в упор.

Бережного спасло то, что он успел выхватить из кармана комбинезона свой «наган»-самовзвод. Лихорадочно нажимая на спуск, сержант в горячке выпустил весь барабан и, спрыгнув вниз, схватил за горло второго номера, вскинувшего карабин. Выстрел ударил над ухом, а сержант намертво сжал глотку пулеметчика.

Оттолкнул обмякшее тело, подхватил пулемет, запасную ленту. Не выдержав, снял часы с запястья и фляжку с пояса.

Пехотинцы во главе с младшим лейтенантом Трифоновым добивали орудийный расчет. Крепкий молодой баварец, понимая, что сопротивляться бесполезно, поднял руки:

– Товарищ… камерад!

В рукопашном бою, когда неподалеку горит твой танк и лежат прошитые пулеметной очередью друзья, не признают пощады. Баварец был очень молод. Возможно, боялся опоздать на победоносную войну и записался добровольцем в семнадцать лет.

Его охотно взяли. Такие крепкие, хорошо откормленные парни, способные быстро развернуть орудие, нужны в артиллерии. Они не верят в собственную смерть, потому что вождь обещал только победу.

А вместо победы в живот с размаху летел четырехгранный русский штык, сверкнувший на солнце отточенным лезвием. И солдат, несущий смерть, был какой-то мелкий, невзрачный по сравнению с баварцем. Артиллерист не знал, что тот родился в двадцать втором голодном году в Поволжье. Когда из четырех родившихся младенцев, двое умирали, а третьего съедали, чтобы таким жутким способом спасти четвертого ребенка и его мать.

Но мальчишка вырос назло фюреру. Не слишком здоровый, как баварец, но жилистый, злой, записавшийся в военкомате добровольцем.

Штык с шипением проткнул объемистый живот немца. Скуластый, худой парень оглянулся по сторонам. Увидев, что артиллерийский расчет добит, снял с массивной кисти баварца часы, быстро обшарил карманы. Никелированная губная гармошка, сигареты, зажигалка.

– Оружие, боеприпасы бери, – окликнул его младший лейтенант Трифонов.

– Знаю…

Скуластый парень еще не отошел от злости. Немецкая винтовка, хоть и покороче, удобнее, была бойцу ни к чему. Он из своей трехлинейки снимал цель за двести шагов без промаха. А вот гранаты и нож в кожаном чехле пригодятся. Жаль, что пузан не имел пистолета, но хороший нож в ближнем бою вполне его заменит.

Теперь танков в роте осталось всего два. Пять человек погибли, пока раздолбали противотанковый взвод, два пулеметных расчета и огнеметное отделение.

Огнемет расстрелял из пушки лейтенант Астахов. Прямое попадание снаряда подбросило разорванное тело огнеметчика. Бак с горючей смесью загорелся почему-то не сразу. Полыхнул, когда начала тлеть сухая хвоя. Клубящийся огненный ком догнал помощника командира огнеметного отделения и мгновенно окутал пламенем.

Обреченный солдат кричал так, что Никита Астахов не выдержал и добил его автоматной очередью. У третьего огнеметчика из отделения не выдержали нервы. Он выпустил весь заряд шипящей огненной жидкости, не дожидаясь, пока его достанет пуля, и скрылся в лесу.

Офицер, которому было поручено остановить русских и постараться захватить новый русский танк «Клим Ворошилов», выполнял приказ добросовестно. Он собрал все имеющиеся под рукой силы, в том числе группу саперов и противотанковую пушку (новое и дорогое оружие вермахта) с коническим стволом. Пушка весила всего двести килограммов, а снаряд калибра 28 миллиметров мог пробить броню КВ-1 на расстоянии ста метров.

Приземистую пушку с длинным тонким стволом быстро установили на обочине дороги возле кювета, где лежал раненный в ногу подносчик снарядов. Расчет в считаные минуты отсоединил колеса – теперь пушка целиком пряталась в траве.

– Что вы делаете? – крикнул раненый артиллерист. – Русский «мамонт» разнесет вашу колотушку и всех нас.

– Лежи в своей норе и не мешай!

Старший фельдфебель, командир расчета был уверен в своем оружии. Под Смоленском он за два часа боя поджег четыре легких русских танка и продырявил «тридцатьчетверку», которая, дымя, уползла прочь и застряла в овраге, где тоже сгорела.

После того боя офицеры батальона с удовлетворением рассматривали оплавленные отверстия в броне «тридцатьчетверки» и хлопали фельдфебеля по спине.

– Молодец! Пять русских «панцеров» уничтожил. А хваленую «тридцатьчетверку» твои снаряды прошивают насквозь.

За тот бой командир расчета получил звание «старший фельдфебель» и Железный крест.

На этот раз он поторопился. Два бронебойных снаряда отрикошетили, выбив сноп искр. Командир наспех собранной противотанковой роты показывал, куда надо целиться:

– Бей по гусеницам! Они развалятся на куски.

Возможно, обер-лейтенант был прав. Но обер-фельдфебель понимал, что даже с порванной гусеницей «мамонт» разнесет их из своего трехдюймового орудия. Этого монстра надо бить наверняка, насмерть. Чтобы вспыхнули его чертовы внутренности, как у той «тридцатьчетверки» и мелких шавок Т-26 и БТ-7.

Но угодить точно в узкую ленту гусеницы, когда тяжелый танк с сатанинской красной звездой несется прямо на тебя, не просто. Расчет промахнулся, а «Клим Ворошилов» с маху подмял пушку. Скрежетало сплющенное железо.

Тела артиллеристов, не успевших отскочить, вминались, смешивались с металлом. Повис и оборвался чей-то крик. Сработавший капсюль поджег порох и вытолкнул трассирующий бронебойный заряд, который пронесся как салют погибавшему расчету.

Саперы с плоскими магнитными минами, удобными для броска, успели бросить две-три мины и сразу кинулись врассыпную.

Меньше всего я хочу обличать их в трусости. Но махину весом в полста тонн, ведущую огонь из двух пулеметных стволов и ощутимо сотрясающую землю, можно взорвать, укрываясь в глубоком окопе или в здании с верхнего этажа.

Саперов защищали лишь придорожные лопухи и кювет. Мины взорвались с недолетом, а пулеметные очереди свалили двоих саперов и перебили руку третьему.

Обер-лейтенант тоже швырнул мину и упал в траву, понимая, что бежать бесполезно. Он так и остался лежать, вмятый гусеницами в чужую для него землю. Бегущий пехотинец из взвода Митрохина подобрал «вальтер», но больше поживиться было нечем.

Приблизиться к изорванному, сплющенному телу, пропитанному кровью и расползающимися внутренностями, он не смог.

В нескольких шагах пятился прочь сапер с обвисшей рукой. Но боец, тоже пятившийся прочь от тела обер-лейтенанта, даже не догадался воспользоваться заряженным пистолетом. Господи, что творится на свете!

Он услышал голос младшего лейтенанта Трифонова, который созывал бойцов, увлекшихся сбором трофеев:

– Заканчивайте! Уходим.

– Сейчас. Второй сапог надену, а то ботинки мои совсем развалились.

Боец натянул трофейный сапог, притопнул и побежал к месту сбора.

Два танка на скорости шли по дороге. Только бы не подвел двигатель КВ! Пролетели, не раздумывая, небольшой, но сделанный добротно бревенчатый мостик. Под тяжестью КВ его повело в одну-другую сторону, перекосило опоры, но сооружение выдержало.

– Испортили сельчанам мост, – пробормотал механик Басов.

– Спасибо, сами вырвались, – отозвался заряжающий Савушкин.

Вдоль дороги по-прежнему стояли или лежали опрокинутые грузовики, кое-где застыли легкие танки. Но видели и несколько подбитых немецких машин. Возле одной из них возились ремонтники.

Появление русских танков они прозевали, но в последний момент, нырнули под откос. Водитель тяжелого тягача «Даймлер-Бенц» тоже сделал попытку уйти. Снаряд разворотил задние колеса и порвал гусеницу. БТ всадил снаряд в двигатель, который сразу вспыхнул.

Промчались мимо, не останавливаясь. К вечеру догнали свою бригаду. Из девяти танков (в том числе трех тяжелых КВ-1) остались всего два. Потеряли в бою больше половины личного состава.

Когда Ерофеев стал докладывать о прибытии, комбриг перебил его:

– Исправных КВ немцам не досталось?

– Нет. Сгорели в бою… вместе с экипажем.

– Машина секретная. Если что, ответственность на тебе.

– Так точно, на мне, – козырнул лейтенант. – На ком же еще? Ротного Серова Василия Николаевича убили. И ребят сколько потеряли.

Командир бригады внимательно оглядел Ерофеева, словно видел его впервые. Хотел что-то сказать, но промолчал и лишь махнул рукой.

– Идите, отдыхайте.

Раненых и обожженных отнесли в санбат. К Ерофееву подошел заместитель начальника штаба.

– Пойдем, доложишь потери и сколько немецких танков уничтожили.

Заместитель, старший лейтенант по званию, был совсем молодой. Наверное, вновь назначенный.

– Пойдем, – кивнул Ерофеев. – Тут еще сумка с документами убитых.

– Крепко вы повоевали. Мы и не ожидали, что сумеешь прорваться.

– Сумели вот…

Глава 4

Переформировка

Подошла свежая дивизия, артиллерийский полк, еще какие-то части, и наступление немецких войск на этом участке приостановили. Остатки танковой бригады отвели в тыл на переформировку.

Лейтенант Ерофеев узнал, что не слишком приветливая встреча со стороны командира бригады майора Зайченко связана с тем, что бригаду ввиду ее малочисленности собираются переформировать в отдельный тяжелый танковый батальон.

Юрию Вадимовичу Зайченко недавно исполнилось тридцать два года. Стать в этом возрасте комбригом удается немногим. Не сказать, что Зайченко сильно отличался в боях. Но считался крепким командиром, с прохождением службы все было в порядке, а в сороковом году прошел курсы по руководству тяжелыми танковыми подразделениями.

Своим назначением он был обязан прежнему комбригу, опытному полковнику, получившему в бою несколько ранений. Да и выбирать было особенно не из кого.

Одни командиры толком нигде не учились, у других не все в порядке было с происхождением. Два опытных майора, прошедшие Финскую войну и вполне способные заменить выбывшего комбрига, погибли в последних боях. Полковник долго раздумывал и уже перед отправкой в госпиталь принял решение.

– Пусть Зайченко бригадой руководит… грамотный, потянет.

Капитан Зайченко пришел в бригаду в начале лета сорокового года после окончания курсов. Был назначен командиром роты тяжелых танков. Должность майорская. Проявишь себя – прямая дорога в комбриги.

Подразделение именовалось бригадой «смешанного танкового состава». Примерно треть машин составляли КВ-1, имелось несколько КВ-2, вооруженные 152-миллиметровыми гаубицами, два десятка «тридцатьчетверок», легкие БТ-7 и Т-26.

Вначале капитан руководил ротой, будучи одновременно командиром тяжелого танка КВ-2. Машина неплохо показала себя во время Финской войны, когда участвовала в прорыве мощных укреплений на Карельском перешейке. Снаряды весом пятьдесят килограммов рушили бетонные доты и пробивали броню практически всех вражеских танков.

Но многим казалась несуразной его массивная башня. КВ-2 был выше своих собратьев почти на метр и получил из-за громоздкой башни прозвище «сарай».

Это очень не нравилось новому командиру роты Зайченко.

– Ну и что, если «сарай»! – смеялся веселый и добродушный капитан Серов. – Зато гаубица мощная.

Зайченко огрызнулся в ответ, он был самолюбив. Отношения между двумя ротными стали еще более натянутыми, после того как Зайченко, закончивший Ленинградское престижное военное училище, а позже курсы при академии, пренебрежительно отозвался о годичном училище в Саратове, которое окончил в тридцатых годах Василий Николаевич Серов.

Серова в бригаде уважали и сразу за него вступились. Один из ротных командиров язвительно заметил:

– Зря ты так про Василия. Пока ты на своем «сарае» ездить учился, Серов Финскую войну прошел, ранение и орден получил. А что зимой на линии Маннергейма творилось, тебе лучше не знать. В газетах не писали, сколько мы там людей и машин потеряли.

– Ну и что там страшного творилось? – вскинулся Зайченко. – Били мы финнов и будем бить. Нечего панику разводить! Только ее нам сейчас не хватало.

Погиб Василий Николаевич Серов, возможный соперник Зайченко. Но утверждение на новую должность стояло под вопросом. Стать комбатом тоже повышение, но батальон это не бригада. Три роты, мелкие подразделения обслуживания, и звания подполковника скоро не жди.

Федор Ерофеев был заместителем Серова, близким ему человеком. Поэтому неприязнь к покойному Зайченко невольно перенес на Ерофеева.

Но бригаду удалось сохранить. Командующий не хотел терять крепкое мобильное подразделение. Поднял старые связи, выбил какое-то количество танков, артиллерию, транспорт и отстоял бригаду.

Правда, с тяжелыми танками дела обстояли туго, да и «тридцатьчетверок» не хватало. Роты дополняли по штатной численности легкими танками.

Почти не имея боевого опыта, Зайченко обладал крепкой хозяйственной жилкой. Проявив необычайную энергичность, сумел выбить для бригады гаубичный дивизион, пополнил минометную и пулеметную роты. Усилил ремонтную роту, зная, что КВ и «тридцатьчетверки» нередко выходят из строя из-за поломок, раздобыл пару мощных тягачей СТЗ-5 – незаменимая машина для эвакуации подбитых или застрявших танков.

Решился вопрос о дальнейшей службе Федора Ерофеева. Все ожидали, что после успешных боевых действий, которые позволили бригаде оторваться от висевших на хвосте немецких танков и соединиться с главными силами, лейтенанта повысят в должности и назначат командиром танковой роты.

Кандидат вполне подходящий. Закончил в сороковом году полный курс училища, прошел бои, прикрывал едва не до последней машины отход бригады. Парень энергичный, смелый, уже набравший опыта и пользующийся авторитетом.

Но Зайченко оставил Ерофеева на прежней должности, командиром взвода в той же второй роте, которая по существу спасла бригаду.

Да и взвод получил разнокалиберный и побитый. Его «Клим Ворошилов» после нескольких попаданий снарядов нуждался в ремонте. Примерно в таком же состоянии была «тридцатьчетверка», которую тоже изрядно побили в летних боях. Сумел отстоять Никиту Астахова, которого хотели перевести вместе с его легким БТ-7 в другое подразделение.

Ротой командовал капитан Линько Борис Сергеевич. Он воевал на «тридцатьчетверке». На ней хотел и остаться, мотивируя это тем, что КВ знает недостаточно – надо подучиться. Зайченко ничего против не имел, но неожиданно вмешался начальник штаба Воронин и потребовал, чтобы Линько пересадили на «Клима Ворошилова».

– В роте три тяжелых танка, в том числе один гаубичный, а ротный на «тридцатьчетверке» будет раскатывать.

Зайченко очень не любил, когда кто-то высказывает свое мнение, и решил поставить начальника штаба на место. Тем более худощавый, с тонкими чертами лица Николай Антонович Воронин не производил впечатления решительного и напористого командира. Пиши свои бумажки и вовремя сведения начальству подавай!

– Ничего, Линько и на «тридцатьчетверке» командовать всеми сумеет. А понадобится, пересадим на КВ. Справится! Одиннадцать лет служит, побольше многих.

Воронин понял, что от него отмахнулись. Основная ударная сила второй роты, это тяжелые танки КВ-1 и КВ-2. «Тридцатьчетверок» всего две, а остальные пять машин, это легкие танки с противопульной броней. Причем четыре из них безнадежно устаревшие Т-26, которые кроме тонкой брони имели слабый двигатель в 90 лошадиных сил.

Этот двигатель позволял и без того слабому танку развивать скорость всего 30 километров в час, лишал машину маневренности и достаточной быстроты на поле боя (скорость БТ-7 была 53 километра в час, а двигатель – 400 лошадиных сил).

Начштаба не был упрямым, но не терпел, когда отмахивались от разумных деловых предложений. Проницательный Воронин понял сразу, что Линько, крепкий сорокалетний мужик, просто боится воевать на КВ.

Эти тяжелые танки суют на самые опасные участки, где не спасет никакая броня. Всадят снаряд из зенитки «восемь-восемь» или подловят в топком месте немецкие саперы, взорвут или сожгут.

Воронин добился своего, хотя разругался с Зайченко. После нескольких дней тренировок капитан Линько пересел на КВ-1, но затаил зло не только на начальника штаба, но и на Федора Ерофеева. Почти приятель с начальником штаба после тех оборонительных боев, Воронин пытался даже добиться, как награды, звания «старшего лейтенанта» для Ерофеева – орденами и медалями в тот период почти не награждали.

– Какой «старший лейтенант»? – взвился Зайченко. – Он год назад училище закончил, зеленый еще.

– Может, и зеленый, а три танка лично подбил и две пушки раздавил. Остатки нашей роты вывел и пехотный взвод.

– Там все стреляли, неизвестно, кто сколько подбил. А остатки роты – всего две машины. Погибла геройски вторая рота, а Ерофеев две побитые машины кое-как вывел. За это в звании не повышают.

Напоминать о том, что рота свыше суток отбивала атаки немецкого штурмового батальона, было бесполезно.

– Прикажи, и я бы держался, – заявил Зайченко, получивший после утверждения в должности командира бригады подполковника. – И сутки, и двое, если бы понадобилось.

Новый комбриг наверняка считал себя смелым человеком и воевал бы не хуже других. Не понимал он только одной простой вещи. Чтобы правильно оценить себя, нужно как следует «понюхать пороху».

Отбиваться от далеко не слабых немецких танков Т-4 и штурмовых орудий. Броня «Клима Ворошилова» держала большинство ударов. Но уже после нескольких попаданий почти весь экипаж был контужен, оглушен, задыхался от гари. Видел, как неподалеку горит машина твоего друга, а уцелевшие танкисты выскакивают горящими клубками под немецкие пули.

Услышать, как кричит механик-водитель:

– Командир, гусеница накрылась! Что делать?

Пока ты думаешь, что предпринять в этой почти безнадежной ситуации, один и второй немецкие снаряды бьют, как кувалдой, а заряжающий, пробитый осколками брони истекает кровью у тебя под ногами.

Зайченко только краем коснулся боевых действий и ничего этого не представлял. Ему повезло. В силу разных обстоятельств, благодаря образованию и связям, он быстро достиг высокой должности и получил два звания подряд.

Заканчивая разговор насчет лейтенанта Ерофеева и не желая ссориться с начальником штаба, Зайченко сменил тон. Благодушно заметил:

– Командир он неплохой. Будет и дальше так воевать, получит и старлея, и орден на грудь. Пошли, пообедаем, что ли. Время третий час.

Переформировка, даже в это тяжелое время, какая-то передышка. Не хочется лишний раз думать о тяжелых боях под Ленинградом, Киевом, Одессой, десятками других больших и малых городов. Немцы упорно наступают…

Сменили прожженные комбинезоны, кому-то досталась новая форма (на всех не хватало). Ремонтники подлатали побитый снарядами и осколками танк. Заваривая оплавленные вмятины, фиолетовые от ударов раскаленных снарядов, бойцы-сварщики только головой качали:

– Сильные у фрицев снаряды. Но и наша броня не слабая.

«Фрицы» – это новое прозвище, которое получили немцы. Фриц, и все тут ясно. Враг, которого надо уничтожать.

С харчами стало похуже. Тыловая норма. Жидкий капустный суп с редкими блестками жира, осточертевшая перловая каша, непонятно, на каком масле. Выручает хлеб, который выдается строго по норме… и окрестные огороды.

Бойцы пошустрее приносят в вещмешках молодую картошку. Из-за этого периодически возникают скандалы с колхозным начальством. Зам по тылу подводит колхозных бригадиров к полевым кухням, черпает постный суп, укоряюще качает головой:

– Мешка картошки пожалели. А людям скоро снова в бой.

– Решай, товарищ майор, с председателем. А с нас за пропажу строго спрашивают.

Зам по тылу сумел договориться с председателем. Сочинил необходимые расписки. Зная, в каком рванье ходят старые и малые, привез в село списанные гимнастерки и шаровары, несколько телогреек.

Взамен получил молоко, творог, пшено. На бригаду, конечно, не хватит, но, по крайней мере в санчасти, раненые молочную кашу едят.

Бригада, подразделение не маленькое, обеспечить всем необходимым трудно. Вот и приходится выкручиваться. Да и еще немецкого прорыва каждый день жди, до линии фронта меньше ста верст. Такие расстояния фрицы порой за пару дней проходят.

Не зря вырыты капониры для гаубиц и противотанковых пушек, и несет постоянную патрульную службу стрелковая рота, во главе которой поставили Матвея Трифонова, присвоив ему лейтенантское звание. Младший лейтенант для роты как-то несолидно.

И тем не менее несмотря на всю напряженность, по вечерам устраиваются танцы. Девушки из санчасти, роты связи, хозчасти и, конечно, штабные дамы приходят, когда стемнеет, на пятачок, где играют два баяниста, поет берущие за душу романсы лейтенант из гаубичного дивизиона.

Выхожу один я на дорогу,

Сквозь туман кремнистый путь блестит:

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу.

И звезда с звездою говорит.

Душевно поет красивый лейтенант со щегольскими усиками. Девушки замирают, представляя себя на пустынной дороге под яркими звездами. А худощавый, стройный лейтенант выводит строфы, от которых невольно наворачиваются слезы:

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь.

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной, чтоб вечно зеленея,

Темный дум склонялся и шумел…

Кто-то, не выдержав, всхлипнул. Лейтенант раскланялся и достал папиросы. Со всех сторон тянулись зажигалки.

Хватает в России талантов, даже в самом маленьком уголке. И жизнь на войне не остановишь, особенно когда большинство личного состава молодежь.

И Федя Ерофеев, как часто случается в молодости, присмотрел броскую стройную девушку лет двадцати.

В экипажи тяжелых танков подбирают, как правило, физически сильных, крепких парней. Ремонтировать или проводить техническое обслуживание машины массой полста тонн – нелегкое дело.

Даже натянуть массивную гусеницу требуется куда больше усилий, чем на «тридцатьчетверке». Федя Ерофеев этим требованиям отвечал: широкоплечий, мускулистый – девушки относились к нему благосклонно.

И на этот раз девушка улыбалась, не отказывалась, когда лейтенант пригласил ее на один, другой танец. Отношения, кажется, налаживались.

– Вы, оказывается, герой, – сказала новая знакомая. – Вместе с капитаном Серовым отступление бригады прикрывали. Говорят, там такой бой был. Страшно, наверное?

– На нашем «Климе Ворошилове» уверенно себя чувствуешь. Немецкие снаряды его не пробивают.

– Вы, наверное, не один фашистский танк подбили?

Девушка была хороша. Красиво очерченные губы, стройная фигура, талия, перехваченная офицерской портупеей, имела звание лейтенант. Федор невольно залюбовался ей и спохватился, что даже не спросил имени.

Но знакомству состояться было не суждено. Откуда-то вдруг появился начштаба бригады Воронин. Обычно доброжелательный к Ерофееву, на этот раз он мрачно оглядел лейтенанта.

– На танцульки пришел? Больше делать нечего?

– Он что, отдохнуть, как человек, вечерком не может? – неожиданно вмешалась девушка, сидевшая на соседней скамейке. – Или боитесь, что молодые вашу Иринку уведут?

Федор не видел лица вступившейся за него девушки. Небольшая импровизированная танцплощадка была освещена в целях светомаскировки тусклыми синими лампочками. Видя, с любопытством направленные на него взгляды, лейтенант едва сдержал злость.

Не было еще такого, чтобы высокое начальство приходило сюда порядок наводить. Патруль иногда заглядывал, высматривал посторонних или уводил выпивших больше меры. «В бою тебя я не видел, – закипала в Ерофееве злость, – а на танцы явился. Начштаба, подполковник, с «Ванькой-взводным» решил из-за ревности разобраться».

– На данный момент у меня свободное время, – четко козырнул Федор. – Пришел сюда на часок отдохнуть. У вас есть какое-то поручение ко мне, товарищ подполковник?

– Не ту девку ты, Федя, для танцев выбрал, – назидательно сказал командир третьей роты Савелий Лагута.

Лагута был единственным ротным в звании майора, и одним из немногих, кто был награжден орденом Красного Знамени за Испанию, где воевал больше года. Не любивший спокойной жизни, ушел добровольцем на Финскую войну, где был награжден орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу».

Савелий Лагута числился в резерве на выдвижение. Однако его подводили частые выпивки и несдержанность в высказываниях. Лагута говорил что думал, а про нынешнюю войну открыто заявил, что мы ее прозевали.

Ирина, неглупая девушка, хорошо понимала, что появление здесь начштаба бригады, подполковника с надуманными претензиями к лейтенанту Ерофееву, заслужившего авторитет в бою с немецкими танками и прикрывавшего бригаду, роняет авторитет Воронина.

Подполковник редко пил, а сейчас был выпивши. В нем играла ревность, которую наверняка подогрел Зайченко. А если еще в свару ввяжется необузданный на язык Лагута, старый товарищ погибшего командира роты Серова…

Так оно и произошло.

– У подполковников, оказывается, других дел нет, как разбираться, кому с кем танцевать можно.

– А вас не спрашивают, товарищ Лагута. Не забывайте про субординацию!

– Оказывается, девок делить, субординация требуется? – захохотал майор. – Не позорься, Николай Антоныч, хотя бы из-за уважения к погибшему Васе Серову. Он моим другом был и Федора Ерофеева уважал.

Ирина, чуть не плача от обиды, крикнула:

– Уйдем отсюда, Николай. Немедленно! Иначе ты меня больше не увидишь.

А вечер закончился для лейтенанта Ерофеева совсем неожиданно. Его взяла за руку девушка с соседней скамейки и потянула за собой.

– Пойдем, Федя. Настроение тебе все равно испортили.

Он почувствовал шершавую руку и машинально попытался выдернуть свою:

– От стирки руки шершавые. Я из хозяйственной роты. Что, брезгуешь?

– Брось! Руки как руки. Здесь нам еще ругаться не хватало. Зовут тебя как?

– Клава. Боец хозяйственной роты. А если точнее, то в банно-прачечном взводе служу. Поэтому нежных пальчиков, как у Иришки из штаба, не жди.

– А чего можно ждать? – засмеялся Федя.

– Посмотрим на твое поведение, – и, засмеявшись, прижалась грудью к его плечу.

Вечер получился лучше, чем ожидал Федор. За самодельным столом, к удивлению танкиста, сидел командир пехотной роты, старый приятель Трифонов Матвей и две девушки.

– Чего ж вы еще одного кавалера не прихватили? – сразу заявила подвыпившая девушка.

Федор хотел посоветовать ей сходить на танцы, но вовремя смолчал. Лицо девушки, вернее молодой женщины лет двадцати пяти, было густо покрыто оспинами. Видимо, переболела в детстве оспой, и болезнь оставила свой неизгладимый след. Злые люди про таких говорят: «Черти на лице горох молотили».

– Эх, спирт почти весь выпили, – сокрушался Матвей. – Надо бы исправить положение.

– У «чмошников» и спирт, и водка есть, – сказала Люся, девушка с покрытым оспинами лицом. – Деньги только нужны или трофеи какие-нибудь на обмен.

Федор достал сто с чем-то червонцев и трофейную зажигалку в виде никелированного, изящно отделанного пистолета.

Матвей Трифонов покряхтел:

– Я им уже, что имел, отдал. Есть одна штучка. Не хотелось бы «чмошникам» дарить, но если пошла такая пьянка…

Он пошарил в карманах брюк и вынул трофейный складной нож. Нажал на кнопку, выщелкнулось блестящее лезвие.

– Жалко отдавать, в бою бы мог пригодиться, – повертела перламутровый нож подруга Матвея.

– Детская игрушка. Для боя у меня автомат имеется, пистолет и эсэсовский кинжал. Хотели меня этим кинжалом проткнуть, но не успели. Я опередил. Бери, Люся, меняй не меньше, чем на бутылку спирта.

Люся вернулась быстро. Выгрузила из противогазной сумки две бутылки, банку тушенки и небольшой кулек с мятыми карамельками.

– Ну, вот. Хлеб и огурцы у нас есть, сала немного осталось. Сладкого захотелось, вместо кильки конфет принесла. Отсыпали две горсти.

– Кому война, а кому мать родна, – покачал головой старший лейтенант Трифонов. – Неплохо наша хозчасть поживает. В мою бы роту их, и в штыковую атаку.

Через полчаса компания оживилась. Простые и не слишком видные были все три деревенские девушки. С ними было легко и весело.

Люся со смехом рассказала, как ее безуспешно сватали родители. Но местные парни воротили нос. Давнишняя, еще в детстве, оспа обезобразила лицо, а юность часто бывает безжалостной к бедам других.

Даже самые невзрачные девки чувствовали свое превосходство, имели парней, а матери готовили им приданое.

Люсю открыто не поддевали, но за спиной приходилось слышать всякое. Когда проговорилась, что и ей мать готовит приданое, раздавались смешки. Вряд ли тебе это понадобится в двадцать шесть лет!

Отец любил ее больше других детей, верил, что у Люси жизнь наладится. Перед войной поставил рядом с избой сосновый сруб для ее будущей семьи.

– К чему, папаня? – спрашивала обиженная судьбой девушка. – Людей смешить?

Когда началась война, Люся пошла в военкомат, записываться добровольцем. Отца и брата забрали в первые дни. В доме осталась мать с малышней, да никому не нужная доярка Люся.

Военком, пожилой капитан, стараясь не глядеть на лицо девушки, выслушал ее. Понял, что от безысходности уходит она в армию. Записал без лишних слов в хозяйственную команду.

А мать, прощаясь с дочкой, шепнула ей:

– Там мужиков много, может, найдешь кого. А не найдешь, сделай ребеночка и возвращайся.

– Вот такой материнский наказ я получила, – посмеиваясь, призналась захмелевшая Люся.

– Отец с братом воюют? – спросил Ерофеев. – Вести от них приходят?

– Отец в июле письмо прислал, и больше никаких известий ни от папани, ни от брата.

– На войне письма долго идут, – сказал Матвей Трифонов. – Два-три месяца не срок.

Клава уже открыто прижималась к Феде и шептала какие-то ласковые слова.

– Я, пожалуй, спать пойду, – заявила Люся.

– И мы сейчас пойдем, – шепнула на ухо Клава. – Только не спать…

Погасили лампу. Клава сняла гимнастерку, расстегнула еще какие-то пуговички, и Федя ощутил под пальцами набухшие соски на груди.

Остатки одежды снимали в темноте, но раскинувшееся женское тело было хорошо видно.

– Ой, хорошо как, – дрожа от возбуждения, шептала девушка. – Крепче прижми… я вся твоя.

На соседних нарах ворочалась и никак не могла заснуть Люся. У ней было стройное молодое тело. Болезненная дрожь сжимала низ живота. Ей требовалось то, что получали в эти минуты обе ее подруги.

Нашарив кисет, Люся поднялась и осторожно пошла к выходу. Вдыхая прохладный сентябрьский воздух, не спеша, свернула самокрутку и закурила. Привалившись к брезенту палатки, подумала, что зря отталкивает плотника Тимофея Янютина.

Он, правда, старше ее лет на четырнадцать, рано облысевший, и семья под Ульяновском. Но мужик работящий и деликатный в обращении. Почему бы с ним не сойтись? Не навсегда ведь. Забеременеет – и домой…

В палатку Люся не вернулась. Устав за день, незаметно заснула. Ей снился дом, речка, мать и младшие сестры. Неужели наступит день, когда она их снова увидит.

Самым примечательным человеком в бригаде был командир четвертой роты капитан Журов Михаил Филиппович. Долговязый, сутулый, с морщинистым лицом, он был по возрасту самым старшим из командиров, хотя звание и должность носил невысокие.

Журову было сорок шесть лет, а служить он начал еще в Первую мировую. Куда только не бросала его судьба. Хотя, в отличие от шустрого майора Савелия Лагуты, сам он на рожон не лез. Был на редкость рассудителен, нетороплив в принятии решений, но когда надо, действовал быстро и грамотно.

Журов, кроме своей четвертой роты, командовал диковинной машиной «Клим Ворошилов-2», тяжелым танком с несуразной громоздкой башней, где крепилась гаубица калибра 152-миллиметра. Калибр для танка просто непостижимый – у остальных машин втрое-вчетверо меньше.

Наверное, только в этом танке высотой три с лишним метра мог свободно чувствовать себя засидевшийся в капитанах Михаил Журов, имевший рост метр восемьдесят три. Остальной экипаж (как и принято, в танковых войсках) рост имел мелкий и едва доставал Журову до плеча.

Однако тяжелая машина массой 52 тонны напоминала сарай только очертаниями башни. В умелых руках Журова и его экипажа она проявляла в бою достаточную прыткость в скорости (35 километров) и не уступала в маневренности КВ-1 и «тридцатьчетверкам». Легкие танки были, конечно, более шустрые, но зато Журов превосходил всех своим опытом.

Михаил Филиппович начал воевать в пятнадцатом году, а первым орудием молодого офицера была 152-миллиметровая английская гаубица системы Виккерса.

Тяжелая пушка с оглушительным грохотом выстреливала стофунтовые (40 килограммов) снаряды, а отдача была так велика, что огонь велся с грунта (колеса не выдерживали). За полтора года службы в тяжелом дивизионе подпоручик Журов основательно потерял слух, был дважды контужен, но хваткий и быстро вникающий в службу, стал неплохим специалистом гаубичной артиллерии.

Потом проходил курсы переподготовки, женился и остаток осточертевшей всем мировой войны служил заместителем командира батареи 122-миллиметровых гаубиц фирмы «Крупп». Легкая пушка немецкой фирмы нравилась поручику Журову (его повысили в звании), потому что не так грохотала и легко разворачивалась сметливым расчетом из обученных крестьянских парней, посылая фугасные, осколочные, шрапнельные снаряды весом 21 килограмм точно по наводке.

В семнадцатом году расчет разошелся по домам. Журов (к тому времени капитан и отец двоих дочерей) перебивался случайными заработками. Позже короткое время воевал у генерала Деникина, пока не попал в плен к красным бойцам Тухачевского.

Капитана допросили. Как водится, набили морду за меткую стрельбу по борцам за Мировую революцию и толкнули прикладом в кучу других пленных офицеров. Судьба их была предрешена. Кто-то из молодых плакал, другой порывался поговорить с красным командиром, а большинство угрюмо молчали.

– Мужайтесь, господа, – густым пропитым басом призывал кавалерийский подполковник. – На Гражданской войне врага не щадят, как и мы не щадили.

За это откровение подполковника наградили крепким пинком и пообещали, что умирать он будет дольше всех. Когда группу обреченных вели за деревню, прибежал посыльный из штаба. Артиллеристам предложили перейти на службу в Красную Армию.

– Есть артиллеристы?

Трое офицеров шагнули вперед. Четвертый сплюнул и заявил:

– Я офицерской честью не торгую.

Непонятно почему, Журов показал на подполковника:

– Я тяжелой батареей командовал. Мне специалист по ездовым лошадям нужен.

Усатый подполковник удивленно посмотрел на капитана, но умирать желания не имел и был определен в гаубичную батарею ездовым.

В Красной Армии Журов прослужил до двадцать девятого года. Высоко его не двигали – все же бывший белый офицер, элемент ненадежный. Затем был уволен, в начале тридцатых принят снова, а когда в тридцать седьмом году начался процесс над маршалом Тухачевским, загремел на несколько месяцев в тюрьму, как пособник врага народа.

Журову повезло. Следователь попался опытный. Понял, что перед ним не более чем добросовестный артиллерийский командир, и отпустил его. Много всего переживший и навоевавшийся на разных фронтах капитан, вздохнул с облегчением. Считал, что навсегда распрощался с военной службой, устроился мастером в автотракторную мастерскую и погрузился в семейную жизнь.

Однако осенью сорокового года, когда в Европе вовсю гремела война, Журов был призван снова – это в сорок пять лет! Красная Армия нуждалась в специалистах по тяжелым гаубицам.

Стрельба из них была делом непростым, требовала долгой учебы, точных математических расчетов, и Журов снова надел военную форму все в том же звании капитан. После недолгой подготовки был назначен командиром взвода тяжелых гаубичных танков «Клим Ворошилов-2», чему не удивился. Привык служить, куда посылали.

Под Смоленском потерял напарника (взвод состоял из двух тяжелых машин), воевал в одиночку и прославился тем, что в одном бою уничтожил четыре немецких танка и бронетранспортер.

Немцы сначала удивлялись, глядя на невиданный громоздкий танк, считая, что на поле боя он будет хорошей мишенью. Но броня в 75 миллиметров и шестидюймовая гаубица развеяли иллюзии. Подбить «Клим Ворошилов» было сложно, зато его мощные снаряды (хоть бронебойные, хоть фугасные), проламывали любую броню или срывали башни.

Командир четвертой роты Журов был спокойным, невозмутимым человеком и раз в неделю обязательно отправлял домой письмо, если имелась возможность.

Танк содержался в порядке, экипаж знал свое дело, а в дополнение к пайку, в чугунном казане почти каждый вечер варилось что-нибудь домашнее: щи, каша со шкварками или уха. Смотря что удавалось раздобыть или выменять.

На такие ужины Михаил Филиппович Журов часто приглашал Федора Ерофеева и Савелия Лагуту. Проходя мимо, комбриг Зайченко обязательно останавливался и делал замечание:

– Ну вот, опять устроили посиделки! И конечно, со спиртом.

– Все в меру, товарищ подполковник. Ребята молодые, аппетит хороший, вот и организуем добавку к ужину.

Придраться к Журову было не за что. Танк был хорошо замаскирован в глубоком капонире, а двигатель, уровень масла и остальные механизмы проверялись ежедневно.

Не обладая многими качествами хорошего командира, Зайченко относился к Журову свысока. Ну и что, если научился за двадцать лет из гаубицы стрелять? Бывшего белогвардейца не переделаешь – за ним глаз да глаз нужен. Тем более возле врага народа Тухачевского отирался.

Комбригу не нравилось, что его мнение не разделял начштаба Воронин, который принципиально держался подальше от политики и не любил перемывать кости сослуживцам.

– Служил Журов у белых, ну и что теперь? У нас многие служили, а воюют на совесть.

Преодолев самолюбие, извинился перед сопляком Ерофеевым и снова общался с ним. Как будто, кроме лейтенанта, не с кем поговорить.

А тем временем подходила к концу короткая переформировка. В один из сентябрьских дней бригада была поднята по тревоге. Приехал представитель корпуса и сообщил на совещании, что немцами на их участке готовится наступление.

Авиационной разведкой обнаружено значительное скопление бронетехники. Танки, штурмовые орудия были сосредоточены несколькими группами. Угадывалась знакомая картинка – ударить с флангов, взять участок обороны в клещи, а затем танковым клином устремиться вперед.

Такие удары позволяли делать эффективные рывки, оставляя в окружении смятые советские подразделения, и развивать успех.

Такова была тактика вермахта в первое военное лето. Но лето прошло… Мы многому научились.

Глава 5

Танковый бой

Бригада с десантом на броне выдвинулась на полтора десятка километров вперед и спешно маскировалась, ожидая прорывающуюся немецкую колонну. А если точнее, танковый клин, который они довольно успешно применяли с начала войны, обрушивая оборону Красной Армии, окружая и уничтожая наши части, захватывая большое количество пленных.

Но к осени хорошо отлаженная система явно стала пробуксовывать. Еженедельный выпуск «Вохеншау» в больших и малых кинотеатрах Германии уже не рисковал показывать многие эпизоды битвы, развернувшейся на Востоке.

Германскому обывателю очень бы не понравился бой одинокого КВ Григория Мельника или удары, которые наносила какая-то безвестная русская танковая рота капитана Серова.

Кадры, бесстрастно изображавшие разбитые и сгоревшие «панцеры», оставляли совсем не то впечатление. Порой кинозрители видели среди убитых своих близких, и в зале раздавался плач женщин и возмущенные крики упитанных мужчин рейха, еще не попавших на фронт.

Поэтому чаще показывали повторяющиеся картинки: горящие на аэродромах русские самолеты, подбитые танки, колонны военнопленных, тупые, отрешенные лица побежденных. Это успокаивало немецкого обывателя и поднимало настроение.

Но только отчасти. Политуправление Красной Армии, не имея возможности в тот период похвастаться громкими победами, придумало новый ход.

Самолеты сбрасывали тысячами серые листы тонкой бумаги. Там не было карикатур на Гитлера или пузатого Геринга, отсутствовали хвалебные статьи о новых ударах Красной Армии. Какая-либо пропаганда отсутствовала.

На кружащихся в воздухе листах были напечатаны лишь имена, фамилии, место жительства и службы убитых солдат и офицеров вермахта. Немцы несли тогда гораздо меньшие потери, чем наши бойцы. Но никто эти потери и не сравнивал.

Хватало фамилий тысяч и десятков тысяч ушедших на тот свет солдат и офицеров, чьих-то сыновей, братьев, отцов. Это был хорошо продуманный ход. Никаких лишних слов, а лишь все новые и новые имена павших сынов Германии, пытавшихся завоевать бескрайнюю и непонятную Россию.

Холодный ветер рвал тонкие листки, и они кружились, медленно опускаясь вниз, словно клочья пепла. Имя, фамилия, год рождения… Немецкие солдаты подбирали эти листы и читали бесконечные ряды имен. Господи, как дорого обходится нам эта война! А с начала «победоносного» похода на Восток не прошло и трех месяцев…

Бригада подполковника Зайченко не знала точно, какие силы выдвигают немцы. Но сам факт, что собрали в кулак тяжелые КВ, выделили, сколько могли, «тридцатьчетверок», говорил о серьезности обстановки.

Советские тяжелые танки КВ-1 и КВ-2 не предназначались для долгих маршей. Большая масса и существенная нагрузка на механизмы ограничивали радиус действия. Но в умелых руках, и особенно при нанесении удара из засады, эти хорошо бронированные машины были способны причинить врагу значительный урон.

Поставленная задача усложнялась тем, что в бригаде смешанного состава половина танков были легкие. Но они обладали другим преимуществом – маневренностью. Да и пушки калибра 45 миллиметров на дальности 200–300 метров пробивали броню большинства немецких танков. Если, конечно, «бэтэшка» опередит вражеский «панцер».

Основными германскими танками в тот период были Т-3 и Т-4. Они классифицировались как машины среднего класса, но двадцатичетырехтонные, вооруженные 75-миллиметровой пушкой Т-4, зачастую причисляли на фоне других машин к тяжелым танкам.

В германских танковых войсках находилось в строю много легких чешских танков Т-35 и Т-38. Они обладали массой около десяти тонн, но имели довольно сильную лобовую броню – 25 миллиметров. Приземистые (два метра высоты), скоростные, они обладали высокой маневренностью и хорошо маскировались. Правда, вооружение у «чехов» было слабоватое, 37-миллиметровая пушка, от которой в Красной Армии давно отказались.

Следует признать, что германское командование быстро приспосабливалось к условиям войны на Востоке. Вермахт редко применял свои легкие танки Т-1 и Т-2, которые несли самые большие потери с первых дней войны. Их вводили в бой вместе с «чехами», в хвосте более мощных танков Т-3 и Т-4 – главной силы «панцерваффе» к сентябрю сорок первого года.

Столкнувшись с «тридцатьчетверками», на заводах Германии лихорадочно штамповали более мощные Т-4. Ноги у русского «колосса» оказались отнюдь не «глиняные». Потери в бронетехнике немцы несли значительные, а тут еще приходилось вступать в бой с КВ, справиться с которыми было трудно. Их мощную броню пробивали лишь специально доставленные на передний край 88-миллиметровые зенитки, тяжелые и неудобные для транспортировки на русских дорогах.

Оборонительным участком на левом фланге командовал начальник штаба полка подполковник Воронин. Но реально руководил Ульян Григорьевич Бурлаков, командир первой танковой роты.

Капитан был одним из наиболее опытных танкистов в бригаде. Прошел бои на Халхин-Голе, долгое время служил в гористых труднопроходимых местах Дальнего Востока. При необходимости уверенно заменял механика-водителя или наводчика.

– Только не торопиться, – обходя замаскированные машины, напоминал Бурлаков. – Особенно это тебя касается, товарищ майор.

Он кивнул Савелию Лагуте. Его третья рота имела всего один тяжелый танк КВ-2. Их отсутствие компенсировалось «тридцатьчетверками», одной из которых командовал Лагута. Предупреждал командиров легких танков:

– Начнешь пальбу раньше времени, погубишь свои Т-26, а они в разгар боя очень пригодятся. Это и других командиров касается. Когда свалка начнется, «бэтэшки» и Т-26 с флангов крепко помогут.

Однако командиры легких танков, насмотревшиеся, как горят их машины с бензиновыми двигателями, не разделяли уверенности капитана. Некоторые отмалчивались, другие вздыхали. Драка будет крепкая, если только на одном левом фланге сосредоточены около тридцати танков, а поодаль старательно роет капониры гаубичная батарея.

– Астахов, ты чего приуныл? – подмигнул он лейтенанту.

– Я бы с вами поменялся, веселее было бы. «Клим Ворошилов» – это не «бэтэшка». Для моей машины и пушки не нужно. Всадят очередь из крупнокалиберного пулемета, и достаточно.

– Никита, ты помирать, что ли, собрался? – хлопнул его по плечу начштаба Воронин. – В таких переделках побывал? Ты этот пулемет за полверсты разнесешь из своей «сорокапятки» вместе со всем фрицевским расчетом.

Подполковник не мог простить себе дурацкую ссору с командиром взвода Ерофеевым и старался вести себя с танкистами просто. У него не было такого опыта, как у Бурлакова. Да и лейтенант Федор Ерофеев уже не раз сталкивался в бою с немецкими «панцерами» и вполне мог командовать ротой.

Поэтому начштаба не пытался изображать из себя специалиста. Он проследил за маскировкой машин, обошел позиции и вместе со всеми готовился к бою.

Федор Ерофеев тоже не вспоминал ту глупую историю. Более двух месяцев идут тяжелые бои, сколько людей погибло. Нервы у людей не железные, а Воронин мужик неплохой. Сорвался – с кем не бывает.

Никита Астахов, чудом вырвавшийся из окружения на своем легком БТ-7 вместе с Ерофеевым и остатками пехотного взвода, не любил рисоваться и ответил что думал:

– КВ нас крепко выручают. С ними мы продержимся, но не так много у нас «Ворошиловых». Из-за поломок больше теряем, чем от фрицевских снарядов.

– Не нравится мне твой настрой, – покачал головой начальник штаба. – А ведь ты у нас один из лучших танкистов.

– Все у меня в порядке! – выкрикнул лейтенант. – Экипаж к бою готов, капонир вырыт, снарядов полуторная норма.

– Вот так и держись. Только нервы в кулак зажми. Нам еще долго воевать.

Подполковник отвел в сторону командиров танковых рот Бурлакова, Линько и Лагуту, командира гаубичной батареи и ротного Матвея Трифонова. В последний момент подоспел командир саперного взвода и доложил, что установили восемь противотанковых и два десятка противопехотных мин.

– Неплохо, – одобрил Воронин.

– Все остатки собрали. Путь мы фрицам не перегородим, но хоть пугнем как следует.

Воронин коротко инструктировал командиров:

– Когда появятся немецкие танки, открываем огонь по моей команде. Легких машин это пока не касается, «бэтэшки» действуют по обстановке. Трифонов, гранатами и бутылками с горючей смесью запасся?

– Гранат хватает, – почесал затылок ветеран. – На противотанковые РПГ-40 у меня надежды мало. По весу тяжелые, а мощность так себе… Горючая смесь более эффективная, но приходится бойцов чуть не силой заставлять эти бутылки брать. Боятся их красноармейцы, особенно молодняк. Ну это моя проблема, сержанты хорошо подготовлены.

– Хоть артиллерия у нас разнокалиберная, – продолжал Воронин, – но нашими «трехдюймовками» и гаубицами мы должны нанести удар, как можно более эффективный. Желательно с первого залпа вывести из строя хотя бы два-три «панцера». А там дело пойдет. Удачное начало – половина успеха.

– С какого расстояния открываем огонь? – спросил командир второй роты Борис Линько.

– Обстановка покажет. Думаю, метров с пятисот. Может, и поближе подпустим. Желательно, чтобы сразу несколько «панцеров» в пределах поражения оказались.

Борис Линько изо всех сил старался показать решительность. Но расстояние, с которого придется вести огонь, невольно встревожило его.

– Немецкая «семидесятипятка» за четыреста метров пробьет нашу броню.

– На танках пушки укороченные, не возьмут они КВ, – вмешался майор Савелий Лагута, самый старший по званию командир роты.

– Они наверняка подкалиберными садить будут, – гнул свое Линько.

– Что, предлагаешь с километра по ним молотить? Снаряды в небо запускать и себя раньше времени обнаружить.

Ульян Григорьевич Бурлаков терпеть не мог пустых споров. Он заранее посоветовался с самыми опытными танкистами, в том числе с Михаилом Журовым, который хорошо знал все системы гаубиц и пушек.

Старый артиллерист прикидывал ситуацию:

– У тебя три калибра: 152, 76 и 45 миллиметров. Ориентируемся на «трехдюймовки» – это основной калибр, а для него оптимальное расстояние для точной стрельбы – метров пятьсот. Начнем бить раньше, «панцеры» как тараканы расползутся, начнут маневрировать. А здесь им поздно вилять – попрут вперед.

– Гаубицы у фрицев разведка не выявила?

– Вроде нет.

– Они свои «стопятки» близко не ставят, а если ударят, то не одной батареей, а целым дивизионом. Хоть у них в комплекте бронебойных снарядов не предусмотрено, фугасы и для «Ворошиловых» опасны. Броню вряд ли проломят, однако экипаж крепко контузить могут. Я уже не говорю про зенитки 88 миллиметров. Эту восьмитонную махину близко не подтянешь, но они любой танк за полтора километра возьмут. В общем, ориентируемся по обстановке.

Где-то справа раздались орудийные выстрелы – вступили в бой остальные роты и батареи. Ерофеев, не отрываясь, наблюдал за выгоревшим кочковатым полем, через которое пойдут немецкие машины.

Двигаются они не так шумно, как наши танки, и появляются обычно раньше, чем их ждут. Если наши машины выдают себя лязгом гусениц, то у немцев гусеницы подрезинены, да и двигатели не так шумно работают. Вынырнут, как черти из табакерки, зевнуть не успеешь!

На дороге показались два немецких мотоцикла разведки. Не доезжая метров семисот до наших позиций, открыли огонь из пулеметов. Им не отвечали, и «цундаппы» продвинулись еще метров на двести.

Оба мотоцикла остановились, внимательно оглядывая окрестности.

– Увидят они нас. Шарахнуть бы осколочным, чтобы нюх отбить, – предложил Савушкин Костя.

Остальной экипаж молчал. Двадцать пять танков – это не два и не десять. Как не маскируй, но такое количество техники не спрячешь. И стрелять по мотоциклам смысла нет – только раньше времени себя обнаружишь.

На правом фланге продолжалась стрельба, мотоциклы укрылись за деревьями. Все чего-то ждали.

– Сейчас попрут, – сказал командир орудия сержант Лукьянов.

– Скорее бы, – отозвался заряжающий Савушкин. – Ждать, да догонять…

Но вместо танков появились самолеты. Пара двухмоторных штурмовиков «Хеншель-129» прошли на небольшой высоте, зная, что зениток у русских нет, а бронированный корпус из пулемета не пробьешь.

Бомбы-«полусотки» взрывались, ломая деревья, поднимая столбы дыма и земли. Двумя штурмовиками большого урона трем танковым ротам не нанесешь. Полтора десятка бомб окутали все вокруг пеленой дыма, горящих сосен и тлеющей хвои.

С пригорка, откуда хорошо просматривались позиции всех трех танковых рот, капитан Бурлаков не смог разглядеть из-за дыма, понесли ли наши танки потери. Возможно, осколками пробиты один-другой Т-26 или БТ-7, но горящих машин видно не было.

Но главная задача штурмовиков была другая. Летчики наверняка рассчитывали, что взрывы увесистых «полусоток» заставят экипажи русских танков зашевелиться, менять позиции, расползаясь подальше от горящих участков.

Это позволило бы определить количество машин и передать по рации нужные сведения. Но кроме легкого Т-26, на который свалилась верхушка горящей сосны, все машины оставались на своих местах.

Экипаж сбросил горящее дерево и снова нырнул в люки. «Хеншели» пошли на второй заход, чтобы ударить сверху из 20-миллиметровых пушек и нескольких пулеметов.

Вооружены «Хеншели» были неплохо, но и «сталинские соколы», оправившись от внезапных ударов, в сентябре сорок первого давали отпор. В большинстве это были устаревшие И-16 («ишачки»).

Они уступали по скорости и вооружению немецким истребителям. Но не зря еще в Испании «И-16» получили прозвище «рата» (крыса). Немцы и летчики генерала Франко вкладывали в это слово иной смысл, чем в русском языке.

«Рата» означала стремительного и опасного хищника. Маневренные «И-16», хотя были сделаны из дерева и обтянуты перкалем, но в небе показывали необычайную верткость и никогда не уклонялись от боя.

Массивные «Хеншели-129», выпущенные в 1939 году, считались в «люфтваффе» не самыми удачными самолетами своего класса. Они имели сильное вооружение, но низкую скорость – 400 километров в час (на 80 километров уступая «И-16») и обладали слабой маневренностью.

Вынырнувшая тройка истребителей «И-16» вступила в бой с ходу. Все трое пилотов имели в достатке решительность и отвагу. Машины, вооруженные пулеметами обычного калибра, не раздумывая, атаковали бронированные, четырехтонные штурмовики, каждый из которых имел две автоматические пушки и 13-миллиметровые пулеметы.

Пулеметные установки ШКАС на «ишачках» имели скорострельность 1800 выстрелов в минуту и выстилали плотную трассу пуль. Но не зря пилоты называли между собой эти не слишком надежные пулеметы «горох». Пули рикошетили, а если и пробивали где-то обшивку, нанести серьезные повреждения десятиметровым штурмовикам не могли.

– Эх, хоть пару бы пушек на всех! – воскликнул один из «сталинских соколов». – Хрен бы вы от нас ушли!

«Хеншели», дав несколько беспорядочных очередей («куда бог пошлет»), развернулись в сторону своего аэродрома, не приняв боя. Связываться с отчаянными пилотами, атакующими боевые германские машины на своих деревяшках, они не хотели. Тем более один из «Хеншелей» уходил, выстилая хвост дыма. Угодил бронебойно-зажигательной трассой, чертов азиат!

Не слишком отважные штурмовики приняли верное решение. На выручку им спешила два «Мессершмитта-109Е» («Эмиль»), одна из последних модификаций истребителя. Со скоростью 580 километров они шли на «ишачков», имея на двоих четыре пушки и шесть пулеметов.

«И-16» не свернули в сторону, продолжая атаку. А к «Мессершмиттам» присоединился не поврежденный «Хеншель». Костя Савушкин в отчаянии сорвал с головы шлем.

– Побьют ребят!

– Это мы еще посмотрим, – тоже высунулся из люка командир орудия, рыжий сержант Степан Лукьянов.

Но смотреть было некогда. Среди деревьев и на обочине дороги появились сразу несколько немецких танков.

Как и опасался старый артиллерист Михаил Филиппович Журов, одновременно открыли огонь 105-миллиметровые гаубицы. В то время в «панцерваффе» действовала инструкция избегать встречного боя с русскими тяжелыми танками «Клим Ворошилов». Сравнительно легкие гаубицы из укрытий посылали свои пятнадцатикилограммовые снаряды, целясь в первую очередь в КВ-1 и КВ-2. В начале войны для этих орудий только разрабатывались бронебойные снаряды, и огонь велся фугасными зарядами. «Стопятки» не обладали высокой скорострельностью, но дивизион из двенадцати гаубиц делал свыше полусотни выстрелов в минуту.

Стоял сплошной грохот разрывов. Танки спасало то, что «стопятки» вели огонь издалека. Снаряды рассеивались, теряя точность.

Поначалу эта стрельба была таким же психологическим ходом, как и налет двух штурмовиков. Внести панику, заставить русские танки искать более надежные укрытия. Попасть навесным огнем с километрового расстояния в замаскированный танк не просто. Зато сильные взрывы должны были подействовать на нервы противника.

Постепенно пристреливаясь, выдвинув вперед наиболее опытных корректировщиков, дивизион посылал снаряды все более точно.

Основной целью немецких артиллеристов были КВ-1 и КВ-2, но нащупать хорошо замаскированные тяжелые танки было не просто. Большинство снарядов летели, не находя своей цели. Но вскоре бригада начала нести потери.

Близкое попадание разворотило легкий Т-26. Самый массовый в предвоенное время танк, выпускаемый в Ленинграде на заводе «Большевик» с 1931 года, имел сильную для того времени пушку, но слабую броню.

105-миллиметровый фугас разорвал гусеницу, вывернул несколько колес и проломил броню. Из трех человек экипажа двое успели выскочить и, поддерживая друг друга, добрались до укрытия.

Вспыхнул бензин. Сдетонировали снаряды, находившиеся в башне, сорвав ее с погона. Затем рванул основной боезапас. В разные стороны разлетались смятые куски металла, сплющенные гильзы, кувыркнулась и упала рядом с машиной башня.

– Накрылась наша «бэтэшка», – проговорил механик. – А нам повезло…

– Дальше некуда, – мрачно отозвался лейтенант, командир танка, доставая на всякий случай «наган». Немцев можно было ожидать с любой стороны, а сдаваться в плен живым лейтенант не собирался.

Над головой с воем пронесся очередной фугас и взорвался шагах в двадцати.

Оба танкиста прижались к земле, а когда снова огляделись, увидели выползающие из капониров машины. Впереди, набирая скорость, шли КВ-1 с пехотой на броне.

Начштаба бригады Воронин дал приказ наступать после того, как вслед за БТ-26 была подбита «тридцатьчетверка». Ранее во время налета «Хеншелей» от взрыва авиабомбы получил повреждения еще один Т-26.

Он понял, что, разглядев тяжелые танки, немцы не рискнули продолжить танковую атаку, а решили выбить машины огнем 105-миллиметровых гаубиц. Оставаться на месте значило нести новые потери. Кроме того, в любую минуту можно было ждать налета вражеской авиации.

Выход оставался один – атаковать самим. От машины к машине бегали связные: по сигналу зеленой ракеты тяжелым танкам и «тридцатьчетверкам» предстояло начать атаку. Легкие БТ-7 и Т-26 пойдут, приотстав от машин с более мощной броней.

Это был не лучший выход – смешаются роты и взводы. Но и пускать в лоб на немецкие «панцеры» легкие БТ и Т-26 означало угробить эти верткие машины с тонкой броней.

Танки, набрав скорость, вышли из зоны гаубичного обстрела. Командир второй роты Линько шел следом за лейтенантом Ерофеевым. Было жутко отсиживаться в капонире и ждать, когда в тебя врежется пудовый фугас.

Гаубичные снаряды идут по наклонной траектории. Удар может последовать в крышу (хуже того – в люк), где броня тоньше и вряд ли выдержит. Линько представил, как снаряд взорвется в башне – стало не по себе. Пятнадцать килограммов металла и взрывчатки превратят экипаж в месиво, не уцелеет никто.

– Чего мы здесь выжидаем! – не выдержал Линько. – Фугаса сверху? Дождемся!

Трудно осуждать капитана, имеющего семью, троих детей, сидящего в бездействии под артобстрелом. Самое тяжелое на войне – отсиживаться под огнем в бездействии. «Свой» снаряд не услышишь. Не успеешь. Он прилетит бесшумно и разнесет тебя.

Поэтому невольно прислушиваешься к пролетающим мимо. Перелет… недолет. Грохот раздается совсем рядом, по броне гремят камни, разбиваются комья земли.

– Метрах в десяти упал, – вытирая кровь с разбитых губ, проговорил командир орудия. – Пристрелялись, паскуды.

– А чего наши гаубицы молчат? – спросил кто-то.

Ему не ответили. Только тайком крестился заряжающий, имевший тоже троих детей. Не за себя, за них душа болит… неужели бог не слышит.

– В атаку пора бы. Прямо на гада-фашиста, – не выдержав, воскликнул механик-водитель, тоже мужик семейный, гнавший прочь мысли о смерти.

– Сходи к Воронину, посоветуй.

Их танк едва не накрыло, когда уже взлетела зеленая ракета – сигнал атаки. Механик-водитель, опытный сержант, словно ждал сигнала. Машина тронулась с места почти без рывка и пошла задним ходом по аппарели (выезду из капонира).

Не у каждого КВ-1 так отлажены фрикционы и работает без перебоев двигатель. Задержись КВ в капонире на минуту-две, угодил бы под гаубичный снаряд.

Фугас врезался в передний бруствер капонира, когда «Клим Ворошилов» уже выполз из аппарели. Механику показалось, что перед глазами сверкнула молния и он ослеп. Танк, дернувшись, прошел еще несколько метров и заглох.

– Что случилось? – теребили механика.

– Глаза…

Но глаза были в порядке, завалило комьями земли переднюю часть машины и смотровую щель.

– Молния и сразу темно, – бормотал, приходя в себя, механик, спасший экипаж и машину.

– Это снарядная вспышка, – сказал командир орудия. – А потом земли на нас с полтонны обрушилось. Но пушка в порядке.

Теперь, когда машина ротного Линько шла в атаку, повиснув на хвосте у своего подчиненного, Федора Ерофеева, капитан со страхом представлял, что бы случилось, если бы механик промедлил.

Снаряд рванул бы прямо у среза орудийного ствола, смяв, исковеркав пушку, а взрывная волна и осколки едва не в упор хлестнули по лобовой части, по башне и смотровым щелям. Один бог знает, чем бы все кончилось, но взрывная волна печенки бы отбила… могла и по стенкам размазать.

Танк Ерофеева выстрелил на ходу раз, другой. В открытый люк вылетели дымящиеся орудийные гильзы.

– А мы почему огонь не ведем? – спросил командир орудия, старший сержант Егор Пятаков. – У меня бронебойный в стволе заряжен.

Линько хотел осадить его, но вспомнил, что Пятаков комсорг роты, воевал на Финской и награжден медалью «За отвагу».

– Орудие проверить надо. Вдруг землей забито.

– Проверили. Чисто.

Механик-водитель, не дожидаясь команды капитана, взял левее. Хорошо, когда командир осторожный. Но здесь пахло не осторожностью, а трусостью. Прилип к корме подчиненного и прячется от немецких снарядов.

Линько промолчал. Пятаков выстрелил в Т-4, но промахнулся. Раскаленная трехдюймовая болванка разнесла кочку и закувыркалась по траве, которая сразу вспыхивала.

– Спокойнее, Егор. Сейчас ударим с остановки.

Линько вдруг сообразил, что команды отдает не он, а экипаж действует под руководством механика-водителя.

– Дорожка! – перехватывая инициативу, скомандовал капитан. – Егор, целься под башню.

Это хорошо, что ротный отошел от страха – без командира в бою нельзя. Наверное, так подумал весь экипаж.

– Есть, дорожка! – отозвался механик, останавливая на полминуты танк, чтобы взять точный прицел.

Но их опередил экипаж Федора Ерофеева. Снаряд врезался в нижнюю часть брони крепко сбитого танка Т-4 с лобовой броней пять сантиметров. Это было меткое, но не смертельное попадание для танка массой 24 тонны.

«Панцер» дернулся от удара. Между буксирными крючьями виднелась дымившаяся пробоина. Бронебойный снаряд нанес серьезные повреждения, но это не помешало ответить ему выстрелом из 75-миллиметровой пушки.

Немецкая оптика позволяла вести точный огонь, и если бы не попадание в лобовую броню, экипажу лейтенанта Ерофеева пришлось бы туго. Но даже поврежденный Т-4 послал снаряд, который прошел в полуметре от машины Ерофеева.

Опасное расстояние. Динамический толчок спрессованного воздуха ударил по боковой броне как огромный молот, оглушив экипаж. Орудие в машине Линько было готово к выстрелу. Командир орудия, старший сержант Пятаков, не дожидаясь команды, выстрелил с короткой остановки и догнал уходящий рывками Т-4 попаданием в орудийную маску.

Бронебойная болванка смяла металл и вывернула пушку.

– Добивай гада! – ревел экипаж.

И даже капитан Линько азартно стучал кулаком по броне.

– Прикончи фашистскую тварь! Орден за мной!

Но опытный артиллерист, старший сержант Егор Пятаков, разворачивал орудие куда-то в сторону и ему молча помогал механик-водитель, меняя курс машины.

– Ты чего дуришь! – закричал капитан. – Кончай с недобитком.

Ему очень хотелось последним эффективным выстрелом раздолбить, поджечь уже вовсю дымивший самый мощный немецкий «панцер» Т-4, уничтожить который было не просто.

Капитан Линько в азарте не увидел новой цели, проявившейся, пока вели огонь гаубицы. Зато ее хорошо разглядели командир башенного орудия и механик-водитель.

Среди кустарника затаилась приземистая противотанковая пушка калибра 50 миллиметров с трехметровым хищным стволом и набалдашником дульного тормоза.

За этот тонкий ствол и змеиную головку дульного тормоза 50-миллиметровка получила прозвище «гадюка». Опасность смертельно жалящей змеи была не только в ее компактности – танкисты порой замечали хорошо замаскированную пушку за сотню метров.

Эта пушка малого калибра разгоняла бронебойные снаряды до 900 метров в секунду, пробивая за сто метров семь сантиметров брони. Уже в начале войны, хотя и в небольшом количестве, появились бронебойно-подкалиберные снаряды, которые летели со скоростью 1200 метров и были способны пробить броню «Клима Ворошилова» за три-четыре сотни метров.

– Тварь фашистская, – цедил сквозь зубы старший сержант Егор Пятаков, отец троих детей, и уже потерявший в первые недели войны младшего брата. – Укрылась, почти не видно. Поближе бы…

– Бей отсюда, раздумывать некогда.

Экипажу КВ повезло, что механик и командир орудия вовремя заметили пушку. Повезло вдвойне, что в боекомплекте 50-миллиметровки не оказалось подкалиберных снарядов. Но у немцев хватало других подарков.

Снаряд с приварной головкой весил два килограмма, и кроме головки из твердого сплава, был начинен усиленной взрывчаткой.

– Бляха-муха…

Прямо в лицо механика летела оранжевая трасса. Над головой рявкнуло башенное орудие. И почти одновременно удар в лобовую броню встряхнул машину и оглушил Пятакова. Второй раз за какие-то полчаса.

В рубке пахло горелым металлом, но пробоины Егор не разглядел. Впрочем, все это он отметил боковым зрением, продолжая давить на газ.

– Стой! Уделали мы «гадюку», тормози, – командовал Линько. – Там снаряды разбросанные валяются.

Пятаков резко затормозил. Перед глазами плыли круги, в ушах звенело. Егор сорвал шлем и откинул люк, жадно вдыхая прохладный воздух.

Противотанковая пушка с исковерканным казенником и оторванным колесом валялась на боку. Рядом лежали двое убитых артиллеристов. Еще двое сумели пробежать десяток шагов, но их догнали очереди башенного пулемета.

Но и КВ досталось крепко. Снаряд, хоть и небольшого калибра, оставил оплавленную вмятину, сантиметра три глубиной.

– Егор, ты в порядке? – окликнул его капитан Линько.

– В порядке…

Взявшись за рычаги, сержант почувствовал, что они поддаются с усилием. Кажется, взрыв снаряда, едва не пробивший броню, ударил и по рукам. Все же Егор завел двигатель и повел машину дальше.

Встречный бой шел на всем протяжении участка, где прорывались вперед немецкие танки и самоходки. В таком бою машины идут лоб в лоб, приближаясь вплотную, но стараются не подставлять более уязвимые борта. Порой стрельба идет до последнего, когда стволы пушек почти утыкаются друг в друга.

«Тридцатьчетверка» и Т-4 шли друг на друга, посылая снаряд за снарядом. Каждая из машин получила по несколько попаданий. Снаряд угодил в башню «тридцатьчетверки», исковеркав, смяв тела башнера и заряжающего.

Старший лейтенант, отодвинув в сторону окровавленные мертвые тела, сел за прицел. Он ничего не слышал, перед глазами все кружилось.

– Вперед… не сворачивать! – кричал он механику, который тоже ничего не слышал, но знал, что надо делать.

Идти вперед и не подставлять борт.

– Сейчас мы их! – выкрикивал он, вцепившись в рычаги.

Старший лейтенант с расстояния полусотни метров просадил орудийную подушку «панцера» и добил двоих оставшихся в живых танкистов из экипажа.

Он был тяжело ранен. На этот последний выстрел ушли все силы, и старлей уткнулся головой в казенник.

– Идти вперед? – уточнял механик-водитель и, не слыша командира, согласно кивал. – Протараним гада!

В последние минуты «панцер» сделал попытку свернуть в сторону, но его уже подминал, таранил двадцатисемитонный Т-34. Это была смертельная схватка. В башне «тридцатьчетверки» горело тряпье, затем огонь добрался до снарядов.

Взрывы следовали один за другим, горели бензин и солярка. Пламя превращало обе машины в груду металла, где смешалась русская и немецкая броня. После этого тарана, «панцеры» старались не приближаться к нашим машинам. Рисковать жизнью и сгорать живьем даже ради высоких целей фюрера немецкие танкисты не хотели.

Одну из «тридцатьчетверок» достало 75-миллиметровым снарядом штурмовое орудие. Машина, высотой два метра, с утопленной в корпус рубкой, угодила в нижнюю часть брони, пробила ее и оторвала ногу механику, который сразу потерял сознание.

Танк крутился на месте. Двигатель работал неровно, рывками и в любую минуту мог заглохнуть. Башнер тщетно пытался поймать в прицел «штугу», промахнулся, а заряжающий уже забросил в казенник новый снаряд.

Командир машины, младший лейтенант, с помощью стрелка-радиста стащил с сиденья истекающего кровью механика, и командир занял его место.

В эту минуту двигатель заглох, а рубка все сильнее заполнялась дымом.

– Огнетушитель! Гасите огонь! – кричал младший сержант, нажимая кнопку стартера.

Стартер звенел, но двигатель никак не хотел заводиться. «Штуга» выпустила еще один снаряд. Немецкий наводчик торопился, болванка прошла рикошетом вдоль бортовой брони. Командир башенного орудия лихорадочно накручивал рукоятки, понимая, что в запасе у него считаные минуты.

Снизу поднимался дым, застилая видимость и мешая целиться. Солярку труднее поджечь, чем бензин, но дым от нее душит человека и лишает сознания быстрее, чем бензиновая гарь.

Пламя сумели погасить, но дым помешал сержанту-башнеру прицелиться, и новый снаряд, выпущенный «штугой», ударил в орудийную подушку, отбросив сержанта от прицела.

Прежде чем он пришел в себя, немецкая самоходка всадила в «тридцатьчетверку» еще один снаряд. Из охваченного огнем танка успели выскочить лейтенант и стрелок-радист.

Командир «штуги», опытный обер-лейтенант, на этот раз совершил ошибку. Он ненавидел русских, особенно теперь, когда война затягивалась, гибли его товарищи, а нынешний поход втихомолку сравнивали с бесславным походом Наполеона.

– Добивайте танкистов, чего смотрите! – скомандовал офицер.

Но для этого требовалось развернуть «штугу», а на другой стороне поляны появился «Клим Ворошилов», русский монстр с броней, которая немецкой самоходке была не по зубам.

Оставался один выход, быстрее уходить прочь. «Штуга» успела бы спастись, если бы не эта попытка добить русских танкистов. Самоходка рванула через кустарник – времени разворачиваться не было.

Но Федору Ерофееву времени прицеливаться хватило, и действовал экипаж хладнокровно. Командир орудия Степа Лукьянов перехватил мелькавшую в кустах «штугу», хотя виднелась лишь верхняя часть рубки и короткоствольное массивное орудие.

Раскаленная шестикилограммовая болванка, летящая со скоростью семьсот метров в секунду, пробила борт под крышей рубки. Удар, нанесенный с трехсот метров, был такой силы, что броня лопнула, пошла трещинами.

Штурмовое орудие, которое так часто показывали в немецкой кинохронике, продолжало с десяток секунд свой стремительный бег, но было уже мертво. Сквозь пробоину и трещины выбивались языки пламени. Затем начал детонировать боезапас. Разлетевшуюся на куски крышу подкинуло вверх вместе с мелкими обломками, смятыми, шипящими гильзами и остатками тел экипажа.

В одно мгновенье среди зеленых кустов вспыхнул огненный шар, а на десятки метров взвилось бурое облако дыма.

Застыл и попятился под деревья Т-3 с ярко-желтыми крестами на лобовой броне и башне.

– Ты видел, – толкнул заряжающий наводчика унтер-офицера. – Эти «мамонты» бьют усиленными снарядами. В нашей «штуге» хоронить уже некого.

Молодой офицер, командир Т-3, оборвал пустую болтовню:

– Обычные снаряды… наши не слабее. Цель – гусеница и ведущее колесо «мамонта». Огонь!

Командиру Т-3 было не отказать в смелости. Броню «Клима Ворошилова» из его пушки, конечно, не пробить. Но гусеницу точным выстрелом можно так надорвать, что КВ-1 не пройдет и десяти метров. А ведущее колесо (обычную железку) можно сорвать с ходовой оси следующим выстрелом.

Однако наводчик Т-3 не успел хорошо прицелиться и промахнулся. Тяжелый русский танк с красной звездой уже покинул позицию и, набирая скорость, шел к холму, где среди редких деревьев схватились сразу несколько танков. На выручку к своим спешил КВ-1 лейтенанта Федора Ерофеева.

А для своих уцелевших танкистов, сумевших выпрыгнуть из горящей «тридцатьчетверки», бой продолжался уже на земле.

По штатному расписанию стрелок-радист «тридцатьчетверки» или КВ звучно именуется «радиотелеграфист» (он же пулеметчик) и может иметь звание старший сержант. С радиосвязью в начале войны было туго, толком наладить ее не сумели. Не хватало аппаратуры, специалистов.

Стрелок-радист подбитой «тридцатьчетверки», Сташков Олег, был призван в армию из института, прошел короткую подготовку, а сегодня чудом выбрался из горящего танка. Спас командир, младший лейтенант Ютов Павел. Тот служил с тридцать восьмого года, опыт имел, а перед войной закончил курсы младших лейтенантов.

Командир машины действовал в бою уверенно. Хотя танк угодил под снаряд, до последнего пытался спасти его. И Олег Сташков был обязан ему жизнью, когда оглушенный ударом, без сил забился в свой угол и не мог оторвать взгляда от истекающего кровью механика.

Когда Т-34 загорелся, сержант Сташков, наверное, так бы и остался возле своего пулемета и рации, если бы его не подтащил к люку мелкий ростом, но крепкий и жилистый Павел Ютов. В руке младший лейтенант держал «наган» и осматривался по сторонам.

– Оставил пулемет? – отрывисто, но без особой злости, спросил он Олега.

– Виноват… оглушило.

– Чем от фрицев отбиваться будешь? Палку хоть подбери поувесистей.

– А вот граната. «Лимонка»! – поторопился достать ее из кармана Олег.

– Пользоваться умеешь?

– Так точно, товарищ младший…

– Мы не на смотре. Давай по именам.

– Так точно, – повторил сержант.

– Вот «дегтярева» надо было прихватить. Растерялся?

– Ударило сильно. А тут еще механик наш. Нога по колено оторвана и кровища. Я сроду…

– Тише, – цыкнул Ютов. – Ложись.

В этот момент младший лейтенант увидел немецких саперов – троих солдат и унтер-офицера. В камуфляжных куртках, с плоскими магнитными минами в чехлах и противотанковыми гранатами. Все четверо были вооружены автоматами, а у одного пристегнуты за спиной огнеметные баллоны.

Саперы в таких штурмовых группах хорошо тренированы, быстрые в движениях и действуют бесшумно, как кошки. Наверное, они бы первыми увидели танкистов, но их внимание было привлечено тяжелым танком КВ-1.

Машина вела огонь по немецким танкам. Лес в этом месте был гуще, и противники сблизились, меняя после каждого выстрела позицию. Снаряд, выпущенный Т-4, с лязгом врезался в лобовую броню КВ, сорвал подкрылок и закувыркался, поджигая мелкие густые кусты.

– Чуть ниже, и гусеница пополам, – прошептал младший лейтенант Ютов.

С другой стороны вели беглый огонь «панцеры» помельче, Т-3. Они целились в ходовую часть и умело уклонялись от тяжелых снарядов, обложенного с трех сторон «Клима Ворошилова».

– Размолотит «Клим» фрицев, – сказал Олег Сташков.

– У него башня повреждена, наполовину разворачивается. И еще эти саперы. Башку не высовывай, в момент продырявят.

Т-3 переоценили свою маневренность. Они угодили в корпус и башню КВ не меньше, чем десятком снарядов, и хотя броню не пробили, нарушили поворотный механизм массивной башни. Что творилось внутри «Ворошилова» после всех этих ударов, можно было только догадываться. Грохот снарядов оглушал, выводя из строя экипаж.

В некоторых местах усиленные снаряды с приварной головкой, начиненные взрывчаткой, били по броне с такой силой, что откалывали с внутренней стороны мелкие осколки брони. Скорее даже крошечные пластинки, не выдержавшие напряжения стали.

Они разлетались, нанося мелкие, но глубокие раны. «Климу Ворошилову» везло, что немецкие пушки никак не могли достать своими снарядами гусеницы. Но никто из немецких танкистов не сомневался, что в ближайшие минуты они добьют израненного «мамонта».

Однако события в бою разворачиваются зачастую совсем не так, как планируешь.

Меняя позицию после очередного выстрела, один из Т-3 забуксовал. Механик дал полный газ. Сумел выскочить из глинистой промоины, но выпущенная вслед трехдюймовая болванка пробила башню.

«Панцер» не потерял ход. Даже прибавил скорость, но из пробоины выстилалась полоса дыма, а затем показались языки огня. Удар был крепкий, сумели выскочить лишь двое танкистов, а пламя уже выбивалось из открытых люков. Затем начали детонировать боеприпасы. Башню сорвало с погона и перекосило. Заряженная пушка выстрелила. Снаряд желтым трассером сшибал ветви, затем переломил одну из молодых сосен, которая сразу вспыхнула.

Этот выстрел стал словно сигналом к действию и для немецких саперов, и для двоих танкистов из сгоревшей «тридцатьчетверки».

Видя, что КВ отвлечен боем, четверо саперов, пригнувшись, кинулись к русскому танку. Одни доставали на ходу плоские магнитные мины, другие – гранаты, а огнеметчик, грузный ефрейтор, налаживал свою трубу.

– Сожгут «Ворошилова», – снова повторил Олег Сташков, крепко сжимая «лимонку».

– Ты дай мне свою гранату, – сказал младший лейтенант Ютов. – У меня ловчее получится.

– А ты мне в обмен «наган»?

– Нет. Я сам «лимонку» брошу и стрелять буду. Ты же из «нагана» никогда не стрелял и с гранатами дела не имел.

– Так не пойдет, получается, я в стороне.

– Не тяни волынку, давай гранату! Иначе оба погибнем.

Группа немецких саперов, прячась за кустами, уже приближалась к танкистам, а там меньше сотни шагов оставалось до «Клима Ворошилова», который продолжал поединок сразу с несколькими «панцерами».

Самыми опасными в группе Павел Ютов считал унтер-офицера и ефрейтора-огнеметчика. Прикончить бы их сразу, одним ударом! Унтер шел во главе группы. Огнеметчика держал возле себя.

Даже опытной рукой не бросишь далеко шестисотграммовую «лимонку». Для хорошего броска надо встать и как следует размахнуться – а в полусотне метров четыре автомата и огнемет. Но раздумывать было уже некогда.

Встав в полный рост, Ютов швырнул «лимонку». Она взорвалась в метрах пяти от унтера-офицера и огнеметчика. Не слишком меткий получился бросок, но ефрейтор со своей трубой и баллонами поймал не меньше десятка осколков. Унтер-офицер был легко ранен.

Несмотря на то что ефрейтору досталось несколько крупных осколков, которые пробили баллоны, они не взорвались. Из пробоин вытекала горящая жидкость, а огнеметчик срывал с себя ремни, торопясь освободиться от смертоносной ноши.

Понял ли унтер-офицер, откуда прилетела граната, неизвестно. Сейчас он бежал к танку вместе с двумя саперами, а младший лейтенант Ютов стрелял им вслед из «нагана», понимая, что помешать уже не сумеет.

Один из саперов обернулся и дал длинную очередь. Пуля пробила предплечье, револьвер выпал из разжавшихся пальцев. Олег Сташков подобрал его, ощущая скользкую от крови рукоятку.

Неизвестно, чем бы все кончилось, но развернулась башня КВ, грохнул выстрел из орудия. Бронебойная болванка прошла над головой унтер-офицера. Динамический удар переломил ему шейные позвонки, и сразу же заработал башенный пулемет.

Оба сапера были убиты или тяжело ранены, а стрелок-радист Сташков, размахивая «наганом», бежал к огнеметчику.

– Стой! – крикнул ему младший лейтенант, понимая, что танкисты в горячке смахнут и его пулеметной очередью.

Но Олегу Сташкову сегодня везло. Он не сгорел в охваченной пламенем «тридцатьчетверке», по нему промахнулись немецкие саперы, и не всадили в горячке пулеметную очередь танкисты из окруженного КВ. Разглядели, что размахивающий шлемом чумазый парень с «наганом» тоже свой, родной.

Пользуясь суматохой, обгорелый ефрейтор-огнеметчик убегал. Ему тоже повезло. Сержант Сташков выпустил две последние пули из «нагана» и промазал. А пулеметчик из КВ-1 спохватился, когда немец исчез в кустах.

Бой, на поросших деревьями холмах, шел с переменным успехом. С обеих сторон уже были подбиты несколько машин. Одни горели, другие, поврежденные, уходили в тыл.

Ни один КВ из строя пока не вышел, немецкие снаряды не пробивали их броню. Но горели чадным пламенем две «тридцатьчетверки». Еще одна, с перебитой гусеницей, вела огонь до последнего, пока от попадания в моторную часть машина не вспыхнула. Командир «тридцатьчетверки» и двое танкистов сумели выпрыгнуть.

Их попытался добить чешский танк Т-38, но «чеха» опередил Астахов Никита на своем вертком БТ-7. Снаряд просадил башенную броню. Из командирской башенки пытался вылезти офицер, но его хлестнул язык пламени, и лейтенант с криком исчез в горящей башне.

Но вскоре угодил в беду КВ Бориса Линько. Тяжелый танк подстерегла «штуга» и ударила из засады. Бронебойный снаряд сорвал ведущее колесо, лопнула гусеница.

Сержант Пятаков ответил выстрелом в борт, и дымящий «панцер» на скорости сумел уйти. Но дело было сделано. Неподвижный танк – мертвый танк, несмотря на его мощную броню и трехдюймовое орудие.

В другой ситуации Борис Линько, возможно, сумел бы отбиться. Но получилось так, что машина командира роты отстала от своих и попала в немецкое кольцо.

Башня КВ вращалась, посылая снаряд за снарядом, лихорадочно опустошали магазины все три пулемета.

– Может, вырвемся! – в отчаянии крикнул заряжающий. – Пропадем ведь не за грош.

Но Борис Сергеевич Линько, командир роты, хорошо знал, что не имеет права покидать машину с исправным вооружением. В этом не слишком смелом командире что-то словно переломилось. Надо драться до конца, и никак иначе! А там свои на помощь подойдут. Наверное, он произнес это вслух, потому что матюками отозвался заряжающий.

– Никто не подойдет, фрицы со всех сторон. Захватить с собой пулеметы – и на прорыв! Хоть двое-трое спасутся.

– Заткнись, – коротко оборвал его сержант-наводчик, выцеливая спрятавшийся за бугром Т-4.

Но лезть под орудие «Ворошилова» никто не торопился. Горела сунувшаяся вперед «штуга». Получил снаряд в башню Т-3, и кое-как убрался в укрытие.

Под давлением начальства начали подбираться к КВ сразу два тяжелых Т-4. Они сосредоточили огонь на нижней части «Ворошилова» и сумели порвать гусеницы.

Один из «панцеров» с молодым решительным экипажем вырвался вперед, рассчитывая с близкого расстояния заклинить башню. Снаряд КВ пробил лобовую броню немецкого танка.

Машина загорелась, потушить огонь не удалось. Один за другим детонировали снаряды, потом взорвались сразу несколько штук. Из охваченной пламенем машины сумели выскочить лишь двое танкистов. На одном из них горел комбинезон. Пытаясь сорвать его, немецкий унтер-офицер потерял последние силы и упал неподалеку от своего «панцера».

Прийти к нему на помощь никто не решился. Застывшая громада русского танка с ее «трехдюймовой» и тремя пулеметами словно поджидала очередное нападение.

Капитан Линько запретил добивать тяжело раненного обгоревшего танкиста.

– Пусть вытаскивают, если у кого смелости хватит.

Обреченный экипаж угрюмо промолчал. Покидать танк нельзя, прорваться уже невозможно, слишком плотно обложили немцы обездвиженный КВ. Мегафон призывал русских сдаваться, а тягачи подтаскивали поближе гаубицы, чтобы добить упрямую машину фугасами.

Не дожидаясь, пока гаубицы откроют огонь, ударило орудие КВ. Свидетелей последних минут жизни танка «Клим Ворошилов» и его экипажа не осталось. Обложенная со всех сторон, тяжелая машина вела огонь из всех стволов. Фугасные гаубичные снаряды летели, сотрясая КВ взрывами.

Сержанта Пятакова ударило о броню с такой силой, что он потерял сознание. Ему пытались помочь, но капитан Линько, налаживая прицел, сказал:

– Егору уже не помочь. Внутренности отбиты. Все по местам.

И послал ответный снаряд в то место, где сверкали вспышки гаубичных выстрелов. «Ворошилова» подожгли из огнемета. К тому времени на ногах держались капитан Борис Линько и механик Яков Рогожин. Оба были контужены, однако сдаваться не собирались.

Их пытались взять в плен, кричали, что сохранят жизнь, но капитан Борис Линько застрелил в упор немецкого офицера, и его изрешетили из автоматов.

Яков Рогожин бежал к лесу, отстреливаясь из «нагана». Он получил несколько ранений, но желание выжить, вернуться к семье придавало ему новых сил. Немец попытался ударить сержанта штыком. Рогожин уклонился от удара, выдернул винтовку, сбил прикладом солдата, но в спину его ударил штыком другой солдат.

Подошел обер-лейтенант и, убедившись, что русский танкист умирает, приказал:

– Похороните обоих. Они крепко дрались… фанатики. Дорого нам эта война обходится.

Приказ офицера выполнили. Как памятник, в полусотне метров дымился обугленный каркас самого мощного танка начала войны – «Клим Ворошилов».

К вечеру бой постепенно утих. В нем не было победителей и побежденных. Попытка прорвать советскую оборону обернулась для немецкой танковой группы большими потерями. То в одном, то в другом месте догорал танк или самоходное орудие. Убитых было тоже много, и немецкая похоронная команда не успевала подбирать трупы.

Но чтобы выполнить приказ хотя бы формально, было собрано какое-то количество танков, самоходок, машин с пехотой. Продолжать полноценный прорыв этих сил не хватало. Доехав до ближайшей высотки, сборный полк стал окапываться.

Утром подойдет подмога, и наступление продолжится. Так объявили всем офицерам. Но мало кто верил, что после ожесточенного боя и понесенных потерь можно будет снова наступать.

Русские танки, особенно тяжелые КВ-1, нанесли «панцерваффе» потери, которые не сразу восполнишь. Наступление на Москву пробуксовывало. Давно прошли сроки, назначенные фюрером для взятия большевистской столицы, а впереди вырисовывались новые упорные бои, слякотная осень и долгая морозная зима.

Глава 6

Последний бой капитана Журова

Бригада свою задачу выполнила. Немецкий прорыв выдохся, хотя в сводках вермахта было указано, что немецкие войска продвинулись вперед. Место, где весь день продолжался ожесточенный танковый бой, заполнилось пехотными подразделениями, артиллерией, обозами.

Тыловики с любопытством рассматривали подбитые и сгоревшие русские танки. Особый интерес вызывал сгоревший тяжелый танк КВ-1. Один из артиллеристов рассказывал собравшимся, что русский экипаж сражался до последнего, но был уничтожен снарядами гаубиц и огнеметом.

– Они хотели создать целые полки таких монстров, – делился своими познаниями грамотный артиллерист из дивизиона 105-миллиметровых гаубиц. – И пустить их во главе своих танковых войск на завоевание Германии. Но слишком долго собирались – мы их опередили.

– Нашим «панцерам» было бы трудновато с ними справиться, – трогая выщербленную многочисленными попаданиями снарядов броню, – сказал один из артиллеристов. – Но к счастью, у «Ворошиловых» никудышные двигатели.

– Что не мешало их орудиям просаживать броню Т-4 насквозь, – резко отозвался танкист со шрамом от ожога на щеке.

– Броня и орудия у них сильные, – согласился обер-лейтенант, командир одной из гаубичных батарей. – Но даже десятком тяжелых танковых полков положение на фронте не изменишь. – Насколько я понял из показаний пленных, мы имели дело с бригадой смешанного состава. К счастью, у большевиков не хватило возможностей ввести в строй достаточное количество этих «Ворошиловых». Ну а с «тридцатьчетверками» мы уже научились справляться, не говоря о мелкоте с броней в полтора сантиметра.

В принципе, обер-лейтенант верно обрисовал создавшуюся обстановку. Но… «панцерваффе» несли потери. И немалые. Глядя на сгоревшие, подбитые Т-3 и Т-4, основу танковых войск вермахта, солдаты невольно вздыхали.

У легких русских машин броня действительно слабая, но они отважно вступают в бой и, погибая, успевают всадить в цель снаряд своей довольно эффективной 45-миллиметровой пушки.

А насчет КВ-1 и говорить нечего. Артиллерист-фельдфебель насчитал в сгоревшем тяжелом танке два десятка следов от попаданий немецких снарядов. Броню русского монстра они не пробивали, хотя поколотили машину крепко и наверняка вывели половину экипажа из строя, прежде чем «Ворошилова» сожгли огнеметчики.

Обер-лейтенант всматривался в лица подчиненных и видел оживление только в глазах молодых солдат. Те, кто постарше, сняв каски, наблюдали, как эвакуируют вышедшую из строя технику.

Подбитые немецкие танки брали на прицеп тягачи и увозили на ремонт или переплавку. Поодаль от дороги выросло кладбище. Ровными рядами стояли заранее приготовленные кресты.

Писари из похоронной команды заполняли таблички с именами погибших. Сверху водружали каски или шлемы танкистов. Эта налаженная как конвейер работа вызывала тягостное впечатление у солдат, расположившихся на отдых. А суета штабных писарей их, кажется, раздражала. Не воюют, а при деле, и даже награды получают.

– Такие кладбища тянутся от самой границы, – сказал один из пехотинцев. – Дорого обходится нам этот поход.

– Русских гибнет в пять раз больше, – возразил солдат помоложе. – Мы уже заняли половину России.

Остальные в разговор не вмешивались. Кто может показать, где она эта половина? В этой огромной стране не разглядишь ни конца, ни края.

Километрах в полутора от дороги, в глубине леса стояли два танка, которые не смогли ночью прорваться к своим: КВ-1 лейтенанта Ерофеева и легкий БТ-7 Никиты Астахова.

Снова вышло так, что из взвода Федора Ерофеева, кроме «Клима Ворошилова», уцелела машина лейтенанта Астахова. Большинство легких танков в ходе долгого боя были уничтожены снарядами немецких «панцеров».

Трудно уцелеть, имея броню пятнадцать миллиметров, даже если в тебя бьет чешская танкетка с ее 37-миллиметровой пушкой. Выход только один, опережать противника, маневрировать.

Тем более 45-миллиметровка наших легких танков пробивает за полкилометра броню толщиной четыре сантиметра. БТ-7, конечно, устарел, но в умелых руках действует неплохо. К сожалению, не всегда удается выстрелить первым или увернуться.

Экипаж обоих машин занимался ремонтом. Несколько красноармейцев из танкового десанта охраняли стоянку. Немцы наверняка прочешут окрестности в поисках уцелевших красноармейцев и поврежденных танков, не сумевших после боя вырваться из кольца.

– Как двигатель? – спросил лейтенант у механика Басова. – Доберемся до своих?

– Поколотили машину вчера крепко, – закуривая самокрутку, отозвался старшина Захар Басов. – Да по колдобинам погоняли. Подремонтировали, что смогли, надо бы попробовать двигатель завести, да боюсь, фрицы услышат. Дай команду Федор, проверить, нет ли их поблизости.

У Никиты Астахова его легкий БТ-7 тоже был на ходу, хотя броня была сплошь во вмятинах от осколков и пуль. В башню даже угодил снаряд, которые обычно пробивают броню насквозь. Но Астахову и его экипажу повезло. Бронебойная болванка, судя по всему от 37-миллиметровой пушки, прошла рикошетом, выбила массивную заклепку и оставила рваный след.

– Везучий ты, Никита, – разглядывая борозду от снаряда, сказал сержант Костя Савушкин. – Если бы броню пробил, в тебя бы прямиком угодил.

– Спасибо механику, – засмеялся младший лейтенант. – Вовремя в сторону ушел.

– «Чех» стрелял? – спросил кто-то из танкистов.

– Он самый. Но второй раз я ему пальнуть не дал. Врезали бронебойным в лобовую часть, рядом с пулеметом. Задымил гад, потом загорелся.

– Молодец ты, Никита. Не растерялся, – сказал пожилой, опытный механик Басов. – У «чехов» пушки скорострельные. Зевнули бы, он тебя следующим снарядом бы достал.

– Хвалиться нечем, – отмахнулся младший лейтенант. – Это не фашист Т-3, которого так просто не возьмешь.

– Не скромничай. Броня у «чеха» толще твоей почти в два раза, а пушка хоть и малая калибром, но у снаряда скорость 750 метров в секунду. Опасная, как «гадюка».

Осторожно опробовали двигатели на обоих танках. Проехали несколько метров, убедились, что гусеницы тоже исправны. Опасались, что на шум могут прикатить немцы, но дальний пост остановил группу артиллеристов, семь человек во главе с сержантом.

Это были остатки гаубичных расчетов. Сержант рассказал их невеселую историю. Гаубицы М-30, калибра 122 миллиметра, не самое подходящее орудие для борьбы с танками врага.

Масса в две с половиной тонны не позволяла быстро разворачивать орудие в нужном направлении, что крайне важно для противотанковых пушек. Скорострельность 5–6 выстрелов в минуту также усложняла поединки с танками.

Но артиллерии не хватало, и батарею поставили на прямую наводку. Мощности фугасного снаряда весом 22 килограмма хватало, чтобы прямым попаданием проломить броню даже такого «серьезного» танка, как Т-4. Для того чтобы вывезти из строя легкий «панцер», порой было достаточно нескольких крупных осколков.

Батарее не повезло сразу. Несмотря на хорошую маскировку, ее засекли наблюдатели дивизиона 105-миллиметровых немецких гаубиц. Еще до того, как в атаку пошли танки, одно из орудий было разбито.

Когда начался танковый бой, три оставшихся орудия упорно обороняли порученный участок, не подпуская немецкие машины.

– Два танка прямыми попаданиями разбили, – рассказывал сержант, единственный уцелевший командир орудия. – Конечно, точной стрельбы по движущимся целям трудно добиться навесным огнем. Но еще один танк хорошо приложили. Его на буксире вытащили.

Батарея отражала упорные атаки полдня. Немецкое командование считало, что в этом месте удобно осуществить прорыв – ни снарядов, ни мин не жалели.

Когда осталось одно орудие, пустили с флангов пехоту.

– У нас запас шрапнели имелся, – рассказывал сержант. – Сумели еще часок продержаться. А что толку? Бьем в одно место, а они начинают новую атаку с другого. Ваши танкисты помогли. Тяжелый КВ из пушек и пулеметов огонь вел. Отогнал атакующих.

– Не помнишь, кто этим КВ командовал? – спросил Ерофеев.

– Нет, – отрицательно покачал головой сержант. – У нас возможности не было друг к другу бегать и знакомиться. Фрицы крепко напирали.

Видя, что «Клим Ворошилов» пройти в этом месте не даст, немцы обрушили на него огонь целой батареи 105-миллиметровок.

– Жутко смотреть было, – сказал один из артиллеристов. – Снаряды градом сыпятся. Разбили обе гусеницы, а потом фугасами начали броню проламывать. Экипаж до последнего держался, а потом двигатель вспыхнул. Огнеметчики под шумок подлезли и два баллона выпустили. Одного мы подстрелили, второй уполз, сучонок.

– Из ребят-танкистов никто не уцелел?

– Нет, – отрицательно покачал головой сержант. – Сгорели вместе с машиной. Ну а мы последние снаряды выпустили, взорвали гаубицу и стали пробиваться. Нас вначале человек двенадцать было во главе со взводным.

– В плен никто не пытался сдаться? – спросил Ерофеев.

– Может, кто и подумывал, но после всего, что видели и на своей шкуре испытали, настрой жесткий был. Насмотрелись! Взводный говорит: «У меня всего две обоймы, но если кто руки поднимет, не пожалею пулю для труса».

– Пятеро при прорыве погибли?

– Ага, – кивнул сержант. – Шли напролом. Под пулемет угодили, гранатами расчет закидали. В другом месте на вездеход наткнулись. Взводный из своего «ТТ» водителя в упор застрелил, а его немецкий офицер из автомата. Гранаты снова выручили. Нам несколько ящиков перед боем выдали – и «РГД» и противотанковые. Я противотанковой в десантный отсек засветил. Там трое пулеметчиков находились – вдребезги разнесло вместе с их МГ.

– Резвый ты парень? – усмехнулся механик Басов с оттенком недоверия.

– Так и было, – закивали остальные артиллеристы. – Там быстро действовать надо было.

Ерофеев оглядел небольшую шеренгу артиллеристов. Закопченных, в изодранных гимнастерках, повязки с засохшими пятнами крови. Вооружение – несколько карабинов, у двоих-троих противотанковые гранаты на поясе, у сержанта пистолет «ТТ» в кобуре.

– От погибшего взводного достался, – пояснил он. – Оружие у всех имеется, только с патронами туго. Расстреляли почти весь запас, пока прорывались. Если сможете, поделитесь, у ребят обоймы неполные, по два-три патрона в винтовке.

– Поделимся. По десятку штук выделим, а остальное в бою добудете. Голодные небось?

Сержант пожал плечами:

– Сутки не ели. Но еду выпрашивать как-то неудобно.

– Стеснительный парень, – засмеялся механик Захар Басов. – Мы с собой продовольственный склад тоже не возим. Но чем-нибудь поделимся с пушкарями. Как скажете, товарищ лейтенант?

– Надо подкормить. Целый день воевали и пробиться живыми сумели. Когда перекусите, в ручье, вон, обмойтесь и приведите себя в порядок. Басов, сержанту запасную гимнастерку выдели. Командир, а как оборванец ходит.

Семь уцелевших артиллеристов, хоть и голодные, но на еду не набросились. Сначала умылись, затем поделили консервы и сухари на равные порции и быстро подмели их.

– А на десерт, вон холодная водичка из ручья, – сказал Костя Савушкин.

– Мы бы покурили лучше.

– Во, постояльцы! Дайте закурить, а то жрать охота, сил нет. Тебя как зовут-то, сержант?

– Орехов Василий. Я вашему командиру докладывал.

– Значит, табачок кончился? У нас его тоже не густо.

– Хватит выделываться, – оборвал своего заряжающего старший сержант Лукьянов. – Отсыпем табачку. И ты, Костя свой кисет доставай, у тебя запас всегда имеется.

В этот момент неподалеку глухо ахнул выстрел тяжелой гаубицы. Все замерли.

– Похоже, «шестидюймовка», – определил Ерофеев. – Сворачивайте свои самокрутки – и по местам. Кажись, не мы одни тут в немецком тылу остались.

Отдались эхом еще несколько орудийных выстрелов, калибром помельче, застучал пулемет.

Самый опытный и самый старший по возрасту из ротных командиров в танковой бригаде, Михаил Филиппович Журов отражал немецкие атаки на правом фланге.

Журову недавно исполнилось сорок шесть лет, и носил он, несмотря на опыт и возраст, всего лишь капитанское звание. «Запятнанная анкета» – в Гражданскую войну Журов какое-то время служил в Белой армии.

Затем попал в плен и не был расстрелян красными, как остро необходимый специалист. С 1915 года служил в гаубичной артиллерии, где требовалась особая подготовка и грамотность. Такие специалисты были очень нужны.

Когда нужда в Журове отпадала, его увольняли в запас, но держали на примете. Специалиста по тяжелым шестидюймовым гаубицам найти было не просто. Да еще имеющего практический опыт, начиная с Первой мировой войны.

Долговязый, под метр девяносто, и такими же длинными цепкими руками, Петр Филиппович в обычный танк поместился бы с трудом.

Танкистом он стал по большой необходимости, когда в феврале сорокового года на Кировском заводе города Ленинграда был сконструирован диковинный танк КВ-2.

Любому советскому танкисту, которые, как и летчики, считались элитой Красной Армии, сразу приходило в голову слово «несуразность». А кое-кто, оглядев это сооружение, фыркал: «Сарай какой-то!»

Ведь в знаменитой песне «Три танкиста», которую распевала вся страна, среди многих звучных строф были и такие, точно отражающие силу и мощь танковых войск Красной Армии:

Мчались танки, ветер подымая,

Наступала грозная броня.

И летели наземь самураи

Под напором стали и огня.

Стремительность, напор, грозная броня! Не только самураи, а любой враг покатится наземь, когда мчится на них неукротимый танк, за рычагами которого сидит сам великий актер Николай Крючков!

Танкистов в стране хватало, а вот командиров для новых тяжелых машин КВ-2, вооруженных 152-миллиметровой гаубицей, остро недоставало.

Оглядев машину, которой ему предстояло командовать, капитан Журов вздохнул. На шасси КВ-1 была установлена массивная, похожая на короб, башня, в которой можно было стоять в рост. Высота нового «Клима Ворошилова» составляла без малого три с половиной метра, что давало некоторым острякам повод окрестить его «сараем».

Но, погоняв 52-тонную машину по полигону, капитан Журов убедился, что новый танк штука серьезная. Несмотря на большую массу, «Клим Ворошилов-2» уверенно развивал скорость 35 километров в час, а круговое бронирование составляло 75 миллиметров в толщину.

Такую обшивку из качественной путиловской стали пробить весьма сложно. По крайней мере, ни одна танковая пушка ее не возьмет. Одобрил бывалый артиллерист и гаубицу М-10, с приличным боекомплектом в тридцать шесть снарядов.

На учебных стрельбах тяжелые снаряды проламывали толстые железобетонные стены дотов, пробивали броневые плиты толщиной 8-10 сантиметров, чем сразу завоевали уважение экипажа.

Двигатель танка имел такие же недостатки, что и КВ-1, на что обратил внимание своего экипажа капитан Журов.

– Плохих двигателей не бывает, – изрек ветеран. – Попадаются никудышные механики и ленивые экипажи. За двигателем следить ежедневно и ежечасно.

Провел он и серьезный разговор начет «неуязвимости» нового танка.

– Семьдесят пять миллиметров брони пробить трудно, но у немцев достаточно другого эффективного оружия, – внушал экипажу капитан Журов. – Например, те же гаубицы, хотя прицельность у них так себе. Германцы имеют на вооружении сильные зенитки калибра 88 миллиметров. Нашу броню они могут пробить за полтора километра, но у них вес восемь тонн. На передовой их немного.

Танкисты слушали своего командира внимательно. Пустую болтовню он не любил, был смел в суждениях.

– Да и танк наш, несмотря на сильную броню, тоже имеет уязвимые места. Задний люк, по-моему, слишком великоват, а это ослабляет броневую защиту. Какая отсюда мораль?

– Не поворачиваться к фашисту задом! – вразнобой выкрикнул экипаж.

– Точно! Далее… четыре наружных топливных бака. Поймаем очередь зажигательных пуль, и вспыхнет наша солярка, как миленькая. Но это еще не смертельно. Баки можно сковырнуть. А что самое уязвимое для нашего танка?

Кто-то пожал плечами, другой упомянул про боеприпасы.

– До боезапаса дотянуться еще надо, – отрезал Журов. – Он за броней спрятан.

– Гусеницы, наверное, – сказал механик-водитель.

– Во, в самую точку попал! Запомните одну истину и на носу ее зарубите. Неподвижный танк – мертвый танк. Гусеницы, ну и колеса, беречь как зеницу ока. Колеса у нас массивные, двойные. А вот гусеничную ленту удачным попаданием даже 50-миллиметровый снаряд надорвет. На такой продырявленной ленте полста шагов не проедешь – под тяжестью машины на две части разойдется.

Комиссару бригады такие рассуждения не нравились. Вызывал Журова к себе и выговаривал, что подобные разговоры ослабляют боевой дух экипажа.

– Товарищ комиссар, вы, конечно, как всегда правы, – не вступал в спор покладистый капитан. – Но люди должны знать, с чем столкнутся в бою.

Вчерашний бой, как и для других подразделений бригады, был для роты Журова тяжелым. Под огонь противотанковой батареи угодили два легких Т-26 и «тридцатьчетверка». Оба «двадцать шестых» от попаданий 50-миллиметровых снарядов, сгорели.

По приказу командира бригады Журов со своим гаубичным тяжелым танком вперед не лез, но видел, как вспыхнули оба бензиновых Т-26. Из подбитых машин выскакивали танкисты, некоторые сгорали живьем, других добивали из пулеметов.

Подбитая «тридцатьчетверка» и подоспевший на выручку КВ-1 разнесли две немецкие пушки, остальные торопливо сменили позиции и временно замолчали.

«Клим Ворошилов» взял подбитую «тридцатьчетверку» на буксир, но смог протащить лишь метров семьдесят. На пути попалась низина, оба танка завязли.

Механик КВ-1, опытный сержант, на малом газу понемногу выбирался наверх. Но когда обе машины оказались на пригорке, по ним ударило из своей 75-миллиметровки замаскированное штурмовое орудие.

«Тридцатьчетверка» задымила, снаряд угодил в слабо защищенную кормовую часть. Из-под решеток жалюзи выбивались пока еще небольшие языки пламени. Двое танкистов выскочили с огнетушителями – было жалко терять новую машину. «Тридцатьчетверок», как и КВ, насчитывалось в бригаде не так и много.

Следующий снаряд, выпущенный «штугой», оторвал одному из танкистов руку и ударил в башню танка. Второй танкист потушил огонь и торопливо перетягивал жгутом обрубок руки своему товарищу.

«Штугой» управлял молодой настырный лейтенант, награжденный Железным крестом. Он вывел машину из-за деревьев, намереваясь выстрелить еще раз. Но КВ-1, развернув башню, опередил его.

Трехдюймовая болванка ударила штурмовое орудие под брюхо и пробила броню. На дымящемся жалюзи «тридцатьчетверки» лежали двое танкистов. Кажется, обе машины уходили от опасности.

Но случилось то, что нередко происходило с тяжелыми машинами «Клим Ворошилов» при усиленной нагрузке. Двигатель КВ работал на износ, вытаскивая из вязкой почвы «тридцатьчетверку», экипаж одновременно вел огонь.

Раздался скрежет – не выдержал и лопнул один из узлов коробки передач. Обе машины застыли на месте. И сразу посыпались снаряды. Стервятники быстро находят обреченную жертву.

Из-за деревьев, то появляясь, то исчезая, вела огонь еще одна «штуга». Подоспел танк Т-4, а артиллеристы подкатывали свои уцелевшие 50-миллиметровки.

Остановившийся в бою танк – мертвый танк. Эту истину знают все танкисты, хотя порой им удается вырваться из ловушки.

Танковая рота капитана Журова гибла на глазах своего командира. «Тридцатьчетверка» горела, расстилая облако черного дыма. «Клим Ворошилов» разворачивая башню, ловил вспышки и посылал снаряд за снарядом.

Механик с помощником пытались починить двигатель, скрепить какие-то детали, чтобы добраться хотя бы до ближайшего укрытия. Им вроде бы это удалось, мотор взревел, продвинул тяжелую машину на несколько шагов и снова замолк.

Впрочем, даже отремонтированный двигатель уже ничем бы не смог помочь экипажу. Снаряды разорвали гусеницу, вывернули одно из колес. Бронебойные болванки били в корпус, башню, высекая снопы искр.

КВ дергался как живое существо и отвечал огнем своей «трехдюймовки» и пулеметов.

– Иду на помощь, – сумел докричаться до него Михаил Журов.

Это оказалось не так просто. Заметный издалека, трехметровый КВ-2 со своей массивной башней сам сделался объектом обстрела. Чтобы остановить идущий напролом огромный танк, немцы не пожалели перебросить на тягачах два 150-миллиметровых орудия.

Полугусеничные, открытые сверху тягачи «Краус» уже остановились на выбранной позиции. Расчеты отцепляли орудия, способные посылать 38-килограммовые снаряды.

Немцы всегда старались беречь свою технику, но здесь пошли на риск. Вооруженный шестидюймовой гаубицей, тяжелый танк мог наделать дел, если прорвется в глубину обороны и присоединится к своему собрату КВ-1.

В данной ситуации риск себя не оправдал. Старый артиллерист Журов сам сел за прицел и с расстояния в четыреста метров послал снаряд, который перевернул лафет немецкого орудия и раскидал расчет.

Недостатком гаубицы М-10 была ее невысокая скорострельность, 3–4 выстрела в минуту. Расчет второго немецкого орудия уже загонял массивный сошник в землю и разворачивал ствол. Если он опередит КВ, то наверняка не промахнется.

Журов видел, как нервничал его экипаж. Черный зрачок немецкого орудия ловил приближавшийся русский танк.

Капитан Журов за долгую свою службу не достиг высоких званий или должностей. Единственной наградой, которую он получил от командования, был именной револьвер за меткую стрельбу его батареи, когда прорывали в 1920 году укрепления Врангеля в Крыму.

Стрелок Михаил Филиппович Журов был отменный. Вычислял за считаные минуты расстояние до цели, траекторию полета снаряда, количество порохового заряда в объемистой гаубичной гильзе. Поэтому в самые сложные моменты сам наводил гаубицу на цель и нажимал на спуск.

Фугасный снаряд, выпущенный с короткой остановки, оглушил грохотом выстрела весь экипаж, а светящаяся точка фугасного снаряда унеслась к цели со скоростью 510 метров в секунду. Выстрел и взрыв прогремели одновременно. Фугасный снаряд весом 40 килограммов угодил под одно из колес немецкого орудия. Кто обозвал КВ-2 «сараем»?

Взрыв вырвал и отбросил далеко в сторону колесо. Сорвал щит и, переломив массивную ось, выбил из креплений ствол вместе с откатником.

Из расчета уцелели два подносчика боеприпасов, которые убегали прочь. Но меткая стрельба не спасла КВ-1, на помощь которому шел ветеран Журов со своим экипажем.

С двух сторон к «Климу Ворошилову» подбежали саперы с плоскими магнитными минами. Первая группа забыла в горячке про кормовой пулемет в башне танка и угодила под очередь «дегтярева».

Вторая группа из трех опытных саперов свою задачу выполнила. Две магнитные мины пробили броню, загорелась солярка.

Успели выскочить командир машины, механик-водитель и заряжающий. В горячке погнались за немецкими саперами. Навстречу ударили автоматные очереди. Силы были неравные. У экипажа имелись только «наганы», а саперы, не жалея пуль, опустошали магазины своих МП-40. Но уже приближался тяжелый КВ-2, и саперы исчезли среди деревьев. Гаубичный снаряд мог разнести в клочья всех троих. Рисковать немцам было ни к чему, порученную задачу они выполнили.

Капитан Журов на своем тяжелом КВ-2 тоже не смог пробиться из окружения. В горячке боя он посчитал, что наступление бригады продолжается, и углубился в тыл противника.

Когда понял, что находится далеко от своих, прорываться было уже поздно. Механик-водитель показал на поврежденную взрывом гусеницу.

– Если попремся ночью по колдобинам, порвем звенья окончательно.

На малом газу КВ-2 ушел в сторону от места боя и затаился в сосняке. Хотя слово «затаился» не очень-то подходило к машине высотой три метра с массивной, заметной издалека башней. Вместе с Журовым находились уцелевшие танкисты из «тридцатьчетверки» и КВ-1, десяток пехотинцев.

Ночь практически не спали. С включенными фарами прошли несколько немецких танков и бронетранспортеров. Лучи света выхватывали накрытый ветками КВ-2. Все были уверены, что немцы их обнаружат. Но вражеские машины прошли буквально в сотне шагов, ничего не заметив.

– Спокойнее, ребята, – тихо говорил Журов. – После такой мясорубки им не до нас.

Видимо, опытный капитан был прав. Немцы собирали своих раненых, перекликались, затем все затихло.

Утром, едва рассвело, обрабатывали раны у своих пострадавших товарищей, подсчитывали боеприпасы и ждали решения капитана.

– Надо уходить, – переговаривались бойцы. – Нашу громадину быстро обнаружат.

Вернулись посланные капитаном разведчики проверить, есть ли поблизости немцы. Сержант, командир отделения, докладывал:

– Напрямую к своим не выйдем. Фрицев в лесу хватает. Танки, орудийные батареи, пехота. Обозов скопилось много. Вчера, видно, надеялись, что без задержки пойдут вслед за танками, но ряшку мы им крепко набили. Готовятся к новому наступлению.

Конечно, стоять на месте они не будут. Танковая бригада сделала вчера все, что могла, и на сутки задержала продвижение немецких войск. Сегодня, даже если наши соберут все резервы, такого эффективного встречного удара не получится.

– Выйти, пожалуй, сможем только по тележной колее, – продолжал сержант. – По ней местные на повозках сено и дрова возят. В той стороне мы немцев не видели, хотя с полчаса наблюдали. Может, проскочим.

Прибежал один из постовых и доложил:

– Товарищ капитан, немцы появились. Конная батарея и пехота. Если не поспешим, угодим под огонь.

Когда заработал пускач, а затем шестисотсильный двигатель, Журов тоскливо подумал, что выбраться из этой мышеловки будет непросто. У него мелькнула мысль, отправить молодых ребят-пехотинцев самостоятельно. Может, сумеют потихоньку выбраться.

Но сразу же от этой мысли отказался. На жалюзи танка лежат четверо раненых и обожженных, им нужна помощь. Да и без разведки не обойдешься.

От их КВ-2 хоть и шума много, но гаубица и три пулемета помогут отбить нападение и пробиться. Поэтому советоваться и лишние разговоры на эту тему заводить не стал. Журова поддержали большинство бойцов.

– Гуртом пробиваться надо. Поодиночке нас всех перебьют. Если что, с боем будем выходить.

Но трое красноармейцев решили по-своему. После вчерашнего жестокого боя им казалось безопаснее выходить мелкой группой. Кроме того, все трое запаслись немецкими листовками-пропусками.

– Если что, сдадимся. Ради чего гибнуть, когда немцы верх берут? Ради сраного колхоза, где ничего не платят, а только палочки-трудодни рисуют.

Так, распаляясь, убеждал себя и двоих спутников красноармеец лет тридцати пяти. В общем, каждый выбрал свою дорогу.

Тем временем у подножия холма открыла огонь артиллерия. Немцы продолжили наступление.

Дорога, вернее тележная колея, по которой двигался «Клим Ворошилов-2» и торопливо шагали бойцы, петляла среди пойменного луга, поросшего ивами, старыми ветлами и кустарником.

В одном месте наткнулись на немецкий пост. Двое солдат во главе с фельдфебелем из полевой жандармерии дежурили здесь со вчерашнего дня. У них имелся пулемет, и вечером они неплохо отстрелялись по группе отступавших красноармейцев.

Будь это обычный пехотный пост, немцы, скорее всего, взяли бы красноармейцев в плен. Но полевые жандармы обычно всегда действовали более жестоко. Они привыкли к расстрелам, карательным операциям и без колебаний открыли огонь из своего пулемета МГ-34.

Скорострельный МГ (14 выстрелов в минуту) буквально скосил полтора десятка красноармейцев, большинство из которых были контужены или ранены.

Несколько человек упали на траву и закричали, что сдаются. Кто-то тянул руку с пропуском-листовкой.

– Целый день по нашим солдатам стреляли, а теперь сдаются, – засмеялся фельдфебель. – Всем встать!

Поднялись пять-шесть бойцов. Кто-то зажимал простреленную руку, кто-то молился. Другие кричали:

– Сталин капут! Сдаемся.

– Жиды, комиссары есть? – спросил фельдфебель.

– Нет, – крикнули в ответ, – мы простые солдаты!

– А оборонялись как фанатики.

И, не дожидаясь ответа, фельдфебель нажал на спуск своего автомата.

Упал один, другой красноармеец, остальные метались под огнем и тоже падали один за другим.

В донесении по рации фельдфебель доложил, что пост принял бой с отступающим взводом русских пехотинцев. Все они были уничтожены. Захвачены трофеи – восемнадцать винтовок и патроны к ним. Потерь среди личного состава нет.

Трудно судить этот взвод. Они шли, торопясь, не заметили засаду, а когда по ним открыли огонь, не осмелились дать отпор, хотя все имели винтовки. Тяжелый бой сломил их, они хотели лишь одного, спасти свои жизни, но остались лежать в подсохшей сентябрьской траве.

Увидев тяжелый русский танк, фельдфебель связался со своим начальством по рации и доложил:

– Из окружения выходит большой русский танк и группа солдат.

– Какой именно танк? Т-34?

– Нет, гораздо крупнее и с массивной рубкой. Там, кажется, установлена гаубица.

– Снимай пост и следуй на расстоянии за русским «мамонтом». Это «Клим Ворошилов-2», наши специалисты интересуются им. Докладывай, куда он движется, и смотри, не упусти его.

Фельдфебель быстро свернул пост и на скорости ушел вперед по извилистой степной дороге. Вначале он старался держаться в пределах видимости, чтобы не упустить русский танк, но пулеметная очередь, едва не перехлестнувшая мотоцикл, заставила его уйти подальше.

Между тем дорога стала более накатанная, показалась железнодорожная насыпь, а еще через полчаса Журов понял, что приближается к небольшой железнодорожной станции.

Оставалось два выхода. Обойти ее стороной, все больше удаляясь от линии фронта или прорываться через переезд и уходить напрямую к своим.

Первый вариант был опасен тем, что, удлиняя путь, танк мог просто затеряться среди перелесков. А когда опустеют топливные баки, машина застынет на месте и будет наверняка обнаружена. Ну что же, танк можно будет взорвать и уходить к своим пешим ходом, вынося на себе двоих тяжело раненных.

Рискованно, но шансов уцелеть куда больше, чем прорываться через станцию, где наверняка имеется артиллерия, сосредоточена пехота, возможно стоят в ожидании наступления танки.

Михаил Филиппович Журов всегда старался избегать ненужного риска. Но, взвешивая оба варианта, все же пришел к выводу, что пешим ходом из вражеского тыла им не выйти. Здесь нет сплошных лесов, а в степи их группу легко окружат, а дальше смерть или плен.

Да и бросать исправный танк, когда имеются боеприпасы и возможность прорваться…

– Куда дальше двигаем? – спросил механик-водитель Болотов Тимофей.

– У нас одна дорога, – отозвался Журов. – Вперед, к своим.

Капитан высунулся из люка и отрывисто довел до всех свое решение:

– Мы в окружении. Петлять и прятаться – не хватит горючего. Да и позорно… Принимаем бой и прорываемся через станцию.

Капитана поддержали несколько человек. Остальные молчали, взвешивая шансы на успех. Но командир принял решение, и согласно Уставу, его требовалось выполнять.

– Горючего-то хватит? – спросил кто-то из пехотинцев.

– Если двинем через станцию, то хватит. В степи застрянем километров через двадцать. Всем зарядить оружие.

– А что с ранеными делать?

– Пробьемся мы, вывезем и раненых, – коротко ответил Журов.

Группе повезло, что мотоциклисты, потеряв русский танк, за которым были обязаны следить, не сообщили о том, что тяжелая русская машина с десантом на броне идет прямиком к переезду.

Его охранял пост из пяти-шести солдат во главе с фельдфебелем, пулеметный расчет и 37-миллиметровая зенитная пушка.

Подбить тяжелый КВ-2 она бы не смогла. Но если бы зенитчикам вовремя сообщили о приближающемся русском танке, они могли бы доставить много хлопот. Эта малокалиберная пушка обладала высокой точностью стрельбы, а бронебойный снаряд, имея начальную скорость 800 метров в секунду, был способен пробить броню толщиной три сантиметра.

Учитывая, что зенитка была способна выпустить в минуту 80 таких снарядов, расчет мог вполне повредить гусеницы даже такого мощного танка, как КВ-2.

Но для этого требовалось сменить позицию, замаскировать пушку и приготовиться вести огонь бронебойными снарядами. Из-за трусости скрывшегося мотоциклетного патруля пост на разъезде просто прозевал русский танк.

В Красной Армии насчитывалось к началу войны около двухсот танков КВ-2. Очень малое количество по сравнению с другими машинами. Многие немецкие артиллеристы (не говоря о пехоте), вообще не знали о его существовании. Зато танковые войска вермахта были насыщены бронированными машинами всевозможной модификации из завоеванной Европы.

Так, кроме легких чешских танков, вермахт использовал в боевых действиях тяжелые французские танки В-1 фирмы «Рено», массой 30 тонн, вооруженных двумя орудиями и пулеметами. Часть этих машин была переоборудована в огнеметные танки и самоходно-артиллерийские установки.

При таком обилии разнокалиберной техники немецкий пост на разъезде мог принять КВ-2 за один из трофейных танков «панцерваффе». Тем более бывалый командир Журов действовал спокойно и осторожно.

Капитан сумел пристроиться к трем громоздким бензовозам «Ман» и шел, прикрываясь завесой пыли. Цистерны на посту приостановили лишь на минуту. Патруль знал, что они пустые и направляются на станцию за бензином.

На войне многое решает случайность. Капитан Журов сумел хладнокровно пристроиться к бензовозам, зенитчики наблюдали за небом, а фельдфебель на головной машине уже заканчивал короткий разговор со старшим поста, тоже фельдфебелем.

Вдруг тот разглядел среди оседающей пыли силуэт необычного танка.

– Откуда такая громадина? – спросил он у бензовозчика. – Новая машина?

– Где? – вытянул шею фельдфебель. Стараясь получше разглядеть чужака, распахнул кабину и встал на подножку. – Это не наш, надо проверить.

– Не русского же вы на хвосте притащили? – засмеялся старший на посту. Но веселье его длилось недолго.

Фельдфебель тоже не разглядел обгоревшую, покрытую пылью звезду на чужом танке, но различил русские каски, чужую военную форму, ботинки с обмотками.

– Аларм! Тревога!

Уже бежал к радиостанции посланный им солдат, а зенитный расчет, привыкший действовать слаженно и быстро, разворачивал тонкий ствол своей скорострельной пушки.

– Заряжай бронебойными! – неслась команда.

Журов, не желая поднимать лишний шум (выстрел его гаубицы услышат на всей станции), толкнул механика:

– Тимоха, дави зенитку! Успеешь?

– Успею, товарищ капитан.

Двадцатипятилетний тракторист из-под Пензы давно привык к рычагам машины и двинул тяжелый танк одним рывком. Набирая скорость, подмял под себя отчаянно кричавшего фельдфебеля и понесся на капонир, в котором стояла зенитка.

Ее расчет уже разворачивал ствол, в лоток легла вторая обойма с шестью бронебойными снарядами. Быстрее! Немцы не суетились и не выкрикивали свое бесконечное «Шнеллер!» («Быстрее!»). Все действовали слаженно, но огромный русский танк с ревом приближался.

Первым не выдержал подносчик боеприпасов. Выронил лоток и, пригнувшись, побежал прочь. Расчету зенитки не хватило каких-то секунд. Пятидесятитонная масса металла наехала на край поворотного круга, механик-водитель Тимофей Болотов сбавил скорость и резким разворотом снес, исковеркал ствол с лафетом, подмял сразу двух или трех зенитчиков.

Наезжать гусеницами на двухтонную пушку механик не рискнул – гусеничная лента самое уязвимое место в любом танке. Звенья перебивают даже точным попаданием из противотанкового ружья, а разогнавшаяся по инерции машина довершает дело, разрывая и скручивая гусеницу.

Что тогда говорить о скорострельной пушке? Наводчик не стал бы пытаться пробить броню «Ворошилова» (знает, что бесполезно), но успел бы выпустить с десяток снарядов по гусеницам и остановить машину даже в нескольких шагах от зенитки.

Но этого не произошло. Тимофей Болотов сплющил, сровнял с землей пушку и снова увеличил скорость, разламывая траками щебенку.

– Через переезд и прямо, – показывал направление Журов.

Пулеметный расчет, не рискнувший высовываться, открыл огонь вслед. С брони упал на дорогу боец, прошитый пулеметный очередью. Но соскочившие следом артиллеристы из погибшей гаубичной батареи дружно, как привыкли действовать всегда, швырнули в окоп несколько гранат.

Когда заглянули вниз, увидели разбитый остов МГ-34 и тела пулеметчиков.

– Поспешили! – с сожалением сказал сержант Василий Орехов. – И пулемет, и автоматы бы пригодились. Может, кто глянет?

Один из артиллеристов, стараясь не смотреть на изорванные тела немецких пулеметчиков, нашел единственный уцелевший автомат и несколько магазинов к нему.

Надо было спешить, пока немцы не опомнились. Танк миновал переезд и шел по улице вдоль железной дороги. Навстречу попадались грузовые машины, повозки, на «Ворошилова» особого внимания не обращали.

Капитан Журов не сомневался, что на стрельбу у переезда обязательно отреагируют. Тыловики следуют по своим делам, но станцию охраняют, и необычного вида танк не пропустят. Тем более на броне сидели люди в советской военной форме.

Два мотоцикла «цундапп» шли навстречу. Журов понял, что это патруль, который направили разобраться со стрельбой. На мотоциклах сидели опытные солдаты полевой жандармерии. Они догадались, что это русский танк, круто развернулись, и оба «цундаппа» нырнули в переулок.

В течение нескольких минут они наверняка передадут информацию в свой штаб. Тогда жди уже не мотоциклов с пулеметами, а чего-нибудь посерьезнее.

Капитан не собирался начинать здесь бой и рассчитывал миновать станцию без лишнего шума. Дай бог, чтобы не подвел двигатель и не успели среагировать в местном штабе.

– Снять каски, – с запозданием передал он приказ. – Сидеть тихо и никакой стрельбы.

По краю дороги шагал пехотный взвод. Десятка три солдат во главе с фельдфебелем, пулеметы на плечах, а следом повозка со взводным имуществом. Взвод слегка посторонился, пропуская тяжелый танк, затем послышались удивленные крики.

– Русский «панцер»!

– Наверное, трофейный.

– Разуй глаза! На броне сидят солдаты в советской военной форме.

– Танки в одиночку не ходят. Русские, наверное, прорвались.

Конечно, никто из наших бойцов не разобрал дословно сказанное. Но все догадались, о чем идет речь. Журов видел, как занервничал экипаж, и весело объявил:

– Через десяток минут мы отсюда вырвемся. Тимоха, не жми слишком на газ. Фрицы пока не хватились, только расчухиваются.

Хорошо зная порядки в германской армии еще с прошлой войны, капитан Журов понимал, что долго чухаться немцы не будут. Наверняка уже звучат команды перехватить неизвестный танк. Поднимают по тревоге артиллерийские расчеты, находящиеся поблизости танки.

Немецкая военная машина отлажена до винтика. Сейчас главное – кто кого опередит. Журов не хотел прибавлять скорость. Несущийся куда-то танк вызывает подозрения. Но скорость все же придется увеличить.

– Тимофей, прибавь пяток километров. Двигатель не перегрелся?

– Нормально, товарищ капитан. Пяток километров добавлю… можно и побольше.

– Достаточно. Мы же ни от кого не убегаем, а катим по своим делам.

– Скоро эта станция кончится? – бормотал Тимофей Болотов. – Кажись, уже крайние дома видны.

Но до крайних домов оставалось не меньше чем полкилометра. А впереди вдруг возникло неожиданное препятствие. Одно из тех, которые часто возникают на войне, резко меняют планы и отнимают жизнь у людей, уже поверивших в свою удачу.

Дорогу впереди перегородили несколько бензовозов. Это были огромные «Маны», не уступающие им по размеру «Матирусы» и чешские грузовики «Татра», в которые по сходням вкатывали бочки с горючим солдаты железнодорожной службы.

Машины заправлялись из железнодорожного состава. Водитель «Мана» захлопнул крышку, проверил крепления и, спрыгнув на землю, не спеша, зашагал к кабине. На его место уже нетерпеливо втискивался «Магирус».

Водители обменивались несколькими фразами, чему-то посмеивались и отмахнулись от очередного бензовоза, который торопился занять свое место для заправки. На дороге на какое-то время возникла пробка.

Чтобы не столкнуться с бензовозами, миновать ее можно было только с правой стороны – слева стоял железнодорожный состав. А справа, за оградой, находились дома железнодорожников. Длинные как бараки, сложенные из красного кирпича.

Там бегали дети, какая-то женщина развешивала белье. Немцы на них внимания не обращали, торопились вывезти бензин. Ограда была сложена из кирпича и деревянных брусьев. Кроме того, возле ограды лепились сараи, еще какие-то постройки, курятники, опутанные проволокой. На металлических столбах висели фонари.

– Завязли, – не дожидаясь вопроса капитана, тоскливо проговорил механик-водитель Тимофей Болотов. – Легче бетонную стену проломить, чем эту мешанину преодолеть.

– А если на малом ходу… осторожно?

– Не получится, Михаил Филиппович. Если даже гусеницы не порвем, проволока на валы намотается. Завязнем, как щука в сетке. Дома рушить… жалко людей жилья лишать, да и риск большой, что застрянем. Стены, вон какие толстенные.

Работа возле цистерн приостановилась. Все смотрели на приближающийся танк. А Журов разглядел две счетверенные 20-миллиметровые установки на платформах соседнего эшелона. Восемь стволов разворачивались в сторону КВ, а паровоз-«кукушка» тянул батарею, выбирая место, откуда можно будет открыть огонь без риска угодить в цистерны.

Мелкие снаряды этих зенитных автоматов не пробьют броню КВ. Но снарядов будет очень много. Скорострельность каждой счетверенной установки почти 500 выстрелов в минуту.

Они не оставят ни одного живого бойца на броне, могут угодить в смотровые щели. Плотный огонь с расстояния полторы сотни метров может много чего натворить. В опасные минуты капитан Журов умел принимать быстрые и оптимальные решения. Он видел, что бойцы уже спрыгнули на землю, прятались за танком, некоторые прыгали в кювет.

Фугасный снаряд прошил наполовину опустошенную цистерну с бензином. Взрыв и клубок пламени разорвало ее как жестянку. Огонь перекинулся на соседнюю цистерну. Горел и пытался выбраться из огня тяжелый бензовоз «Ман».

На площадке, где грузились машины, творилось что-то невообразимое. Загорелись еще два бензовоза. Один сумел вырваться и на полной скорости ушел от огня. У другой машины отказал двигатель, лопались охваченные языками огня шины.

Водитель, срывая с себя тлеющую куртку, бежал прямо на танк. Винтовочные выстрелы вырвали клочья куртки на спине и опрокинули его на дорогу. Открыли огонь обе зенитные установки. Восемь стволов били по «Климу Ворошилову», высекая искры и рикошетя от брони.

Зенитчики знали, что из этой схватки им не выйти живыми. Но их долг был защищать цистерны. Если они бросят состав на произвол судьбы, то будут расстреляны за трусость.

Загорелся бак с соляркой на борту КВ-2, но это ничего не решало. Одну из установок разнесло взрывом фугасного снаряда, по второй били танковые пулеметы.

– Уходим, – дал команду Журов, посылая снаряд еще в одну цистерну.

Наполненные доверху емкости загораются или детонируют порой не сразу, даже после попадания тяжелого снаряда. Экипаж «Ворошилова» и бегущие рядом красноармейцы видели, как из двух отверстий, как вода из водокачки, хлещет прозрачный зеленоватый бензин.

– Стреляйте, чего смотрите! – кричал кто-то.

Но струйка горящего бензина, которая текла вдоль рельсов, соединилась с горючим, бьющим из продырявленной цистерны. Сначала полыхнуло пламя, а затем взорвались бензиновые испарения и десятки тонн горючего, оставшегося в цистерне.

Даже сквозь броню экипаж почувствовал жар. Раскаленный воздух поднял вихрь сухой травы, мусора и превратился в огненный столб.

Танкисты, обжигая руки, сковырнули горящий запасной бак с борта. Один из них упал, срезанный автоматной очередью.

– Всем на свои места! – крикнул капитан Журов.

Со своим ростом он высунулся из люка по грудь. Пуля вырвала кусок пробки из шлема. Капитан выругался и приказал всадить снаряд в уцелевшую зенитную установку.

Развернувшись на пятачке, танк изменил первоначальный маршрут. Надо было объехать дома, отыскав какой-нибудь переулок. Но это оказалось не просто – всполошились все немецкие подразделения, находившиеся на станции.

Ближайший проулок уже перегородил «панцер» Т-4. Снаряд, выпущенный из 75-миллиметровой пушки, ударил в орудийную подушку КВ-2 и, уходя рикошетом вверх, вырвал кусок брони.

Хуже того, была нарушена система вертикальной наводки. Ответный снаряд прошел в метре над башней Т-4, а Журов, мгновенно реагируя, уже командовал:

– Задний ход!

Второй снаряд, выпущенный Т-4, прошел рикошетом вдоль башни. Экипаж отчетливо услышал звук металла, разрывающего человеческое тело.

КВ-2 снова изменил направление. Даже если бы он подбил Т-4, то немецкий танк все равно бы перегородил переулок. Артиллеристы из гаубичного дивизиона молча смотрели на то место, где минуту назад прижимался к броне их товарищ. От него осталось лишь кровавое пятно, а разорванное туловище раскидало по щебенке.

– Впереди две «полусотки», – предупредил командира наводчик.

– Вижу. По моему сигналу останавливаемся и сразу два выстрела с короткой остановки.

Все дороги были заблокированы. Немецкое командование точно не знало, сколько русских танков ворвалось на станцию. Сумятицы добавляли горящие цистерны и бензовозы.

Было поднято по тревоге все, что имелось под рукой. 50-миллиметровые пушки не в состоянии пробить броню КВ, но немцы пока еще не определили, какие танки используют русские. Приземистые противотанковые «гадюки» способны подбить «тридцатьчетверку» за 500–700 метров.

Но появления огромной машины лейтенант, командир противотанкового взвода, не ожидал. Он растерялся и дал команду открыть огонь, едва увидел русский танк.

– Рано! – воскликнул опытный фельдфебель. – Это «Клим Ворошилов» с броней семь сантиметров. Надо подпустить ближе и целиться в гусеницы.

– Он нас раздавит, – невольно вырвалось у молодого лейтенанта. – Огонь!

Михаил Филиппович Журов хорошо знал сильные и слабые стороны своего танка. Машина шла под огнем. Один, затем другой бронебойный снаряд ударили в рубку.

Но в запасе КВ оставалось слишком мало снарядов, чтобы затевать перестрелку. Фугас, выпущенный с расстояния четырехсот метров, взорвался перед стволом 50-миллиметровки, согнул его и выбил из креплений. Пушку перевернуло, а расчет раскидало в разные стороны.

Комок твердой земли ударил двадцатилетнего лейтенанта в лицо и опрокинул на спину. Зажимая ладонями рану, он пытался отдать новую команду, но был не в состоянии говорить.

Фельдфебель, командир второго орудия, оказался более хладнокровным.

– Цель – гусеница этого монстра. Огонь!

Пушка успела выпустить два снаряда, прежде чем шестидюймовый фугас разнес ее на части. Но экономя немногие оставшиеся снаряды, капитан Журов недооценил меткость немецких артиллеристов.

Бронебойная болванка, массой два килограмма, летевшая со скоростью 800 метров в секунду, перебила одно из звеньев правой гусеницы.

Механик Тимофей Болотов всем телом почувствовал этот опасный удар. Машину повело в сторону – было также повреждено ведущее колесо. Фельдфебель, один из немногих уцелевших в расчете, уползал, волоча перебитую ногу, и грозил русскому танку кулаком.

Не дожидаясь команды, сержант остановил машину.

– Товарищ капитан, надо глянуть.

– Вылезаем, глянем.

Оба танкиста сразу поняли, что надо срочно скреплять звенья, иначе гусеница просто развалится через сто-двести метров. Пробитое колесо замедлило ход, но это не смертельно.

Однако то, что можно было в спокойной обстановке починить за четверть часа, оказалось очень не просто сделать под пулями.

Вели огонь из карабинов и автоматов уцелевшие немецкие артиллеристы. Вскоре заработал пулемет, установленный в подвале разрушенного дома. Пули звенели, рикошетили от брони. Ранило младшего механика, а через минуту был убит пулей в голову еще один боец.

– Заткните пасть этому пулемету! – крикнул капитан.

Гулко ахнула гаубица, завалив амбразуру. Но через полминуты пуля пробила плечо Михаилу Журову. Рана сильно кровоточила, ее туго перетянули бинтами, но капитан вырывался из рук и пытался помочь механику.

– Да я уже заканчиваю, Михаил Филиппович, – вытер пот со лба сержант. – Сейчас двинемся.

Обычно спокойный и рассудительный, капитан Журов торопил танкистов, словно предчувствуя опасность.

– Тимоху берегите. Без механика пропадем.

Наконец закончили ремонт. Тела погибших положили на броню. КВ-2 двинулся к выезду со станции, но все дороги были перекрыты. Вели огонь противотанковые пушки, минометы. Вынырнул из-за угла Т-4 и, быстро прицелившись, выпустил снаряд.

Удар в башню встряхнул машину, но броню не пробил, хотя немец стрелял каким-то усиленным зарядом. Оплавленная вмятина была размером с кулак.

– Ребята, вперед, – хрипел, теряющий сознание, Журов. – Прорвемся.

Т-4 вынырнул снова. Он стрелял, целясь в одно и то же место. Еще одна вмятина появилась в нескольких сантиметрах от первой. Их соединяла извилистая трещина. Стало ясно, что третьего попадания, если оно будет таким же точным, броня не выдержит.

Экипаж Т-4, предчувствуя успех, вылетел на пригорок, чтобы выпустить очередной снаряд. Не успел. Остановившийся «Клим Ворошилов» поджидал немецкий «панцер» с одним из последних оставшихся снарядов в стволе.

Фугас взорвался под брюхом Т-4. Проломил броню, выбил несколько колес и разорвал гусеницу. Осевший на одну сторону «панцер» все же сумел выстрелить, но болванка ушла в сторону и, рикошетя, врезалась в стену кирпичного дома.

– Доигрался, паскуда!

– Тимоха, прибавь ходу. Больше никто не полезет.

Механик-водитель Тимофей Болотов не рискнул дать полный ход. Кое-как залатанная гусеница и вихляющее колесо могли подвести их в любой момент на ухабе. Сержант вел машину ровно, на средней скорости, тщательно объезжая выбоины и ухабы, встречающиеся на пути.

Опытный артиллерист Журов, наверное, заметил бы подстерегавшую их опасность. Но контуженый экипаж и бойцы, сидевшие на броне, не увидели, как в километре от них разворачивает свой хищный пятиметровый ствол зенитное орудие калибра 88 миллиметров.

На этом расстоянии снаряд знаменитой немецкой пушки «восемь-восемь» пробивал десять сантиметров брони. А оптика, рассчитанная на вражескую авиацию, ловила с большой точностью любую цель, тем более малоподвижную.

Раскаленная десятикилограммовая болванка пробила кормовую часть башни, разорвала тело командира орудия и смяла казенник гаубицы. Башня наполнялась дымом, горело какое-то тряпье.

Капитана Журова ударило всем телом о металл, сломало ребра.

– Всем покинуть танк, – прохрипел он. – Быстрее!

Успели выскочить механик-водитель и заряжающий, который вытащил через кормовой люк с помощью артиллеристов капитана Журова. Он, единственный из всех, понял, что произошло, и торопил выживших.

– Ребята… быстрее, если…

«Если хотите жить!» – хотел сказать капитан, но последнюю фразу произнести не сумел, изо рта текла кровь. Второй снаряд угодил в открытый кормовой люк, кромсая все внутри. Вспыхнули три оставшиеся снарядные гильзы с мешочками пороха. Сейчас рванут фугасные заряды!

Взрыв воспламенил остатки горючего, «Клим Ворошилов» горел, окутанный облаком дыма. К танку бежали солдаты местного гарнизона, завязалась перестрелка.

Михаил Журов приподнялся на локте, вытащил из карманов документы и наградной револьвер.

– Передадите нашим… уходите по ложбине, а затем вдоль речки… найдете дорогу. Ты, Тимоха, парень шустрый, выведешь людей.

Сержант согласно кивнул.

– Мы тебя вытащим, Михаил Филиппович.

Капитан покачал головой и выстрелил себе в висок. Все произошло настолько неожиданно, что минуту или две все молчали. Автоматные очереди заставили бойцов зашевелиться.

Забрав наградной «наган» и документы капитана Журова, бойцы побежали к речке, вдоль которой можно было уйти к своим.

Над станцией висело густое облако дыма, горели цистерны с бензином. Бойцов упорно преследовали и сумели оторваться от погони лишь четверо, в том числе сержант Тимофей Болотов.

– Какого человека потеряли, – с горечью сказал начштаба Воронин, перебирая документы погибшего командира роты Журова. – На станции он шорох навел. К награде его надо представить.

Комбриг Зайченко нервно курил папиросу.

– Какие сейчас награды! Половину бригады потеряли, немцы напирают, а отступать нам категорически запретили. Думай, где резервы брать, а не о наградах.

Глава 7

Особое задание

В середине сентября 1941 года Гитлером был утвержден план предстоящей операции «Тайфун». Предполагалось, что группа армий «Центр» подобно урагану или тайфуну сметет советскую оборону и войдет в Москву.

По-разному воспринимал немецкий генералитет этот очередной план. Согласно предвоенным, первоначальным замыслам, война в России должна была завершиться победой и разгромом Красной Армии в течение 8-10 недель. Однако прошло почти три месяца, а вермахт все глубже увязал в боях.

Конечно, уже была захвачена значительная часть европейской территории Советского Союза, Белоруссия, Украина. Но упорно сражался Ленинград, Севастополь, многие другие города.

30 сентября танковая группа генерал-полковника Гудериана в составе 15 дивизий (из них десять танковых и моторизованных) начали наступление на Орел и Брянск. Ее поддерживали почти все силы 2-го воздушного флота «люфтваффе».

Несмотря на упорное сопротивление советских войск, немцы, используя огромный перевес сил, прорвали Брянский фронт. 3 октября немецкие моторизованные соединения ворвались в Орел и двинулись дальше на Тулу. Фронт приближался к Москве.

В тот день, когда погиб капитан Журов, танковая бригада Зайченко понесла значительные потери, но в течение нескольких суток продолжала удерживать занимаемые позиции.

Лейтенант Ерофеев вместе с командиром БТ-7 Никитой Астаховым сумели выйти из окружения и вывести пехотную роту. Помогли не только везение и опыт. На первом фланге наши танки нанесли контрудар. Это помогло Ерофееву и его группе соединиться с основными силами бригады.

Подполковник Зайченко не преминул высказать Ерофееву свои претензии:

– Опять тебя искать пришлось.

– И долго меня искали? – не выдержал лейтенант. – Всю ночь? Выводить в темноте машины и людей я не стал. Весь лес немцами напичкан. А утром пошли на соединение с бригадой. Штурмовое орудие и бронетранспортер подбили.

– Вас всех после боя послушать, – раздраженно проговорил Зайченко, – так подбитых немецких машин не сосчитать.

– Разрешите идти? – не желая продолжать пустой разговор, козырнул Ерофеев. – Надо машины в порядок привести и горючим заправить.

– Ладно, не обижайся, воевал ты нормально. Пусть люди отдохнут, да и ты не слишком бодро выглядишь. Контужен?

– Тряхнуло раза два хорошо после прямых попаданий.

– Видел я следы от 75-миллиметровых болванок. Броню «тридцатьчетверок» они порой насквозь прошибают.

– Против КВ эти пушки слабоваты. Но ходовую часть из строя могут вывести, если зевнешь.

– Я слышал, фрицы специально против КВ свои тяжелые зенитки «восемь-восемь» подтягивают.

– Пока не встречались. Но знаю, что орудие сильное, за километр способно нашу броню просадить. Смотрим в оба. Если появятся, постараемся их опередить.

– Имей в виду, они из засады чаще действуют.

– Наслышаны.

– Ну, иди, отдыхай.

Лейтенант шагал к себе. Настроение, несмотря на всю тяжесть обстановки, поднялось. Вроде пустяк, нормально поговорил с командиром бригады, что раньше случалось нечасто, и на душе легче стало.

– Подожди, Федор, – догнал его адъютант из штаба. – В вашей роте командира нет, а мне сведения нужны о готовности машин и людей. И еще для доклада количество уничтоженной немецкой техники и живой силы.

– Спроси у Зайченко, он лучше знает.

– Хватит выделываться, мне остальные роты еще обойти надо.

– Я ротой не командую, а во взводе у меня два танка. Уничтожили за вчерашний и сегодняшний день два «панцера», одно штурмовое орудие и бронетранспортер.

– А немцев сколько уничтожили?

– Не считал. Напиши сто, подполковнику понравится.

Вмешался Никита Астахов:

– Чего ты к человеку пристал? За взвод он тебе отчитался, а ротным его никто не назначал. Вакантное место. Может, ты возглавишь? На петлицах у тебя танковые эмблемы, да еще штабной опыт.

После того как заправили машины, сели ужинать двумя экипажами. Разливая водку по кружкам, Федор коротко обронил:

– Давайте за Михаила Филипповича Журова и остальных погибших ребят выпьем. Пусть земля им пухом будет.

Молча выпили, принялись за кашу с редкими волокнами тушенки. Кормежка последние дни была так себе. Говорили, что снабжение нарушено.

– У «чмошников» оно всегда нарушено, – бурчал механик Захар Басов. – Посмотрел бы я, что они сами на ужин жрут. Спасибо, хоть водки подвезли. Наливать еще, Федор Михайлович?

– Наливай. За ваше здоровье выпьем. Сколько ребят хороших погибло.

В этот момент появился адъютант.

– Лейтенанта Ерофеева подполковник Зайченко вызывает.

Федор, вымотанный за последние дни, расстроенный гибелью Михаила Журова, выпил свою порцию водки, зачерпнул каши и, медленно пережевывая, ответил:

– Скажи, что лейтенант Ерофеев напился.

– Шутите, товарищ лейтенант? – засмеялся адъютант.

– Какие шутки? Устал, выпил и спать лег. Так и доложи. Обойдутся они там без «Ваньки-взводного». Чести для меня много.

Адъютант, круглолицый, в портупее и начищенных сапогах, помялся:

– Надо сходить, Федор. Опять меня подполковник пошлет, да еще с патрулем вместе.

– Вот под конвоем я и пойду.

Вмешался рассудительный механик Захар Басов, у которого старший сын был немногим моложе Федора.

– Не дури, Федя. Командир бригады, какой бы он ни был, – большой человек. Командующим армией лично назначен. Если вызывает взводного лейтенанта, то кочевряжиться не надо. Смелый ты парень, но не заедайся из-за личных обид.

– Ладно, пошли, – поднялся Ерофеев. – Мне ваше высокое начальство и на хрен не сдалось, но не хочу экипаж подводить. Да и тебя, штабную крысу, взад-вперед гонять не хочется.

– Ты чего такой злой? – удивился заряжающий Костя Савушкин. – Доложишься подполковнику и пойдешь к своей Клаве. Она уж небось соскучилась.

Весь экипаж дружно рассмеялся. Только адъютант, по званию тоже лейтенант, надулся из-за «штабной крысы». В самом начале войны он недели две командовал легким танком БТ-7. Побывал под огнем, а когда машину подбили, сумел как-то попасть в штаб бригады. Федор затянул потуже ремень, потрогал отросшую щетину (не успел побриться) и хлопнул адъютанта по округлому плечу:

– Ладно, пошли, товарищ адъютант. Никакая ты не крыса, а лейтенант бронетанковых войск. По фрицам стрелял? Ну тогда вообще герой, а тебя за взводными, как ординарца гоняют.

К удивлению Федора Ерофеева, кроме руководителей бригады, на куске брезента сидели командиры танковых рот.

– Товарищ подполковник, командир взвода Ерофеев по вашему приказанию явился, – четко отрапортовал Федор.

– Являются черти во сне, – улыбался подполковник Зайченко, но подковырка была добродушная, – а не командиры танковых рот.

– Я пока взводный.

– А с сегодняшнего дня командуешь второй танковой ротой.

За это трудное время, да еще под началом Зайченко и погибшего ротного Линько, Федору гораздо чаще доставалась ругань, подковырки, а зачастую и угрозы, если не выполнит какое-то задание. Уже забыл, что надо отвечать в таких случаях.

Слегка толкнув в ногу, тихо подсказал начальник штаба Воронин:

– … трудовому народу…

– Служу трудовому народу! – снова козырнул лейтенант.

– Ну и соответственно, присваивается очередное воинское звание «старший лейтенант», – продолжал Зайченко. – Три тяжелых КВ у тебя в роте – подразделение особое. Две «тридцатьчетверки», тоже немалая сила. Ну и легкие танки. Тут уж командиром, минимум старший лейтенант должен быть. Присаживайся, в ногах правды нет. Такое дело, я считаю, надо обмыть.

Адъютант разлил по кружкам водку. Зайченко оглядел присутствующих:

– Для старшего лейтенанта Ерофеева сегодня большой день. Утром он числился обычным взводным, а сейчас командир подразделения, которое в других частях приравнивается к батальону. И «потолок» соответственный – майор. Хоть и молодой у нас новый ротный, но если будет хорошо воевать, может вполне дослужиться до майорского звания. Справишься с ротой?

– Постараюсь, – бодро отозвался Ерофеев, хотя вся эта процедура его тяготила.

Неожиданно как-то все произошло. Обычно о новом назначении знают заранее, обсуждают кандидатуры. И повышает в должности Зайченко, как правило, людей, приближенных к нему, готовых выполнить любой приказ.

А тут подковыривал по каждому поводу, смотрел, как на сопляка. Хотя Федор полтора года назад полный курс училища закончил, и по возрасту не такой и зеленый – 23 года недавно исполнилось. В этом возрасте некоторые уже батальонами или дивизионами командуют. Подполковник продолжал держать в руках кружку, наверное, хотел напутствие какое-то дать. Прервал молчание начальник штаба Николай Антонович Воронин, который всегда относился к Ерофееву дружески, хоть и занимал высокую должность.

– Справится. В боях проявил себя решительным командиром. Парень толковый, инициативный. За это и выпьем.

Поужинать Федор толком не успел, да и перловка надоела. Здесь стол (вернее, брезент) накрыт был богато. Копченое сало, тушенка, жареная картошка в большой сковороде, соленые пупырчатые огурцы, яблоки.

– Что, глаза разбегаются? – засмеялась Ирина Новикова, врач-лейтенант из бригадной санчасти, подруга начальника штаба, из-за которой Воронин устроил свару на танцах.

– Я не голодный сюда пришел, – резко отозвался Федор.

И вместо копченого сала с аппетитной мясной прожилкой, к которому потянулся было, отломил кусочек хлеба. Ирина почувствовала, что сказала не то, и протянула ему бутерброд.

– Я же сказал, что не голодный. С экипажем перловкой поужинали.

– Колючий ты, Федор Михайлович. Как ежик.

Гляди-ка, отчество знает. А на вновь назначенного командира роты обратил внимание какой-то незнакомый Федору майор. Судя по всему, из начальства.

– Сколько на счету немецких танков имеешь?

Вопрос Ерофеева удивил. Во-первых, кроме немецких «панцеров», КВ и пехоту поддерживает, и укрепления уничтожает, и с германской артиллерией воюет. Да и не подсчитаешь в быстротечном бою, кто какой танк подбил. Зачастую по одному «панцеру» сразу два-три танка огонь вели. Немца непросто взять, хоть броня у него тоньше. Зато прицельность хорошая и сильные снаряды, особенно у 75-миллиметровок, установленных на Т-4.

– Точно не могу сказать, товарищ майор. Но несколько «панцеров» наш экипаж уничтожил.

– «Несколько», это сколько? Два, три или десяток? Не ломайся, лейтенант. Я знаю, танкисты счет подбитому врагу четко ведут. Порой и цапаются, когда спорят, чей снаряд в цель угодил.

– Вы, наверное, большой специалист по танкам. Знаете, из-за чего танкисты цапаются. А ни разу не слышали, что происходит, когда болванка 75 миллиметров в броню бьет?

Красивая Ирина засмеялась и захлопала в ладоши:

– Сразу видно, что новый командир роты бывалый танкист. Товарищ Зайченко абы кого не поставит на эту должность.

Видимо, Ирина не слишком жаловала майора. Подполковник Зайченко довольно усмехнулся:

– Федор Ерофеев хвалиться не любит, но с десяток фашистских машин его экипаж на счету имеет.

– Чего ж ты его к ордену не представил?

– Не за ордена воюем, – важно отозвался Юрий Вадимович Зайченко. – А успехи героев я всегда отмечаю. Вот сегодня товарища Ерофеева и в звании, и в должности повысили. За что предлагаю еще выпить.

– За Федора надо выпить, – поддержал командира бригады начальник штаба Воронин. – Когда наш отход прикрывал, крепко держался.

Майор, представитель политуправления, тоже изобразил нечто вроде улыбки. Хотя он носил танковые эмблемы, в боевой машине сидел только на учебных занятиях. Он видел, что Ерофеев пользуется в бригаде авторитетом, и потянулся к нему чокнуться кружкой.

– Желаю удачи на новой должности и минимум до майора дослужиться.

А Ирина, слегка кокетничая, как любая красивая женщина, спросила Федора:

– Ну и что происходит, когда снаряд в броню попадает?

– «Клим Ворошилов» – сильная машина. Немецкие танки нашу броню не пробивают. Но приятного мало, когда ты в железной коробке сидишь, а по ней словно огромным молотом бьют. Глушит ребят, контузии сильные случаются. Пару-тройку раз фриц приложится, а они метко бьют, вылезаешь после боя как пьяный. Голова звенит и толком ничего не слышно.

– Получается, «Клима Ворошилова» снаряды немецкие не берут?

Женщина в ладно пошитой военной форме, хромовых сапожках, обтягивающих стройные ноги, смотрела на Федора с явным интересом, что сразу заметил начальник штаба.

– Наверное, командиров рот можно отпустить, – сказал Воронин. – Многие машины требуют ремонта, с утра дел много будет.

– Пора по домам, засиделись гости, – в тон ему ответил Савелий Лагута. – За товарища Сталина выпьем еще раз и будем расходиться.

Тост Лагута предложил такой, от которого отказаться было невозможно. Да и подполковник Зайченко, более простой в таких вопросах, не обратил внимания, что Воронин явно ревнует. Кроме того, он был не против посидеть еще в кругу молодых командиров.

– Посидим еще немного, – заявил он. – Не так часто собираемся. Кто там ответственный? Наливай за товарища Сталина.

Воронин сидел рядом с комбригом и не мог постоянно следить за своей подругой. Да и выглядело это не слишком солидно. Пользуясь ситуацией, Ерофеев шепнул Ирине:

– До сих пор жалею, что не дали нам тогда потанцевать.

– Будет еще возможность, – вскинула темные ресницы молодая женщина. – Тем более ты теперь командир. Есть повод лишний раз в штаб зайти.

– Повод всегда найдется, да следят за вами бдительно.

– Кто захочет, сумеет пообщаться.

Сентябрьский теплый вечер, бабье лето. Перемигиваются в вышине звезды. Кое-где звучат далекие орудийные выстрелы. Но жизнь продолжается. Поблескивают глаза при свете костра у молодой привлекательной женщины, а пальцы незаметно ложатся на ладонь крепкого широкоплечего танкиста.

Война пока далеко…

После боев и отступления почти все танковые роты оказались неполного состава. В роте старшего лейтенанта Ерофеева три тяжелых КВ-1, две «тридцатьчетверки» и два легких БТ-7. Старый товарищ Никита Астахов по-прежнему командует легким БТ-7, испещренным шрамами от попаданий осколков и пуль. Федор хорошо знает, какая недолгая жизнь у этих быстрых, маневренных в бою машин, вооруженных скорострельной «сорокапяткой». Более-менее защищена лишь лобовая часть башни. В основном же броня БТ-7 толщиной всего 15 миллиметров и легко пробивается снарядами даже малого калибра.

Когда старший лейтенант принял роту, у него мелькнула мысль назначить опытного танкиста Никиту Астахова командиром одной из «тридцатьчетверок». Ею командовал молодой, недавно закончивший ускоренные трехмесячные курсы младший лейтенант Наумов Сергей.

Парень грамотный, за плечами десятилетка и два курса технического института. Но хорошим командиром быть суждено не каждому.

Худощавый, с тонкими чертами лица, Наумов был неуверен в себе, терялся в сложных ситуациях, хотя неплохо разбирался в технике. Новой «тридцатьчетверкой» командовали по существу башнер и механик-водитель, отслужившие в танковых войсках года полтора-два.

Своего командира снисходительно величали «Серегой» или «Студентом». Когда старший лейтенант сделал им замечание, то оба лишь отмахнулись и открыто заявили:

– Погубит и машину, и экипаж наш Серега, если руководить в бою будет.

На глазах неглупого, добросовестного младшего лейтенанта живьем сгорел в бою экипаж такой же «тридцатьчетверки». Поглядев, как выскакивают, кричат и корчатся от боли горящие танкисты, Наумов словно оцепенел.

Он просто не мог представить в своей довоенной, довольно благополучной жизни, что такое может быть. Грозный, неподимый Т-34 вспыхивает от попадания немецкого снаряда, а его командир катается по земле и горит, захлебываясь в отчаянных криках и ругательствах.

В том бою могла так же сгореть и его «тридцатьчетверка», но инициативу взяли на себя сержанты. Ушли от немецкого снаряда и сами вкатили под башню «панцера» Т-4 бронебойную болванку. А затем добивали экипаж, смеялись и собирали трофеи: часы, пистолеты, зажигалки.

Все это поделили между собой, ничего не предложив Наумову, у которого был старый, времен Гражданской войны «наган» и такие же старые часы, присланные из дома.

Но когда Ерофеев завел разговор со Студентом, что лучше ему перейти на легкий танк, тот едва не заплакал от обиды. А Никита Астахов наотрез отказался отдать кому-то свой побитый БТ-7.

– Как я экипаж брошу и ребятам в глаза смотреть буду? Ушел, спрятался за толстую броню, а их бросил. Кстати, у моего экипажа боевой счет не меньше, чем у иной «тридцатьчетверки». Если Студент такой слабый, списывай его к чертовой матери.

– Не так это просто.

– Тогда учи, не пожалей времени. Или у нас учить не принято, а только командовать и в атаки гнать?

– Ладно, не заводись. Командуй и учи два своих экипажа. Ты же теперь командир взвода. А с Серегой Наумовым поговори по-свойски. Меня он может не понять, еще сильнее надуется. Тебя он точно послушает.

Со взводом тяжелых КВ-1 (две машины) тоже проблема. У одного танка барахлит двигатель. В горячке боя сожгли подшипники, что-то еще вышло из строя. Машина стоит разобранная, нет запчастей.

Во взводе оба командира машин по возрасту старше Ерофеева. Считают себя специалистами опытными (может, так и есть) и вначале пытались показать свою независимость.

Федор много чего перенял от старых командиров Серова и Журова. Поглядел, как ни шатко ни валко копошились трое танкистов, перебирая замасленные внутренности.

– Почему вас трое? В экипаже, по-моему, пять человек.

Механик-водитель шмыгнул носом и согласился:

– Точно пять.

– Кого на месте нет?

– Все на своих местах. Командир машины, кажись, к старшине пошел, а заряжающий в село направлен за харчами и прочим.

– Ясно. Все при делах, а танк ремонтировать некому.

Командир КВ, он же командир взвода, плотный капитан лет сорока, действительно сидел у старшины и добивал вместе с ним фляжку спирта. Ерофеев глянул на часы, покачал головой.

– Время одиннадцати нет, а пьянка в разгаре. Ладно, языки чесать не будем. Иди, отсыпайся, товарищ капитан, а в три часа подойдешь. Насчет двигателя что-то решать надо.

– Все решается, – уверенно сообщил взводный, а по существу, заместитель Ерофеева. – Механики работают, правда, запчастей не хватает.

Язык взводного заплетается. Вмешался было старшина.

– Все будет в порядке, товарищ…

– Может, мне другого старшину поискать? – перебил его Федор. – Барахло перекидывать дело нехитрое, а в пехотной роте у Трифонова сержантов не хватает. Тебе бы не спиртом, а поисками запчастей для танка заняться. Уловил?

– Не руби с плеча, старшой, – снова пустился в рассуждения старшина роты. – Я бы на твоем месте…

– Готовься завтра утром дела сдавать новому старшине. Пулеметом владеешь?

– А как же.

– Вот и пойдешь пулеметчиком в окопы.

Старшина понял, что новый командир роты шутить не намерен, и активно включился в ремонт КВ-1. Поговорил с капитаном, который к трем часам от выпитой водки еще толком не отошел, но ситуацию тоже понял.

– Если командиру машины на ее ремонт наплевать, то и от экипажа большого старания не жди.

Обычно командовать тяжелыми танками ставили людей опытных и добросовестных. Не так много в войсках было знаменитых КВ, чтобы отдавать их в руки кому попало. Командир взвода тяжелых КВ-1 капитан Петр Шевченко оправдывался за подчиненного:

– Устали люди, некоторые расслабились.

– Знаешь, Петро, – резко проговорил Ерофеев. – Давай эти пустые разговоры прекратим. Наши КВ основная ударная сила в бригаде. На них и рассчитывают, когда что-то планируют. А у тебя «Клима Ворошилова» по железкам разобрали, и никому дела до него нет. Подключай к ремонту весь взвод, но чтобы через два дня КВ был на ходу. Если не справляешься, пойдем к начальнику штаба, попросим у него помощи. Зампотеху пожалуемся…

– Не надо, – отмахнулся Шевченко. – Зампотех завтра с утра трех специалистов выделяет и сварочный аппарат. Сделаем все без лишней суеты.

Неделю бригада простояла в резерве. Если точнее, ремонтировали, приводили в порядок машины. Довести численность танковых рот до полного штатного состава комбриг Зайченко не смог.

Не хватало техники. Выделили дополнительно несколько легких танков Т-26 и БТ-7. Зайченко оглядел залатанные машины, с пробоинами, густо закрашенные зеленой краской, и покачал головой:

– У меня тяжелая танковая бригада, а дают что попало. Когда в бой пошлют, не будут разбираться, что всякой мелкотой укомплектован. Задачу будут ставить как тяжелой штурмовой бригаде.

Подполковника можно было понять. Большие потери техники в первые недели войны восполнялись тем, что могли наскрести из резерва. Гаубичный дивизион, практически полностью потерянный в ходе последних боев, заменили двумя батареями трехдюймовых пушек Ф-22.

– Артиллерия, это хорошо, но у меня маневренное подразделение. Эти «трехдюймовки» три тонны весят, а тягачей нет. Целый табун лошадей надо, чтобы их перемещать, да оставшуюся гаубичную батарею.

Действительно, танковая бригада уже напоминала кавалерийскую часть. Получили для транспортировки пушек и подвоза боеприпасов шестьдесят лошадей. А их обслуживать, кормить надо, ветеринарную службу иметь.

– Ну, тебе не угодишь, – качал головой начальник штаба Воронин. – Людей получили в достатке, пехотный батальон сформировали. Танками, хоть и легкими, тоже обеспечили. И лошади в бездорожье крепко выручат.

Воронин, в прошлом командир эскадрона, лошадей любил. Гладил небольшого ростом ладного коня, который слизывал у него с ладони соль.

– Лошади монгольские. Выносливые, неприхотливые. Там, где любой вездеход застрянет, они нашу артиллерию вытащат, раненых в тыл отвезут. Надо ответственного за содержание конного состава назначить.

– Назначай, – согласился Зайченко. – И помощников подбери. Лучше всего из казаков, они лошадьми с детства занимаются.

Кони – это не лишняя вещь даже в танковой бригаде, но Зайченко больше беспокоила нехватка тяжелых танков. «Тридцатьчетверки» тоже больше не поставляли, а легкие БТ-7 и Т-26 командира бригады не устраивали.

– Что, мне их для счета присылают?

Энергичный подполковник с помощью друзей в штабе армии добился все же, что бригаде выделили пять тяжелых танков КВ-1. Но когда он собрался ехать за ними, Зайченко притормозили.

– Отправляй за танками начальника штаба или зампотеха. А тебе бригаду до ума доводить надо. Слышал, что под Орлом и Брянском творится? Не сегодня завтра вас в бой кинут. Дай бог, чтобы эти пять машин успели получить.

Загруженного работой зампотеха Зайченко не отпустил. Послал принимать танки двух опытных специалистов во главе с начальником штаба Ворониным. Тот решил взять с собой Ирину, но налетел на скандал.

– У нас что, избыток врачей в санчасти? Зачем тебе медработник? Настроение или что-то другое поднимать? – обрушился на него подполковник Зайченко. – И так разговоры всякие идут среди личного состава, а ты ППЖ с собой в ответственную командировку тащишь.

Начальник штаба Воронин, хоть и имел семью, но не на шутку увлекся врачом бригадной медсанчасти Ириной Новиковой. Последнее время, со свойственной ему проницательностью, Николай Антонович Воронин стал замечать, что подруга поглядывает на молодого командира роты Федора Ерофеева. Поэтому и не хотел оставлять ее без присмотра.

Уезжая, предупредил:

– Ты не слишком хвостом крути. Вижу, как вы с этим танкистом переглядываетесь.

Самолюбивая молодая женщина едко отозвалась:

– Сходи в отдел связи. Кажется, там тебе письмо от жены и детей пришло. А хвостом не я, а ты крутишь. Старшего сына скоро в армию призовут, а ты во вторую молодость играешь. Заревновал!

Воронин был намного старше врача бригадной санчасти Ирины Новиковой, но воспринимал это как должное. Любовь возрасту не помеха!

Может и была любовь, когда молодая женщина, закончившая институт год назад и немного поработавшая в сельской больнице, попала на фронт.

Она боялась признаться даже себе, какая это страшная штука – война. Их эшелон угодил под бомбежку. Ирина впервые увидела разорванных на части людей, горевшие тела среди нагромождения разбитых вагонов.

И позже, когда ее привезли в бригаду, Ирина растерянно смотрела, как хоронят раздетых до нижнего белья убитых солдат.

– Зачем их раздевают? – вырвалось у нее, хотя неглупая девушка сразу поняла причину.

– Одежка для новобранцев пригодится, барышня, – усмехнулся пожилой красноармеец из похоронной команды.

– Я не барышня, а лейтенант медицинской службы.

– Извините, товарищ лейтенант, если чем обидел, – с такой же добродушной усмешкой ответил красноармеец. – Больно вы молодая и красивая, а тут вон безобразие какое.

– Чего вы усмехаетесь, когда столько людей погибло?

– У кого слезы были, давно уже высохли. А на нашей работе кваситься нельзя. Закопаешь тысячу-другую покойников, свихнуться можно.

Ирина закончила институт по специальности «терапевт». Переучиваться на хирурга война времени не оставила. Первые дни занималась больными дизентерией. Первый раз в жизни увидела, как корчится и умирает от столбняка только что доставленный в санчасть молоденький боец.

– В ногу осколок попал, – объяснила ей медсестра. – Портянки, обмотки грязные, а прививку сделать не успели. Идите, Ирина Викторовна, ему уже ничем не поможешь.

Дня через три лейтенант Новикова уже ассистировала хирургу, который вскрывал грудную клетку тяжело раненному в грудь сержанту. Такие операции в госпитале делают, но здесь надо было спешить, человек истекал кровью.

Когда зашили рану, морщинистый пожилой хирург налил ей в кружку водки. Ирина подумала, что вода. Отпила с жадностью большой глоток и закашлялась:

– Зачем вы мне водку дали?

– Вы себя в зеркало видели? – спросил хирург. – Ну и не смотрите. У вас давление, лицо красное. Выпили немного, скоро успокоитесь. Может, даже поспите, если еще раненых не привезут.

Понемногу привыкала. Вскоре делала уже несложные операции. А когда поток раненых и обожженных красноармейцев и танкистов буквально захлестывал санчасть, ей поручали и тяжелых пациентов. Учись! Здесь война. Она расчухиваться время не дает.

В этот период как-то незаметно сблизилась с начальником штаба Николаем Ворониным. На войне любой женщине требуется поддержка, а тут признание в любви, обещание быть всегда рядом, даже после войны, от командира в немалой должности.

Впрочем, это не мешало Воронину писать теплые письма жене и детям, а первоначальная страсть постепенно превращалась в привычку. Начальник штаба уехал в порученную ему командировку, а Ирина после недолгого колебания пошла на свидание к Федору Ерофееву.

Обоим казалось, что вот она – настоящая любовь. Остались на ночь в небольшой теплой землянке, которую специально обустроили по приказу Воронина для Ирины.

Шептали друг другу нежные слова, почти не спали все эти ночи, пока отсутствовал Воронин. Не задумывались о будущем. Казалось, все уже решено.

Но перед возвращением начальника штаба Ирина вдруг словно опомнилась. Тем более состоялся разговор с командиром бригады. Зайченко предупредил ее:

– Смотри, доиграешься, Ирина Викторовна. Я в твои личные дела лезть не хочу, но и трагедий, как у Шекспира, мне не надо. Завтра Николай возвращается, узнает про ваши фокусы, за пистолет схватится. В общем, заканчивай свои любовные дела с Ерофеевым, иначе я его в резервный полк отправлю и тебе место где-нибудь подальше найду.

В другой ситуации упрямая по характеру Ирина Новикова могла бы заупрямиться, даже послать Зайченко куда подальше. Но сейчас поняла всю серьезность ситуации и согласно кивнула головой.

– Только Николай все равно узнает. Может, и правда, переведете меня и Федора в другую часть?

– Не так все это просто – командира роты и врача из бригады убрать. Будем вместе ваши дела улаживать. Я с Ворониным поговорю, если понадобится. Ну а ты по-своему, по-женски сглаживай свои грехи.

Когда начальник штаба Воронин вернулся из командировки с полученными новыми танками, какие-то слухи до него дошли. Начал допытываться у Ирины. Та держалась спокойно, сказала, чтобы слушал поменьше сплетен.

Своей красивой подруге не поверил. Хотел сгоряча разбираться с Федором Ерофеевым, но его перехватил командир бригады Зайченко и запретил даже близко подходить к старшему лейтенанту.

– Ты что, стрелять в него собрался или в сплетнях копаться?

Решительности и твердости у Юрия Вадимовича Зайченко хватало.

– Я свою бригаду на посмешище выставлять не буду. Разгоню к чертовой матери и ревнивых дураков и подруг. Ты жену, детей имеешь. Ну ладно, приспичило, нашел бабенку. Только не выпячивай эти отношения. Комиссар обязан о таких вещах в политотдел докладывать, но молчит пока. Не доводи его и меня. Успокойся!

Положение на фронте тем временем резко осложнилось. Зайченко вернулся с совещания и, собрав командиров, объявил, что через день-два бригада выступает на передний край.

Командиры рот доложили о готовности техники. Те, кому достались новые, только что с завода тяжелые танки КВ-1, не скрывали своего удовлетворения.

– Теперь есть чем ударить!

– Прежде чем ударять, – осадил их Зайченко, – проверить, прочистить двигатели. Не дай бог, накануне марша у кого-то машина забарахлит! Будете нести ответственность по всей строгости.

Бригада готовилась занять отведенный ей участок обороны. Возможно, нанести контрудар. Командиров рот в детали предстоящих боевых действий не посвящали.

Командира второй роты Ерофеева вызвали в штаб. Кроме руководителей бригады, там уже находились командир одной из пехотных рот недавно сформированного батальона, лейтенант Матвей Трифонов и старшина Леонтий Сочка, взводный из инженерно-саперной роты.

Упорные бои, выходы из окружений, большие потери в людях и технике, когда бригада практически дважды формировалась заново, изменили характер подполковника Зайченко. Исчезла привычка начинать любое совещание с общих фраз и нравоучений, дергать за мелкие упущения своих командиров. Подполковник сразу поставил задачу присутствующим, разъясняя коротко и четко предстоящую задачу.

– Вы знаете, что немцы уже начали наступление. Судя по всему, масштабное, если нацелились на Тулу, а это уже подступы к Москве. Вашей группе предстоит удерживать участок переправы и мост через реку Зуша. В верхнем течении это скорее речка, а не река. Неподалеку железная дорога. Бригада выдвигается следом. Бои там идут, но немцы больше нажимают на соседние участки. Этот узелок: мост, переправу, железную дорогу, саму речку они в покое не оставят. Там вам и сражаться.

Какое-то время уточняли детали, затем командиры вышли из штаба и закурили.

– Переправятся через речку, – сказал старшина Леонтий Сочка, – попрут вперед без остановки. В этих местах это единственный подходящий участок для обороны.

Остальные молча ожидали, что скажет командир группы Федор Ерофеев.

– Детали уточним на месте, – отрывисто проговорил он. – Загружаемся боеприпасами и двигаем согласно маршруту.

– Сегодня? – спросил командир пехотной роты Трифонов.

– Сегодня. Чтобы с рассветом занять позиции.

Глава 8

Разведка лейтенанта Астахова

Колонна растянулась километра на полтора. Двигались ночью при свете тусклых синих фар. Впереди было тихо, зато где-то на левом фланге громыхала далекая канонада.

Но то, что стрельба велась далеко, еще не говорило, что поблизости нет врага. Немцы продолжали наступление, нанося удары в самых неожиданных местах, а их моторизованные части, прорвав оборону, продвигались довольно быстро. Успокаивало отчасти, что по ночам они воевать не любили, давая отдых солдатам и технике.

На рассвете вышли к речке, перевалив через мост, и принялись с ходу рыть капониры для танков и орудий, окопы для личного состава.

Пришел знакомиться командир стрелкового батальона Морозов – высокий худощавый майор – со своим помощником. Три его роты растянулись между речкой и железнодорожной насыпью редкой оборонительной полосой, километра три по фронту.

Новому подкреплению, особенно танкам, был рад. Обходя массивный КВ-1, похлопал ладонью по броне, оценил ее:

– Теперь будет, чем по фрицам ударить. У меня на три роты всего одна батарея легких «полковушек». Вчера, когда немецкие танки поджидали, надежда была только на гранаты и бутылки с горючкой.

– А с людьми как? – спросил Ерофеев.

– Роты неплохо укомплектованы. Правда, едва не треть личного состава – ополченцы. Бойцы надежные, некоторые уже повоевали, но много необученных. На ходу подготовку проходят. Вооружение: винтовки, ручные пулеметы. Вчера получили шесть штук «максимов». Надежные пулеметы, только громоздкие. Я еще под Орлом видел, немцы их быстро выбивают минометным огнем. Строим бревенчатые накаты.

– Минометы не получали?

– Какое там! – отмахнулся майор. – Спасибо, хоть гранат подкинули и недостающие винтовки. Я уже не говорю про «максимы». У меня с полсотни новобранцев первые дни без оружия в окопах сидели: у кого – штык, у кого – граната. Правда, за это время я их ползать по-пластунски обучил и немного штыковому бою. Неплохие ребята, быстро все схватывают. Боевые гранаты метать научились – а у нас в пехоте это слабое место. Начальство не любит такие учения, всяких ЧП боятся, когда гранаты заряжены. Однако, если немецкие танки попрут – основная надежда на вас.

Майор-комбат был из отставников, чем-то напоминал погибшего танкиста Михаила Филипповича Журова. В таком же возрасте, наверное, прихватил и Первую мировую войну, и Гражданскую. Рассуждал неторопливо и довольно обстоятельно ознакомил Ерофеева с местностью.

– Железная дорога пустует? – показал на насыпь старший лейтенант.

– Когда бои под Орлом шли, взорвали в нескольких местах. Но фрицы наверняка попытаются восстановить, чтобы тяжелую артиллерию поближе перебросить.

– У вас там посты выставлены?

– Держим несколько штук. Вчера немецкие мотоциклисты к насыпи было полезли. Отогнали, но двоих ребят в бою потеряли. Так что имей в виду, товарищ танкист, немцы не так далеко от нас, могут ударить в любой момент. Получается, что сражаться будем вместе, чему весьма рад. Сами мы не выстоим, хотя ребята настроены бодро. Особенно когда «максимы» получили. А что «максимы»? Немецкие танки ими не остановишь, да и говорил я тебе, быстро их фрицы минами разбивают.

Майор своей простотой и обстоятельностью вызывал уважение. Когда стал сворачивать самокрутку, Федор, смутившись, что не догадался угостить ветерана папиросами, достал пачку «Эпохи».

– Закуривайте. Вас как по имени-отчеству?

– Василий Иванович Морозов.

– Берите всю пачку, у меня еще есть.

Поговорили немного о разных мелочах, затем Морозов показал на немецкий самолет-наблюдатель «Фокке-Вульф-190», не спеша нарезающий круги на высоте двух-трех километров.

– Вот, зараза. Не успеешь оглянуться, он тут как тут. Давай, Федор Михайлович, по местам расходиться. Мои бойцы его вряд ли заинтересуют, а твои танки они наверняка приметили. Может «Юнкерсов» навести. Спасибо за папиросы!

Долговязый майор в потертой, туго затянутой шинели, с «маузером» в деревянной кобуре уже торопился к своим окопам. За ним едва поспевал адъютант или помощник. Федор обошел танки. Все они находились в капонирах. Сверху наброшены маскировочные сетки и ветви деревьев.

Октябрь уже подходил к середине. Разноцветные листья облетали, но могли еще служить маскировкой. Впрочем, «Фокке-Вульф-190» со своей дальнозоркой оптикой, наверное, разглядел машины и артиллерийскую батарею.

Оставалась лишь надежда, что «рама» (так прозвали двухфюзеляжный наблюдатель) не посчитает танковую роту достаточно важной целью, учитывая масштаб боев в здешних местах. Меньше чем в ста километрах Орел, недавно взятый немецкими войсками, полторы сотни километров до Тулы, а дальше вообще Подмосковье: Кашира, Серпухов, Сталиногорск и прочие знакомые названия.

«Фокке-Вульф» снизился метров до восьмисот, чтобы получше разглядеть новую цель. Эти воздушные разведчики могли вести наблюдение на высоте семи километров, имели бронированный корпус и довольно сильное вооружение: 5 пулеметов и 200 килограммов авиабомб. В то же время «рама» не отличалась высокой скоростью – всего триста пятьдесят километров в час, и остерегалась наших истребителей, даже устаревших.

– Выслеживает, тварь, – сказал Костя Савушкин. – Еще бомбы надумает кидать.

– Из пулеметов бы по ней резануть.

– Не возьмешь, бронированная, – ответил механик Захар Басов.

Отчетливо виднелась большая застекленная кабина, черно-белый крест через весь фюзеляж и свастика на хвостовой части. На широких крыльях тоже распластались кресты. Обилие крестов раздражало экипаж, который напряженно следил за самолетом.

– Вот она, «гадюка», в полной красе, – выругался наводчик Лукьянов Степан. – Кажись, еще ниже спуститься хочет. Федор, может пугнуть ее хорошей очередью. У меня один диск бронебойно-зажигательными заряжен. Пугнем фрицев?

– Себя только обнаружим, – отозвался старший лейтенант, следивший за «рамой» через приоткрытый люк. – Нашими пулями ее не возьмешь, а она в ответ пару «соток» ввалит или четыре 50-килограммовки. Нашим КВ и «тридцатьчетверкам» только прямые попадания страшны, а они редко случаются. Артиллеристам может достаться – у них брони нет.

– Она и правда нас бомбить собралась, – ахнул Костя Савушкин. – Снижается…

– Отвык на отдыхе от бомбежек. Привыкай снова.

Попасть бомбой в танк очень непросто. Но «рама» спускалась все ниже. На позициях напряженно ожидали, чем все кончится. Две черные капли оторвались от корпуса самолета. Фугасные авиабомбы взорвались неподалеку от тяжелого танка, осыпав его комьями земли.

Со второго захода «Фокке-Вульф» обстрелял из пулеметов капониры и, снова набрав высоту, пошел в сторону своего аэродрома.

– Закончил дежурство, – сказал механик Басов. – А бомбы сбросил, чтобы налегке возвращаться. Через полчаса следующий наблюдатель прилетит. В общем, без присмотра не останемся.

Тем временем саперы под командованием старшины Леонтия Сочки занимались минированием моста. Сделанный из бревен и толстых дубовых плах, он был длиной метров семьдесят. Посередине его поддерживали бетонные опоры.

Добротной довоенной постройки, сооружение выдержало вес танков, хотя плахи опасно прогибались под тяжестью тяжелых танков. Ерофееву не очень нравилось, что вся защита будет сосредоточена на западном берегу.

Если мост взорвут, то технику уже в тыл не перебросишь. Немецкая авиация могла бы давно разбомбить мост, но, видимо, оставили его для прорыва своих танков.

– Получается, нам этот берег до последнего держать придется, – невесело размышлял заряжающий Костя Савушкин.

– А для чего еще новые танки прислали? – сказал механик Басов. – Плюс артиллерийскую батарею и целый пехотный батальон, не считая нашей десантной роты. Сражаться и держать рубеж до последнего, как ты верно заметил.

Захар Басов явно поддразнивал простоватого Костю Савушкина, но Степан Лукьянов, командир башенного орудия, тоже вздохнул и спросил командира роты:

– Выходит, нам путь назад заказан?

– Там видно будет, – изучая карту, неопределенно отозвался старший лейтенант. – Ты взрыватели на снарядах получше проверь. Крепления от тряски могли ослабнуть.

– Сейчас проверю.

– Проверяй, проверяй, – снова вмешался Басов. – А слово «назад» забудь. Итак, едва не под Москву забрались. Куда еще пятиться?

– Герой! – огрызнулся самолюбивый артиллерист Лукьянов.

Тем временем по мосту потоком двигались обозы с ранеными, автомашины с разным грузом. Воинских частей почти не было. Их разворачивали комендантские патрули и вливали в подразделения, занимающие оборону в нескольких километрах от железной дороги.

Первые сутки обустраивались на новом месте, рыли запасные капониры, землянки, оборудовали склад боеприпасов, хотя место для обороны Ерофееву не казалось слишком удачным.

Прячься не прячься, а с железнодорожной насыпи их позиции разглядят и могут вполне накрыть гаубичным огнем и минометами.

Но вся группа Ерофеева с его тяжелыми танками орудиями была привязана к мосту – главному объекту обороны. Если передвинуться ближе к железной дороге, то немцы с флангов могут прорваться к мосту и захватить его.

Считалось, что железную дорогу перекрывает пехотный батальон. Крепко он ее со своими четырьмя «полковушками» и толком не обученными ополченцами перекроет! Этими мыслями Федор поделился с ветераном Морозовым. Комбат задумчиво пожевал губами и коротко ответил:

– Тришкин кафтан.

– А что делать, когда фрицы на «железку» влезут и вас выбьют?

– Ну это не так просто. Окопы у нас глубокие.

– Смеешься, что ли, надо мной, Василий Иванович?

– Как же я над тобой могу смеяться, если тебе такие мощные танки доверили переправу держать? Будем сражаться каждый на своем месте, да и твоя бригада, как я понял, в стороне не останется. Просто сейчас действительно ситуация сложная. Сил не хватает, чтобы все перекрыть.

– Да еще толком не знаем, что перед нами. Надо бы разведку провести.

– Хорошее дело, – одобрил майор. – Колес у тебя много, сможешь поглубже забраться. А то мы из своих окопов да с насыпи километра на четыре обзор имеем. Я пешую разведку посылал, но этого мало. Надо выяснить, как дела обстоят километрах в двадцати впереди. Ну и на флангах тоже. Может, завтра немцы удар нанесут.

На следующее утро Ерофеев вызвал командира легкого танка БТ-7 Астахова.

– Ну как тебе наши позиции, Никита?

– Немцы мимо не пройдут, обязательно полезут, – ответил лейтенант. – Не зря переправу берегут да железная дорога рядом.

– Надо осмотреться как следует. Возьми пяток разведчиков на броне, и углубитесь по направлению к Орлу километров на десять-пятнадцать. Понадобится, чуток подальше поедешь, но глубоко не зарывайся.

– Ну вот, и мой БТ-7 для дела пригодился, – улыбался Никита Астахов, – а ты, Федор Михайлович, на «тридцатьчетверку» хотел меня пересаживать. На ней тихо не проедешь, грохоту и лязгу на всю округу.

– В бой без нужды не вступай. Мне нужно знать обстановку, что называется, из первых рук. Возьми сержанта Лазарева Михаила, он помощник командира взвода у лейтенанта Трифонова. Парень расторопный. Марфина Ивана тоже захвати, он охотник, на местности хорошо ориентируется.

Через полчаса легкий БТ-7 на скорости двинулся по дороге. Мимо цепочки окопов и траншей, которые занимал батальон Василия Ивановича Морозова. Видать, не от хорошей жизни выставили сюда наскоро сколоченный батальон, наполовину состоявший из ополченцев. Старые шинели, в том числе трофейные польские. На головах шапки-ушанки, буденовки с вышитыми звездами, изредка каски. Винтовки на брустверах, несколько ручных пулеметов.

Станковые «максимы» неплохо замаскированы в укрытиях из бревен и толстых досок. Единственная батарея на пригорке. Короткоствольные трехдюймовые пушки образца 1927 года.

Против вражеской пехоты они довольно эффективны. Неплохая скорострельность осколочно-фугасными, а на близком расстоянии – картечными зарядами. Однако немецкая пехота атакует, как правило, в сопровождении танков. А против «панцеров» эта пушка слабовата. С пятисот метров пробивает всего двадцать пять миллиметров брони.

В бою им придется подпускать немецкие танки ближе, и неизвестно, кто выиграет в этом поединке. Но с массивными Т-4 «полковушкам» лучше не тягаться.

Легкий БТ обошел стороной небольшое минное поле, о котором Астахову заранее сообщили саперы, и машина вышла на ничейную полосу. По дороге небольшими группами тянулись беженцы. Провожали глазами танк и снова продолжали свой путь в тыл.

К линии железной дороги приближались осторожно. В одном месте под насыпью лежали разбитые, сгоревшие вагоны. Неподалеку холм братской могилы. Здесь поработала немецкая авиация. Глубокие воронки, вывернутые, скрученные рельсы.

Остановились у сторожевого поста возле переезда. Комбат Морозов, мужик обстоятельный. Пост напоминает небольшое укрепление. В двух окопах, обложенных шпалами, находятся пять бойцов во главе с сержантом, станковый пулемет.

– О, танкисты на помощь прибыли, – оживилась сторожевая команда.

– Прибыли, только наши тяжелые танки у моста стоят. А нам осмотреться как следует надо, проедем дальше по дороге, с холма оглядимся.

– Понятно, – скиснул сержант. – Разведка, значит. А нам только на свои силы надеяться.

– Неплохие у вас силы. «Максим», гранаты, бутылки с горючей смесью. Да и рельсы торчат – танкам до вас не добраться.

– Они из пушек нас достанут, если артиллерии не подкинут. Комбат обещал, а какие тут обещания, если на весь батальон четыре «полковушки».

– Фрицев пока не видно? – спросил лейтенант Астахов.

– С утра промелькнул вдалеке мотоцикл, – ответил сержант, старший поста. – А чей он, непонятно. У нас бинокля нет.

– Чего ж вы здесь тогда сидите, если разглядеть ничего не можете? – поддел их Михаил Лазарев.

– Вас охраняли. Вы вообще от речки ничего не увидите, пока немецкие танки не приблизятся. Дадим сигнал красными ракетами, чтобы вас разбудить.

Зубастый сержант, умевший постоять за себя, Астахову пришелся по душе. Закурили. Причем папиросами угощал сержант.

– Хорошо вас снабжают.

– А мы сами о себе заботимся, – заявил старший поста. – Возле разбитого эшелона, если покопаться, много чего найдешь. Патронами запаслись, консервами. Папирос пару коробок нашли, только пачки в них мятые. Что получше, докуриваем, а из остальных пачек табак на самокрутки пустили.

– Нам ничего не оставили? – спросил Михаил Лазарев.

– Гляньте, может, что найдете. Но там уже наши ребята из батальона хорошо покопались, да из ближней деревни мужики приходили. Только в небо почаще глядите. Немецкие самолеты часто пролетают. Наш «У-2», «кукурузник», с утра куда-то спешил, его «Мессершмитты» перехватили. Вон, обломки, дымят километрах в полутора отсюда.

– Летчики не спаслись?

– Вряд ли. «Мессеры» его в момент из своих пушек подожгли. В воздухе развалился. Как стемнеет, сходим, глянем. А сейчас опасно. Если в поле застигнут, не спрячешься, и закопаться не успеешь. Другие будут закапывать.

С минуту помолчали, отдавая дань погибшим летчикам.

– Когда будете проезжать мимо, – сказал сержант Астахову, – гляньте, что там. У вас все же броня.

– Глянем, только хоронить погибших времени нет. Нам окрестности хорошо осмотреть надо, а дни уже короткие, не успеем.

– Летчики молодцы, смелые, – рассказывал один из постовых. – У них хоть и тихоходная машина с единственным пулеметом в задней кабине, а сдаваться не собирались. Фрицы их с двух сторон обложили и знаками показывали: сдавайтесь, мол, и следуйте за нами. А кормовой стрелок в ответ из пулемета в них целый диск засадил, хотя понимал, что толку не будет. Но кого-то из фашистов задел, «мессеры» им почти на шею сели. Немец аж вверх подскочил от неожиданности, а потом отыгрались на «сталинских соколах».

– Слушай, лейтенант, – оглядев со всех сторон БТ, заметил сержант. – Танк у тебя, видать, геройский, весь в шрамах. Но маленький. Что, «тридцатьчетверок» не осталось?

– Почему не осталось? Есть и «тридцатьчетверки», и даже посильнее машины. А мы – разведка. Получили задание обследовать окрестности. У вас папиросами разживемся.

– Ха-ха-ха, – залился сержант. – Быстро ты от танков к папиросам перешел. Там, наверное, уже все растащили. Езжайте вон к тому вагону. Может, в траве валяется что-нибудь: консервы или курево. Днем к насыпи никто не рисковал подходить.

Разговор прервали далекие артиллерийские разрывы. Несколько минут молча прислушивались.

– Километрах в тридцати отсюда, – определил Астахов. – Похоже, тяжелые орудия бьют. Ладно, хорошо с вами сидеть, но у нас свое задание. Дорога впереди не заминирована?

– Вроде нет. Беженцы идут, мелкие воинские группы. Видимо, впереди наши войска пока держат немцев.

– Развернув танк, подъехали к разбитому эшелону. Но продовольствие и курево уже почти все растащили: нашли несколько мятых пачек папирос и банок пять консервов.

Астахов глянул на часы:

– Все, отчаливаем. Вместо разведки барахольничаем.

– Без курева тоже не проживешь, да и харчей у нас не густо, – сказал сержант Михаил Лазарев. – Наверстаем.

– Нам еще сбитый самолет глянуть надо, пока фрицев в небе не видно.

От хорошо знакомого по фильмам самолета «У-2» остались лишь обгоревшие куски обшивки, разбитый двигатель и обод колеса с еще дымившейся покрышкой.

Пилот сгорел почти целиком. Когда попытались достать документы, куртка рассыпалась черными хлопьями. Кормового стрелка отбросило в сторону. Он лежал внешне почти невредимый, но доставая документы, Лазарев ощутил под пальцами смятое, безвольно колыхнувшееся тело.

– Все кости размолотило, – сказал он, отстегивая кобуру с пистолетом «ТТ». – Совсем молодой парнишка. Товарищ старший лейтенант, разрешите пистолет себе оставить. На память…

– Оставляй, может, пригодится. А документы давай сюда. Всем по местам, а то ничего не успеем.

Однако двигаться приходилось с оглядкой. На юго-восток прошла группа двухмоторных бомбардировщиков «Хейнкель-111». Широкие крылья, застекленные носы, под брюхом в кабине два пулемета. Еще несколько стволов торчали спереди, прикрывали хвост и борта машины.

Самолеты шли тройками – всего двадцать одна машина. Гул мощных моторов слышался издалека, заполняя все вокруг зловещим предчувствием беды, каждый самолет нес две с половиной тонны авиабомб. «Хейнкели» не обратили внимания на одинокий русский танк.

Такое количество авиабомб предназначалось для более важных объектов. Куда опаснее показались Астахову «Мессершмитты» сопровождения. Два из них спикировали на дорогу и обстреляли из пулеметов беженцев.

Свой танк Астахов успел загнать под деревья. Кажется, его не заметили, а на дороге остались лежать несколько мертвых тел.

– Вот, гады, никого не щадят, – в сердцах выругался механик-водитель. – Там и женщина одна убитая лежит.

– Мстят за свои потери. Война четвертый месяц идет, а хвалились, что до осени в Москве будут.

Немного выждав, двинулись дальше. Пятеро красноармейцев во главе с сержантом Лазаревым следили за небом. Если машину перехватят на открытом месте, то им может крепко не поздоровиться. У «Мессершмиттов» скорость под шестьсот километров, а идут они порой на малой высоте, возникая неожиданно.

Но опасность подстерегла разведгруппу с другой стороны.

Это случилось, когда БТ-7 уже заканчивал разведку и возвращался на свои позиции. Астахов за полдня довольно обстоятельно изучил местность перед железной дорогой и мостом, который им предстояло защищать в случае внезапного прорыва немцев.

Бои шли в других местах. Здесь было пока тихо. Сжатая как пружина тишина, которая бывает на войне. Неизвестно, какие планы у немецкого командования и в каком направлении будет нанесен следующий удар. Но сам факт, что оставлен нетронутым мост, говорил о том, что немцы хотят сохранить его для себя.

Нашим саперам отдан приказ заминировать его, но оставить пока в целости. Возможно, по нему будут перебрасывать войска в случае отступления.

Вынырнув из очередной низины, через которую шла проселочная дорога, лейтенант Астахов увидел впереди немецкую разведгруппу: два танка Т-3, бронетранспортер «Бюссинг» с десантом и два мотоцикла.

Они могли столкнуться раньше, и если бы немцы увидели БТ-7 первыми, то исход боя наверняка решился бы в пользу противника. Танковая пушка калибра 50 миллиметров пробила бы броню легкого БТ за километр.

Но получилось так, что немцы оказались метрах в шестистах впереди. Это можно было назвать удачей, но через минуту-две машину Астахова и десант на броне наверняка заметят. Даже если снаряд из своей «сорокапятки» и подобьет один из немецких танков, то второй мгновенно развернет башню и всадит снаряд в лоб.

– Задний ход… самый малый.

Механик-водитель понял своего командира с полуслова, и БТ почти бесшумно скатился задним ходом в низину. Молотил на малых оборотах двигатель, а лейтенант Астахов, вытирая пот со лба, решал, что предпринять дальше.

Тут всего ничего осталось до железной дороги и батальонного поста, который даст сигнал тревоги красными ракетами, отвлечет внимание на себя… и через считаные минуты будет расстрелян и раздавлен.

Немецкая группа достаточно сильна: две пушки, не менее восьми-девяти пулеметов, солдаты хорошо подготовлены для разведывательных и штурмовых операций. Наверное, сметут и батальонный взвод боевого охранения.

Танковая рота Ерофеева с его мощным КВ-1 немцам не по зубам. Скорее всего, расправившись с постом и взводом боевого охранения, они разглядят в свою сильную оптику тяжелые русские танки, артиллерийскую батарею и повернут назад, сообщив своему командованию полученные данные.

А там фрицы разберутся, кого послать: танки или авиацию. В суматохе наступательных ударов, они не добрались до моста и будут наверстывать упущенное.

Оба мотоцикла, вырвавшись вперед, приближались к железной дороге. Из окопов возле переезда взлетели две красные ракеты, и открыл огонь пулемет.

У громоздкого устаревшего «максима» была хорошая прицельная дальность. Головной «цундапп» завалился на бок – водитель был убит или тяжело ранен. Пулеметчик удержался в коляске и попытался выбраться. Следующая очередь перехлестнула его, загорелся бак с бензином.

Расчет «максима» перенес прицел на второй мотоцикл. А водитель сумел круто развернуться и съехать с проселка. МГ-34, установленный в коляске, посылал очереди наугад. Для более точной стрельбы требовалось выбраться с пулеметом на дорогу.

Но к чему рисковать, если через несколько минут приблизятся оба танка и бронетранспортер? Они без всякого риска расправятся с русским постом.

Перевернутый мотоцикл в двух десятках шагов впереди горел, застилая дорогу густым маслянистым дымом. Лейтенант Астахов подумал, что это самый подходящий момент для постовых, выскочить из своего укрытия и спастись от неминуемой гибели. Что они смогут сделать против танков?

Придавленный горящим мотоциклом водитель кричал от боли и просил помощи. Автоматчик, успевший спрыгнуть с заднего сиденья, попытался его вытащить, но сильный жар опалил лицо. Тогда он схватился за раму и, несмотря на языки пламени, сдвинул на метр-полтора полыхающий «цундапп».

Водитель откатился в сторону, но это уже не могло ему помочь. Горящий бензин разлился по дороге, охватил пламенем водителя и, наконец, погасил крик мучительно умиравшего человека.

Легкий танк Астахова шел на скорости пятьдесят километров, догоняя бронетранспортер и оба танка.

– На дорогу! – закричал лейтенант, одновременно толкнув механика в спину. – Дорожка!

Механик резко затормозил, а Никита Астахов, сидевший за прицелом, пытался унять бешено стучавшее сердце. До ближнего немецкого танка было метров четыреста. Он услышал лязг гусениц и разворачивал башню. Нажимая на спуск, лейтенант видел в прицел номер машины, «двадцать семь» и белый крест на фоне желто-зеленой краски.

Снаряд пробил броню между крестом и люком. Черное отверстие казалось совсем небольшим, башня продолжала свой разворот, а лейтенант снова выстрелил в эту башню, торопясь добить «панцер».

Это была ошибка. Первый снаряд смял, пробил тела командира немецкого танка и наводчика. Заряжающий был контужен, и разворот делала мертвая башня, – из ее орудия некому было стрелять.

Вторая бронебойная болванка выбила и подожгла в боеукладке несколько снарядов. Шипел загоревшийся порох, потом рванула одна и другая фугасная головка, размалывая и кромсая все внутри. Из экипажа успел выскочить лишь механик-водитель.

Командир головного танка Т-3, молодой лейтенант, тоже сделал ошибку. Ему следовало сразу открыть огонь по русскому БТ-7. Но обозленный видом горящего мотоцикла и двух разведчиков из его взвода, он уже приближался к окопу, из которого стрелял «максим».

Раздавить, намотать на гусеницы! Однако, не доезжая до насыпи, остановился. Окоп защищали шпалы и скрученный рельс. Когда наводчик нажимал на спусковой механизм 50-миллиметровки, лейтенанта потянул за руку заряжающий и что-то закричал.

Лейтенант не сразу его услышал, помешал грохот выстрела и взрыв, подкинувший вверх разбитый пулемет. Заряжающий продолжал восклицать: «Русские танки с тыла!», одновременно загоняя в казенник бронебойный снаряд.

Надо отдать должное, командир машины среагировал мгновенно. Несмотря на молодость, лейтенант был хорошо тренирован. Башня его «панцера» быстро разворачивалась. Но два торопливых выстрела, которыми обменялись БТ и немецкий танк, прошли мимо.

Неизвестно, чем бы закончился поединок. У немецкого Т-3 были более сильные снаряды и точная оптика, но БТ-7 с его опытным командиром Никитой Астаховым мог вложить бронебойную болванку в слабо защищенную корму Т-3 и поджечь танк с первого снаряда. Однако итог поединка решили не танкисты, а двое красноармейцев из смежного окопа.

Взрыв немецкого танкового снаряда оглушил обоих, но светло-рыжий здоровяк из-под города Мценска, пришел в себя быстро и растолкал товарища.

– Гранаты!

Тот ничего не слышал из-за звона в ушах, но понимал, что надо спешить. Расстояние было небольшое. Несколько ручных гранат, подвернувшихся под руку, взорвались на лобовой броне танка и под гусеницами, не причинив ему вреда. Зато очередь из курсового пулемета едва не прошила обоих, выбивая щепки из шпал, защищавших окоп.

– Бутылки! – крикнул здоровяк.

Мало кто знает, что бутылки с горючей смесью впервые широко использовались в боевых действиях финнами во время Зимней войны. Наши специалисты быстро перехватили инициативу, и «коктейль для Молотова» (так называли это оружие финские солдаты) обрушился на немецкие танки.

Это было эффективное, но опасное в применении оружие. Липкая смесь сжигала металл, но разбившаяся бутылка могла сжечь живьем и бойца. Потушить ее было невозможно.

Рыжего здоровяка звали Ларион, и он уже потерял на этой войне старшего брата. Может, поэтому с такой злостью и точностью, он расколол о лобовую броню бутылку, заполненную горючей смесью.

Механик-водитель Т-3 дал задний ход. Жар от пламени, словно кипятком ошпарил лицо сквозь смотровую щель, дым мешал что-то увидеть. Оба красноармейца, сбросив для легкости шинели, бежали следом за горящим танком. Еще одна бутылка раскололась о колеса, а гусеница растащила липкое пламя вдоль корпуса. Из бокового люка высунулся танкист с пистолетом в руке. Выстрелил в красноармейца, напарника Лариона. Тот упал на колени, зажимая рану в животе.

– Убили…

Рыжий здоровяк, обжигаясь, выдернул за руку из люка танкиста с пистолетом. В этот момент в борт машины врезался бронебойный снаряд, разбрызгивая искры и горящую жидкость.

Парню пришлось бы туго, так как из люков Т-3 выскочили сразу трое танкистов. Но железную дорогу уже перемахивали бойцы и ополченцы из взвода боевого охранения.

Отточенное до зеркального блеска, лезвие четырехгранного штыка с шипением пробило куртку наводчика. Двух красноармейцев успел прошить из автомата очередью в упор заряжающий.

Но ревущая толпа уже добивала экипаж штыками и прикладами. Ларион поднялся с трофейным «вальтером» и попятился от горевшего танка, только теперь почувствовав боль от ожогов.

– Сейчас рванет! – крикнул кто-то.

Все шарахнулись в разные стороны. Боец сорвал с руки убитого танкиста часы и едва увернулся от сплющенной орудийной гильзы, выброшенной взрывом из бокового люка.

Бронетранспортер «Бюссинг», стреляя из двух пулеметов, уходил в сторону от двух горящих танков и мотоцикла, экипажи которых полчаса назад махали друг другу, высунувшись из люков.

Да, война в России затягивалась, но вермахт упорно продвигался вперед, сминая русские дивизии. Навстречу шли окруженные русские солдаты, поднимая над головой листовки – пропуска. Господи, какие тупые и безразличные лица были у них!

Пилотки со смятыми звездочками натянуты от холода глубоко на голову, шинели расстегнуты, чтобы показать – под ними нет оружия. Говорят, восемьдесят процентов из них колхозники, неграмотные и равнодушные ко всему, кроме водки и жратвы.

Рассказывали, что их строем гнали в военкоматы и, заставив принять присягу (поставить крест напротив своей фамилии), переодевали в старые шинели и тяжелые как колодки ботинки с обмотками (какие носят только китайцы и румыны!).

Затем, разбив на батальоны и роты, выдавали одну винтовку на троих и гнали останавливать германские танки под надзором чекистов и комиссаров.

Эти рассказы слушали с удовольствием, смеялись над глупыми «иванами», вечно голодными и жутко боящимися германских самолетов. Но смех затихал, когда проезжали мимо раздавленных танками русских окопов.

Вокруг разбитых пушек валялось множество гильз, пулеметные ленты были пустые (стреляли до последнего патрона), а каждый взятый узел обороны оставлял после себя аккуратно оборудованное немецкое кладбище: березовые кресты, солдатские каски и таблички с именами.

Обещали быструю победу, а получали красивые березовые кресты!

Вот и сейчас горят два танка. У одного сдетонировали снаряды и опрокинули на землю башню. Как безжалостна и неожиданна смерть на войне! И что за идиоты выдумывают эти басни про русских солдат.

Так думал фельдфебель, командир «Бюссинга», уводя свой пятитонный бронетранспортер и прикрываясь огнем двух пулеметов. Упал один, другой красноармеец, а в танках и возле них горели немецкие танкисты. Ветер доносил жуткий запах сожженной плоти.

Русский танк на дороге охотился теперь за «Бюссингом». Раскаленная болванка, способная пробить тонкую броню насквозь, отрикошетила от земли и пронеслась метрах в пяти от машины.

Механик-водитель прибавил газ. Его догонял уцелевший мотоцикл, а позади, шатаясь, из последних сил бежал танкист. Наверное, единственный спасшийся из двух экипажей.

– Его надо бы подобрать, – сказал унтер-офицер, старший в мотоциклетном экипаже.

Очередной снаряд, выпущенный русским танком, взорвался возле «Бюссинга». Того спасала скорость и мастерство механика.

– Если мы остановимся, он нас прикончит, – сказал автоматчик, сидевший за спиной водителя.

Мотоциклисты тоже не рискнули вернуться за отставшим камрадом, а русские стрельбу прекратили. В отделении разведки сержанта Лазарева был тяжело ранен боец, его спешно перевязывали.

Никита Астахов и механик осматривали машину. Фашист все же сумел зацепить их. Раскаленная болванка прочертила оплавленную борозду в маске орудия.

Лейтенант потянул на себя ствол. Кажется, крепления не пострадали.

– Грузите раненого, – сказал Астахов. – Сильно его задело?

– Пулей в бок. Ребро, кажись, перебило и легкое задето. В санчасть быстрее бы надо.

Подошел командир взвода боевого охранения, пожал руку Астахову.

– Спасибо. Если бы не вы, туго бы нам пришлось.

– Постовые молодцы у вас. Головной танк они подожгли, мы только добивали.

– Хорошие ребята, – вздохнул взводный. – Мы на этот пост самых надежных поставили. А получилось, что из пятерых, двое в живых остались, да и то, один тяжело ранен. И другие потери есть.

– Грузите своих раненых на броню, – сказал Астахов. – Медицина какая-нибудь у вас в батальоне имеется?

– Фельдшер и санитары. Но все равно в санбат некоторых отправлять надо.

– Транспорт есть, отправим.

Один из бойцов ловил на мушку немецкого танкиста, который пересек лесистую балку и брел среди кустарника, уходя все дальше от дороги в степь. Пуля сорвала облачко пыли и прошла мимо.

– Не трать патроны, – сказал взводный. – До него километра полтора. Живым надо было его брать – «язык» бы пригодился.

– Пригодился бы, – кивнул Астахов. – Но и без него ясно, что не сегодня завтра ударят фрицы. Не зря разведку посылали. Может, надеялись мост на дурняка захватить. Группа у них сильная была.

Танк двинулся в сторону моста, на площадке за башней лежали несколько раненых.

Взводный из батальона Морозова поставил новый сторожевой пост, рыли могилу для погибших.

Немецкий танкист продолжал шагать, всхлипывая от боли и напряжения. Перед глазами стояли два горящих «панцера» и сгорающие в бензиновом пламени экипажи. А как весело смеялись они утром, веря в свою победу!

Обессилев, танкист сел на траву. Вокруг расстилалась серая осенняя степь, а небо было ярко-голубым и холодным. Сильно болела обожженная нога. В горячке ефрейтор потерял пистолет. Но это было неважно. Сложнее было определить, как выбраться живым отсюда.

Чужая земля, которая виделась поначалу такой легкой добычей, оказалась враждебной и жестокой. А эти крестьяне в своих старых шинелях и неуклюжих башмаках упорно дрались, отбирая жизнь у завоевателей и не щадя себя.

Его танк подожгли бутылками с горючей смесью, а экипаж, прошедший Францию, Польшу, погиб, проткнутый штыками и под ударами прикладов. Господи, что будет с ним?

Ефрейтор с трудом поднялся и побрел дальше. Говорят, в России много волков и они нападают на людей. Танкист подобрал толстую сухую палку, хотя она вряд ли поможет отбиться от этих хищных тварей. До ночи надо обязательно отыскать своих, иначе он бесследно сгинет среди этой бесконечной равнины и лесов.

Глава 9

Удержать переправу

Если для бойцов старшего лейтенанта Федора Ерофеева короткая схватка с немецкой разведывательно-штурмовой группой была рядовым эпизодом в череде летних и осенних боев, то красноармейцы батальона Морозова продолжали возбужденно обсуждать бой.

– Фрицы, они убегающих и безоружных убивают, и в плен берут. А здесь толпой да с танками на пост наткнулись и по зубам получили.

– Ребята молодцы. И мотоцикл вместе с экипажем уделали, и танк сожгли.

– А броневик удрал, когда увидел, как их хваленые «панцеры» горят.

– Я штыком фельдфебеля или офицера пропорол. Только вонь пошла, а мне часы и пистолет достались.

Великодушно признали, что один немецкий танк подбил из своей пушки лейтенант Астахов, и его танкисты тоже молодцы. Рассматривали трофейные автоматы, примеряли их к плечу.

– В ближнем бою штука незаменимая. Очередь – и сразу двоих или троих фашистов наповал.

– Немец-гад двоих ребят из взвода охранения за секунду уложил.

– Не спас его автомат. Башку прикладом расшибли.

Больше всего хвалили рыжего здоровяка Лариона, который поджег немецкий танк, догнал его, выдернул из люка и прикончил танкиста.

– Ну-ка покажи пистолет, Ларька!

Массивный «вальтер» удобно ложился в ладонь, а тонкий ствол помогал удобно ловить цель. Но главным трофеем был пулемет МГ-34. Его уже опробовали и признали между собой, что это штука посильнее, чем ручной пулемет Дегтярева с его неуклюжим круглым диском.

– Хороший пулемет, – согласился майор Морозов. – На Гитлера вся Европа работает, к войне подготовились. Но и наш «дегтярев» неплохой. Будем воевать, чем есть.

Успешный бой, в котором экипажу Астахова пехотинцы отвели второстепенную роль, обошелся недешево. В братской могиле похоронили семь красноармейцев и сержанта, старшего поста. Над могилой дали три прощальных залпа, и бойцы разошлись по местам.

– Углубляйте окопы, – напутствовал их Морозов. – Фрицы наверняка авианалет устроят, прилетят отомстить за своих.

Эту привычку немцев знал и Ерофеев. Обошел еще раз позиции. Непросто замаскировать КВ-1 с его габаритами: длина почти семь метров, три – ширина, и без малого три метра высота.

Маскировочных сеток не хватало, а с ветвей, наложенных поверх, ветер сдувал остатки листьев. Да и пушки Ф-22 довольно громоздкие, с длинными стволами. Как не маскируй, а пикируя, немцы их разглядят.

По совету командира саперного взвода Леонтия Сочки, за ночь вырыли с десяток ложных капониров. Подручных материалов не хватало, капониры получились так себе, но хоть в какой-то степени отвлекут, распылят внимание немецких пилотов. Теплилась надежда, что появятся наши истребители, но в это мало кто верил.

Зато на рассвете, как и ожидали, налетели две тройки пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» под прикрытием четырех «Мессершмиттов». Основной удар обрушился на группу Ерофеева. Хотя это была не первая бомбежка, под которую попадали танкисты, страх и оцепенение охватывали многих.

«Юнкерсы» пикировали с включенными сиренами, которые своим завыванием так били по нервам, что хотелось выскочить наружу и бежать куда глаза глядят. Поначалу Ерофеев, Шевченко и другие командиры пытались шутить, как-то успокоить экипажи, но пронзительный вой сирен и грохот взрывов глушили людей.

Заряжающий Костя Савушкин тщетно пытался свернуть самокрутку, махорка рассыпалась на колени. Когда ему удалось наконец это сделать, близкий взрыв так встряхнул машину, что зажженная самокрутка разлетелась в клочья, рассыпая крупные искры.

– Сто килограммов, – пробормотал механик-водитель Басов.

– «Сотки» сбрасывают, – подтвердил Ерофеев. – Метрах в тридцати рванула.

– Если в машину попадет, разлетимся на клочки, как самокрутка у Савушкина.

– Накаркаешь, – бормотал сержант Лукьянов. – Прямые попадания редко случаются. Правильно я говорю, Федор Михайлович?

– Редко, – согласился старший лейтенант Ерофеев, напряженно вслушиваясь в свистящий звук очередной авиабомбы.

К бомбежкам привыкнуть невозможно. Да, прямые попадания случаются редко. Но если немецкий пилот вложит «сотку» даже в пяти-семи шагах, то удар получается такой силы, что ломается металл внутри машины, а людей калечит или отбивает внутренности. Такое случалось с «тридцатьчетверками». Убеждаешь себя, что твой «Клим Ворошилов» почти неуязвим, но знаешь, что случиться может все.

Бомбежка закончилась так же внезапно, как и началась. «Юнкерсы», а следом и «Мессершмитты», по своей привычке сделали последний заход, расстреливая окопы из пушек и пулеметов.

В звенящей после грохота тишине отчетливо раздался крик раненого бойца. Лейтенант Астахов, командир легкого БТ-7, не выдержав, открыл башенный люк и высунулся наружу. Все вокруг застилала пелена гари и дыма.

Так, где находилась батарея пушек Ф-22, виднелись языки огня, кто-то продолжал кричать, а затем сдетонировали сразу несколько орудийных патронов. В разные стороны разлетались гильзы с горящим внутри порохом. Кувыркаясь, пронеслась раскаленным клубком бронебойная головка.

Орудийной батарее досталось больше всего. Одна пушка была разбита близким попаданием. Другую завалило землей, ее торопливо откапывали, догадываясь, что скоро последует немецкая атака. Шесть артиллеристов погибли, человек двенадцать получили ранения и контузии различной степени.

Взорвался и сгорел один из складов со снарядами. Другой уцелел. Если бы командир батареи не оборудовал два склада, то артиллеристы лишились бы большей части боезапаса, который был не так и велик.

В танковой роте близким взрывом «стокилограммовки» была повреждена «тридцатьчетверка».

– Гусеница порвана, некоторые соединения лопнули, – докладывал взводный. – Думаю, за полдня все восстановим, а вот командира машины уже не вернешь, и стрелка-радиста сильно контузило.

Лейтенант, командир Т-34 погиб от сильного удара о броню. Его заменили Павлом Ютовым, который потерял свой танк в предыдущем бою, но Ерофеев захватил «безлошадного» командира на всякий случай с собой. Молодой, но уже имевший опыт боев, младший лейтенант Ютов сразу взялся за ремонт.

На грузовик «ЗИС-5» и несколько повозок погрузили три десятка раненых и контуженых. Комбат Морозов курил и с досадой рассказывал Ерофееву, что часть молодых бойцов и ополченцев, не выдержав воя сирен, выскочили из окопов и бросились разбегаться.

– Сержанты их за ноги вниз тянут, а они кричат: «Нас здесь заживо бомбы похоронят!» Одних погибших четырнадцать человек, а двое пропали без вести. Или в степи затерялись, или разорвало в клочья. Воевать еще не начали, а вместе с ранеными полсотни человек из строя выбыли.

– Ладно, чего теперь, Василий Иванович, – успокаивал комбата Ерофеев. – Людей подготовить толком не успели, а ополченцы вообще с гражданки пришли. Некоторым по семнадцать лет, не представляли, что такое война.

– Да разве только ополченцы? Генералы ни хрена не ожидали такого удара. Непонятно, о чем в Москве думали. Гитлер половину своей армии у границы собрал, а кто-то считал, что это все игрушки.

– Многое и мне непонятно, – согласился с бывалым комбатом Ерофеев. – Знали ведь, что ударная сила у фрицев, это танки. А противотанковых пушек кот наплакал, основной упор на тяжелую артиллерию делали. И где они сейчас, эти пятитонные гаубицы? Фрицам достались. Основной танк Т-26 уже к Финской войне устарел. Консервная банка! А в каждом танковом полку половина машин, это Т-26.

– А «тридцатьчетверки»? Разве плохие машины?

– Эх, Михаил Филиппович, – отмахнулся Ерофеев. – Поздно они в войска поступили, их освоить толком не успели, как и наши КВ. Ничего не скажешь, «Клим Ворошилов» сейчас самый мощный танк на фронте. Но механика сырая, коробки передач горят. Воюем и ремонтируем без конца.

– Ну и у фрицев тоже не идеальная техника. Т-1 и Т-2 уже давно не видать, а чешские танкетки не лучше наших БТ-26.

Неожиданно вверх взлетели две красные ракеты – сигнал тревоги, а через несколько минут появился конный разведчик на взмыленной лошади:

– Товарищи командиры, танки! Прут, как к себе домой.

– Далеко отсюда?

– Километрах в пяти. Идут колонной… много, штук двадцать, а может, и больше.

– Пехота, артиллерия? – спросил Морозов.

– Бронетранспортеры и грузовики. Пушки на прицелах, небольшие, противотанковые.

– Дождались. Всем по местам. И без паники.

Несогласованность действий привела к тому, что на прикрытие моста и одновременно железной дороги был выдвинут пехотный, слабо подготовленный батальон, и лишь спустя двое суток прибыла танковая рота Ерофеева, усиленная артиллерией и десантом.

Но получалось, что цепочка окопов и траншей, в которых находились бойцы майора Морозова, должны были принять первый удар. Эту тему обсуждали в самом начале, сразу по прибытии танковой роты.

Старший лейтенант Ерофеев принял решение выдвинуть четыре танка ближе к пехотному батальону. С помощью пехотинцев были вырыты неглубокие временные капониры и решено принять первый удар возле железной дороги, которая шла параллельно реке. На этом участке насыпь была невысокая, и можно было вести огонь, укрываясь за ней или с ближних высоток.

И Морозов, и Ерофеев знали, что если не прибудет подмога, то придется отходить к мосту и продолжать оборону на плацдарме возле реки.

Как всегда, первыми появились мотоциклы разведки. Но два сгоревших во вчерашнем бою танка и мотоцикл удерживали разведчиков на приличном расстоянии. Ближе чем на полкилометра «цундаппы» приблизиться не рискнули.

Под прикрытием пулеметов вперед вырвался легкий двухколесный мотоцикл «ДКВ-350». Разведчику, который действовал в одиночку, было не отказать в смелости. На скорости семьдесят километров, пригибаясь к рулю, он подлетел к переезду.

Привстав, огляделся и сразу развернулся, уходя от пулеметных очередей «максима» из батальонной траншеи. Смелым везет – так говорят. Если не переступишь какую-то грань.

Мотоциклист, в каске с маскировочной сеткой, наверняка разглядел позиции русских, их танки. Чтобы выяснить все точнее, он свернул на придорожный холм и на малом ходу продолжал рассматривать сверху, что там приготовили русские.

– Не выпускать его, – негромко приказал опытному пулеметчику комбат Морозов. – Слишком любопытный.

Сержант подкрутил прицел и дал пристрелочную очередь, которая прошла в нескольких метрах от разведчика. Тот понял, что оставаться здесь опасно. Прибавляя газ, ухмыльнулся, козырнул тупым русским солдатам, упорно не желающим понять, что война проиграна.

Это был уже перебор. Противника надо уважать, даже если тебе долбят, что ты воюешь с тупыми азиатами. Очередь прошла на уровне пояса, перебила руку и вышибла смертельно раненного ефрейтора из седла.

Не желая верить, что так быстро и страшно кончается его удачная служба (три медали и Железный крест), ефрейтор сделал попытку подняться. Ноги не повиновались, а от низа живота поднималась вверх горячая жгучая боль.

Вырвавшийся из рук мотоцикл несколько раз перевернулся и застыл, уткнувшись рулем в землю. Одно колесо продолжало вращаться, а ефрейтор никак не хотел верить, что раны смертельные, и вокруг быстро впитывается в землю кровь, смешанная с мочой.

За те несколько минут, что были ему отпущены, он успел увидеть быстро приближающиеся танки. Они отомстят за него, а может, успеют спасти лучшего разведчика батальона. Смерть смыкала глаза, но ефрейтор последним усилием приоткрыл их. Внизу гремели орудийные выстрелы, катилась без остановок непобедимая армада, и уже горел один из русских танков. Он не зря отдал свою жизнь!

Умирающий ефрейтор продемонстрировал всем свою храбрость, но передать командиру нужные сведения, хотя имел рацию, не успел. Немецкие «панцеры» шли практически наугад, лишь имея вчерашнюю схему авиаразведки.

Оба КВ и две «тридцатьчетверки» открыли огонь, выбрав каждый свою цель. Вперед вырвался такой же отчаянный, как мотоциклист-разведчик, танк Т-4 под управлением двадцатилетнего лейтенанта.

Он рвался к славе и победам, подобрав под стать себе такой же экипаж. Более осторожный, как это чаще всего бывает, механик-водитель, не поленился подвесить на лобовую броню дополнительную защиту – запасные звенья гусениц.

Остальным танкистам в экипаже не хотелось лишней возни, но фельдфебель настоял. Это спасло экипаж. Бронебойная болванка, смяв защиту, застряла в броне. Второй русский снаряд ударил в броневую подушку, на которой крепилось орудие, и ушел рикошетом вверх.

В цель попал Павел Ютов, который на своей новой «тридцатьчетверке» сам сидел за прицелом. Удар пришелся тоже в лобовую броню другого «панцера» толщиной пять сантиметров и пробил ее. Тем более не мешала никакая дополнительная защита.

Это был удачный выстрел, какие особенно нужны в первые минуты боя. Болванка смяла тело механика и врезалась в массивную гильзу, воспламенив мешочки с порохом. От сильного жара вспыхнули еще две-три гильзы, и взорвалась фугасная головка.

Пламя и последующие взрывы уничтожили все живое внутри. Вышибло люки, и Т-4, самый мощный танк вермахта, превратился в клубок огня.

Командир орудия Лукьянов выстрелил в «панцер», идущий слева. Промахнулся, а в ответ прилетела болванка калибра 75 миллиметров. От сильного удара КВ встряхнуло. Костя Савушкин выронил из рук снаряд, а Ерофеева крепко приложило затылком о броню – танкошлем смягчил удар.

Костя ворочался возле орудия (разбил колено), механик Басов матерился и кричал:

– Федор, наведи порядок. Наш пушкарь стрелять разучился.

Самолюбивый Лукьянов (один из лучших стрелков в бригаде) схватил снаряд и, втолкнув его в казенник, прицелился в тот же Т-4. На этот раз выстрел был точным. Болванка проломила броню между смотровой щелью и пулеметом на лобовой броне под башней.

– Получил, гад!

Савушкин, морщась от боли, уже встал и забросил в казенник новый снаряд.

– Добивай его.

Сержант Лукьянов снова нажал на спуск, и дымящий Т-4 попятился под уклон дороги. Ему крепко досталось. Наверняка убило или тяжело ранило кого-то из экипажа, из открытого люка шел дым.

Ерофеев оглянулся и увидел, что одна из «тридцатьчетверок» тоже пятится назад. Удар снаряда сорвал с погона башню, вести огонь орудие не могло. Механик уводил машину с линии огня, но делал это медленно, рывками – видимо был контужен.

– Уходи быстрее! – крикнул в рацию Ерофеев, но связь не работала.

Из люка высунулся командир машины, младший лейтенант что-то прокричал в ответ. Он был молод и не имел достаточного опыта. Ему надо было спускаться вниз и помогать механику, а он оставался в перекошенной башне на своем командирском месте.

Вынырнувший с фланга Т-3 выстрелил из тонкоствольной 50-миллиметровой пушки, о которой пренебрежительно отзывались политработники и некоторые молодые офицеры. Между тем эта «гадюка» даже в укороченном, танковом варианте была способна пробить броню «тридцатьчетверки» за 500–700 метров.

Удар небольшого снаряда пришелся в бортовую часть башни, оставив отверстие в верхней части, немного ниже люка. Младший лейтенант, пробитый насквозь, возможно, не успел почувствовать смерть. Он просто исчез в люке, а Т-3 уже добивал следующим снарядом обреченную машину.

Из дымившейся «тридцатьчетверки» успели выскочить два человека. Их преследовал все тот же Т-3 очередями двух своих пулеметов, но танкисты исчезли в траве.

Ерофеев не успел толком познакомиться с командиром второго КВ, но тот действовал неплохо. Удачно вложил снаряд в Т-4 и заставил уйти его под прикрытие железнодорожной насыпи.

Резвый Т-3 попытался достать его с фланга. За прицелом сидел опытный наводчик. Он успел дважды попасть в корпус «Клима Ворошилова». Один удар был особенно крепкий. Видимо, немец стрелял усиленным снарядом.

На броне вспыхнуло фиолетовое пламя, брызнули фонтаном искры. Командира немецкого танка погубила самоуверенность. Т-3 был хорошо бронированной машиной массой двадцать тонн, а усиленный снаряд пробивал на расстоянии трехсот метров броню толщиной шесть с половиной сантиметров.

Но экипаж Т-3 и его командир знали о русском тяжелом танке «Клим Ворошилов» лишь понаслышке, зато были высокого мнения о своей маневренной машине и новых снарядах к башенной пушке.

Ответный выстрел КВ пропахал борозду в скошенной лобовой броне и врезался в верхний выступ под башней. Мощности раскаленной шестикилограммовой болванки хватило, чтобы пробить этот выступ.

Выручая собрата, в КВ стрелял тяжелый Т-4, но второй снаряд, угодивший в основание башни, уже ломал и воспламенял внутреннюю начинку немецкого танка. Из пробоин и открытого люка вырывались языки пламени.

«Клим Ворошилов» тяжело, как медведь, разворачивался лобовой частью навстречу немецкому Т-4. Получил еще один удар, оглушивший экипаж, но выстрелом с четырехсот метров разорвал гусеницу и смял ведущее колесо «панцера».

Бой вступал в переломную фазу. Немецкие танки сумели уничтожить «тридцатьчетверку» и вложить несколько снарядов в тяжелые русские танки КВ. Но обе машины продолжали вести бой. «Тридцатьчетверка» Павла Ютова, меняя позиции, посылала снаряд за снарядом.

Возле железной дороги горели три немецких танка, еще два отошли в тыл, получив пробоины. Тяжелый Т-4 с разорванной гусеницей и смятым ведущим колесом тащили на буксире в тыл. Вслед ему летели снаряды. Не желая терять эти не слишком многочисленные машины с сильной 75-миллиметровой пушкой, немецкое командование усилило огонь.

Мощные КВ-1 держали удары. Обе машины получили еще несколько попаданий, но продолжали стрелять. Немецкие танки стали отходить. Закончившийся вскоре бой, пожалуй, нельзя было назвать победой, хотя немецкая бронетанковая часть понесла серьезные потери в технике.

На правом фланге несколько танков и бронетранспортеров смяли оборону и уничтожили половину третьей стрелковой роты батальона Морозова. Две легкие полковые пушки сумели подбить один вражеский танк, но были расстреляны и раздавлены вместе с расчетами остальными танками.

Здесь повторилось то, что происходило летом на многих участках фронта. Танки сминали окопы, красноармейцы, лишенные артиллерийской защиты, убегали и гибли под пулеметным огнем и гусеницами.

Командир роты, молодой лейтенант, собрав вокруг себя надежных бойцов, пытался остановить вражеские машины гранатами и бутылками с горючей смесью. Немецкие танкисты накрыли их пулеметным огнем и, осторожно объезжая блестевшие среди травы бутылки, попытались прорваться к мосту.

Командир взвода тяжелых танков Петр Шевченко вывел свой КВ-1 на прямую наводку и открыл беглый огонь, не обращая внимания на летящие в него снаряды.

Штурмовое орудие, сумевшее подобраться незамеченным на двести метров, выпустило снаряд в борт, но броню пробить не сумело. Ответный выстрел взломал верхнюю часть рубки и смял командира машины. Экипаж сумел кое-как потушить вспыхнувшее пламя. Но «штугу» догнал следующий снаряд и добил приземистую, опасную, как гадюка, машину.

Прорвавшиеся экипажи немецких «панцеров» уже знали, что представляет собой огромный русский танк «Клим Ворошилов», и отступили. Но четыре машины и взвод пехоты закрепились на отбитой позиции, укрывшись в запасных капонирах и окопах.

Наступила временная тишина, догорали несколько танков и штурмовое орудие. Вскоре открыли огонь немецкие гаубицы, и Ерофеев отвел два КВ и уцелевшую «тридцатьчетверку» Павла Ютова на прежние позиции.

Здесь были более надежные укрытия. Рота собралась в кулак вместе с артиллерийской батареей, десантниками лейтенанта Трифонова и саперами.

Гаубичные снаряды снова подняли завесу дыма и ядовитой гари. Под ее прикрытием на окопы батальона Морозова навалились танки и пехота.

Майор имел категоричный приказ удерживать позиции у железной дороги до конца. Один из тех приказов, подкрепленный лишь словами и батареей легких полковых пушек, которая была вскоре уничтожена.

– До какого конца! – кричал старый солдат Морозов. – Пока не выбьют и не раздавят весь батальон? Так половину людей мы уже потеряли.

Вокруг окопов и командного пункта плясали фонтаны снарядных и минометных разрывов. Когда случалось очередное попадание в окоп, звук был глуше, а столб земли, человеческих останков, обломков оружия говорил о том, что погиб один или два красноармейца.

Батальонный комиссар Борис Малкин, из партийных работников, с утра собирался съездить в штаб за боеприпасами и попытаться получить еще одну артиллерийскую батарею. Скорее это был повод исчезнуть под благовидным предлогом из этого гиблого места.

Шевченко отправил в штаб помощника по хозчасти, расторопного капитана, который неплохо решал вопросы снабжения.

– Кто его там слушать будет? – злился на комбата комиссар.

– Твое место здесь, рядом с бойцами, а не на складах, – спокойно заметил Шевченко. – И возьми винтовку. С «наганом» много не навоюешь.

Мина взорвалась в нескольких шагах от блиндажа. Комиссар, тридцатилетний, спортивно сложенный, невольно пригнулся и сделал шаг в сторону. Он боялся и не представлял, что его могут убить или искалечить.

На передний край Малкина направили недавно, после гибели прежнего комиссара. Он воспринял это как наказание. Командир полка мог найти другого, менее значительного человека, чем бывший заведующий отделом райкома партии, награжденный перед войной орденом «Знак Почета», которым очень гордился.

Он обронил тогда:

– Может, парторга направим? У меня заявлений и учетных карточек целая кипа на оформлении. Да и с политотделом дивизии надо кое-что согласовать.

Командир полка оглядел его сощуренными глазами:

– Тут я командую, а не твой политотдел. У Шевченко полно ополченцев и молодежи. Вот с ними тебе надо работать, а не бумажки строчить.

После этих слов Борис Малкин, считая, что его оскорбляют, крепко разозлился и на командира полка и на комиссара, который не вступился за своего помощника и равнодушно отправил его на верную смерть.

– Дайте полчаса прощальное письмо родным написать, – попросил Малкин, надеясь, что жестокое решение отменят.

Но комиссара полка, с которым они жили душа в душу, вместе выпивали, словно подменили. На Малкина смотрел уставшими глазами пожилой, равнодушный к его судьбе человек, прошедший Гражданскую войну, воевавший с басмачами, и сейчас проводивший больше времени на передовой, чем в надежном блиндаже.

– Не надо такое письмо писать, – сказал комиссар, защелкивая диск автомата «ППШ», с которым не расставался. – Только душу родным травить. Если что, я сам напишу.

– Газеты свежие бы захватить…

– Захвати немного, там некогда читать будет. Возьми двух бойцов из взвода боепитания, пусть отнесут Морозову ящика три патронов и противотанковые гранаты. Сам тоже боеприпасы захвати, сколько унести сможешь. Ну, с богом, Борис Яковлевич.

– Коммунисты в бога не верят, – попробовал пошутить напоследок Малкин.

– Там и в черта поверишь. Не тяни время, шагай.

Худшие опасения помощника комиссара полка Бориса Малкина сбылись. Батальон, наполовину состоявший из ополченцев, бросили в гиблое место. А бойцы и ополченцы, с которыми он знакомился в первый день, поставили его в дурацкое положение.

Когда новый комиссар батальона собрал членов партии на закрытое партийное собрание и по давней привычке завел рассуждения о долге коммуниста, идейности и политической зрелости, Малкина перебили и стали задавать конкретные вопросы.

– Правда, что из Москвы эвакуируются наркоматы и высшее руководство?

– Какая обстановка под Ленинградом?

Ленинград уже был в плотном кольце окружения, а насчет «высшего руководства» Борис Яковлевич Малкин какие-то суждения высказывать просто боялся. Вместо ответа он задал встречный вопрос пожилому бойцу-ополченцу в круглых металлических очках, по виду бухгалтеру.

– Вы с какого года в партии, товарищ?

– С тысяча девятьсот двадцатого. Перед штурмом Перекопа принимали. Тогда же и взводным назначили, а сейчас рядовой ополченец.

Таких ветеранов в батальоне насчитывалось немало, и Малкин понял, общие фразы здесь не пойдут.

И вот снова, когда батальонный комиссар надумал улизнуть в штаб полка, его осадил долговязый комбат, которого Борис Яковлевич окрестил «старым мерином».

Стрельба то усиливалась, то ненадолго ослабевала. Мимо пронесли носилки с тяжелораненым бойцом. Из полуоткрытого рта тянулась струйка крови.

– Наверное, придется отходить, иначе батальон погибнет, – сказал Морозов.

Комбат и комиссар имели равные права, но Морозов принял решение самостоятельно, а Малкина просто поставил в известность.

– Но так просто нам отойти не дадут. Добьют в спину. К тебе поручение, Борис Яковлевич. Выбирайся к мосту, найди старшего лейтенанта Ерофеева и попроси прислать хоть один танк. Если сможет, тяжелый «Клим Ворошилов». Фрицы их боятся. Пусть прикроет отход батальона.

– Ясно. А самому остаться на новых позициях?

– Каких новых? Я еще не знаю, где они будут – вместе с Ерофеевым решим. Сам вернешься на броне, поможешь танкистам быстрее отыскать нас.

– Выполню, – бодро отозвался комиссар.

Возвращаться или нет, он сам решит. А здесь оставаться – верная гибель. Показывая готовность хоть сейчас вступить в бой, Малкин достал из кобуры «наган», крутнул барабан и заверил Морозова:

– Если что, отбиться от фрицев есть чем.

– Захвати тогда и гранат пару. Пригодятся.

Комиссар не понял, насмешка это или действительно Морозов предлагает нацепить на пояс гранаты, с которыми Малкин обращаться не умел.

– Не надо, – отмахнулся он. – Я налегке, где бегом – где ползком, быстро доберусь. А впрочем, «лимонку», пожалуй, захвачу.

– Ну-ну. Будем ждать тебя с подмогой.

Путь до моста оказался куда труднее и опаснее, чем ожидал бывший партийный работник Борис Яковлевич Малкин. Он не пробежал и сотни шагов, как едва не угодил под разрыв мины. Успел броситься на землю. Над головой просвистели осколки.

Это было пострашнее, чем пули. Летящие со скоростью восемьсот метров в секунду, изогнутые острые кусочки металла шипели и верещали, срезая мелкие кусты.

В другом месте комиссар увидел группу немцев. Они тоже пробирались к мосту. Над травой мелькали массивные каски, виднелся дырчатый кожух пулемета. У Малкина имелась граната-«лимонка», а до немцев было метров сорок.

Мелькнула мысль швырнуть «лимонку». Фрицев всего с десяток, а рубчатая граната «Ф-1», штука мощная, половину немецкой группы перебьет осколками. Еще двух-трех фрицев комиссар снимет из «нагана», а остальные с перепугу разбегутся. Нечто подобное описывалось в газетных статьях.

Что там отделение немцев против знаменитой «лимонки» и надежного «нагана»! Тогда Борис Малкин не задумывался, правда это или вымысел. Такой поступок сразу поднял бы его авторитет.

Один из немцев приподнял голову. Комиссар увидел напряженное лицо, сжатые губы – вряд ли этот унтер-офицер кинется убегать после взрыва, если останется в живых.

Малкин прижался к земле. Какие там гранаты и подвиги! У него имеется задание, он должен добраться живым до танкистов. И после остаться в живых, потому что дома его ждет семья, мама, бабушка.

Немцы сделали быструю перебежку, держа наготове автоматы. Последний в цепочке оглянулся по сторонам. Это был совсем молодой солдат, но автомат он также держал готовым к стрельбе, а за поясом торчали три или четыре гранаты с длинными деревянными рукоятками.

Он мог вполне разглядеть комиссара и прошить его очередью, но, видимо, был напряжен и побежал дальше. Малкин вытер пот со лба и похвалил себя, что сменил свою яркую фуражку на пилотку. Фуражка бы его выдала.

Борис долго полз по низине, вымок в болотной жиже, но подняться не рискнул – фрицы были где-то рядом. Его окликнули из окопа, и Малкин закричал:

– Я свой… комиссар батальона. Послан к товарищу Ерофееву.

– Подними руки и двигай сюда.

Бориса отвели к старшему лейтенанту. Отходя от пережитого страха, он торопливо рассказывал, что батальон ведет бой и долго не продержится. Нужна помощь. Комбат Морозов просил прислать один или два танка, прикрыть отход батальона.

– Раненых много, – не мог остановиться батальонный комиссар. – Мины градом сыпятся, танки непрерывный огонь ведут… люди гибнут.

Федор Ерофеев внимательно оглядел Малкина, почему-то усмехнулся.

– А что, Василий Иванович никого помоложе не мог прислать? Обязательно комиссара?

– Такая стрельба идет. Танки по окопам прямой наводкой бьют, – не мог остановиться комиссар.

– Понял я, – перебил его старший лейтенант. – Пошлите за капитаном Шевченко.

В этот момент, совсем рядом, послышалась автоматная стрельба, раздались взрывы гранат. В ответ ударил длинными очередями «максим», застучали винтовочные выстрелы. Малкин понял, что это та самая группа автоматчиков.

Но группа была не одна. Стрельба поднялась еще в двух-трех местах.

– Полезли твари, – сплюнул Ерофеев. – Сиди здесь комиссар, я пойду разберусь.

Старший лейтенант вернулся минут через сорок. Левая ладонь была перемотана бинтом, сквозь который проступало пятно крови.

– Саперно-штурмовые группы фрицы пустили, – вытряхивая из пачки мятые папиросы, рассказывал Ерофеев. – Закуривай, комиссар. Тебе повезло, что не столкнулся с ними. Подготовленные ребята. С магнитными минами, гранатами. Пост ножами сняли, один танк мне подпортили.

– Как подпортили?

– Гранатой гусеницу порвали. Ничего, заштопаем. Десантников наших четверо погибли, раненых с десяток. Так, что ваши ополченцы пригодятся.

– Ребята смелые. Сам только что из боя, – зачем-то соврал Малкин.

– И меня осколком задело. Вытащили его в санчасти, а рана ноет. Сто граммов примешь?

– Можно выпить, – кивнул комиссар.

В этот момент в блиндаж втолкнули пленного немца. Малкин, допивавший из кружки водку, едва не поперхнулся. Это был тот самый молодой солдат из саперно-штурмовой группы, который осматривался по сторонам, держа наготове автомат.

– Ну что, фриц, навоевался? – весело спросил старший лейтенант.

– Майне наме Вернер, – без особого страха ответил пленный. – Мое имя Вернер.

– Мне наплевать, как тебя зовут. Фриц, он и есть фриц.

Малкин изучал в институте немецкий язык и говорил по-немецки довольно сносно. Предложил Ерофееву:

– Может поспрашивать немца?

– Времени нет. Тебе к своим возвращаться надо. Впрочем, спроси, из какого он подразделения.

– Отдельный саперно-штурмовой батальон, – перевел Малкин.

Из короткого допроса выяснилось, что цель батальона – захватить в целости мост, а если это не получится, то навести переправу.

– Морда вся закопченная, – неприязненно кивнул Ерофеев. – Стрелял, взрывал?

– Он солдат, – перевел ответ Малкин. – Воевал, как того требовала присяга.

– Не солдат, а захватчик, – повысил голос старший лейтенант. – Тебя, гаденыша, кто сюда звал? Кроме расстрела, ты ничего не заслужил.

Немец быстро говорил о том, что тоже не хотел войны, но его никто не спрашивал. Он уважает Россию, это может подтвердить товарищ комиссар. Когда группа пробиралась к мосту, он видел русского комиссара, но не стал стрелять и никому ничего не сказал.

– Правда, что он тебя видел? – спросил Ерофеев.

– Может, и видел издалека, но скорее всего, врет.

– Или приказ имел, шум не поднимать раньше времени, – сказал танкист. – А ты, Борис Яковлевич, эту группу не заметил.

– Нет, – убедительно замотал головой Малкин. – Иначе засветил бы в них «лимонку».

– Ну ладно. Шагай, товарищ комиссар, к танку. Капитан Шевченко тебя с ветерком до своих довезет и прикроет отход.

– Да, да, надо торопиться.

Малкин глянул на часы и, стараясь избегать испуганного, просящего о пощаде взгляда мальчишки-солдата, выскочил из блиндажа.

– Господин майор! – крикнул вслед пленный. – Но я ведь правду сказал. Вступитесь за меня!

Слов сапера никто не понял. Караулить пленного было некому, людей и так не хватало.

– Отведите фрица, – поморщился Ерофеев. – Он не привык отдавать приказы о расстреле, но потерял уже столько близких людей, что злость пересиливала все остальное.

Остатки батальона Морозова добивали из минометов и плотным пулеметным огнем. Полторы сотни человек сбились на узком участке. Немцы, наткнувшись на упорное сопротивление, не хотели больше терять солдат.

Выкурить из окопов и укрытий упрямый батальон никак не удавалось – его решили просто уничтожить. Градом летели обычные мины, «мины-лягушки», которые, ударяясь о землю, подскакивали вверх и взрывались в воздухе, доставая красноармейцев на дне окопов и в защитных щелях.

Зажигательные мины разбрасывали горящую фосфорную смесь. Она сжигала людей живьем или душила ядовитой гарью. Бойцы, задыхаясь, выскакивали наверх, где неслись разноцветные пулеметные трассы.

Многие стреляли, толком не видя цели, но это помогало сдерживать страх перед неизбежной смертью. Двое-трое выскочили с листовками-пропусками, надеясь спасти свою жизнь. Но немцы понесли в атаках такие потери, что в плен никого не брали.

Морозов собирался дать команду на отход, хотя знал, что из этого огненного кольца вырвется в лучшем случае один человек из десяти.

Но даже в таких безвыходных ситуациях иногда случается чудо. Разбрызгивая комки горящего фосфора, из дымной завесы возник тяжелый «Клим Ворошилов». Из люка выскочил комиссар Малкин, а машина понеслась дальше. Останавливаться и обсуждать совместные действия не было времени и возможности.

Командир танка (он же командир взвода) капитан Шевченко видел цель и знал, что ему надо делать. Появление огромной сорокавосьмитонной машины стало неожиданностью. Лязг гусениц заглушала артиллерийская пальба и грохот взрывов.

Первой жертвой ворвавшегося на немецкие позиции «Клима Ворошилова» стала 105-миллиметровая гаубица с запасом бронебойно-трассирующих снарядов. Русский танк шел на полной скорости 35 километров и опередил расчет, который лихорадочно разворачивал в его сторону двухтонное орудие.

Трехдюймовый снаряд, выпущенный с короткой остановки, взорвался с перелетом, но раскидал артиллеристов, передвигавших станины. Гаубица успела сделать один выстрел. Трассирующая бронебойная болванка ушла огненной стрелой в задымленное небо.

Механик-водитель берег машину и слегка сбавил скорость, переламывая гусеницами станины. Из окопа вслед промчавшемуся танку выстрелили из 30-миллиметрового гранатомета. Но расчет промедлил, и граната не пробила броню, хотя ударило в башню крепко и оглушило кормового пулеметчика в башне.

Один в поле не воин! Капитан Шевченко не собирался вести войну на немецких позициях. Машина раздавила пулеметное гнездо и двигалась к минометной батарее, которую надо было уничтожить, чтобы батальон мог начать отход.

Шесть минометов стояли в окопах, соединенных ходами сообщения, с защитными щелями для расчетов и небольшим складом для мин, которые постоянно подвозили, чтобы обеспечить непрерывный огонь.

Раздавить лихим наскоком это упрятанное в земле сооружение было невозможно. Земляные перегородки развалятся под тяжестью машины, и танк провалится вниз.

Шевченко раздумывал недолго, а решение подсказал механик-водитель. Он подогнал машину задним ходом к невысокому бугру, а капитан вместе с командиром орудия открыли огонь из пушки и двух пулеметов.

Это был рискованный ход. Танк на какое-то время остановился, подставляя себя под вражеские снаряды. Чтобы подавить минометную батарею, требовалось не меньше пяти-шести выстрелов.

Трехдюймовые фугасные снаряды подбрасывали исковерканные трубы, тела минометчиков, но и в броню КВ, уже врезалась одна, следом другая бронебойная болванка.

– Уходим, порвут гусеницу! – кричал механик-водитель, включая сцепление.

За эти рискованные минуты экипаж танка сумел разбить четыре миномета и прикрывающий батарею крупнокалиберный пулемет. И расплатился жизнью девятнадцатилетнего заряжающего. Снаряд штурмового орудия врезался в бортовую броню башни с такой силой, что выбил сноп осколков. Они хлестнули в голову младшего сержанта, пробили танкошлем и гильзу снаряда, которую он прижимал к груди.

Внутри нее зашипел порох. Командир орудия успел подхватить загоревшийся снаряд и выбросить его в открытый люк. Вспышка разорвала снаряд на две части, артиллерист тряс обожженными ладонями и матерился. Увидев тусклые, широко открытые глаза товарища, замолчал:

– Витьку убили, – растерянно проговорил младший механик, сидевший за пулеметом в корме башни.

Новый удар потряс КВ. Приземистая «штуга» стреляла с расстояния двухсот метров.

– А ты куда лезешь, тварь, – разворачивал башню Петр Петрович Шевченко. – Бронебойный!

Снаряд втолкнул в казенник младший механик, но торопливый выстрел прошел мимо цели, подняв фонтан земли под брюхом «штуги». Возможно, рикошет достал приземистую машину, и она рывком ушла в укрытие.

– Будем добивать? – спросил командир орудия.

– На хрен она сдалась, – возбужденно отозвался капитан. – Для счета, что ли? Батальон отходит, надо оставшиеся пулеметы давить.

Станковый МГ-08, упрятанный в окопе под шпалами, раздавили вместе с расчетом. Из-под треснувших шпал доносились крики о помощи.

– Фрица смяли, – снова пристраиваясь у своего «дегтярева», сказал младший механик (он же радиотелеграфист). – Пусть достают из-под шпал.

Машина шла вдоль траншеи, стреляя из пушки и пулемета. Снаряд разнес «машингевер» МГ-34, а очереди «дегтярева» заставили залечь выскочивших наружу автоматчиков.

– Поворачиваем к своим? – спросил механик-водитель.

– Давай. Нам еще мост держать надо.

Остатки батальона Морозова торопливо отходили под прикрытием «Клима Ворошилова». Их отход можно было бы назвать бегством, но среди ста сорока бойцов и командиров, находилось не меньше трех десятков раненых.

Человек двенадцать тяжелых несли на носилках и плащ-палатках. Другие с трудом шагали сами, их поддерживали товарищи. Все это замедляло отступление.

Немцы, опомнившись после того, как огромный русский танк пропахал их позиции, снова открыли огонь, КВ-1 посылал в ответ снаряды и бил из пулеметов, не давая стрелять прицельно.

Комиссар Малкин шагал впереди с «наганом» в руке. Это он организовал отход батальона, прибыв на выручку в танке, а сейчас выводил людей к укрепленным позициям возле моста.

На самом деле дорогу выбирал ветеран трех войн («старый мерин») Морозов. Он бегал вдоль растянувшейся колонны, старался увести людей под прикрытие холмов и деревьев, выбирал низины.

Снаряды и пули по-прежнему летели вслед. И хотя беспорядочный огонь с дальнего расстояния уже не мог уничтожить батальон, то в одном, то в другом месте падал раненый или убитый боец. Но эти потери не шли ни в какое сравнение с теми жертвами, которые несли окруженные роты под градом мин и снарядов.

– Дойдем, – упрямо скрипел зубами ополченец, ковыляя и опираясь на самодельный костыль.

На бруствер выполз танк Т-4, успел выстрелить два раза, но бронебойные болванки, выпущенные капитаном Шевченко, прошли рядом с «панцером», заставив его нырнуть в укрытие.

Комиссар Малкин едва не угодил под осколочный снаряд Т-4 и, не выдержав, побежал, продолжая крепко сжимать ненужный «наган». Лихо спрыгнул в траншею и, переводя дыхание, объявил:

– Вывел батальон. Под огнем, с потерями, но вывел.

– Пока ты себя только вывел, – сухо обронил командир десантной роты Матвей Трифонов. – А батальон под огнем ковыляет.

Действительно, Малкин опередил всех метров на сто пятьдесят, а бойцы батальона медленно приближались к траншее, вынося раненых. Перекрывая им путь, летели снаряды полевых пушек, стрелявших с закрытых позиций.

Взрыв подбросил и раскидал в стороны четверых бойцов, которые несли на самодельных носилках молодого взводного с перебитыми ногами. Двое так и остались лежать, срезанные осколками наповал, а двое других кое-как поднялись и потащили лейтенанта волоком.

– Вывел, – усмехнулся лейтенант Трифонов. – Чего смотришь? Прячь в кобуру свой «наган» и беги на помощь людям.

Матвей Трифонов был младше по званию и должности батальонного комиссара. И своим пистолетом он не размахивал, но Малкин попятился от него. Рядом вел огонь из ручного пулемета Родион Кочура. Сменил диск и взвел затвор, довернув ствол в сторону Малкина.

Комиссар неуклюже полез наверх. От этих танковых десантников можно ждать чего угодно. Сорвался с бруствера, но Малкина вытолкнули наверх.

– Беги, помогай!

Через полчаса остатки батальона уже были в траншеях. Раненых отнесли в санчасть. Тяжелых повезли в бригадный санбат, остальным оказывали помощь на месте.

Экипаж «Клима Ворошилова» вытащил через люк тело погибшего сержанта-заряжающего. Положили его на траву рядом с машиной, накрыв окровавленную голову чистой нательной рубашкой.

– Надо бы похоронить, пока фрицы не полезли, – сказал механик-водитель.

– Перекурим и отнесем к остальным погибшим, – отозвался капитан Шевченко.

Командир орудия обходил машину и осматривал следы попаданий снарядов и осколков.

– Много насчитал?

– Четыре снарядные вмятины и одна гранатометная, почти насквозь. Осколочные десятка три, не меньше, но глубоких мало.

– Масло, вон капает, – кивнул механик-водитель. – Надо глянуть.

– Гляди, пока время есть.

Командир батальона Морозов сидел на командном пункте вместе с Ерофеевым и обсуждал, какой участок обороны займет его батальон. Здесь же сидели комиссар Малкин, заместитель Ерофеева капитан Шевченко, ротный Трифонов и старшина – сапер Леонтий Сочка.

– Это хорошо, что всю оборону переправы в один кулак собрали, – высказал свое мнение Федор Ерофеев. – Мы в полукольце сидим, и ваши люди, Василий Иванович, очень пригодятся. А насчет участка, рассредоточьте бойцов, как сами найдете нужным. Вы поопытнее любого из нас.

– Я думаю, изобретать ничего не будем, – ответил майор. – Да и в строю у меня всего сто двадцать человек осталось. Не батальон, а рота, по существу. Станковый пулемет всего один остался, артиллерии нет. Распределим людей по периметру, который ты выбрал, Федор. Углубим траншеи, отсечные ходы.

– А людей по мосту отходит много, – заметил Трифонов. – Больше чем вчера.

– Снова отступление. Выделите вместе с Василием Ивановичем десяток бойцов и забирайте у разрозненных групп пулеметы. Боеприпасы тоже пригодятся, в тылу они не нужны.

– Может и пару-тройку легких пушек реквизируем?

– Попробуй. Если командиры скандалить не будут, забирайте вместе с расчетами.

– Пушки вряд ли отдадут, – с сомнением заметил комбат Морозов. – Командиры батарей и дивизионов за них головой отвечают. Но надавить слегка можно.

Немецкие орудия вели огонь по отступающим войскам. Но мост не трогали, явно сберегая его для своих целей.

Всегда тягостна картина отступления. Уходили на восток заметно поредевшие полки и батальоны. Шагали, вымотанные долгой дорогой, разрозненные группы красноармейцев во главе с лейтенантами остатки разбитых полков.

Шли легкие танки. Со следами от осколков и пуль. На броне сидели раненые и обгоревшие танкисты. Упряжки лошадей тянули полевые орудия и гаубицы. Но артиллерии, как и бронетехники, было немного. В основном шагала пехота, «махра», как ее иногда называли.

Единственным безопасным местом для нее был мост, который немцы берегли для себя. На подходе орудийный огонь из укрытий, редких перелесков и низин собирал свою жатву.

Осколочные снаряды взрывались возле дороги, выбивая порой до десятка человек сразу. Многие шагали поодаль от дороги, укрываясь за деревьями и кустарником. Кроме того, немецким артиллеристам не давали разгуляться наши пушки и гаубицы, прикрывающие отход.

Погибших, за редким исключением, никто не подбирал и не хоронил. Командиры торопились вывести из окружения свои измотанные в боях части.

Старший лейтенант Трифонов, сержанты Лазарев и Кочура, вместе с отделением бойцов, цепко высматривали разрозненные группы и забирали ручные пулеметы. Сумели разжиться двумя «максимами». Большинство пулеметчиков отдавали свое оружие, не споря. Видимо столько пережили, что думали только об одном – быстрее выбраться из окружения, пока оно окончательно не сомкнулось.

Как правило, пулеметы были закопченные от долгой стрельбы, патронов почти не оставалось.

– Воюйте, – равнодушно протянул свой «дегтярев» красноармеец с перевязанной головой. – Только в диске всего двенадцать патронов осталось. Мне дайте взамен винтовку для отчета.

– Крепко ты пострелял из него, – рассматривал сизый от перегрева ствол опытный пулеметчик Родион Кочура. – Еще бы немного, и газоотводную трубку сжег.

– Еще немного, – в тон ему отозвался красноармеец, – и фрицы меня бы гранатами искрошили. А вот хрен им! Остались валяться перед окопом, полста шагов не добежали.

– Может, с нами останешься? – внимательно оглядев бойца, предложил ротный Трифонов. – Сержантское звание присвоим, будешь числиться в десантной роте тяжелого танкового полка. Накормим, отдохнешь, форму новую выдадим.

– Нет. Спасибо за доверие, товарищ старший лейтенант, но я уже со смертью вдоволь наигрался. Вчера не меньше двадцати дисков выпустил, десятка три фрицев точно уложил, а может, и больше. Только из нашей роты всего шестеро осталось. Мне их к своим вывести надо, прийти в себя, а дальше видно будет.

Подошел комиссар Малкин.

– А слово «приказ» тебе не знакомо?

– Вы про это спросите у тех наших товарищей, которых мы в братской могиле закопали. Девяносто человек – почти вся рота. Еще десятка три тяжело раненных в санбат отправили. Довезли их туда или нет, не знаете, товарищ комиссар?

Неподалеку рванул снаряд. Один из красноармейцев, не успевший залечь, вскрикнул. Пробитую каску сорвало и подкатило к комиссару Малкину, лежавшему в канаве. Зажимая обеими руками рану над глазом, красноармеец свалился на утоптанную траву. Кровь быстро впитывалась в землю. Пулеметчик осмотрел рану и накрыл лицо убитого чистой тряпкой.

Подобрал каску с отверстием от осколка и отбросил ее в сторону.

– Вставайте, товарищ комиссар, – насмешливо сказал он. – Все осколки уже разлетелись и цель свою нашли. Двинули мы дальше. Не поминай лихом, товарищ старший лейтенант, нам еще свой полк отыскать надо.

Они пожали друг другу руки: неизвестный красноармеец, возглавлявший остатки роты и лейтенант Матвей Трифонов.

– Нечего с ними церемониться, – начал было Малкин, но старший лейтенант перебил его:

– Шли бы вы отсюда, товарищ комиссар. Снаряды вон как летают. Поймаете вот также ненароком осколок, что батальон без вас делать будет? И штаны грязью залеплены, пока в луже прятались. Надо бы отчистить.

– Не штаны, а бриджи, – огрызнулся Малкин. – Распустились все тут.

С левого берега, отчаянно сигналя, пробивались сквозь толпу отступавших три грузовика с боеприпасами и продовольствием для отряда Ерофеева. Одну из полуторок на подходе к мосту накрыл гаубичный фугас.

Машину переломило на две части. Кузов вместе с грузом разнесло на части, а исковерканную кабину и двигатель отбросило на обочину. В огне детонировали танковые снаряды, трещали патроны, разрывая цинковые ящики.

Две полуторки добрались до места благополучно. Техник-лейтенант из роты снабжения, нервничая, торопил бойцов, разгружавших машины.

– Быстрее, быстрее! Чего копаетесь?

– Почему снарядов к нашим 45-миллиметровкам не подвезли? – спросил его командир взвода БТ-7 Никита Астахов.

– Почему, почему…

– Они что, в третьей машине были?

– Откуда мне знать, – огрызнулся интендант. – Бросайте ящики прямо на землю, не телитесь. Живее!

Танкист рванул техника-лейтенанта за воротник.

– Чего разорался? Если спешишь, помоги бойцам, не переломишься.

Снабженец рванулся было из рук, но поймал злой, не обещающий ничего хорошего взгляд танкиста.

– Помогай разгружать и не вздумай удрать раньше, чем мы раненых погрузим. Тяжелых в кабину посадишь, сам на подножке доедешь.

Сумели вывезти тридцать семь человек раненых. Техник-интендант оказался парнем расторопным.

Поток отступающих через мост не уменьшался, и немцы предприняли во второй половине дня танковую атаку. Рассчитывали, что скопившаяся возле переправы толпа, множество раненых, внесут сумятицу.

В случае успеха танки и десант на бронетранспортерах рассекут отступающий поток, уничтожат оборону переправы и захватят мост.

Перед атакой на какое-то время прекратилась стрельба из полевых пушек и 80-миллиметровых минометов. Бойцы тревожно переговаривались, пытаясь угадать, что собирается предпринять враг. Тишина на переднем крае не сулит ничего доброго. Некоторые, не выдерживая напряжения, начинали стрельбу наугад.

Затем тишину прорезал пронзительный рев. Это открыли огонь шестиствольные 158-миллиметровые минометные установки. Оставляя позади черную полосу отработанных газов, мины обрушились на траншеи, капониры, отступающие красноармейские части.

Многие впервые столкнулись с этим оружием. Три батареи шестиствольных установок в течение нескольких минут выпустили 108 тяжелых мин, каждая весом тридцать четыре килограмма. Фонтаны взрывов с грохотом поднимались сплошной стеной выброшенной земли, обломков бревенчатых укреплений, вырванных с корнем деревьев.

«Ишаки» – такое прозвище получили эти установки. Пронзительный рев реактивных мин, непрерывные взрывы не только убивали и калечили бойцов, разбивали технику, но и действовали на людей психологически. Молодым бойцам казалось, что вся земля вокруг стала на дыбы и похоронит их заживо.

Но сотня с небольшим мин – это не так и много. Обстрел прекратился внезапно, и сразу же в атаку двинулись немецкие танки и штурмовые орудия. Больше всего потерь понесли отступающие части. Осколки, разлетающиеся на десятки метров, убивали и калечили людей, не успевших залечь или кинувшихся убегать.

Батальон Морозова, десантная рота Трифонова, саперы и артиллеристы, укрытые в траншеях, блиндажах и защитных щелях, понесли значительно меньшие потери.

Близкий взрыв крепко встряхнул «тридцатьчетверку» Павла Ютова, засыпав ее по самую башню землей. Тяжело контузило стрелка-радиста, у лейтенанта Ютова текла кровь из простреленной и толком не залеченной руки.

Во взводе Астахова потерь не было, хотя даже осколки мин могли пробить тонкую броню легких танков БТ-7.

Но внезапный обстрел, когда десятки тяжелых мин за короткое время обрушились на людей, в какой-то степени достиг своей цели. Когда на скорости стали приближаться немецкие танки, многие бойцы еще не отошли от грохота, растерянности, страха.

Стрелковый полк (вернее, его остатки) понес при подходе к мосту большие потери. Погибли командир и комиссар, в батарее «сорокапяток», прикрывавшей полк, остались всего две пушки.

Полтора десятка немецких танков, в основном Т-3 и Т-4, устремились в образовавшуюся брешь. С флангов их поддерживали приземистые штурмовые орудия.

Тяжелый КВ-1 из взвода Петра Шевченко открыл огонь из своего трехдюймового орудия. Бегло стреляли обе уцелевшие «сорокапятки». Легкие пушки начали стрельбу слишком рано, их снаряды, попадая в цель, рикошетили.

«Клим Ворошилов» стрелял более успешно. Трехдюймовый снаряд пробил броню одного из «панцеров» Т-4. Поврежденный танк замедлил ход, из открытых люков шел дым. Пока экипаж гасил огонь, КВ всадил болванку в башню Т-3. Начали детонировать снаряды, и танк загорелся.

Экипаж Павла Ютова лихорадочно откапывал свою засыпанную землей «тридцатьчетверку». На помощь пришла пехота. Землю выгребали лопатами, касками, торопясь расчистить выезд из капонира.

«Клим Ворошилов» стрелял метко и подбил еще один немецкий танк. Сразу несколько машин сосредоточили на нем огонь своих пушек. Какой бы мощной ни была броня КВ, но немецкие артиллеристы находили уязвимые места.

Штурмовое орудие вынырнуло из кустарника и вложило бронебойный снаряд с расстояния трехсот метров в кормовую часть КВ. Задымил двигатель, машина дернулась и застыла на месте. Но даже неподвижный танк оставался грозным оружием, тем более горящий двигатель был вскоре потушен.

Но «штуга», рискуя, успела выстрелить еще два раза. В арсенале немецких артиллеристов к осени сорок первого года стало появляться все больше подкалиберных снарядов с вольфрамовым наконечником. Один из них пробил башенную броню, погибли командир «Ворошилова» и заряжающий.

«Штуга» готовилась добить русского «мамонта», но снаряд «сорокапятки» достал приземистую машину с крестом на борту.

Какое-то время КВ продолжал вести огонь, замедлив продвижение немецких танков. Но не меньше десятка попаданий бронебойных снарядов, контузии оглушили экипаж. Один из снарядов снова воспламенил двигатель.

Из горящей машины выбрался механик-водитель. Помог наводчику вытащить погибшего командира танка. Подобравшийся вплотную чешский Т-38 стрелял едва не в упор из своей малокалиберной пушки и двух пулеметов.

Он сумел добить экипаж, но из капонира уже выбралась «тридцатьчетверка» лейтенанта Ютова. Бронебойный снаряд наискось просадил башню чешского танка. На выходе вывернуло лист брони. В разные стороны разлетелись многочисленные клепки. От сильного жара загорелся порох в тонких снарядных гильзах калибра 37 миллиметров.

Из пробоины выползал наводчик в горящем комбинезоне. Выскочил механик-водитель, но сумел пробежать лишь несколько шагов. Пулеметная очередь опрокинула его на взрыхленную гусеницами землю под колеса, которые продолжали вращаться, рывками толкая подбитый танк. Затем машина остановилась, горел двигатель, продолжали взрываться снаряды и коробки с пулеметными лентами.

Оба тяжелых КВ и две уцелевшие трехдюймовые пушки Ф-22 вели беглый огонь, сумев подбить еще три танка.

К орудийной батарее (вернее, ее остаткам) сумел прорваться с фланга немецкий танк Т-3. Выстрелом с полусотни метров разбил казенник одного орудия и раскидал расчет.

Не оставляя времени второму расчету развернуть пушку, увеличил скорость и, стреляя из пулемета, протаранил ее своей двадцатитонной массой. Дал задний ход, чтобы добить русских артиллеристов. Одна из гусениц застряла в обломках.

– Не спеши, Курт! – окликнул механика командир машины, светловолосый лейтенант, высунувшийся из люка. – Не хватало нам здесь застрять!

Двое русских артиллеристов убегали прочь, еще двое или трое были смяты тараном. Лейтенант засмеялся и достал автомат. Атака разворачивалась успешно. За два уничтоженных орудия он наверняка будет награжден.

Лейтенант дал одну, вторую очередь. Пули прошли мимо – надо получше прицелиться. Он не видел, как к его танку, медленно выползающему из обломков смятого металла и мертвых тел, приближается русский лейтенант с пистолетом в вытянутой руке.

Три выстрела ударили подряд. Пуля угодила командиру танка в плечо. Он невольно вскрикнул, обернулся и встретился с ненавидящим взглядом такого же молодого светловолосого лейтенанта, командира артиллерийского взвода. Четвертая пуля из пистолета «ТТ» угодила немцу в лицо.

Из башенного люка высунулся наводчик.

– Русские!

Танк рывком подался назад, разворачивалась башня с тонкой хищной пушкой и пулеметом. Но на все это требовалось время, а в танк уже стреляли из карабинов уцелевшие артиллеристы, подносчики боеприпасов.

Сержант тащил подальше от чешского «панцера» контуженого лейтенанта.

– Сейчас мы этих гадов гранатами!

Прибежали уцелевшие бойцы другого разбитого орудия. На башню вскочил сержант Василий Орехов, дернул крышку люка, которую в спешке не успели защелкнуть. Гранат у Орехова не было, но имелся «наган». Он выпустил все семь пуль в полутьму башни, кто-то вскрикнул, открыл огонь пулемет.

Орехову передали гранату. Он повернул рукоятку, встряхнул увесистую «РГД-33» и сунул ее в люк, захлопнув крышку. Взрыв ударил глухо, внутри что-то загорелось.

Механик-водитель, стреляя из автомата, выскочил наружу. Он успел срезать одного из артиллеристов, но удар приклада разбил ему лицо и сломал челюсть. Обозленный наводчик пушки Ф-22 намертво вцепился механику в горло.

– Нашей земли хотел? Жри досыта.

Его с трудом оторвали от задушенного немца.

– Бежим, танк сейчас взорвется!

«Клим Ворошилов», которым управлял капитан Шевченко, получил два попадания подряд. Экипаж машины, потерявший день назад стрелка-радиста, был снова укомплектован, но удары бронебойных снарядов контузили заряжающего. Он лежал, прижимая к себе снаряд, подняться сил не хватало.

Шевченко сел за прицел орудия, а снаряд втолкнул в казенник сержант. В прицеле маячил Т-4, раздавивший несколько окопов, откуда вели огонь бойцы майора Морозова. Болванка врезалась в башенную броню «панцера», не пробила ее, но вывернула заслонку смотровой щели слева от пушки.

Сильный удар сбросил со своего сиденья командира танка и наводчика. Машина упрямо шла вперед и даже успела сделать еще два выстрела. Из окопа вслед Т-4 вылетела противотанковая граната и разорвала гусеницу.

Шевченко всадил в остановившийся «панцер» бронебойный снаряд, который пробил лобовую броню. Понимая, что их машина обречена, из люков выскочили двое уцелевших танкистов и лейтенант, командир Т-4.

Им было некуда бежать, и они прыгнули в траншею, намереваясь драться до конца. Два автомата и пистолет позволили бы им расчистить себе дорогу, но все трое не знали, какая степень ненависти поджидала их.

Лейтенант успел застрелить в упор красноармейца, кинувшегося к нему. Пожилой ополченец, который получил свой партийный билет в двадцатом году на Перекопе, ударил офицера штыком в живот, умело отбил прикладом тянувшуюся руку с «вальтером», и вторым ударом штыка прикончил лейтенанта-танкиста с Железным крестом.

Механика-водителя и заряжающего добивали с такой яростью, что не заметили, как в нескольких шагах взорвался танк, раскидывая в стороны мелкие обломки, звенья гусениц, сплющенные гильзы. Горящий бензин захлестнул траншею. Красноармейцы кинулись прочь, срывая с себя шинели, шапки, помогая друг другу сбить огонь.

Капитан Шевченко к своим тридцати четырем годам не сделал карьеры, командуя взводом, ротой, затем взводом тяжелых танков КВ-1. Но долг свой всегда выполнял на совесть.

Вместе с экипажем он успел поджечь штурмовое оружие – приземистую самоходку с крестами на броне. Получив снаряд в лобовую часть, шарахнулся прочь массивный Т-4. Капитан слишком поздно заметил набалдашники двух 105-миллиметровых тяжелых пушек, которые отличались от гаубиц этого калибра более мощными зарядами. Эти шеститонные орудия с трудом тащили на возвышенность специально для того, чтобы уничтожить русские танки КВ.

Шевченко обладал быстрой реакцией опытного танкиста и успел выпустить снаряд, который разорвал щит, сплющил откатник и выбил из крепления ствол.

Второе орудие, оборудованное прицелом для дальней стрельбы, послало бронебойно-трассирующий снаряд, способный пробить за километр броневую плиту толщиной 14 сантиметров.

Раскаленная болванка массой пятнадцать с половиной килограммов проломила мощную броню «Клима Ворошилова», которую не мог пробить ни один немецкий танк. Вспыхнула солярка, заполняя все внутри ядовитым дымом. Успели выскочить лишь двое танкистов из пяти человек экипажа.

Детонировали, сотрясая тяжелый корпус, фугасные снаряды. Взрывная волна вышибла люки, откуда выплеснулись языки пламени. Самый мощный танк сорок первого года сгорал, продолжая целиться закопченным орудием в сторону замедливших свой бег немецких танков.

Их обстреливали машины Федора Ерофеева и Павла Ютова. Атака захлебывалась. Крутилась на изжеванной гусенице подбитая самоходка. Снаряд КВ угодил в рубку, прошил броню и врезался в снаряды, закрепленные вдоль внутренней стенки.

Несколько фугасных снарядов взорвались, проломив броню. Приземистая «штуга», ударное оружие «панцерваффе», которая мелькала во всех кадрах немецкой кинохроники, горела ревущим пламенем первосортного румынского бензина.

Ситуацию могла изменить вторая 105-миллиметровая пушка, способная несколькими выстрелами пробить броню «Клима Ворошилова» и «тридцатьчетверки». Механик Басов едва увернулся от раскаленного веретена, с воем пронесшегося рядом с машиной.

– Напролом не выйдет. Сожжет она нас, – обернулся он к Ерофееву.

Неожиданно в ситуацию вмешался Никита Астахов. Оба легких танка БТ-7, составляющие его взвод, оказались во фланге немецкой тяжелой батареи, в которой осталась одна пушка. Ее попадания хватило бы, чтобы превратить легкий БТ-7 в груду обломков.

Но лейтенант Астахов верил в свою машину и упрямо вел за собой второй БТ-7. Они открыли огонь, приблизившись к массивной пушке на двести метров. Это было оружие для поражения особо важных целей на расстоянии до двадцати километров. Расчет не успел довернуть свою тяжелую пушку с пятиметровым стволом.

Башенные «сорокапятки» обоих танков обрушили град мелких снарядов, которые не могли вывести из строя махину весом шесть тонн. Но осколки, взрывная волна и пулеметный огонь уже в первые минуты уничтожили половину расчета, разбили приборы наведения.

Остальные артиллеристы залегли, прячась за станинами. Астахов высунулся из люка и махнул напарнику:

– Вперед!

Они подвели танки на тридцать-сорок метров и выпустили едва не в упор десятка полтора бронебойных снарядов. Орудийный расчет, почти целиком уничтоженный, успел сделать несколько выстрелов из гранатомета и поджег один из БТ.

Астахов, подобрав на броню двоих уцелевших танкистов, отходил, продолжая вести огонь. Массивное орудие внешне не выглядело сильно поврежденным, но было выведено из строя.

Между тем через мост отходили остатки красноармейских частей. Ерофеев получил по рации приказ выводить батальон, оставшиеся танки и взрывать мост.

– Люди еще не все переправились, – доложил он командиру бригады.

– Дальше тянуть нельзя. Переправу и так четверо суток держали. Кто жить захочет, вплавь переберется. Промедлим, фрицы мост захватят и намертво в отступающие части вцепятся. Час времени тебе, Ерофеев!

На левый берег перебрался батальон Морозова, десантная рота Трифонова. Последними уходили три оставшихся танка: Т-34 Павла Ютова, БТ-7 Никиты Астахова и тяжелый танк «Клим Ворошилов» Федора Ерофеева.

Мы оставляли врагу еще один кусок нашей земли. Оставляли после жестокого боя. На берегу дымились сгоревшие немецкие танки, лежали тела солдат вермахта.

Торопливо покидали мост саперы старшины Леонтия Сочки. Затем раздались два взрыва, которые разнесли опоры моста, рухнул в воду настил.

Комбат Морозов снял фуражку и что-то шептал.

– Молишься, что ли, товарищ майор? – окликнул его старшина Сочка.

– Мы вернемся, – тихо, но отчетливо проговорил долговязый седой комбат.

– А как же иначе, – поддержал его Федор Ерофеев. – С такими ребятами иначе быть не может. Харю мы им здесь неплохо начистили.

День перевалил за вторую половину. Люди только сейчас заметили, что в воздухе кружит пока еще редкий снег. Вот и зима подступает.

Колонна людей и повозок медленно отходила на восток. Их прикрывал тяжелый танк КВ-1. И хотя мост был взорван, на войне можно было ожидать любой неожиданности.

– Снарядов много осталось? – спросил Ерофеев.

– Десятка четыре, – отозвался командир орудия сержант Лукьянов. – Хватит врезать, если кто сунется.

Content

Владимир Николаевич Першанин
Русский гигант Кв-1. Легенда 41-го года

Глава 1 Прикрыть бригаду

Глава 2 Рота продолжает бой

Глава 3 Ищем своих…

Глава 4 Переформировка

Глава 5 Танковый бой

Глава 6 Последний бой капитана Журова

Глава 7 Особое задание

Глава 8 Разведка лейтенанта Астахова

Глава 9 Удержать переправу