Кристиан Гречо

Его первая любовь

Любви все возрасты покорны

«Малы еще в любовь-то играть! Что в этом смыслите? Любовь — штука непростая. Подрастете — узнаете!» — частенько одергивают ребятишек взрослые, абсолютно уверенные в своей правоте, и провинившиеся, вернее, неосторожно выдавшие свои чувства дети-подростки теперь уже надолго замкнутся и до поры до времени будут хранить свои тайны в себе. А иногда стоило бы призадуматься: так ли уж правы мы, умудренные жизненным опытом, отказывая своим отпрыскам в праве на серьезные чувства, переживания, на крупицы уже накопленного житейского опыта и даже на наблюдательность? Ведь судьбу-то свою они «срисовывают» с кого, если не с нас, и в любви, между прочим, смыслят порой не так уж мало, как нам кажется. Трудно поверить такому о своем, близком тебе подростке — так отчего бы не обратиться к классике, всем известным чуть ли не с детства примерам? Ромео и Джульетта-то ведь не «играли в любовь»: в свои юные годы они успели прожить все оттенки этого великого переживания вплоть до трагической смерти. Впрочем, как известно, до трагедии бы и не дошло, не вмешайся взрослые со своими знаниями и предрассудками. А кто из нас не зачитывался в детстве страданиями и радостями Тома Сойера и Бекки Тэтчер, историями дикой собаки Динго, «пионерской» любви Тимура и его команды… Примерам несть числа как в отечественной, так и в зарубежной литературе. Словом, от проблемы, как ни крути, не отмахнешься.

Талантливый современный венгерский писатель Кристиан Гречо также внес свою лепту в разработку сей увлекательной темы, попутно осветив ее с ракурса, также известного всем нам: для любого романа требуется не меньше чем двое участников, и будь то мальчик и девочка, два подростка или взрослых лица, эта крохотная человеческая ячейка составляет довольно прочное звено, в котором взаимовлияние неизбежно. Видимо, не случайно принято считать, что мужчину формирует женщина. И Кристиан Гречо, выпукло изображая становление своего симпатичного юного героя с забавным и ласковым прозвищем Журка, показывает, как меняется характер Журки, его желания, устремления, привычки в зависимости от того, какая подруга в данный момент находится с ним рядом. Его роман «Иду за тобой», разбитый на главы, дает читателю характерные подсказки: «появляется Лили», «появляется Эстер», «появляется Петра», «появляется Грета» и т. д. Каждое появление нового человека в жизни Журки вносит значительные перемены в его характер и образ жизни. (Кстати, следует отметить, что этот «новый человек» — всякий раз подруга, с которой его связывают нежные отношения.) Из обширного по объему романа («Иду за тобой») мы выделили первую, начальную главу о взаимоотношениях Журки и Лили: она и хронологически первая, и развитие эмоционального сюжета также начинается с него. Дети (у них два года разницы в возрасте) — соседи в небольшом старом поселке (автор сам родом оттуда и отлично знает эти бедные запущенные места на юго-востоке Венгрии) и друзья, что называется, «водой не разольешь», вместе с утра до вечера, даже в детском саду. Но и тут с первых же страниц намечается завязка будущих противоречий: Лили — весьма смазливая девчушка — среди хоровода поет народную песенку и по сценарию должна бросить платочек. Награда поймавшему — детский поцелуй. Всем ясно: платочек достанется Журке. Ан нет: вроде бы нечаянно его перехватывает Балаж, новичок в селе, но с явными притязаниями на первенство. После мы видим: Балаж — второгодник, а потому постарше и посильнее, в глазах девчонок привлекателен, и они кокетничают с ним. Чистому наивному Журке и невдомек, о чем речь. Он-то свято верит в свою неразрывную дружбу с Лили. А та — даром что мала — ведет себя как истинная женщина. Журке из-за нее приходится участвовать в серьезной драке, которая, впрочем, на первых порах приносит ему славу. Дотоле бессменный вожак школьной банды, он вынужден отстаивать свое первенство все перед тем же Балажем. Но хуже всего, что Лили, поддавшись общему настроению, тоже влюбилась в нового донжуана, который пытается приобщить девчушек к более серьезным развлечениям.

Автор с поразительным тактом и целомудрием описывает этот неизбежный период взросления подростков. У читателя вообще складывается впечатление, что ничего серьезного не происходит, если не считать того, что достаточно взрослый и циничный Балаж развращает души. Рассуждать о любви и дружбе в присутствии такого бывалого парня как-то неловко и даже неприлично, и в результате Лили оказывается «на крючке» у опытного соблазнителя, который, естественно, ее ни во что не ставит, а сердце Журки — сколь бы старомодно это ни звучало — разбито. Одна из самых ярких и трогательных сцен в книге — день рождения Журки, о котором Лили, пришедшая поплакаться старому другу в жилетку, напрочь забывает. А то, что нежно преданный ей Журка может тяжко страдать, ей даже в голову не приходит. Напротив, она обижена на него за отсутствие чуткости и неспособность понять, что он-то любит ее, любит по-настоящему, хотя и не решается даже пальцем притронуться к своему кумиру. Разные характеры, разные подходы к необъятной, дивной стране, именуемой любовью, неизбежно приводят к разрыву героев. Журка и Лили встретятся лишь много лет спустя, но в жизни их это ничего не изменит. Взрослый многоопытный Журка до конца дней вынесет урок: любовь и физическая, ни к чему не обязывающая близость — разные вещи, разделенные непроходимой пропастью. Но именно серьезные душевные переживания оставляют след на всю жизнь, закаляя характер.

Татьяна Воронкина

Его первая любовь

Громко притоптывая, они фальшиво пели песенку: «Ох, да бранила маменька меня за это…» В Журке вспыхнуло тяжкое, пронзительное подозрение, какого он отродясь не испытывал. Боязно было за ту, кого он упорно считал своею. Ребятишки расселись в траве во дворе детского садика, вся группа — большим, тесным кругом, и все пели. Рядом с Журкой сидел Балаж — Новосельский. Тех, кто из нового села, полагалось недолюбливать, а Балажа — пуще всех. Лили ходила по кругу с пеленкой, которую в песне они называли носовым платочком. Журка был уверен, что платочек Лили бросит ему. Вся группа знала, что они друзья не разлей вода, вдобавок почти соседи. Кому же еще и бросать-то?

А вот тому, кто поймает!..

Лили снова прошлась за Журкиной спиной, но платочек не бросила.

— Давай поживей, детка! — крикнула воспитательница.

Но Лили только знай себе расхаживала по кругу, по кругу. За платочек поцелуй полагается.

Снова очутилась она у него за спиной. Журка испугался: ежели сейчас не упадет ему на руку платочек, стало быть, бросит она другому. А девчонка припустилась бежать — и бросила платочек прямо между Балажем и Журкой. Остальные взвизгнули. Журка вскочил, Балаж тоже враз очутился на ногах — оба чуть ли не в один миг, в стремлении побежать за девочкой, исполненные мужского сознания, что они, дескать, избраны. Вскочили рывком, силою.

И тут Журка усвоил от воспитательницы новое выражение «лобовая схватка». Кровь хлестала долго — никак не остановишь. Да в самом неудобном месте: у бровей. Журка-то знал, чуял: платок причитается ему, лишь нечаянно упал меж парнями. Лили сама сказала потом: промахнулась, мол. Журка думал, она расстроится, утешать его кинется. Но девчонка, поблескивая глазами, чуть ли не с вызовом и улыбкой смотрела на них, окровавленных. Расхаживает себе по травке, будто нарочно всё это затеяла… Тогда-то Журке и подумалось впервые, что Лили — другого роду-племени. Ведь она — девочка.

* * *

Настроение в тот день было тошное. Отец все рвался втолковать ему, как требуется за девчонками приударять. Журку никуда не выпустили из дому: сиди за столом, в кухне, в дыму. Умение ухаживать за девками — первое дело. Ясно тебе? Самое что ни на есть важное.

— Ведь все они рано или поздно бабами станут, — заявил папаша, выпуская дым.

Кухня выходила на запад, солнце заглядывало в окно. Журка переводил взгляд с обильных дымовых кругов на крашеный футляр кухонного комбайна на верху шкафа. Он норовил сбежать, не понимая, чего к нему привязался отец. К чему всё это?

— Девки рано созревают, — сказал папаша и, словно открыв некую тайну, вопросительно взглянул на него. Не дождавшись ответа, продолжил: — Нои ты парень будь здоров.

Молчание.

— Лили, небось, ждет не дождется, когда ты наконец ей вставишь!

Взгляд его был словно умоляющим. Папаша был пьян, Журка сразу распознал. Стоило ему заговорить о Лили, и глаза отца заблестели; Журка видел это, но не хотел обдумывать, потому что не хотел быть здесь, на кухне. Да в мыслях он и не был там — всё вспоминал вчерашнее.

Вчера Лили плакала. Журка — ее единственный друг, говорила она. Журка — единственный, с кем она может поделиться своими тайнами.

— Какими такими тайнами? — раздражался Журка. — Сказала бы хоть одну.

Они сидели на погосте, в яме, близ покойницкой тележки. Журка разглядывал дряхлую звонницу, не желая смотреть на Лили. «Лживая бабенка», — не покидала его мысль. По щекам Лили струились тонкие дорожки слез. Стояла тишина, оба молчали, Журка на миг даже позабыл про ее беду.

— У каждой в классе, — сказала Лили, — уже пришли. — И голос ее дрогнул. — У каждой девчонки пришли.

Журка глянул на нее, лицо его горело.

— И только у меня — нет.

Он решил, что ему почудилось. Он вообще не знал ни про одну из девчонок, что там у нее — пришли-не пришли, над огорчением Лили не задумывался. А девочке явно казалось: он смотрит на нее столь презрительно потому, что она отстала от прочих, потому, что она еще недоросток… Лили наконец выплакалась. Сказала, что не ожидала от Журки такого — рассчитывала на его понимание. А парень развел руками: какое уж тут понимание?! Он о таких делах впервые слышит. И почему надо делать вид, будто бы то, что в классе менструируют, должно становиться их общей тайной?

Вот уже не первый месяц он не мог понять, что творится с Лили. До сих пор они знали друг о друге абсолютно все. Но в последнее время она очень изменилась. Стала носить какие-то смешные юбки и неудобные туфли, в которых не очень-то разбежишься. С приходом этих изменений все вообще стало как-то неудобно. Каких только словечек от нее не наслушаешься: «если бы этого не было, это стоило бы придумать», «мог бы додуматься собственным умом».

— Такие выражения любит моя мать, — отвечал ей Журка.

Зачем придираться к каждой мелочи? Докапываться до всего? Пытаться угадать мысли другого? К чему разводить ненужную таинственность? До сих пор, если хотели что-либо узнать друг от друга, — просто спрашивали. Журка и сейчас говорит прямо, что пожелает.

Еще прошлым летом Лили ввела в их компанию ораву с промышленного участка, чтобы отобрать у тех, кто с участка Кошута, газовые траншеи. А теперь вот ей приспичило в бункер забраться. Бункер строил Журка, не покладая рук, — ладони, кисти сплошь изранены, неделями шрамы не сходили. И поклялись оба, именно там, в бункере, в рощице, что всегда будет так, что они останутся такими. Какими? Друзьями навек. Чего же она так скоро нарушила клятву? По правде говоря, он уже тогда видел по Лили, чувствовал по ней, что не сдержать ей клятвы, да и клятву-то, собственно, он заставил ее дать, а она не приняла ее всерьез. И вот, пожалуйста, вылезает со своим «этого, мол, я от тебя не ожидала». А откуда, спрашивается, ему было знать, что у остальных «пришли» эти самые дела? Ему, Журке, ведь никто не докладывался. Выходит всё наоборот: он «не ожидал этого» от Лили. Выходит, она-то всё знала, о каждой девчонке в отдельности, что у той может быть ребенок. Знала и помалкивала. Ни про Эстер, ни про Юли — ни про одну. Ему никогда ничего не рассказывают.

Лили выскочила из траншеи и помчалась к домам. Журка, чуть задержавшись, — за нею. Да не успел — слишком уж короткое было расстояние, за угловым домом шел сразу дом Лили. Девчонка перемахнула через двор, в глубину. Журка не осмелился последовать за ней из-за злой собаки. Связываться с кавказской овчаркой-командором даже Лили не рекомендовалось. Но с той поры, как заделалась такой сумасбродной, Лили не считалась даже с этим — убежала за дом. Ее отец у садового колодца заорал не своим голосом:

— Не дразни собаку!

Журка стоял перед домом, сломленный, одинокий, словно отслужившая свой срок железная печурка. Невольно подумал он, что до сих пор они не ссорились. И что сейчас все его высокие представления о дружбе рухнули.

Журка огляделся по сторонам, чувствуя на себе взгляды. Смотрят, смотрят на него из домов, вся улица, даже старики — и те подглядывают, вон как колышутся занавески. Он повернул к дому. Старик Биркаш, стоя у ворот, наблюдал за ними. За Лили и Журкой. Подойдя поближе, парень увидел, как в кармане старика шевелится рука, и он ухмыляется. Журка не улыбнулся и не поздоровался — он-то знал, чем сейчас занимается старик. Было в нем нечто отвратительное. Нет уж, ему старый Биркаш пусть не рассылает свои усмешечки.

Журке вспомнилось, как несколько дней назад Эстер и Юли на уроке физкультуры остались в платьях. «У нас, мол, освобождение по состоянию здоровья», — сказали они. Справку они попросили сами. Учительница, Ева, на это ничего не ответила. Балаж тоже стоял в ряду освобожденных, вещей у него при себе не было. Он нехотя притоптывал, будто лениво марширует. Ева воспринимала его фокусы без ворчания и оговорок. Освобождение по состоянию здоровья. Что за зверь, и с чем его едят? И чтобы эти слова произносили именно эти девочки! Не иначе как выдумка Балажа, подумал Журка. До сих пор Эстер и Юли были не способны даже на такой пустяк, как потянуть время, если он плохо подготовил урок. Понапрасну умолял-упрашивал их Журка, чтобы не говорили сразу: «Я не готова». Тогда остается время для ответа другому ученику, и двойку схлопотать ничего не стоит. Но прежде девчонки, не выучив урока, вставали и так прямо и говорили. А теперь вот вылезли с этими дерзкими штучками. Журка снова об этом подумал, когда услышал голос Балажа, увидел, как тот стоит: когда нервничал, он наклонялся вперед, будто у него вот-вот переломится хребет. Балаж тоже сослался на «состояние здоровья». Журка видел, как он выпрямил спину, а это значит — он успокоился; с улыбкой, язвительно глянул назад, и тут Журка увидел, как глаза Евы сузились.

Он уже почти дошел до дома, когда обернулся на старика Биркаша. «Извращенец поганый», — сказал он про себя. Домой идти не хотелось. Чего он там не видал? Внутри что-то ныло, покалывало, он рассердился, злобно глядя перед собой. Ему представлялось, что внутри него поселилось отчаяние, огромное, как сельский участок. Как бескрайнее поле. Больше всего ему хотелось закричать, завыть что-нибудь — просто так, самому себе.

Он вышел к рельсам, поднялся на железнодорожный мост — оттуда видна была равнина. В пойме дядюшка Артур окапывал посадки, удавшиеся на редкость хорошо; у подножья сада уже буйствовала люцерна. Она сливалась с люцерной его соседа Дюрки в ядовито-зеленое поле, уходя вдаль, куда хватает глаз. К концу межи, на другом берегу канала, тоже в пойме красовалась аллея подростков-тополей. Луга хранили какую-то тайну, и Журке делалось по-настоящему страшно. Старый лес больше был ему по сердцу, а между тем лес был дикий, весной туда наведывались дикие звери.

Журка обозревал окрестности, пытался не думать обо всех переменах. Ему хотелось быть отстраненным, уверенным в себе, как прежде, но слезы перехватывали горло. У него еще не может быть ребенка, думал он. Это ведь не беда. Вернее, это-то и есть самая большая беда: до сих пор ему даже в голову не приходило, что об этом стоит заботиться. Интересно, с каких пор Лили присматривается к остальным? С каких пор думает об этом? А если она думает об этом, почему раньше не поделилась своими мыслями с ним, Журкой?

…Отец снова закурил. Вонючий дым расползается по кухне. Теперь речь идет о его мужских завоеваниях:

— Эх, сколько же баб у меня перебывало!

Журка видит в окно, что вернулся домой сосед Ади, парень с поврежденным слухом. Он только было собрался слезть с велосипеда, да потерял равновесие у засыпанного шлаком входа. Потерял равновесие — и упал. Журке даже смеяться неохота, а ведь в другой раз он бы залился хохотом. У отца глаза заволокло слезой, он вытянулся во весь рост. Да-а, были девки в наше время! Журка пожимает плечами, зная, что за этим последует. У него и впрямь поразительное чутье. Лишь некая отчаянная надежда неизменно подавляет его, укрывает, прячет мысли его. На уроке физкультуры, стоя в строю, он знал, что значит на языке девочек «освобождение», знал, даже когда они препирались с Лили. Чувствовал, что за беда ее мучит. И знал, что она права. Вполне права. И теперь, задним числом, знает даже, что следовало ей ответить, но когда он находится там, внутри ситуации, все действия будто предпринимает за него другой. Этот другой не хочет, чтобы Журка понимал, что к чему. Чтобы знал, о чем речь, был способен внимать разговору. Что ни говори, это тоже он. Все это переплетение чувств исходит от него.

Отец повышает голос, видя, что Журка не слушает его. Но ведь следуют речи, хорошо известные Журке:

— То ли дело я в твои годы!..

Журка кивает, помалкивает — вдруг так легче удастся высвободиться. Но отец говорить еще не кончил, знай потягивает пиво. Теперь очередь за бритьем. Журка догадывается, что его ждет. И пошло-поехало. Он-то, бывало, в его годы… Как давно осточертевшая песня. Журка смотрит на него. «Ну а если я еще девственник, что с того?» — мысленно, но не вслух произносит он, опять прислушиваясь к наивному Журке, который обосновался в нем. Собственно, тот даже не наивный, просто не хочет вечно думать про себя, не желает вечно прислушиваться к самому себе. Приноравливаться к определенному поведению. До сих пор и не приходилось. Не вслушиваться в себя — это так удобно.

— Ты хоть целовался уже? — спрашивает отец.

Уставясь перед собой, Журка не слышит вопроса. За окном — Ади с черными полосками шлака на лице, его мать сердито кричит:

— Поднимайся же наконец, сынок!

А Журкин отец и без вопросов всё знает.

* * *

Весь день был заполнен страхом, и лишь одну-единственную волшебную фразу Журка услышал от Лили. Действительно, ей он радовался больше всего. Весенний ветер треплет травяной ковер, словно влюбленный ерошит волосы своей милой. В католической церкви, в башне с часами обосновались летучие мыши. Колокольный звон не мешает им, они возмущаются, лишь когда останавливается било и затихающий колокол медленно дребезжит. К мертвым водам ведут заброшенные грунтовые дороги, ими никто не пользуется. Они огибают выбитые треугольником термальные озерца, будто прокрадываются исподтишка. Из башни доносится посвистывание сторожа, сбоку, на стене его будки — пустое гнездо.

Территорию обихаживают дети, Журка в том числе. Журке — двенадцать лет, Лили год пропустила, профилонила, она годом старше. Промеж себя они говорили, что «терпеть не могут территорию». И была в этом доля правды, поскольку никто другой не живет здесь так. Других не интересует, что с чем связывают дороги, ни у кого не возникает желание пройтись по ним просто так, на память. Потому-то другие и не знают того, что знают они, Лили и Журка. В тот день они стояли у колодца-журавля, напротив жилища семейства Балинт. Ждали, что кто-нибудь из Балинтов — самый старший или кто-то из младших сыновей — вернется домой. День выдался мрачный, с въедливыми ветрами, срывающими с акаций душистые цветы.

Несколькими часами раньше Лили и Журка высмотрели старика на погосте. Они спрятались в яме, куда время от времени высыпали мусор, строительные отходы, но им это очень нравилось. Хлам зарастает сорняками, бурьяном, среди отходов обнаруживаются загадочные взрослые вещи. В этой яме близ погоста они подслушивали, и им приходилось кусать губы, чтоб не расхохотаться вслух.

— Голос у старика такой плаксивый, словно он поет, — прошептала Лили, и они засмеялись всё громче, фыркая и захлебываясь смехом.

Лили откинулась, покатившись со смеху, из-под футболки выглянул ее плоский живот. Журка тоже катался со смеху, хотя и неискренне. Даже смеяться искренне он не мог. Живот Лили был такой же, как у него, но почему-то вообще не выглядел таким. У Журки, стоило ему увидеть живот Лили, — не часто, а на миг, просто случайно, — возникало дурное чувство. Вернее, чувство было настолько приятным, что ощущалось в нем нечто дурное. Но еще хуже было вот что: если Лили замечала Журкин живот, собственно говоря, такой же, как ее собственный, тогда ничего не случалось. Во всяком случае, явно. Если же в действительности при этом что-то и происходило, то Лили — великая актриса. Безукоризненно скрывала, что ей тоже странно видеть живот приятеля.

Над ними пролетел артельный самолет-ороситель. Он шел низко, и у обоих дрогнуло сердце.

— Что за дурень! — сказал Журка, сам не зная, кого имел в виду: старика на кладбище или пилота.

Скорбящий мужчина стенал. Сперва плакал нараспев, а затем у него вырвались рыдания. При этом он обмочился стоя. Медленно расплывалось пятно на плотных вельветовых коричневых штанах. Словно он попросту чем-то облился. Затем штанины насквозь промокли до колен. Велосипед старика повалился набок. Плетеная корзинка на боку поддерживала его, тканая сумка болталась на руле вместо звонка. Старик что-то проворчал. Достал из сумки литровую бутылку яблочного вина, обернулся кругом, словно подыскивая собутыльника, сбил колпачок бутылки о мраморный крест соседней могилы. Ила Тюжер, мускулистая баба, стоявшая в ряду могил чуть поодаль, видела это и прикрикнула на старика:

— А ну прекрати, не то по морде схлопочешь!

Повязанные платочками, более тихие старушки тоже выражали свое возмущение, но затем все отошли подальше, даже Ила Тюжер. Разошелся народ, пусто сделалось на кладбище вокруг скорбящего старика. А тот посбрасывал с могилы цветы. Сперва кое-как раскидал букеты, затем — венки, все в одном направлении. Венки попытался сложить горкой, а с цветами не церемонился. Хлопали промокшие головки хризантем, словно лопающиеся, наполненные водой надувные пузыри. Мужчина улегся на могилу — набок, будто хотел, чтобы рядом поместилась и жена. Так и лежали там оба. Мужчина разговаривал с женой — не сам с собой, они о чем-то спорили.

Дети переглянулись. До сих пор им было смешно, потому что пьяный и вправду вел себя уморительно, а тут еще и скандал назревал. Лили и Журка делали вид, будто обожают свары и скандалы, а может, им действительно это нравилось. Во всяком случае, Лили. А Журка просто вбил себе в голову, будто бы ему не нравится; на самом же деле всегда чувствовал себя несчастным, скучал, если не происходило ничего такого, что самому ему казалось противным. Вечно взбадривало его то, что, казалось, вовсе ему не нужно. Они затаили дыхание. Слились воедино с тишиной помойной ямы. Боялись, как бы не рассеялась воображаемая ими картина.

Старик слышал ответы. Не прикидывался, не притворялся — в самом деле слышал, что ему говорит покойная жена. Возмущался, возражал, сразу же обрывал собеседницу, если что-то было неугодно ему. А сказанное часто оказывалось не по нутру, и тогда он бранчливо кричал, умолял. Плач его становился все отчаяннее, голос — все тоньше и выше, точно он пел, а не плакал вовсе. Журка смотрел на Лили. Девочка еще несколько минут назад подметила, что он вроде как поет, хотя тогда еще его голос не был так похож на певучий. Плыл голос старика… Журке он представлялся колышущимся бумажным корабликом, он видел, как легко голос может застрять и остановиться. Не знаешь, потонет кораблик или с ним еще что-нибудь случится. Волшебство продолжается.

Теперь им стало грустно, хотя только что они еще смеялись над мужчиной. Смеялись над его болью. А меж тем ни один из них не был жестоким. О мальчике могу сказать это с уверенностью. Я не защищаю его, просто знаю, потому и говорю. Он ни о чем не думал, внимая напевному голосу. Журка не хотел знать, что и почему происходит. Журка — это я. Вернее, был двадцатью годами раньше. Теперь это уже не я. Хоть и зовут меня так, это ничего не меняет — во мне ничего нет от него.

Мужчина иногда забывался сном, устав от плача, затем просыпался, и они с женой продолжали разговор. Жена, хорошо зная мужа, пережидала эти паузы. Журка и Лили смотрели на запад, где солнце клонилось к закату и виднелись жгучие контуры, вибрирующие силуэты крестов. Старик вдруг враз надоел им, стал раздражать. В детях вспыхнул гнев, пришли храбрость и злоба. И мысль: не порушить ли свежий весенний стог?

На футбольном поле перед детской площадкой младший Балинт занимался косьбой. Работал он даром: в качестве оплаты за труд семье доставалось сено. Весенний стог — он еще по сути не настоящий, Балинт складывал только свежую, хрустящую траву. Разворошить ее — детская забава. Правда, если стог и осенний, из прокаленного солнцем сухого сена, всё равно его можно расшвырять в стороны запросто. К тому же Балинт — еще ребенок, подросток, ему не под силу сложить стог плотным и большим. Его стожок — маленький да рыхлый. Они уже справлялись с куда более серьезными сооружениями. Айда, Лили! Только с тобой на пару, Журка!

И они принялись за дело. Зарываться в сено, разбрасывать его так приятно. Дело вовсе не в наслаждении, которое порой доставляет разрушение; но до чего хорошо в полном самозабвении кувыркаться на остатках стога, на пышной сенной подстилке! Высокая, мягкая постель с пышным одеялом — под открытым небом. Вокруг необъятное Божье небо. Голубое небо любуется ими из-за угрюмого леса. От каналов, над фруктовым садом дядюшки Арпада тоже разливается голубой простор неба в курчавых белых облачках и радуется детям. И над началом садов у заводских домишек, и за люцерной дядюшки Дюрки…

Журка плюхнулся на колени, распростер руки и повалился на сено как огородное пугало. Или как подгнившее распятие. Глазами не видно, зато нос чует: повсюду вокруг цветет акация. Как закачаются пышные белые кисти — хлынет упоительный медовый аромат. Лили смеется. И Журка тоже смеется. Знай они, что такое пикник и что такое любовь, пожалуй, не были бы они так счастливы. Им было бы грустно: ведь это никогда больше не повторится. Но поскольку они не знали и даже не задумывались, будет ли еще так, может ли быть такое, — вот счастливы и были.

Стог они разорили окончательно. Сенная подстилка утончилась, теперь хорошо стало бегать в ней, вокруг нее. Свежее сено превратилось в морской берег из полевых цветов, цветочные головки хлестали их по ногам, налетали волнами, ворчали, а дети, словно выполняя какой-то ритуал, танцевали, ходя по кругу, по кругу. Впереди Лили и впереди Журка, а позади не было никого.

Но сколь бы прекрасным ни было безграничное, инстинктивное счастье, мгновения внезапно наполнились горечью. Ребята не знали, отчего, и не осознали, как быстро это произошло. Журка вдруг в очередной раз не поднял ноги, уставясь на порушенный стог. Сколько раз они проделывали это действо, разнесли в клочки тысячу стогов! «Ты такой послушный, сынок, и учишься хорошо, зачем ты это делаешь?» — вечно допытывалась мать. И невозможно было объяснить ей зачем. Потому что Журка и сам не знал, просто чувствовал, что умрет со скуки, если не станет причинять другим эти болезненные неприятности. Бесчисленное множество раз прогоняли их рассерженные хозяева. А это вам не какой-нибудь эпизод комического фильма, где хозяева коров гоняют пастуха.

С этим стогом все было по-другому. Во-первых, не было нужды убегать, спасаясь, да и знали они, кому стог принадлежит. Стог укладывал ребенок, они загубили работу парнишки, а не какого-то незнакомого дядьки, который потом — пусть бранясь и ругаясь, — сложит стог заново, к тому же быстро. Младший Балинт выкладывал стог медленно и долго, потому что ему не помогал отец. «Иначе никогда не научишься сам», — говорил старик Балинт. Журка знал, что это неправда. Он смирился с этой истиной, как всегда при поучениях взрослых, но какая-то недобрая стрелка под сердцем дрогнула, качнулась, во рту появился горький привкус. Он остро чувствовал эту горечь. Мальчишка Балинт неловок, сколько провозился он со своим неуклюжим стогом! А они враз всё порушили.

Оба вдруг застыли на месте. Лили сперва предложила, затем приказным тоном велела признаться Балинту, что они — виновники озорства. Надо помочь ему снова сложить стог, как было! Собственно, за этим они и вернулись к колодцу. Потому и стояли там, у колодца, ведь колодец был аккурат напротив дома Балинтов.

Наконец младший Балинт вернулся домой. Окинул Лили и Журку долгим взглядом — и не сказал ничего. Лили заговорила, в каждой второй фразе неловко прося прощения. Было что-то раздражающее в этом ее покаянии. Тогда-то у Журки впервые мелькнула мысль, что дело добром не кончится. Вид у Лили был бравый, как у солдата из сказки. Косы распустились, каштановые пряди болтались из стороны в сторону чувствовалось, что вообще-то никакого раскаяния она не испытывает. Она, как и Журка, считала, что этим ее героическим поступком вопрос улажен: собственно говоря, это юный Балинт должен считать для себя большой честью, что судьба свела его с такими порядочными и совестливыми ребятами.

Подросток молчал, так что казалось, он не сердится. На лице его почему-то отражались радость и какое-то устрашающее веселье. Глаза горели жадным блеском. Он без конца поглядывал в сад. Глянет на ребят и тотчас обернется, словно боится, что оттуда выскочит кто-нибудь, выбежит его отец и возьмет расправу за растоптанный стог в свои руки. Все трое ожидали, что будет дальше.

Несколько мгновений царила тишина, теперь даже выражение жестокого веселья исчезло с физиономии Балинта; мгновенья катились впустую. Подросток обернулся, вроде как по привычке, проверить, нет ли кого сзади. Нет, не было. Только недвижный бессмысленный сад.

Парень прошел за вилами. Нескладный подросток, чуть ли не толстый и рыхлый, в свои юные годы почти сплошь волосистый. Одет он был в майку, так что шерстистость его была хорошо видна. Пока они шли от дома, он молчал и остановился лишь у разворошенного стога. Журка рассчитывал, что сейчас они примутся за работу, и тогда помогут ему сложить стог, а заодно и покажут, как это делается. Но парень заявил, что помощь ему не нужна, все равно они не справятся, и вообще, уж не надеются ли они отделаться этакой малостью?

— Тогда что же будет? — поинтересовалась Лили. Голос ее звучал обиженно. — Чего ты хочешь, Андор?

Младшего Балинта звали Андором, но никто его так не называл. И сейчас оно пришлось явно не ко двору. Журка почувствовал всю неуместность фразы. Еще ему подумалось, что Лили перепутала имя, этого здоровенного парня зовут не так, поэтому имя Андор и не подходит ему. Но… сколько ни думай, другое, более подходящее имя не приходило ему на ум.

Провинившимся было велено встать на колени против солнца, вытянуть распростертые руки ладонями вверх — поза этакого Христа, занимающегося гимнастикой. Сперва забава показалась им смешной. Журка не мог понять, зачем они подчиняются приказам Андора, отчего бы им не сбежать. Младший Балинт — бегун никудышный, ему нипочем не догнать их. Они убедились в этом еще в прошлом году, в день поминовения всех усопших. Стащили у него освященную тыкву и давай гонять ее между могил. Неповоротливый малый, конечно же, сразу отстал…

Журка смотрел на солнце. Глаза он зажмурил, но веки все равно горели огнем. Он отказывался верить, что это он и все это происходит с ним. Держать вытянутыми руки было неудобно, они налились тяжестью, их тянуло книзу. И тогда Андор ударил его впервые.

— Держи руки, говнюк сопливый!

«На кой шут надо было с ним заговаривать!» — подумал Журка. Он испытывал почти физическую боль при мысли о том, что они еще вздумали оправдываться перед ним. Глаза щипало от пота. Теперь закололо в боку — трудно было держать прямо вытянутые руки. На шее, сбоку и сзади свело мышцы — до того хотелось лечь. Скопившийся в промежности пот стекал вниз, разъедая кожу. Нестерпимо хотелось почесать бедро.

— Не смей двигаться! — заорал Андор.

Лили и Журка застыли на коленях, словно пригвожденные к невидимому кресту.

Журку пронзило давнее воспоминание: ведь в таких случаях полагается плакать. Но он не мог выдавить из себя ни слезинки. А между тем ему было страшно, очень страшно. От усталости, боли и страха у него дрожали руки, дергались бицепсы. Он глянул на руки — увидел, как мышцы ходят ходуном, и все же горло не было перехвачено спазмом. Он не понимал почему. Почему же нет? Затем снова поймал себя на мысли, что все еще не в силах поверить: все это происходит в действительности. Вот это — он. Рядом — Лили. Их истязает Андор. Он и не собирался прощать их, наоборот — поставил на колени. Журка был не в состоянии представить себе, что это он жарится на раскаленном солнце, все это происходит с ним, и он не знает, не ведает, что еще ждет его впереди. Долго ли еще намерен Андор забавляться ими как послушными куклами? И вообще, чего он хочет?

Журка обернулся — в ответ парень заорал:

— Стой, не вертись, мать твою так!

Зрачки глаз его сверкали как раскаленные, даже грубые оклики сопровождались счастливой улыбкой. Сено он укладывал кое-как, стог никак не получался, ведь смотрел он лишь на своих пленников и, стоило им хоть шелохнуться, раздавался свист хворостины — настолько оглушительный, что голубей с кладбищенских ворот как ветром сдувало.

Долгое время не происходило ничего. Руки у Журки болели, но ему удавалось удерживать их. Хотя бы из гордости и упрямства. Иногда он украдкой косился на Лили.

Ему показалось, будто вид у нее гордый, дерзкий, как в те прошлые времена, когда Лили была вожаком и от Журки не ждала, когда же он выдаст наконец хоть какую-нибудь собственную идею. Ему же идеи редко приходили в голову, и он привык, что девчонка-то уж наверняка что-нибудь да придумает. И с тех пор как Лили изменилась, он остался один на один со своей безоглядной беспомощностью. Больше всего раздражало Журку, что он видел: Лили по-прежнему знает, чего хочет, а идей и задумок у нее полна голова. Только она их не высказывает — все-таки ждет, что Журка додумается сам. И когда Журка наконец поделится с нею, укорит — откуда, мол, ему знать, каковы пожелания высокородной принцессы, — тогда она скажет: нечего все время ей в рот смотреть, у нее, конечно, и свои соображения есть, ну так почему же у Журки не могут быть свои собственные? На то он и мужчина… Ей нет надобности продолжать. Журка в таких случаях окидывает себя взглядом: весу — дай Бог тридцать кило, росточка небольшого, с Лили. На гладком теле не пробилось ни волосинки. Да разве это мужчина? Неужто она говорит всерьез? Ребенок, как есть ребенок, и он это знает о себе. А может, так оно лучше?

Андор хлестнул Лили по заднице здоровенным прутом уксусного дерева.

— Кому было сказано стоять смирно?!

Лили не шелохнулась, по щекам катились слезы, но она улыбалась. Похоже, будто идет дождик, и сквозь пелену дождя, за унылыми облаками светит солнце. «А лицо ее — словно радуга», — подумал Журка и улыбнулся про себя. Он был спокоен, во всяком случае, чувствовал, что внутри него все ровно, не клубятся страхи-тревоги. Он был человеком, который достиг конечной точки терпения и мудрости, свойственных взрослому.

Журка очень удивился, придя в себя. Видно, у него закружилась голова. Он лежал на спине. На нем сидел Андор — на его животе, таскал его за вихры и лупцевал по лицу. Во рту чувствовался сладковатый привкус. Не терпелось сплюнуть. Он не понимал, где находится, что делает. И не сердился на Андора, не понимал, почему тот уселся на него верхом. Во рту скопилось много жидкости. Журка испугался: этак и захлебнуться недолго. Он поднял голову, намереваясь зараз выплюнуть всё скопившееся. Со страху он действовал энергично. Густая кровавая слизь залепила всю физиономию Балинта.

— Ах ты, мать твою! — воскликнул Андор.

Журка по-прежнему ничего не понимал. Как он попал сюда? Из-за чего так обозлился младший Балинт? Во рту опять очень быстро скопилась сладковатая слизь. И он снова выплюнул ее — точно, красиво. «Прямое попадание», — подумал Журка, и ему стало смешно. Андор едва успел вытереть лицо, и опять оно сплошь покрылось кровавой жижей. Холодным блеском сверкнули его глаза. Парень вскочил и проковылял к железным вилам. Подхватил их. Журка почувствовал руку Лили, она тянула его.

— Пора смываться, тоже мне, герой нашелся! — сказала она, и глаза ее горели как прежде.

Бежать!

У Журки кружилась голова, он едва переставлял ноги и постоянно оглядывался назад — их преследовал Андор, вооруженный вилами.

Они побежали к кладбищу. Журка натыкался на кресты, сталкивал цветочные вазы, падал. Лили всякий раз рывком подымала его.

— Не валяй дурака! — кричала она. — Это тебе не шутки шутить!

Они неслись во всю прыть, сперва — к странному дому, который не назовешь сторожевой будкой, ведь все же стоит-то он при кладбище. Журке подумалось, что это идея не из лучших: здесь, на открытом пространстве, они как на ладони. А вот и Андор, появился из-за скульптуры пухлого Иисуса, меж рядов могил промчался к лугу. Накрест прижимая к груди, держал перед собой вилы: так пехотинцы идут в атаку, заслонясь прикладом. Журка на миг позабыл свой страх, заглядевшись на Андора: несмотря на свою тучность, бежит энергично.

— Кишки твои выпущу, говнюк поганый! — кричал он.

От этих его слов в Журкиной памяти прояснилось происшедшее. Андор крепко прошелся хворостиной по Лили. Он, Журка, вскочил, прокричал нечто подобное тому, что кричит сейчас Балинт, и бросился на него, здоровенного парня…

Лили дернула его за руку, и они припустили к закрытой части кладбища. Там были похоронены давно умершие, те, кто пал в Первую мировую войну, и те, кто был совсем малым ребенком или младенцем, когда его жизни пришел конец. Прежде друзьям был знаком каждый уголок этой территории, но в последнее время у Лили пропала охота наведываться сюда.

И все же она гораздо лучше помнила все ходы-выходы, чем Журка. Старые, неухоженные могилы сплошь заросли сорняками, бузиной и дикой вишней, тонкие ростки акации и тоннели из терновника вели от могилы к могиле.

— Нужно пройти мимо старого дуба, — шепнула Лили. — В Совином уголке ему нипочем не найти нас.

У Журки всё плыло перед глазами, болела голова, как сомнамбула брел он за Лили, тщетно пытаясь вспомнить, где же находится Совиный уголок.

— Трахну тебя, слышишь? — орал Андор. — Дай только поймать, а уж тогда я тебя оттрахаю!

Журка испуганно посмотрел на Лили. В этот момент до него дошло, о чем речь. Ведь Лили — женщина, и другие видят ее такою. Для них она не девчонка, а значит, и для Журки не может быть ею. Вот почему она так изменилась, вот почему она хочет, чтобы Журка сам находил жизненные решения. Ей хочется, чтобы он тоже стал другим, стал мужчиной, ей больше не нужен ребенок-друг. Журку настолько поразило это открытие, что он забыл: надо бежать.

— Ты что?! — прикрикнула на него Лили. — Хочешь, чтобы он что-нибудь со мной сделал?

— Упаси Бог! — ответил Журка удивленно, упрямо.

Его ужасала сама мысль, что Андор коснется Лили. Да, его сотрясали ужас и ненависть, и вместе с тем изнутри обжигало какое-то странное, жесткое волнение.

Они нырнули в Совиный уголок. Журка не чувствовал, что здесь они в безопасности, ему это место помнилось более надежным укрытием, но он и пикнуть боялся. Бежать больше не было сил, его шатало из стороны в сторону, из носа шла кровь, слабость и сонливость одолевали его. Даже несмотря на страх, он мог свалиться и заснуть.

Присев на корточки, ребята старались затаить дыхание. Журка разглядывал задорные волосы Лили — пронизанные солнцем, они отливали рыжиною, коротенькая майка смялась на животе, а выше круглились упругие маленькие груди. Тонкие поношенные штанишки из хлопка врезались в промежность, позволяя угадывать подробности. Лили тоже была вся в поту. Этого Журка никак не мог понять. Ведь пот — вонючий, а от Лили пахло приятно. Настолько приятно, что у него в колене запрыгал нерв.

— Какая ты красивая! — прошептал Журка.

Лили испуганно и сердито подняла руку, призывая его молчать, но по лицу ее вроде бы промелькнула улыбка. Андор, подобно свиноматке, защищающей своих детенышей, пыхтел, принюхивался, хрюкал совсем рядом.

— Знаю, что вы спрятались здесь, мерзавцы, — бормотал он.

Лили тихо плакала, плечи ее сотрясались. Журка взял ее за руку, показывая, что пока, мол, не беда, пренебрежительно отмахнулся, как будто Балинт — пустяк, не заслуживающий внимания, и улыбнулся. На миг улыбнулась и Лили, и лицо ее вновь напомнило радугу.

— Вылезайте, говорю вам, мать вашу!

На короткое время установилась тишина, а затем вдруг парень заржал. Журка знал, точнее, чувствовал, что теперь им несдобровать. Наверняка он обнаружил проход, увидел возле старой туи крохотную щель под кустами, за которой открывалась тропинка. Уже слышно было его приближение. Кровь бешено пульсировала в висках, Журка слышал, как здесь, совсем рядом Андор вырывает пучки травы, рвет, отметает в сторону ветки, продирается вперед. Он следил за кустами: да, туи дрогнули, закачались — Балинт идет. Лили заплакала, теперь уже громко.

— Не хочу, чтобы он трогал меня! — твердила она.

У Журки колотилось сердце: всё вдруг прояснилось, словно он пробудился ото сна, его охватил жестокий, жгучий страх, в голове мелькнула мысль: бросить девчонку и бежать со всех ног. А Балинт пусть делает что хочет; в конце концов, если он поймает Лили, то Журка будет ему не нужен.

Он огляделся по сторонам, высматривая, куда бы сбежать. Лили смотрела вниз, в землю, не обращая внимания на него, но каким-то образом он почувствовал: она видит его насквозь и понимает, что он намерен бросить ее в беде. Она вся сжалась, исчез радужный отблеск с лица и даже пульсирующее сквозь страх ощущение счастья, что опять наконец-то всё по-прежнему. Журка сделал шаг и с досадой топнул ногой. Из Совиного уголка был всего лишь один выход: кусты шиповника и боярышника, бурьян, крапива и елочки, плотно сплетясь, окружили крохотную лужайку, и выбраться отсюда можно было лишь по единственной тропке. Той самой, по которой Андор пробирался сюда.

Очевидно, в этот момент пришло в голову Журке, как быть. Позднее он не мог вспомнить, думал ли о чем, когда встал у выхода из зеленого тоннеля. Рыдающую Лили оттолкнул назад; девчонка перепугалась.

— Что ты делаешь? — вырвался у нее вопрос. Ее трясло от страха.

Журка на миг успокоился, страх испарился — как бы там ни было, а беду надо встретить достойно, — затем глаза его вновь вспыхнули.

— Он заколет нас! — отчаянно закричала девочка. — Ведь у него вилы! — И завизжала ровным голосом человека, у которого никогда не кончается воздух в легких.

Визг ее раздался именно в тот момент, когда Журка увидел голову Андора. Тело его еще было на тропинке, он пробирался ползком, вил у него при себе не было, толстому парню и без того был узок проход. Вот он отодвинул последнюю ветвь, глаза его от ненависти налились кровью. Журка вскинул обе руки, словно в проклятии, а затем с размаху, изо всех сил ударил ногой по голове лежащего парня.

* * *

Вот уж радость так радость! Такой большой радости и на свете не бывает! Журка улыбался стройным рядам тополей вдоль главной улицы, окрашенным в ядовито-зеленый цвет воротам склада средств пожарной охраны, асфальту рыночной площади, в трещины которого пробилась трава, статуе святого Яна Непомуцкого, хранящего берег речушки Курца, проржавелым сточным трубам на берегу мертвых вод, огромным, в форме дома, стогам кукурузы вдали за могильными ямами, улыбался разрушенным древесными корнями стенам городской тюрьмы. И все они в ответ тоже улыбались ему. Он вновь обрел Лили, девочка опять хочет с ним дружить!

В тот день они были счастливы, прыгали от радости, обнимали друг друга, поспешили домой, опасаясь, что Андор оправится и пустится за ними вдогонку. У калитки своего дома Лили обняла Журку.

— Ты действительно герой, — сказала она и подмигнула ему. — Настоящий.

До сих пор Журка в герои не рвался. Он даже не дрался ни разу в жизни, но сейчас испытывал пьянящее чувство: да, он мужчина и к тому же герой. Правда, в драке навыков он не приобрел, ведь когда там, у стога, он бросился на Балинта, тот попросту сбил его с ног — но опыта он еще набраться успеет. А пока что можно удовлетвориться и храбростью.

Он жил через три дома от Лили и быстро добрался к себе. Первым делом кинулся в ванную, улыбнулся собственному героическому отражению в зеркале. Губы распухли, зубы шатались. Зубы настоящие, не молочные, и Журка сперва испугался; ну да что поделаешь, и так сойдет.

В школе эти раны и драка с ремесленником снискали ему огромный авторитет. Об этом знали все: о драке и о том, что победил Журка. Это были факты, но каждый сам по себе, отдельно. Младший Балинт действительно был ремесленником, и в драке они сцепились — это тоже было правдой, точнее, удар был всего один, да Журка и от этого свалился без чувств. Но об этом легко забыть, поскольку в конце концов он поквитался с обидчиком, Балинт тоже получил поделом.

Поначалу событие произвело фурор только в классе, а затем и в школе, куда заявился сам папаша Балинт. Журку вызвали к директору, объявили по репродуктору, чтобы он немедленно явился. В результате он отделался директорским замечанием, причем устным. Поначалу он почувствовал облегчение, решил дома не говорить, но в выговоре не было логики, так как замечание вписали в дневник — там красовалась отметка о сотрясении мозга у пострадавшего.

Облетев старшие классы, сенсация значительно притупилась. Ведь Андор лежал на земле, а руки его были позади, на тропинке, так что пинок в голову он схлопотал по сути безоружным. И все равно о Журкиной победе по-прежнему перешептывались у шкафчиков со сменной обувью, в скверике перед столовой, у спортивного снаряда из наполовину вкопанных в землю шин, у водостока над спортивным залом, то есть почти по всему двору. Журка по возможности замалчивал несущественные подробности.

Ему-то казалось, что все девчонки должны были пасть перед ним ниц, но восторги выражали главным образом мальчишки. Девчонки просто смеялись с ним, точнее, над ним, а иной раз насмешничали, проводя параллели с классической литературой: обзывали его Толди, героем, победителем волков, приводили цитаты из этой прославленной поэмы[1] («он терпел, покуда мог», «вздымается тяжелая ножища», — слышал Журка шепот у себя за спиной). Лили тоже надоело его благодарить гораздо быстрее, чем он надеялся, и восторгов с ее стороны он ожидал больше. Собственно говоря, она ни разу не рассказала в классе всё происшествие от начала до конца. Щекотливые подробности, конечно, опускала, более выигрышные расцвечивала яркими красками, а иногда выставляла случившееся с более выгодной позиции. И только постоянно улыбалась, когда эта тема возникала в классе. Правда, положение Журки в качестве вожака их школьной банды, неопределенное прежде, укрепилось. Вот уже несколько дней не возникал вопрос о том, что в неоконченное сражение с Новосельскими их отряд должен вести кто-то другой, но… Как известно, каждое чудо длится три дня. Журка пораскинул мозгами и пришел к выводу, что этот короткий период славы не тянет даже на директорское замечание.

Лили нравилась ему всё меньше. Никогда не прислушивалась к тому, что он говорит. А между тем Журка тщательно подытожил, и получалось, что он почти во всем лучше, чем Балаж. Шутки у него лучше, котелок варит что надо, и внешне он куда симпатичнее. У Балажа башка тупая, словно он нанюхался техноколора, рожа — что твоя сковорода, а вздумай подтрунить над ним — губошлеп губошлепом, растяпа. Впрочем, в последнее время подшучивать над ним никто не решается. Десять сантиметров — это вам не шутка. Балаж выше Журки именно на десять сантиметров. Есть разница и посерьезней. С прошлого года у него ноги стали обрастать волосом. А это — даже Журка вынужден был признать — фантастически круто. И вообще, весь вид у Балажа — мужественный, взрослый. С приходом весны, когда на уроках физкультуры они стали бегать в шортах, Балаж всем нос утер. Журка расстроился было, но потом нашел утешение. Он и в этом отношении был бы лучше, и Лили следовало бы это знать. Балаж в первом классе оставался на второй год, и лет ему чуть ли не пятнадцать! Когда Журке стукнет столько, он будет куда более рослым парнем, эти десять сантиметров он наберет запросто, и ноги у него будут волосатее — он обещает!

Журка и Лили обсуждали Балажа бесчисленное множество раз. Он для них был самым ненавистным. Новосельский придурок и недотепа. Ничего хорошего о нем не скажешь, да и с ним самим разговаривать не о чем. Лили тоже повторяла все эти суждения, если Журка бывал очень сердит, но произносила свои речи с демонстративной скукой. Журка, устав ее выслушивать, не давал себе труда отвечать. Лили всего лишь механически тараторит текст. Если у него возникают сомнения, он сам успокаивает себя. Нет причин для беспокойства, Лили точно так же ненавидит Балажа, как прежде. Однако у него сжимается сердце. Как же ему хотелось бы верить Лили!.. Ну ладно. Собственно говоря, он верит ей. Ведь все прежние аргументы действительны. Или нет? Балаж не сделался умнее: как был, так и остался дурашливый лопух. Но отчего же так сжимается сердце? Почему он, Журка, вынужден смотреть вдаль? Почему так нервничает, что готов оттолкнуть Лили?

Идет построение к химии, пятнадцатая лаборатория, последняя дверь под ивами, из столовки разносится запах подгоревшего мяса в панировке. Сило, воздев глаза к небу, молится, чтобы учитель Розога перешел в параллельное измерение. Учитель остается на месте, Журка ждет Лили, а девочка не идет, стоит к нему спиной и чему-то смеется. Журка оборачивается, но не видит ничего примечательного. У входа в лабораторию начинается толкучка, свалка. Многие падают, Лили тоже. Журке не разобрать, что там творится, и он отходит в сторонку — издалека виднее. Ребятня по-прежнему валяется на земле. Лили тоже упала, ее кто-то закрывает. Журка наконец добирается туда и тогда видит… Балажа. Журка видит, как фиксируется жизнь, словно на фото: фоном послужат старая каменная стена, узорный бетон, ивы, столовая с застекленной стеной, даже весь остальной класс. Только Лили и Балаж не станут фоном. Они в течение этой ужасно долгой секунды смотрят друг на друга, вернее, Балаж только поворачивает голову, чтобы взглянуть, кто свалился на него. Лили лежит на нем и смотрит, смотрит, смотрит на него. Когда взгляд парня наконец достигает ее, она вскакивает. Вся сцена длится ровно секунду. Одну-единственную, бесконечно долгую секунду. Лили выкрикивает всякие глупости:

— Растяпа нескладный, в собственных ногах запутался!

Журка смотрит на крикливую, усмешливую Лили и отказывается верить своим глазам: всё это проделывает его подруга!.. Учитель Розога в дурном настроении, язвительно интересуется, не мешает ли он ученикам.

— Поведение — единица, — наконец тычет он пальцем в сторону Лили.

«Достукалась», — думает Журка. А девчонка не прекращает свои вопли, будто какая-нибудь писклявая Новосельская девица. Зато Балаж говорит. Он повторяет свои прозвища: «недотепа, лопух». Слова принадлежат Журке, но сейчас они имеют какое-то другое значение. Странно, но Журка чувствует: ему хочется, чтобы они были сказаны ему.

Лили не успокоилась даже к следующей переменке. Сердито пыхтя, «ненавижу!» — говорит тихо. На Журку не смотрит ни на минуту. У парня от волнения дергается нерв в колене. Когда они на велосипедах выкатывают из продленки, небо словно покрыто слоем лака, играючи светит весеннее солнце, и Лили говорит несколько раз, что ей некогда.

— Что у тебя за дела? — бурчит Журка. Уроки приготовлены, до вечера еще уйма времени. — Айда к бункеру! — оживленно восклицает он. — Или на кладбище — территорию проверить.

По правде говоря, Журка вовсе не собирается обследовать их «имущество», ему бы о своих новых подвигах поговорить.

Лили делает вид, будто не понимает, что с ним творится. С тех пор как свернули на улицу, они едут по тротуару, и сейчас надо перебраться через дорогу. Журка чуть поотстал, на дорогу сворачивает машина. Лили проскакивает у нее под самым носом и мчит вперед, явно показывая, что не намерена дожидаться парня. Журка вскакивает над сиденьем, ведет велосипед стоя, но даже так догоняет ее лишь на углу.

— Ты что, сдурела? Почему не ждешь меня?

— Я думала, ты едешь следом, — флегматично отвечает Лили. Затем снова напоминает, что ей некогда. Ну нет у нее времени.

Журке сперва становится смешно, но затем, когда он катит домой в одиночку, думая о том, что вынужден будет развлекать сопляка — маленького братца, испытывает ревность. Останавливается у ворот, как человек, не уверенный, что он здесь живет. По-за садами вспархивает вспугнутая стая птиц. Журка чего-то ждет, не нажимает ручку калитки. У Лили завелись тайны.

* * *

В тот день пополудни девчонки не стали участвовать в войне старосельских с Новосельскими. Игру назвали ребячеством, глупостью, Новосельские и старосельские девчонки одной компанией пересмеивались на маленькой площадке перед мастерской. Журка глядел на них, не понимая, что произошло. Бред какой-то! Их команда понесла тяжкий урон. До сих пор они без труда держали под контролем окрестности, часть садов в понизовье и песчаную площадку для прыжков в длину, ценнейшую часть школьного двора. Теперь над территорией нависла угроза. В банде Балажа из Новосельских осталось много народа.

Журку сковывало то, что девчонки только смотрят на них, старосельских мальчишек, но явно держатся не с ними; все выглядит как демонстрация против них. Даже Лили — и та вышла из игры. Девчонки расселись на площадке у мастерской и знай себе посмеиваются. Эстер зажмурилась, подставив лицо солнцу. Юли швырнула Лили на колени какую-то газету с картинками. Девчонки читают, хохочут, газета подпрыгивает у них в руках, как раненая птица. У Журки нет сил на это смотреть. Кровь стынет в жилах. Откуда что взялось? Когда они придумали бойкотировать войну? Давно вынашивали план? Или тут спонтанное предательство? Разыгрываемая ими комедия парализует его.

Он колеблется. Его команда на удивление долго терпит это ничегонеделание: в конце концов ведь он — герой, побивший ремесленника. Но все чаще «свои» обступают его кружком: ну, так как быть? Командуй построение. Через несколько минут Сило кричит, требуя приказа: надо же что-то делать! Не упомнить таких примеров, когда Новосельские владели этой частью двора! Журка ответил: они уже заняты делом — выжидают. Стоит посмотреть, как противник нападает, и тогда удар старосельских окажется внезапным контрударом, застанет Новосельских врасплох.

Так не следовало говорить. Сказав, он и сам почувствовал, что мелет несусветную чушь. Напряжение вокруг него сгустилось: Журкин свежеприобретенный авторитет вмиг рассеялся. Назревал бунт.

Новосельские нападут из-за будочки школьной уборной. Они никогда еще не решались на подобный риск. Дворовая будочка стояла в углу, обнесенная проволокой, и туда с легкостью можно было оттеснить противника. Будь дело раньше, Журка непременно и оттеснил, загнал бы туда новосельских, с трудом справлявшихся с оградой, которую надлежало перелезть. Более того, достаточно было бы выстрелить из духовых трубочек несколькими взрывающимися ягодами. Р-раз — и в лоб! Это самое унизительное поражение. Если девчонки должным образом обеспечат прикрытие, то Ника, грозная преподавательница русского, не заметит стычки, не остановит ее, и не надо будет вечером повторять всё снова. Получит противник, который, стоя на изгороди, силится удержать равновесие, ядовито-щиплющий заряд промеж глаз и мигом утратит охоту к завоеванию новых территорий.

Но сейчас прикрытие блистательно отсутствует. И Журка не предпринимает ничего. По-прежнему ровным счетом ни-че-го. Из-за девчонок. Из-за Лили. Расселась, как взрослая. Вздернула на животе майку. Загорает. Хороша — слов нет. Ничего не делает. Сидит и скучает. А они тут обходись как хочешь. Внезапно у него мелькнуло подозрение: с каких это пор Балаж стал держаться так самоуверенно? Почему дерзнул организовать нападение из-за будочки? Почем знает, что на сей раз он не проиграет? Неужто настолько изучил Лили?

Простаивать в размышлениях времени больше не было, армия роптала. Сило орал, что берет командование на себя. Журка сперва не понял и даже испугался — его нельзя лишить права командовать! Он воздел руки кверху на шаманский лад, как в тот раз, когда пнул мальчишку Балинта. Ладони рук его сошлись, и он хлопнул Сило по уху. Не сильно, скорей играючи. Совсем не больно, но Сило сдрейфил, ноги его подломились в коленях. Картина напоминала посвящение в рыцари.

— На тебе, — сказал Журка, смеясь, — принимай командование!

Медленно и горделиво — ни дать ни взять герой, идущий на смерть, — он направился к зданию школы. Шел Журка, одинокий командир, которого не сломишь, через бетонную площадку, шел решительной походкой, тяжело вдавливая пятки в землю, как взрослый. Шел, чувствуя, что все смотрят на него. Даже девчонки. И Новосельская армия. И учителя. Ощущение было крайне приятным. Он шел не запыхавшись, медленно, увесисто впечатывая шаг, как человек, обремененный заботами. Он старался подражать отцу, даже сутулился чуть-чуть. Немного, только чтоб подчеркнуть тяжесть походки и важность забот. Он направлялся к скамейкам возле школьного здания — в заповедное место, где учителя обычно прогуливались, курили. Журка понятия не имел, что он будет делать. Не знал, чем закончится его столь выразительное шествие.

Он подошел к крайней скамейке, чуть ли не вплотную к курящим учителям, остановился, долго не раздумывал, чувствуя, что все взгляды направлены на него и вот-вот настанет конец колдовству, лопнет всё как воздушный шарик — он перестанет быть в центре внимания. Но в это мгновение и учителя пока ещё ждали, что же он выкинет. Они явно не понимали, что означает эта тишина и чем, собственно, интересно его шествие.

Журка вскочил на скамью. Не по правилам, то есть не на сиденье уселся — на спинку вскочил. Потеснил сидящих учителей. Тишина стала еще более пронзительной, сражение по существу миновало, утратило значимость. Ника, преподавательница русского, с силой обрушилась на него:

— Слезай немедленно, парень!

Сердце Журки сделалось огромным, как мельничный жернов, дыхание давалось с трудом, ему было очень страшно. Ноги сами хотели сойти с сиденья — еще бы: учительница приказала, и не абы кто, а грозная Ника, из-за которой уже трех учеников выставили из школы. А Журка был послушный ребенок — до замечания на прошлой неделе и до настоящего момента. Но он не мог подчиниться. Тогда все пропало. Конец его славе нового драчуна, которая пока что держит его на правах противника в состязаниях с Балажем. Тогда больше не быть ему вожаком банды. К тому же впервые в истории школы территория за новосельскими, за Балажем, а он, Журка, станет первым старосельским вожаком, который завалил дело. Он должен был остаться на спинке скамьи — эта схватка еще не начиналась.

— Что за чертовщина тут происходит?! — заорала Ника. — Не слышишь, что я говорю?!

Авторитет Ники был очень высок и в совете, и в сельхозартели, даже учителя — и те ее побаивались. Ника привыкла, что каждый приказ выполняется по первому ее слову.

Вся жизнь во дворе прекратилась. Тишина была глубокой, как в бездонном подвале. И все смотрели на Журку: что же будет? Несколько дней назад он схлопотал устное замечание от директора; если он продолжит строить из себя героя, не исключено, что его вышибут. Он улыбнулся.

Улыбка, правда, напоминала легкий оскал. Каких усилий стоило Журке его изобразить — этого не видели ни девчонки, державшие пост у мастерской, ни участники сражения, вынужденные объявить перерыв, — по счастью, они находились слишком далеко. У него кружилась голова. Но он держался, смотрел прямо перед собой на Сило.

— Письменное замечание директора обеспечено! — взвизгнула Ника.

Журка взглянул на нее и почувствовал себя сильным, взрослым: сейчас, казалось ему, Ника ничего не может с ним сделать. Он пожал плечами и, вновь повернувшись, уставился вперед. Ника умчалась в здание, хлопнув за собой дверью. Журка смог опереться о скамейку; голова кружилась так, что того гляди упадешь. Но ему удалось удержаться; он сидел, тупо глядя в пространство. Отряд старосельских покинул территорию. Ребята подошли к нему, обступили его и тоже уселись на скамейки. Несли вахту, как девчонки. Журка не пустился с ними в разговоры; по-прежнему смотрел в никуда — по-взрослому, со скучающим видом, украдкой ловя взгляд Лили. Та бросила на него беглый взгляд, словно кого-то ища. Сражение Журка выиграл, но внутри еще дрожала каждая жилка. Радости он не испытывал. Что толку от его победы, если войну с Балажем он, похоже, проиграет.

* * *

Оставаться дома было немыслимо, внутри что-то очень болело. Не желудок и не живот, просто что-то внутри. Пустота. В доме ничто не шелохнулось, минутная стрелка настенных часов надолго застыла. Затем щелкнула и сдвинулась — значит, все-таки движется время. Что же делать? Где Лили? Почему ей все время некогда?

Журка вышел за порог. Болтаться по саду было рискованно — того гляди отец заставит работать. Он оседлал велосипед, рванул до угла. Сел в яму у кладбища. Один. Уж он-то охраняет территорию, если Лили теперь на это наплевать. Он придумал для себя такую игру: сделал вид, будто наблюдает за кладбищем, ходит ли, ездит ли кто, а сам все время косился назад, на дом Лили — нет ли там какого движения. В былые времена он бы запросто позвонил, да и все дела. Почему же не теперь? Почему бы не пойти туда и не вызвать Лили? Ведь они же лучшие друзья. Пусть выходит.

Он представил себе картину: постараться вести себя естественно, разыграть перед родителями Лили, что он всего лишь заглянул попросту, как всегда, как каждый день, и тогда вдруг да и Лили в голову придет, что и правда, именно так все обстояло испокон века. Журка может зайти к ним, оторвать девчонку от множества уроков и грустного настроения.

Журка встал, чтобы пойти и позвонить. Он нужен Лили. Ну иди же! Нет, не тронулся с места. Двинулся снова, но это он разыгрывал для себя. Журка засмеялся. Самому себе и над самим собой. Словно смотрит кто-то со стороны, словно жизнь его была фильмом, а ему требовалось сыграть роль Журки. Теперь это не лучшая из ролей. Отвратительно! Никогда еще не было плохо быть Журкой. До сих пор он думал, что девчонки его любят и он любит девчонок. Многим хотелось бы стать Журкой — пожалуй, кроме Балажа.

Сидя в яме, он проделал боксерские движения в мягкую траву. Глухо звучали удары. Больно не было, не очень, а несильные удары так даже приятны. Сперва лишь правой рукою, затем попеременно. Бум. Бум. Вот тебе, сдохни. Да чтоб ты сдох. Зачем Балаж родился раньше? И почему он, Журка, такой невысокий? Он завернул штанины. Почесал кожу. Вылезай же наконец, распроклятая щетина, вылезай! Наверное, стоило бы брить ноги, подумал он. Прямо сейчас бегом домой — и бриться. И завтра, и послезавтра, пока волоски не отрастут — видимые, крепкие. Твердо решив немедленно бежать и отращивать волоски, он не сдвинулся с места. Лишь сейчас до него дошло, что он здесь делает: выслеживает. Высматривает Лили. Уж от себя-то можно не скрывать.

Журка повернулся спиной к кладбищу — этот мир уже больше не для них. Не ходить им вдоль и поперек по дорожкам лишь для того, чтобы те не позабыли их, не будет инспекционной прогулки к Ландору — к вонючим, темным термальным озерам, не пойдут они к мертвым водам. Всему конец. Журка попытался заплакать — не получилось. Вспомнил бункер: как долго тот строился и как счастливы они тогда были. Нет, слез все равно не было. Даже горло не сжалось. Ну и ну!

Он взглянул на территорию, которая считалась принадлежащей им. Ветхая колокольня была такой же дряхлой и источенной древоточцем, как в ту пору, когда Журке чудилось, будто бы он «хозяин территории». Да как же они могли быть хозяевами? Какое ребячество! Кладбище и село… Что значит «они принадлежат им»? И вообще, кого это интересует? Его интересует только Лили, никакая территория не важна. Даже руководство бандой лишь тогда важно, когда это важно для Лили. Если Лили любит кого-то за чин, он непременно станет вожаком. Если же нет, он не даст себе труда выдвигаться в вожаки. Тогда вся эта игра в битвы, сражения — чушь собачья. Может, он уже взрослый? И в нем самом многое изменилось? Но тогда почему волосы не растут у него на теле?

Он взглянул налево, и сердце у него остановилось. Слева ехала по дороге, сворачивая от села к дому, крутя колеса велосипеда, Лили. У него перехватило дыхание. Вот теперь-то и полились слезы. Его охватило волнение такой силы, что он едва подавил тошноту. Лили… Где же она была? Журка упрямо сидел на краю ямы и глядел на дорогу, слезы струились по лицу, а он смотрел, как сворачивает Лили перед домом Балинтов. Он смотрел на нее, не скрываясь: вот он я, здесь, твой покинутый и обманутый друг. Смотри, что ты сотворила со мной! Больше всего на свете Журке хотелось бы, чтоб она подошла к нему, попросила прощения и осталась с ним в канаве. Но она не смотрела в ту сторону, даже не поздоровалась. Но не оскорбительно, явно не желая его обидеть. Она так глубоко задумалась, что попросту не заметила его.

На другой день он не позвонил к Лили, отправился в школу в одиночку. Попытался сделать вид, будто бы это вполне естественно, что он в полном одиночестве простаивает у окон, слоняется по отдающему хлоркой коридору, по классу географии, от расстройства толкает выдвижные карты. Каждой клеточкой своего существа он ждал Лили: ну приди же наконец, поинтересуйся, в чем дело. Девчонка заявилась после без четверти девять, когда входить в класс уже не разрешается — это считается опозданием.

— Едва проскочила, — сказала она, улыбнулась ему как ни в чем не бывало и прошла к Новосельским девчонкам. Журка отказывался верить, что этим, по ее мнению, все улажено. Его бросило в жар, по лбу стекали капли пота, он стоял посреди класса и смотрел на Лили. Что могло случиться и чего ждать дальше? Глубоко погруженный в жалость к себе, он очнулся от громкого смеха: девчонки потешались над ним. Журка вытер лоб и отвернулся.

— Имя индейца — Проливной Дождь, — услышал он за спиной голос Эстер. Девочка смеялась, остальные тоже. Журка оглянулся проверить, смеется ли Лили. Попытался приветливо взглянуть на нее — да, и она тоже. Журка весь взмок, пот заливал глаза.

Он направился к выходу, повернул из коридора, все плыло перед глазами. Свежий воздух подействовал приятно, майка прилипла к телу. «Да что же это за чертовщина?» — спросил он, не зная, то ли он сам сказал про себя эту фразу, то ли услышал изнутри. Голос, который ему представился, был низким, глубоким, с хрипотцой.

Он рухнул на скамейку. Опять вытер лоб. Попытался встать — не получилось. Это уже болезнь, подумал он, тяжкая хворь, Лили стала его болезнью, которую необходимо одолеть, избавиться от нее: дальше так продолжаться не может. Он глянул на мастерскую: прежде возле нее сидела Лили, когда он в последний раз строил из себя героя. Тогда она вроде бы даже улыбнулась ему в ответ. Журка наклонился вперед, спрятал лицо в ладонях; стало темно и приятно.

Чья-то рука тряхнула его — властным, величественным касанием, легким как пушинка и в то же время сильным, словно тебя ударили ударом тупым и жгучим, будто заряд тока.

— Пойдем, Журка, — тихо, осторожно произнесла Лили, — иначе прогул схлопочешь.

Журка вскинул глаза, в жилах его струились жар, радость и наслаждение: Лили коснулась его, заговорила с ним — значит, он все-таки важен для нее.

— У тебя беда? — поинтересовалась она.

Журка кивнул:

— По-моему, да.

— Тебе плохо?

Журка тряхнул головой:

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Не знаю, — ответил Журка. — Не хочу знать.

После обеда Лили спросила, не сердится ли он.

— Где ты была вчера?

Глаза девочки сделались испуганными.

— Шпионишь за мной?

— Просто я сидел в яме, — пристыженно ответил Журка.

— Неправда, — возразила Лили, — я тебя не видела.

Журка оперся о шкафчик со сменной обувью. Его так и подмывало сказать ей что-либо малоприятное.

— Я видел, что ты меня не замечаешь, — сказал он.

Эта фраза принесла ей неожиданное облегчение. Лили рассмеялась.

— А я уж было подумала, ты меня выслеживаешь.

— Дурашка ты, — сказал Журка и улыбнулся.

Но внутренний голос, голос прежнего Журки возмущенно вопил: «Да что же это за комедия такая?! Если надо подлаживаться, подстраиваться, он больше с ней не дружит! К чему все это? И он еще пытается придерживаться шутливого тона! Ведь Лили так и не сказала, где она была!» В конце концов ему же еще пришлось и извиняться за то, что сидел в яме один.

— Почему ты меня не окликнул? — спросила Лили.

Журка удивился. И правда, почему? Он пожал плечами, поскольку и сам не знал, почему не позвал ее. Именно потому же, отчего не зашел за ней утром. Он чувствовал, что нельзя этого делать. И боялся. Лили была такой чужой, мечтательной и грустной, что-то очень расстроило ее, и Журке не хотелось видеть ее такою. Не хотелось знать про ее неурядицы. Он боялся, что ее признание больно ранит его. Он был на месте, ждал ее, значит, наверняка она расстраивалась не из-за него.

— Привет, пока, — сказал Журка и пошел прочь. Двинулся к дому, на велосипеде мчал стоя. Необходимо присмотреть новое место, решил он. Хватит сторожить у кладбищенских ям.

Он отправился на поиски, но у него не было ни малейшей охоты шнырять в районе кладбища или в полях конопли при заводе, да и в садах тоже. Поиски его завершились по возвращении в центр села. Он присел в парке — на спинку скамьи. В центре было гораздо интересней, тут оказалось много людей, и не только стариков. Вот проехал автобус с девчонками-гимназистками из других мест — Журка со страстным интересом, разинув рот, пялился на них. Одна девчонка даже посмеялась над ним, уж очень он их разглядывал. Второй раз за день высмеяли его за то, что он не умеет владеть собой. А как это делается? Как себя вести, если встретишь красивых девушек? Придется научиться, подумал он и решил поупражняться во флегматичном взгляде. Получалось… Если, конечно, не попадалась навстречу красивая девушка. С красавицами не срабатывало. Тогда пялился из всех сил, даже приходилось подниматься, чтобы разглядеть попку. Нет, подумал он, у меня не получится. Но вскоре игра перестала его забавлять, и он просто знай себе глазел по сторонам.

Он увидел ее на углу гастронома. Лили толкала велосипед, разглядывала витрины. В витрине гастронома не было ничего интересного: консервы, чай, жидкость для чистки. Журка понимал, что разглядывать там абсолютно нечего. Сдурела, что ли, девчонка? Видать, совсем чокнулась от своей бурно пробивающейся женственности.

Лили двигалась так, словно под водой или при замедленной съемке. Прогулялась вдоль сберкассы, а перед Домом культуры — и вовсе куриным шагом. Журка покачал головой: жалкое зрелище. Чего она ждет? Чего хочет? Медленно подошла к витрине, где была выставлена кинопрограмма: вдруг да появился какой-то новый фильм и его афиша. До-олго разглядывала эту кинопрограмму. Каждый месяц показывали максимум шесть фильмов, из них четыре советских. Остальные два — в придачу. Как правило, один французский и, по случаю, один американский. На эти два надо сходить, и все дела, тут и раздумывать-то нечего. Журка занервничал: что это она так долго разглядывает? На этой неделе показывают «Belly Blue» с ограничением по возрасту, их все равно не пустят. И в этот момент со стороны Старопочтовой улицы выкатил Балаж.

Ничего интересного не произошло. Балаж на ходу поздоровался с Лили и не останавливаясь покатил дальше. Лили смутилась, вновь повернулась к витрине, разглядывая ее содержимое, но, когда Балаж отъехал подальше, мечтательно уставилась ему вслед. И тогда Журка почуял, что дело зашло далеко, и даже хотел пригнуться. Но поздно. Он, сидящий на спинке скамьи, был как раз в фокусе и закрывал Балажа. Лили помрачнела, рассердилась, вскочила на велосипед, подкатила поближе, но не совсем близко — лишь до продавца жареных лепешек, всего метров пять. И оттуда крикнула:

— Я же говорила, что ты шпионишь!

— Это ты шпионишь! — воскликнул Журка.

Все смотрели на них — для деревни весьма непривычна такая сцена. Журка устыдился: с тротуара к их разговору прислушивалась повариха артели, а стало быть, завтра его матери станет известно, что он на людях пререкался с соседской девчонкой. Это ж надо так погореть!

Журка вскочил на велосипед; ему все равно было, куда ехать, лишь бы не в сторону Лили и не домой. Он помчал к мосту через Курцу. Смотрите-ка, как внезапно зазеленели на лугу чахлые березки! Он глядел, как ветерок встряхивает листики, словно аплодировало много тысяч детских рук. В прибрежных садах расцвела черешня, ее пышные кружева напоминали украшения манжет на рубахах. Бросив велосипед, Журка спустился на берег и засомневался, не зная, чего же он хочет. Не хотелось видеть привычные места. Не хотелось видеть людей.

Он обратил внимание: если пройти вдоль прибрежных камышей, то можно попасть под мост. До сих пор он этого не знал. Туда вела узкая тропка. Журка прополз пообочь: заросли сорняков были слишком густыми, и он опасался угодить в грязь или свалитьсц в воду. Под мост пробраться удалось. Голая площадка была сплошь усеяна окурками и носовыми платками. Окурки — это понятно, а вот носовые платки… Если ты куришь, для чего тебе при этом сморкаться? Журка уже пробовал курить, но лишь недавно сообразил, как надо затягиваться. Правда, выпускать дым уже умел. И сморкаться при этом было не нужно.

Журка сел, долго смотрел на воду. Здесь было хорошо. Тишина оказалась приятной теперь, когда не стрекотал фильм о нем, когда не нужно стало разыгрывать из себя Журку, когда никто его не видел. Прежде он терпеть не мог оставаться один, ему делалось скучно. Он не выносил минутами смотреть на волнистые, отливающие желтизной поля сурепки или любопытные подсолнухи, выстроившиеся по стойке «смирно». Ему хватало минуты полюбоваться цветущей Тисой, гулкой поймой, когда за плотиной испуганно перешептываются акации. Журка жаждал движения, быстрого бега, головокружительного вращения. Но не сейчас. Приятно было побыть в одиночестве, скрытно. Сбоку врезались лучи солнца, следя за игрой камыша, плясали, как тоненькие пальцы. Журка загляделся и чуть было не уснул.

Кто-то шел по тропинке. Двое. Журка испугался: выбраться можно было только с той стороны, откуда он пришел, и оттуда сейчас пробирались чужаки. В ужасе он спрятался за подпорку моста.

— Зачем мы сюда притащились? — поинтересовался кто-то. Голос женский.

— Хочу тебе кое-что показать, — ответил другой. Парень. Голоса были знакомые, но с точностью их определить Журка не мог.

— До чего красивая вода, правда? — спросил парень. Журка не был уверен, но вроде бы это Балаж.

— С помоста еще краше, — ответила девушка. Похоже, Юли, его одноклассница. — Что ты хотел мне показать? — спросила девушка.

— Давай присядем, — предложил парень.

Затем долгое время не слышалось никаких звуков, то бишь почти никаких. Шелест, как от трения ткани.

— Господи, какой же ты дурак! — воскликнула девушка и очень странно засмеялась.

Журка ни разу не слышал, чтоб девчонки так смеялись. Смеялась, но вроде бы возбужденно. И будто бы испугалась чего-то. Но несмотря на страх, подхихикивала. Тяжело дыша, словно на бегу. Вновь наступила тишина. Какой-то странный, непонятный звук, осторожный щелчок. Голос Журка узнал по стону. Обычно так кряхтит, постанывая, во время борьбы, драки, игры в футбол только он. Да, это наверняка Балаж. И этот хрип — тоже примета Балажа. Затем тишина.

— Больше я тебе этого делать не стану, — сказала Юли.

Журке очень хотелось подсмотреть. Чего она не будет делать? И что сделала? Кадык возбужденно прыгал у горла. Лучше бы делала! Сделала бы ему, Журке.

После того как парочка удалилась, Журка долго не решался вылезти из своего убежища. Затем помчал на велосипеде домой и бросился на кровать. Сердито терся туловищем о постель. Ему было жарко. Он не знал, что делает и зачем, но не делать не мог. Думал о Юли, и это было очень приятно, но при мыслях о Юли сразу же вспоминался Балаж, то, как он к ней прикасается и делает ей что-то. На Юли так и остались следы Балажа.

Мозг отказывался повиноваться Журке. Тщетно старался он думать только о Юли — не получалось. Весь жар прошел. Он видел себя, и это ему надо было делать Балажу нечто эдакое. С отвращением он соскочил с постели.

Всю ночь ему снилось, что он голышом бегает по селу и его преследуют. Он как раз находится возле храма, когда кончается служба и народ вываливает наружу. Журка голый! Вот срамотища-то. Какое унижение. Теперь все увидят, что у него маленький, да к тому же безволосый. Что с него взять, он еще малец! Эй, поросячий хвостик!

На другой день он уже стоял у школы, пристегивая велосипед, когда ему вдруг пришло в голову, что он даже не постучал к Лили, приглашая вместе идти в школу. Судя по всему, с этих пор они всегда будут ходить не вместе, а поодиночке. Но то, что он даже не подумал об этом, подействовало на него как чувство освобождения.

Только скоро исчезло это новое чувство. Он уже в классе, когда заявляется Лили и сообщает: они с Эстер договорились, что будут сидеть вместе, за одной партой, а рядом с Журкой вместо Эстер будет сидеть Сило. Журка молча кивает: будь по-вашему. Каждое слово Лили настолько больно ранит его, что он едва сдерживается, чтоб не сгорбиться. Ему удается вовремя отвернуться. Ступай, сука, пересаживайся от меня, беги, — кипит в нем гнев. В классе собралось много народа, Журка не знает, что делать, но боль до того терзает его, что сделать что-то необходимо. Снести оскорбление просто так поистине немыслимо. Он подходит к девочкам, к Юли, и громко, чтобы Лили тоже услышала, спрашивает:

— Юли, так, по-твоему, вода краше с подмостков? Или из-под моста?

Лицо Юли вспыхивает от стыда, и она выскакивает из класса. Балаж встает, отправляется вслед за Юли, а проходя мимо Журки, толкает его плечом.

— А ты подглядывал, гомик?

Журка оборачивается, бьет Балажа ногой, зацепляет его ногу. Балаж спотыкается, но не падает.

— За это ты мне еще ответишь, гаденыш!

Но не возвращается, выходит следом за Юли. Журка ждет, ждет, все ждет. Окаянные секунды тянутся без конца. Журка по-прежнему не смотрит туда, нет, все еще не смотрит. Вот сейчас… Сейчас он оборачивается. У Лили по щекам струятся слезы, оставляя на коже следы краски. Журка пристально смотрит на нее, пытается изобразить взгляд твердый, взгляд человека, который не испытывает никаких чувств. Хотя на самом деле чувствует наслаждение. Ужасно здорово, что Лили больно. Вот как это бывает. Вот что заставила ты чувствовать Журку. Испытай теперь на собственной шкуре. А Балажка твой развлекался с другой. Журка растягивает рот в ухмылке и отправляется на место. Сило в изумлении смотрит на него.

— Что, здесь все с ума посходили?

Журка хохочет:

— Нет, только женский пол!

— Что за бред тут творится?

Журке очень по душе этот вопрос. Он видит: Сило не понимает, что происходит. Ведь он вне их круга. Бурлит в нем самосознание: телом он пока что не мужчина, думает Журка, но сердцем — да.

Во время футбольного матча в гимнастическом зале Балаж сделал ему подножку, и Журка ткнулся в землю носом. Ну что ж, хотя бы тут поквитались, подумал он. Этот вопрос улажен. Конечно, неприятно, что Балаж не получил даже паршивого штрафного.

Журка поднялся на ноги. Коленку саднило. Когда мяч попал к нему, он вдарил с такой силой, как только мог. Метил он в Балажа, и удар был точным, убийственно точным, но Балаж отвернулся в сторону, и мяч прошел мимо него. Позади него стоял на воротах Сило, и мяч угодил ему аккурат в живот, так что он на несколько минут скрючился. Журку удалили с поля.

— Кто перестарался, с хреном и остался! — воскликнул Журка и тотчас пожалел об этом: судьей была Ева. В течение четверти часа он схлопотал две единицы. Теперь-то уж дома скандала не избежать. Ведь родители не знают еще про первое директорское замечание — каждое утро классный руководитель встречает его требованием показать подписи родителей. Журка до того изнервничался, что аж живот прихватило. Время у него есть, до конца матча еще двадцать минут, и он отправляется в раздевалку.

— Ты что, спятил? — спрашивает Лили в дверях.

— Тебе какое дело? — грубо отрезает Журка. — Мои неприятности касаются только меня.

Лили качает головой:

— Ну что за дурак!

— Я привык стоять на своем, но твое-то какое собачье дело?!

Едва выговорив эти слова, он жалеет о содеянном. Ведь пока что с Лили можно говорить и по-прежнему. Сейчас девочка не задается, не обижается, просто ждет, чем кончится дело. Но Журка разыгрывает из себя рассерженного. Не скажешь ведь, что тебе по нужде приспичило.

* * *

Журка вздохнул, как в темной кухне вздыхают старики. Он не верил, будто жизнь может быть настолько безнадежной. Столько бед мне не причитается, думал он. И в этой недоуменной реплике он увидел себя со стороны. Представил себе, что существует на небе распределительный центр добра и зла, где оценщики сейчас рассматривают его и испытывают угрызения совести. Доза преувеличена, показатель дурного взлетел вверх. Сортировщики переглядываются, при этом следят за ним, как и сам он следит за собой. Каждый день, пополудни, он должен отправляться на работу в парники: таково наказание за директорские замечания. Каждый божий день. А иногда даже на рассвете. Но ведь он еще ребенок, и вообще никому не положено трудиться каждый день. Он наклонился вперед, опершись о колени. Так было легче.

Он заглянул в обтянутую фольгой палатку. Удушливая вонь навоза, сырости, гнили. Ужас какой-то! До этого он заглянул в четыре других. Их с отцом арендованная теплица была под номером пятым, а в первых четырех, в каждой из них, паприка росла несравненно краше. У них же ряды росли вкривь и вкось, словно уставшая земля была не в силах, да и не хотела дольше ни удерживать, ни подпитывать паприку. Хоть бы собралась с силами эта дрянная паприка, отрастила стебель, стояла бы как положено!

— Я же говорил, надо плотнее бечевки натягивать, — услышал он за спиной голос отца.

Журка испугался: начинается. Едва успел выйти на работу, и пошли придирки да подковырки. Журка глянул на застекленные парники — давления там не жалели и даже наружу вырывался пар. Рассвет был хмурый, прохладный, столбы пара на целые секунды зависали в воздухе.

— Привет! — сказал отец.

— Сделал все, как ты говорил, — ответил Журка. — Я тоже натянул туго.

Он умолк, не сказал, о чем думает, но отец явно прочитал его мысль и знает, что натянуто не слишком туго.

Отец не прислонил велосипед к стенке, просто стоял, словно приехал проверить работу. Журка вопросительно глянул на него, но отец избежал его взгляда. Сразу же на Журкину плохую работу обиделся. Очень медленно все же прислонил велосипед к стене, обернулся, по-прежнему не выпуская руль. Журка едва сдержал смех. Он не предполагал, что отец так скоро начнет «комедию обиженного». Быстро же он накрутил себя! Оба смотрели в одном направлении, словно стоя в строю, только теперь Журка избегал его взгляда. Отец подогнул колени, не объясняя почему, но Журка знал, что у него болит спина, вот он и отклячивает зад. Смотрели они на застекленные парники. Отец слегка повернулся в ту сторону, по-прежнему сжимая руль в руках, будто намеревался снять сумку с велосипеда. На самом же деле — чтоб снова сесть на него, но Журка так и не одарил его просительным взглядом и не признался, что неплотно натянул бечевки. Так что не уедешь обиженно.

Журка натянул прочно, поэтому я и не смотрю туда, Журка был прав, не я был виноват. Отцу хотелось сбежать домой. Уже выезжая к теплицам, он так отчаянно крутил педали, что ни с кем не здоровался: чтобы ни с кем не пришлось объясняться, если он вскоре покатит обратно. Журка не возражал. Пускай его отправляется домой, одному работается лучше.

Участок, затянутый фольгой, называли «парилкой». Прозвище придумали крестьяне. Они высмеивали, подкалывали тех, кто обливался потом. Уже весной там устанавливалась нещадная, удушливая жара. Застекленные парники и палатки под фольгой впитывали солнце. Стоило только на горизонте показаться первому лучу, как под стеклом или фольгою термометр показывал выше тридцати градусов. Кошмарный, безжалостный труд определили Журке в наказание. В особенности если выходить надо было на рассвете. В селе, где не держали скотину, все дети еще спали, а Журка знай крутил педали к околице. Он видел, как в Сентдёрде землекопы и женщины, ощипывающие птицу, ждали пригородного поезда.

Для Журки «парилка» казалась сущим адом. Поначалу он думал, ее называют «гёз» — то бишь «пар» потому, что отапливают термальными водами и от повышенного давления «газ» вырывается наружу. Рифленые, курчавые, как шерсть, столбы пара — будто живые. И как загадочно они распадаются! Иные словно из какого-нибудь живого тела или из тонкой материи сшиты, слеплены. Из нежной плоти, шелка или сахарной пены. Но такое встретишь только в «парилке», потому что там высокое давление. А вот в селе видны уже лишь стекающие воды, там термальная вода ведет себя по-другому: как будто призраки вырываются из канала. В доме для престарелых или в амбулатории обитает множество призраков. В люках каналов проделаны два маленьких отверстия, в них подвешивают лом, если нужно сойти вниз. Сквозь мелкие отверстия просачивается пар тонкой белой нитью. Покойники дают деру, представлял себе Журка. Убегают обратно в жизнь. Выходят они и через решетки водостока, там, где проложена канализация. Туманные испарения широко растекаются по свету.

Журка подолгу раздумывает о жизни и смерти и внимательно приглядывается к окружающему миру с тех пор, как спустился под мост. Там так хорошо было одному! Жизнь его тогда пошла совершенно замедленным ходом. Он медленно катил на велосипеде в школу, глядел по сторонам, мечтал, разговаривал сам с собой. С Лили они как поссорились тогда у гимнастического зала, с тех пор и не разговаривали долгие недели. Журку любили в классе, имелись у него и приятели, и все больше ребятни переходило на сторону Сило и компании. И все же жизнь без Лили была одинокой, пустой и требовала наполнения. Вот он и представлял себе разные картины и ситуации. Со временем он пришел к выводу, что наказание «парилкой» не так уж и плохо. Тяжкая работа настолько изматывает, что меньше времени остается жалеть себя из-за Лили, да и предаваться мечтам тоже особо некогда: нет ни времени, ни сил. «Фольговая каторга».

— Судя по всему, — сказал отец после того, как Журка показал ему директорские замечания, — тебе тоже предстоит гнить заживо в этом убожестве. — И долго, препротивно смеялся. Затем добавил: — Лучше уж привыкай.

Ну, он и привык. После рассветных смен школа представлялась ему как во сне. Нескончаемые ряды паприки были ночным сном, а школьный карцер — парадным салоном. Он стал вялым, ленивым. На переменке всегда сидел за партой, закрыв глаза, и наслаждался ласковыми лучами солнца сквозь стекло; даже шум вокруг доставлял удовольствие: чем громче был гомон, тем приятнее для слуха. Когда во второй раз он уснул на переменке, классная руководительница вызвала его из класса на уроке математики. Все в недоумении уставились на него. Большинству до сих пор как-то не бросилось в глаза, насколько он изменился. (Впоследствии он услышал об этом от Сило.) Но в тот момент, когда он тяжело поднялся и направился к выходу, по словам Сило, многим пришло в голову, что с Журкой творится что-то неладное. Об этом перешептывались все ученики на переменке. С урока вызывают, если у тебя обнаружат вшей. Но ведь даже проверки-то не было. Озорством он не занимался, только всегда спит за партой — эка важность!

Классная увела его в учительскую, села за стол, а ему указала на стул — садись, мол. Журка гордился тем, что работает. Он не сказал, что частенько ему приходится заменять отца, но объяснений и не потребовалось, учительница сама обо всем догадалась. А вот то, что это в действительности наказание, из Журки пришлось клещами вытягивать. Классная начала поправлять волосы. Если верить отцу, волосы ее были такими же еще в ту пору, когда он сам у нее обучался, но Журка-то видел фотографии: нет, не так, на тех фотографиях была изображена молодая женщина с длинными волосами.

— Ну что ж, грех возражать, — сказала классная, — ты заслужил наказание.

Журка рассмеялся:

— Все лучше, чем если б били.

— Хватит дурачиться, — сказала классная руководительница и знаком дала понять, что можно выйти, с ее стороны приятная беседа окончена. Наказание справедливое, рано или поздно ему настанет конец.

Журка остановился перед учительской, зажмурил глаза и раскинул руки, словно обнимая свет. И тут с математики вышел класс. В пустом коридоре стоял Журка, загорающий нераспятый Христос. Остальные, не двигаясь, смотрели, царила тишина, глубокая, задумчивая. Журка, почувствовав, что на него смотрят, обернулся к товарищам и рассмеялся. Он снова вожак, подумалось ему. Он не подрос ни на сантиметр, ни единой волосинки на ногах не сыскать, но он стал взрослым. Самобытный и своенравный. Каждому взрослому хочется стать самобытным и своенравным. Одноклассники взирали на него так, словно он знал нечто, им недоступное. Сило принес его портфель и куртку. Журка подошел к нему, взял свои вещи.

— Что там было? — поинтересовался Сило.

— Промывание мозгов, — высокомерно, громко заявил Журка. Чтобы все слышали. И двинулся к буфету. — Пойдешь? — обратился он к Сило. — Сейчас откроется.

В тот день он видел, что Лили выписывает круги возле него. Что она готова заговорить. Журка не мог решить, хорошо ли это. Сердечная боль была равномернее и как-то ближе к чувству любви, когда он постоянно высматривал, поджидал ее, надеялся. И гораздо лучше сочеталась с его окрепшей жалостью к себе. Если сейчас Лили удастся вновь пробудить в нем мечты, он враз утратит и свою власть, и самобытность. Пусть считает, что он совершенно изменился. Он старался по-другому ходить и постоянно воображал, будто бы и голос у него стал другим. Лили ведь еще даже не слышала его новый голос! Незнакома с его новым юмором, который стал отдавать горечью. Она не знает, что теперь он видит суть вещей, дивные чудеса бытия, о которых Лили столько говорила прежде, а он лишь улыбался. А теперь Журка замечает гораздо более мелкие, интересные вещи, мимо которых Лили равнодушно проходит.

…Отец Журки стоял у велосипеда, все еще не в силах решить, что делать, и смотрел на сына. Волосы его были совершенно седыми, хотя ему еще и сорока не исполнилось.

Меж палаток шли работники, Журка ясней различил тачечника Лайоша Берната.

— Привет, Игнаций, — сказал он.

Отец приветствия не принял. Схватил велосипед, промокшую суму из искусственной кожи зацепило колесом. Ни слова не говоря, он уселся на велосипед, взобрался с большим трудом. По его трясущимся рукам Журка видел, что он — «сплошной нерв»: так отец говорил про себя. Не прощаясь, он укатил прочь. Журку так и подмывало заорать ему вслед: к чему, мол, была вся эта комедия? Чего ради он притащился на поле, ежели знал, что не хочет работать? Журка быстро шагнул раз-другой, словно намеревался догнать его, обиженно прижав к туловищу руки, и тут успокоился. Да пусть его уезжает.

Отцом он и без того был сыт по горло. Он и так выслушивал его весь вечер, пока тот разговаривал сам с собой. Будучи на подъеме и упившись к вечеру до пьяных фантазий, отец с кем-то спорил, проживал свое прошлое, переругивался с давними подругами и любил друзей. Громко звучало радио. Журка прокрался в соседнюю комнату — ему было любопытно. Поначалу он не понимал, о чем говорит отец, да и позднее лишь по деталям полагал, что знает, куда его слова надо встроить. Дело непростое, следовало вникать в логику монологов. Похоже было на телефонный разговор, когда слышишь лишь одного собеседника. Вдобавок отец Журки не мог враз определить, с кем он говорит, из-за чего сердится, с кем препирается.

Журка тихонько открыл дверь соседней комнаты. Плохого качества румынская дверь, еще будучи новой, уже осела — продукт СЭВ’а[2], скрипела-стонала, будто у нее что-то болит.

Журка слегка приподнял ее, зная, что так будет лучше. Настоящей стены между двумя комнатами не было, лишь дверь-гармошка. Огромное коричневое полотно из синтетики или какой-то гигантский занавес, мятая ширма. Отец умолк, спросил:

— Кто там?

Понапрасну надрывалось радио — он прислушивался и почуял, что в соседнюю комнату кто-то тихонько прокрался. Журка дышать перестал, боялся пошевелиться.

Ждать ему пришлось поразительно короткое время, всего лишь несколько мгновений. Папаша перестал прислушиваться — наверное, и вовсе позабыл, чего ждал. Он снова прибавил звук радио: слушал старые шлягеры. Если бы передавали «Би Джиз», он бы запустил звук на полную катушку, но к счастью, играли другое.

Отец Журки и его старший брат Мартон в подростковом возрасте часто играли братьев Гибб, — пришло Журке на память. Даже отправились к фотографу — только затем, чтобы тот увековечил их серией снимков. Они попытались заказать себе такую же одежду, так же зачесать волосы, как у знаменитостей, но костюмы не выглядели блестящими, да и сами они ничуть не походили на братьев Гибб. Правда, патлы у них были длинными, как у любого хиппи. И все же, когда отец впервые показал Журке фотографии, тот догадался, почему ему пришло в голову, что они не иначе как фанаты «Би Джиз», и отец был очень горд: Журкой или самим собой — это нельзя было решить однозначно.

Журка зашел в большой сарай, а надо было идти не туда: ротационные мотыги-культиваторы выдавали возле мастерской. Время шло зря. Еще час — и пора отправляться в школу. Поэтому и хорошо, что отец смылся с участка, ведь в тот день надо было мотыжить междурядья, уничтожая ростки сорняков. Журка зндл, что ротационным культиватором наверняка вырвет несколько кустиков паприки или же рукоятка его застрянет в бечевке. Основная бечевка была натянута вдоль ряда, и каждая паприка сама по себе была подвязана к ведущему шнуру; следуя ему, клонится внутрь масса стеблей, наподобие некоего лабиринта из бечевок, все гуще и пышнее. Теряется в нем выход наружу, хотя никаких поворотов тут нет. Ротационной мотыге нельзя дрогнуть и отклониться ни на сантиметр: культиваторная головка тотчас же вырвет паприку с корнем, и нет никакого смысла засовывать ее в землю обратно, чтоб ни мать, ни отец не заметили. На другой день паприка пожелтеет. Выдаст Журку, выдаст, что была вырвана с корнем. В парилке или в открытом грунте секретов не бывает: зацепил, вырвал — конец.

Когда отец не следил за ним, он лучше управлялся с культиватором. Впрочем, даже если бы отец остался, работать все равно пришлось бы Журке. Отец не умел этого делать — пропустил курс обучения. Жизнь его протекала в двух фазах. В активной — как сейчас, только к вечеру он напивался до расцвета фантазий. В пассивной же фазе он абсолютно погружался в пространство, исчезал из действительности, из настоящего времени бытия. В таких случаях, получив дневную дозу — пол-литра палинки, — он не жил с семьей, не знал о ее существовании. И ничего не знал о времени тоже. Иногда по полтора года не выходил из дому. Из комнаты — и то изредка, лишь по нужде, да и то не всегда. В то утро, стоя перед затянутой фольгой теплицей, они просчитались с комедией обиды на целый год. Смотрели на столбы пара и о времени не желали знать. И Журка так хорошо «не знал» об этом, что отец наверняка не в силах был это вынести. Не о бечевках шла речь. Речь шла об отступлении. Журка прежде всегда перечил отцу, поучал его, каждым словом своим подчеркивая, что, пока папаша мечтает о прошлом, в реальной жизни меж тем проходит время. И после пьяных бредней нельзя делать вид, будто бы жизнь продолжилась там, где ты из нее вышел. Однако сейчас он не призывал отца к ответу. Фарисейски играл роль тактичного сына. Он тоже делал вид, будто бы среда разбилась в восемьдесят шестом, а в восемьдесят седьмом ее можно было бы склеить.

Говоря по правде, он уже привык, что отца рядом нет. Да они и не смогли бы работать вместе. И быть вместе — тоже, ведь они никогда не бывали вместе. У них не было чувства родства. Их изменившиеся отношения, Журкину подростковую горячность, нагловатость, его новое самоощущение — всё они могли бы преодолеть, кроме этого… И тогда он мог бы, не отвлекаясь ни на какие думы, предаваться мечтам о Лили. Он представлял себе Лили, затем и остальных, каждого из класса поодиночке, как они следят за его работой. Смотрят, как на телеэкране, и совершенно растроганы. Ведь они-то дома разве что моют посуду. Никому из них не приходится заниматься физической работой. Никто из них не взрослый. Только он.

Если нажать на головку мотыги книзу, тогда железный плуг вонзается в землю, вращающаяся головка поднимается, так что не требуется удерживать машину силой. В таких случаях Журка мог и поворачивать, и направлять ее относительно свободно. Это был его фокус. Требовалось знать эту одну-единственную тайну — ее он не выдал бы никому, даже отцу. Пусть бьется, но доходит своим умом, если хочет мотыжить, как надо.

Журка приступил к рыхлению. Ему представлялось, что он вспахивает те проселочные дороги, по которым они бродили с Лили, которые исходили из конца в конец лишь для того, чтоб запомнить их. А сейчас мотыга скроет их следы, воссоздаст забытые воспоминания, их былой смех, когда даже заговаривать не было нужды, поскольку один знал, что скажет другой. Порвутся тайны дороги, и можно будет вспоминать о них. Вращается плуг, а позади него остается вспаханная земля, и ничего больше. Взрыхленная земля покрывает воспоминания, и даже воспоминания тех, кто раньше их прошел этот путь. Машина схоронит все следы, там проляжет новая дорога, дорога без следов, и никто никогда больше не пройдет по ней незамеченный.

Затем всё как-то прошло. Журка не думал ни о чем. Эта работа была не такой, как прочие. Не обычное наказание на рассвете перед школой. Это было скорее священнодействие. Он забылся в работе и наслаждался ею. Такого с ним отродясь не случалось. Он погрузился в нее, исчез в ней точно так же, как во время акта любви исчезает раздутое «я». И лишь тело скачет, несется, захлебывается, но Журка пока что этого не знает, не знаю я, каково это — быть погруженным в глубь другого человека.

Двигалась вперед машина, стены бечевок сомкнулись, склонясь внутрь, каждая минута питала бечевочное брюхо бечевочной стенки. Частенько лишь в миллиметрах от бечевок проходила головка мотыги. Журка не думал о Лили, не обращал внимания на любовь, постепенно перестал обращать внимание и на себя самого, на дырявые башмаки, на фуфайку, из которой давно вырос. На нем была рабочая поддевка, светло-серая, она почти шла ему. Но он не замечает этого, не испытывает отвращения или скуки, не мерзнет, как с ним иногда случается. Он работает, не отвлекаясь. Впервые работает так, как подобает взрослому. Машина делает свое дело, и Журка не присматривает за ней. Не регулирует ее силой, чтобы она не дергалась, не задыхалась. А ведь она капризна, как знатная госпожа, — так выразился по поводу ротационной мотыги тачечник Лайош Бернат. Заявил это уверенно, будто знал, какой должна быть госпожа, или хотя бы видел ее разок. Журку госпожа не интересовала, и тем самым ему удалось укротить ее: она, равномерно урча, двигалась вперед, затем назад, от земли исходил нежный аромат; земля была черная, удобренная навозом, кожа ее лопнула, и Журка, почувствовав жирный запах, невольно покрылся гусиной кожей от этого аромата земли. Парниковая грядка сделалась опрятной, радующей глаз, как соседние грядки, где кто-то уже взбил землю на манер пухового одеяла. Исчезли сорняки, протоптанная тропинка, осталось всего лишь несколько неуверенных следов обуви: их оставил человек, сопровождавший машину и углубившийся в свежую черную землю.

Он гнался за пользой, а гнаться за пользой — хорошее дело. Ни единого раза не застряла головка плуга в бечевке. Три ряда, сто метров, на трехстах метрах через каждые тридцать сантиметров подвешены бечевки. С ангельской гармонией трудились на пару ротационная мотыга и Журка. Трудились долго, упорно, на грядке под фольгою не обломилась ни единая паприка, в неприкосновенности продолжала горбиться бечевочная стена. А Журки не было, пока тарахтела машина, пока вскрывалась земля, пока переворачивались острия и земля делалась мягкой, как пух, — Журки не было нигде, не существовал ни он сам, ни заботы, ни Лили, ни директорские замечания. Была только работа, только ритм, ритм ухваток и шагов. Солнечный свет в танце проскользнул сквозь покрывало из фольги, словно несколько шаловливых лучей получили разрешение поозорничать.

За полчаса он управился с работой. Тачечник Лайош Бернат не мог поверить своим глазам. Просто стоял перед грядкой, чтобы проверить результат, после того, как Журка вернул ротационную мотыгу. Этого не может быть, повторял он, ведь по меньшей мере восемь раз она захлебнулась, а затем, пока человек воткнет на место вырванные стебельки, это по меньшей мере час, целый час, пока грядка будет готова. «Ловкий ты парень», — сказал бы Журке отец. Но не сказал. И Лили этого не видела. А рассказать словами невозможно. Они не поймут, ведь для этого надо самому находиться там, чувствовать запах, держать в руках рукоятку, погружаться в землю. Задним числом все усилия бесполезны.

Похвала пронзила Журку, словно боль. Должно быть, и Лили с тех пор довелось пережить немало таких впечатлений! До сих пор он все время думал только о себе, как бы перенося на нее свое существование и собственные невзгоды, и при этом ни разу не подумал, что девочка тоже формируется, меняется, что она могла открыть для себя какие-то новые вещи, а рассказать не могла, потому что для понимания их он должен быть там, с ней, должен облегчить ее задачу, а его, Журки, непоправимо нет там, с нею! Он присел на край грядки. Как же больно! Лишь сейчас до него дошло, что он ничего не может возместить. Или вплетет нити своей жизни в жизнь Лили, или совершенно исчезнет оттуда. Эти несколько обидных недель не останутся без последствий, даже если они помирятся. Ошибки останутся там, и пустые места останутся там же. Он не всегда будет понимать, что говорят ее глаза. И ведь вполне возможно, что это отдаление непоправимо велико.

Он сел на велосипед и медленно поехал к дому, хотя и опаздывал. Даже медленнее своего нового темпа, и все же ветер овевал его шею. У хутора Вайды его нагло облаяли сторожевые комондоры. Он смотрел на них и думал, что делать, чтобы не было так больно. Ему вспомнился отец, который всегда этим объяснял, почему он пьет. Чтоб не было больно. «Но что именно болит?» — выспрашивал Журка тогда. Теперь-то ему понятно. Худощавое тело Журки раскачивалось на велосипеде, как у пьяного. Так было немного легче. Потом это ощущение пропало. Он помчал быстро, стоя, велосипед стонал и кряхтел, но он жал, давил на педали, а ветер хлестал ему в лицо. Быть лучше всех, во всем, даже в пахоте. Он может научиться чему угодно, и всё у него получится. И он сбежит отсюда.

* * *

Пришел май, день рождения Журки. Он уж и не надеется… Впрочем, какое там «не надеется». Вот уже целый месяц они с Лили не разговаривают, что бросилось в глаза даже родителям. Мать Лили спрашивает Журкину мать: какая муха укусила нашу ребятню? Журкина мать не знала. Спросила было Журку, но тот лишь плечами пожимает. А Лили и вовсе будто с тормозов сорвалась, к ней ни с какими словами не подступишься. Журкина мать прямо обмерла, до того удивляется переменам: с таким старым другом не разговаривать? Вот именно, так и подмывало Журку ответить, но чутье подсказало, что лучше перевести разговор на другое. Удобнее. Они стоят в кухне, откуда видна вся улица. Уже отцвела вишня, и голыми завязями забавляется ветер. Журка смотрит на улицу; постепенно всё расплывается у него перед глазами, когда вроде смотришь, но не видишь. Вновь обретя способность видеть, он отказывается верить своим глазам. Быстро садится, чтобы мать не заметила, до какой степени он взволнован.

— Когда ты собираешься разрезать торт? — спрашивает мать.

Но Журка уже не слышит, только смотрит на Лили: она идет к ним, но в руках у нее ничего нет — должно быть, сюрприз спрятан в кармане. Вот ведь все-таки она любит его, не забыла, что сегодня у него день рождения. Мать тоже заметила девушку:

— Ух ты, легка на помине!

Журка не смеется вместе с матерью, так как чувствует: он не сумеет правильно себя вести, он забыл, что нужно говорить Лиди, не знает, как вести себя с матерью, которая хвастается свежеиспеченным тортом, и к тому же делать вид, будто бы они каждый день разговаривают в школе и будто бы он каждый вечер не засыпает с мыслью: а вдруг завтра да удастся посмотреть ей в глаза? И вот сейчас она идет сюда, звонит у двери, как прежде, и смеется? Как она себе это представляет? Или она способна лицемерить? Для нее ничего не значит их долгое молчание в течение месяца? Тогда еще хуже. Журка свалится в дурноте или попросту умрет от всего этого. Это невозможно, нельзя ставить его в такое положение, особенно перед мамой. Он трясется от страха, что мать заметит что-то неладное, что он необычно взволнован. Но мама, к счастью, не оборачивается. Смазывает торт шоколадом. Лопаткой для переворачивания блинов равномерно, густо накладывает черный слой на бисквит.

— Не откроешь калитку? — спрашивает она.

И Журка выходит — по крайней мере свежий воздух, надеется он, свежий воздух наверняка поможет. Надо выглядеть необычно, не как всегда. Он пытается встать медленно, достойно, но ноги срываются сами, и он скачет, как ребенок. Какие уж тут элегантность, взрослость!.. Он бежит вприпрыжку, лицо его раскраснелось. Лили стоит у калитки, она еще даже и позвонить-то не успела, а Журка уже распахивает калитку и вываливается ей навстречу. Лили улыбается.

— Господи, — говорит Журка, потому что из него рвутся радость, счастье, желание, а Журка уже давно не в силах совладать с этими чувствами, привязать, посадить их на цепь, удержать в себе, и радость кипит, пенится, бьет через край, как молоко, потому что Лили стоит на пороге и восхитительно хороша, никогда еще столь прекрасная женщина не стояла у их порога. — Господи, — говорит он неосознанно, — как же я тебя люблю!

А вот этого не надо было говорить. Лили едва не сбежала — настолько испугалась. Затем улыбается, видит смущение Журки и входит. Глаза Журки обильно смачивает влага. Девушка гладит его по лицу: дивно-мучительно и милостиво-унизительно это прикосновение, она проделывает его так, словно гладит малыша-животное, любимого, избалованного питомца. Значит, это несерьезно, всего лишь игра.

— До чего ты мил, — говорит она, — дурашка Журка. — И разражается смехом.

Таким, как смеется новая Лили, нарочито и заученно, и при этом треплет его волосы. А ведь я почти поверил, что это всерьез. Она первой входит в кухню и, едва успев войти, сразу же поворачивается на каблуках. Рефлексы Журки притупились, они сталкиваются коленями, стукаются лбами. Тринадцать свечей горят на торте, выпеченном в форме яйца.

— Вон что, ведь сегодня у тебя день рождения, — говорит Лили. И в оправдание: — Совсем из головы вылетело.

Тортом угощались в комнате Журки, расположенной на чердаке. Торт получился не на славу: масло в креме сбилось комочками. Журка чувствует это, и в другой раз они бы посмеялись, и он сказал бы Лили: да брось ты его на фиг, потом скормим с террасы собаке, — но на сей раз приходится есть, поскольку и Лили обязана есть как гостья. И Лили не заслуживает того, чтоб быть с ней откровенным. Девушка делает вид, будто бы ей нравится, нахваливает угощение. Она сидит в кресле, а Журка — на постели. Внезапно он видит их со стороны, заглядывает в окно — в комнате сидят два глупых лицемерных подростка, соблюдают правила приличия, всё делают по правилам, и всё так, что над этим можно бы только посмеяться. Видел Журка через стекло и то, как они старятся. Журка толстеет, потом худеет, у него выпадают волосы. Ему хочется увидеть Лили, но не получается. Лили там нет, ее образ расплывается в тумане.

— По-твоему, нет? — спрашивает Лили.

— Что-что? — встрепенулся Журка. — Не сердись, я задумался.

— На что ты отвлекаешься? — ворчит Лили.

— Просто я увидел нас несколько лет спустя, — говорит Журка, — точнее, много лет спустя.

Лили смеясь спрашивает:

— И я красивая?

Журка приходит в смущение, но потом выкручивается: я как раз должен был разглядывать тебя, когда ты меня окликнула.

— Значит, нет.

Журка чувствует себя очень усталым, мышцы словно свело.

— Не видел я тебя! Но ты наверняка была красивая.

Лили смеется. Затем начинает говорить свою речь.

Журке наверняка известно, что женщина она серьезная. Журка кивает: известно, как же. И что она не отдастся абы кому. Желудочная кислота бросается Журке в рот, ему с трудом удается вновь заглотить ее. Отвращение мучает его. А Лили знай себе трещит без остановки. Журки нет там, раскаленным свинцом залиты уши, барабанные перепонки не желают слушать, он научился закрывать уши и что-то другое, у него нет души, сейчас, когда он слушает это вступление, оказывается — сил больше нет. Кому же другому и рассказать, говорит Лили, если она доверяет только ему, а ей требуется его совет. Журка видит фильм про Лили, но не слышит, что говорят персонажи, что говорит главный герой, что говорит девушка. Видит, как Балаж наконец слезает с велосипеда и обращается к девчонке, увивающейся за ним неделями: «Нуты чего?» или что-нибудь в этом роде. С него станется. Журка прокрутил снятое назад, но тогда уж у фильма не было звука, поди узнай, что говорит Балаж, но язык телодвижений — предательский, самоуверенный, развязный, а Лили дрожит, словно… Нет, в это даже нельзя углубляться. Он крутит фильм вперед. Балаж и Лили находятся под мостом, камера заглядывает даже за мостовую опору, но там нет Журки, там нет никого. И тогда Балаж начинает расстегивать штаны. Стоп! Мотор, остановись! Бывает такое, что душа не в состоянии вынести.

Журка смотрит и вновь оказывается в своей комнате, видит. Лили плачет у него в кресле.

— И я сделала ему.

Пауза.

— Тысячу раз мыла руки и все равно чувствую на коже этот запах.

Журка встает. Подходит к окну — что-то ведь надо сказать? Как выгнать ее отсюда? Можно бы тихо сказать: ступай. Убирайся! — громко. Так что и как? Он говорит, пробует про себя с разными интонациями, сердце стучит всё сильнее и громче: что, если он окажется не в состоянии проявить твердость и в то же мгновение, как произнесет, — раскается? Как быть, если у него не хватит сил? Что будет, если даже это он снесет от Лили? Что будет после, из какой материи окажется после этого Журка?

— Не знаю, зачем я это делала, — говорит Лили.

Еще одна секунда, еще мгновение будут пожирать и переваривать его сердце, еще один миг молчания — и от Журки ничего не останется.

— Но знаешь, — продолжает Лили, затем внезапно прерывает свою речь: — Что ты на меня так смотришь?

От этого Журка успокаивается.

— Уходишь? — спрашивает он.

— Почему? — испуганно спрашивает в ответ Лили. — Я должна уйти?

Она не приготовила фразы на этот случай, а ведь каждое слово надо было тщательно обработать, ведь это целый монолит, и не всунешь туда Бог весть что, так же, как и ему нельзя вывалить всё перед Лили.

— Да. Ступай отсюда, прошу тебя!

Лили подбирает под себя ноги.

— С чего ты на меня взъелся? — жеманничает она.

В Журке высвободилась и вскипает ненависть; кто это, черт побери, восседает, как на троне, в его кресле!

— Я больше не хочу тебя видеть.

Лили приоткрыла рот, словно для поцелуя. Испуганная, будто какая-нибудь крохотная зверушка. Журка еще не видел ее такою. Она медленно опускает тарелку с остатками торта.

— Я думала, что могу доверять тебе.

Журка кивает: можешь, конечно. И снова смотрит в окно. Теперь так будет всю жизнь. Он не справится с собственной жизнью. Нельзя тащить эти минуты дальше, как сношенное пальто, рюкзак, вывороченные внутренности, поэтому он всегда будет смотреть вне себя, но этого пока еще не знает, и тогда, там это не важно. Инстинктивно, бегство всегда инстинктивно.

— Да ты не беспокойся, я не скажу никому.

Он на миг оборачивается к Лили, но лишь головою. Тело его неподвижно.

— И не жалей себя, я не считаю тебя шлюхой.

Лили стоит посреди комнаты, борясь со слезами.

— Тогда, значит?..

Журка пожимает плечами.

— Ничего.

Надо бы еще добавить: «Если сама не знаешь, зачем мне говорить?», но как-то все же не решился. Даже сейчас еще не решается. Когда уже всё не в счет, и так будет всегда: он станет врать и любезничать, когда это пойдет лишь во вред. Когда было бы лучше или, во всяком случае, полезней быть жестоким.

У Лили сужаются зрачки:

— Но я не могу так смотреть на тебя! — И, чуть помолчав: — Тогда что же мне делать? Ты же мой друг, неужто не понятно?

Журка открывает дверь, давая ей знак удалиться.

— Отчего же? Понятно, — кивает он.

— Что тебе понятно? — с плачем произносит Лили. — Балаж с тех пор не разговаривает со мной! Как можно так обращаться? Как можно делать вид, будто между нами ничего не произошло?

Журка уже стоит в комнате брата, спиной к Лили: теперь они не видят друг друга, он ждет, когда она уйдет. Ну, уходи же наконец! Она появляется в дверях: чужая, красивая и сломленная.

— Почему ты не останешься моим другом?

Это ее последняя фраза. Так будет еще много раз. Обмен невнятными репликами, ни к чему не обязывающие посулы, случайные встречи, смущенный смех, позднее, когда уже появится телефон — даже вместо прощанья пустое обещание. У Журки будет время сообразить, что сказать. Он разжевывает фразу, пробует на вкус — банально, но так волнующе по-взрослому.

— Ты смешон.

Страх отпускает Лили, она стоит еще в коридоре, сейчас вид у нее скорее разочарованный, она всерьез удивлена, к подобному она не готовилась, разводит руками, словно сама сводит с собой счеты: вот оно как. Медленно, с ужасающей медлительностью начинает спускаться по лестнице, чуть ли не волочит ноги. Кивает головой. Старушка Лили спускается вниз, думает Журка, состарилась от разочарования в неверном друге. Она дошла до середины, когда Журка тоже сдвинулся с места. Лили мила и любезна с его мамашей, долго нахваливает торт. У Журки на висках набухли вены. Убирайся же наконец, убирайся, убирайся вон. Чего ты не уходишь?

— Тогда целую руку, — повторяет Лили матери.

Прощается уже в третий раз!

— Какая прелесть, не правда ли? — спрашивает Журку мамаша, когда он возвращается, проводив Лили.

Пока он провожал ее, они не сказали друг другу ни слова. Несколько шагов — как будто прошло много лет, настолько медленны они и мучительны. Лили останавливается у калитки, Журка захлопывает калитку за нею. Лили ждет. Журка ждет тоже. Сейчас надо бы сказать что-нибудь, этакое эффектное, как-то показать, что он уже не чувствует себя обиженным, потому что не считается с ней, но язык не поворачивается сказать такое. Потому что он обижен, и потому что очень даже считается с нею. «Привет».

Дома он не знает, что сказать матери.

— Прелесть, прелесть, — подтверждает он материнскую похвалу.

Но матери этого мало.

— Почему она ушла так быстро?

Журка пожимает плечами.

— Не знаю, я говорил, чтобы она осталась.

— Может, ты забежишь к ней? — допытывается мать.

— Может, я забегу к ней, — отвечает засевший в Журке робот. Механический голос, который помогает не выдать себя. Он не хочет засыпаться. Я не хочу засыпаться. Я — Журка. И я знаю то, чего не знает Лили. Что это действительно была любовь. Теперь время стронулось с места, раскручивается рулон, идет, идет, все еще идет, оп-хоп — один день, хоп — месяц, а там и годок, смотри, уже два и далее вперед. Много лет спустя после расставания ничего не происходит с Лили и Журкой вместе. Но к счастью, осталось кое-что. Давнее, первое, у каждого — свое.

Примечания

1

Произведение крупнейшего венгерского поэта Яноша Араня (1817–1882). — Примеч. пер.

2

СЭВ (Совет экономической взаимопомощи) — межправительственная экономическая организация, объединяющая страны социалистического лагеря, действовавшая в 1949–1991 годах. — Примеч. пер.

Content

Кристиан Гречо
Его первая любовь

Любви все возрасты покорны

Его первая любовь

Примечания