Роберт Блэквилл

Дженнифер М. Харрис

Война иными средствами

© Robert Blackwill and Jennifer M. Harris, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

Благодарности

Мы хотели бы выразить нашу признательность многим людям, которые помогли сделать эту книгу реальностью. Прежде всего благодарим президента Совета по международным отношениям (СМО) Ричарда Н. Хаасса, директора отдела исследований Джеймса М. Линдсея, директора Центра геоэкономических исследований имени Мориса Р. Гринберга Майкла А. Леви за поддержку этого проекта и содержательные комментарии на протяжении всего процесса работы.

Мы в долгу перед исследовательскими группами СМО 2012–2013 и 2013–2014 годов по геоэкономике за их советы и критические замечания, в немалой степени улучшившие идеи, положенные в основу этой книги. Текст также существенно выиграл благодаря интервью с бывшими и нынешними сотрудниками правительства США и благодаря комментариям исследователей и журналистов, которые занимаются вопросами экономики и внешней политики.

Наша работа опирается на научный опыт Дэвида Болдуина, Алана Добсона и Дэвида Сингха Грюэла, троих пионеров геоэкономики, обозначивших насущную потребность в изучении этой сферы деятельности в своих исследованиях. Мы в равной степени признательны за те комментарии, которые получали на различных этапах реализации проекта и которые побуждали нас переосмыслять идеи и посылки, уточнять и улучшать текст. Ценные комментарии – заслуга Грэма Эллисона, Ричарда Данцига, Джона Дейча, Эндрю Эрдмана, Мартина Фельдштейна, Элен Фрост, Питера Харрелла, Саши Пост, Сары Стиллман, Эли Уайна, Филиппа Зеликова, Рейчел Зимба и Роберта Зеллика; все они, разумеется, ни в коей мере не могут нести ответственности за конечный результат.

Мы глубоко признательны ответственному редактору издательства Гарвардского университета Томасу Лебьену, который виртуозно направлял нас к созданию выверенного и содержательного текста. Мы также благодарим нашего литературного агента Эндрю Уайли и команду издательского отдела СМО (и лично Патрисию Дорфф), а еще отдел глобальных коммуникаций и маркетинга СМО и лично Иву Зорич за помощь в подготовке книги. Наша особая благодарность трем научным сотрудникам СМО, чей вклад в эту книгу поистине неоценим: нашего великолепного синолога Лорен Дики, Эллисон Дори и Мэтью Лестера – они внесли большую лепту в подготовку финального варианта рукописи.

В завершение благодарим наши семьи – Дженнифер говорит спасибо Карен, Кену, Эшли и Саше, Роберт говорит спасибо Вере Хильдебранд. Вам посвящается наша книга.

Авторы

Введение

Будучи наиболее мощной и крепкой экономикой на планете, Соединенные Штаты Америки слишком часто тянутся к пистолету вместо кошелька на международной арене. Америка едва ли переросла потребность в угрозе применения и в реальном применении военной силы, каковая остается центральным элементом внешней политики США. При этом в последние несколько десятилетий Вашингтон все чаще демонстрирует пренебрежение традицией, восходящей к отцам-основателям нашего государства: речь о систематическом использовании экономических инструментов для достижения геополитических целей (на страницах данной книги подобный подход характеризуется как «геоэкономика»). Столь масштабный провал в коллективной стратегической памяти лишает Вашингтон полезных средств для реализации поставленных внешнеполитических целей.

Проблема усугубляется тем, что экономические методы государственного управления постепенно становятся в США утраченным искусством. Между тем остальной мир движется в противоположном направлении. Россия, Китай и другие страны теперь регулярно прибегают к геоэкономическим мерам, зачастую в первую же очередь – и нередко ради того, чтобы подорвать американскую мощь и влияние. Продолжая игнорировать все возрастающую роль геоэкономики в системе международных отношений, США упускают отличные возможности и ослабляют собственную внешнюю политику. Вдобавок мы утрачиваем доверие своих американских, азиатских и европейских союзников, тогда как Китаю предоставляется шанс запугать своих соседей и подавить их способность к сопротивлению. На наших глазах Китай фактически навязывает свою волю уязвимым странам Африки и Латинской Америки. Россия же подчиняет себе значительную часть бывшего советского пространства, сознавая, что ей не грозит адекватная ситуации реакция со стороны США. Влияние Соединенных Штатов на дружественные арабские столицы также слабеет, и нам остается лишь констатировать экономические причины роста исламского радикализма. Подобное развитие событий вынуждает корректировать вектор внешней политики США и чревато, кроме того, трансформацией с течением времени в структурный недостаток, который Вашингтону почти наверняка придется компенсировать изрядными усилиями. Если коротко, глобальная геоэкономическая арена на текущий момент резко наклонилась от Соединенных Штатов, и если положение не исправить, цена (в человеческих жизнях и денежных средствах) для США продолжит расти.

Следует ли Вашингтону поставлять летальное оружие Украине? Следует ли блоку стран Североатлантического договора (НАТО) восстановить свое постоянное присутствие в Восточной Европе? Следует ли США напрямую вооружать иракских курдов и поддерживать их борьбу против «Исламского государства» (ИГИЛ) в Ираке? Необходимо ли американское военное вмешательство в сирийскую гражданскую войну? Должна ли Америка развернуть свои воинские подразделения в Ираке? Всерьез ли размышлял президент Обама о нападении на ядерные объекты Ирана? Какой должна была быть военная составляющая в предложенном администрацией Обамы «повороте» в сторону Азии? Какова должна быть численность сил США в Афганистане после запланированного полного вывода союзного контингента в конце 2016 года?

В нынешнюю эпоху и с учетом разнообразия политических мнений Соединенные Штаты едва ли не инстинктивно обращаются к идее применения военных инструментов для решения всех этих сложных проблем. При этом в Вашингтоне не ведется содержательных дискуссий о восстановлении экономической жизнеспособности Украины в качестве способа помешать планам Владимира Путина по созданию «Новороссии», то есть «Новой России»; никто не обсуждает приоритетность экономических и финансовых стратегий в борьбе против ИГИЛ; никто не провозглашает с высоких трибун задачи реформирования египетской экономики, укрепления Иордании ради преодоления последствий сирийского конфликта или создания ближневосточной коалиции для смягчения последствий экономического вмешательства, на которое рассчитывает Иран для упрочения своего влияния в регионе; никто, кажется, не помышляет о реальных долговременных усилиях по спасению слабой афганской экономики, каковая может стать предпосылкой победы над талибами в отдаленной перспективе; и никто не говорит о широком транстихоокеанском партнерстве (или о более решительном «повороте» к Азии) во имя защиты американских союзников от экономического давления Китая.

Томас Джефферсон расценил бы подобное как чрезвычайно странный способ действий. Он не посылал свежесобранную американскую армию покорять французскую территорию между рекой Миссисипи и Скалистыми горами; нет, предприняв ловкий геоэкономический маневр, он выкупил эту территорию у Парижа (стоит отметить, что, в духе колониального высокомерия тех времен, коренных жителей этих мест не подумали уведомить о смене «владельца»). Чтобы помешать Лондону поддержать конфедератов, администрация Линкольна пригрозила Великобритании потерей миллиардов долларов, вложенных в американские ценные бумаги. Государственная поддержка частных инвестиций за рубежом стимулировала как взаимодействие со странами Латинской Америки, так и восстановление Европы в 1920-х годах. Администрация Рузвельта в 1930-х годах использовала коммерческие инструменты для предотвращения вторжения нацистов в Западное полушарие и пыталась опереться на Экспортно-импортный банк (см. далее в тексте) в стремлении остановить рост могущества Японии.

Через полтора года после начала Второй мировой войны в Европе программа ленд-лиза 1941 года позволила США поставлять Великобритании, Франции, Китаю, а позднее СССР и другим союзным государствам оборудование и снаряжение, необходимое для победы в этой войне. В июле 1944 года делегаты союзных стран во главе с США подписали Бреттон-Вудские соглашения, которые очевидно предусматривали укрепление международного экономического сотрудничества (в соответствии с условиями, выдвинутыми американцами и британцами) ради предотвращения ужасов новой мировой войны. Государственный секретарь Джордж Маршалл в июне 1947 года, выступая с речью в Гарвардском университете, огласил ставшее знаменитым «архетипическое» геоэкономическое заявление: «Соединенные Штаты должны сделать все, что в наших силах, для содействия восстановлению экономического здоровья планеты, без которого не может быть ни политической стабильности, ни твердого мира».

В 1956 году президент Дуайт Эйзенхауэр совершил одно из наиболее заметных геоэкономических действий прошлого столетия – вынудил Великобританию прекратить вторжения в Египет и покинуть зону Суэцкого канала угрозой спровоцировать обвал британского фунта. Вскоре после того он создал комиссию по вопросам внешнеэкономической политики, уставной задачей которой являлось приведение экономической политики США в соответствие с внешней политикой страны и соблюдением национальной безопасности. «Национальные интересы в области внешнеэкономической политики совершенно очевидны, – говорил Эйзенхауэр. – Они подразумевают… максимально высокий торговый оборот и наиболее эффективное использование капитала и ресурсов. Тот факт, что это будет способствовать укреплению наших военных союзников, лишь заставляет торопиться. Ведь крепость союзников имеет решающее значение для безопасности нашей страны». В 1960 году рабочая группа, созданная по распоряжению избранного президента Кеннеди, высказалась за либерализацию торговли между Востоком и Западом, чтобы обеспечить более разумное и открытое поведение Советского Союза, и за экономическую помощь развивающимся странам в качестве геополитического инструмента противодействия Советам в этих регионах.

Однако в годы правления Джонсона и Никсона влияние геоэкономики заметно ослабело. Война во Вьетнаме фактически выдавила геоэкономику из политики США. Пожалуй, было неизбежно, с учетом развязывания вооруженных конфликтов и сотен тысяч американских военнослужащих в Юго-Восточной Азии, что внимание творцов политики сместилось в сторону применения военной силы. Но так продолжалось и далее: вспомним иранский кризис 1978–1979 годов и неудачную попытку освобождения заложников. Ситуацию усугубила воинственная реакция Вашингтона на ввод советских войск в Афганистан; а еще были интервенции в Анголе, Ливане, Гренаде и Панаме, первая война в Персидском заливе, воздушная кампания администрации Клинтона на Балканах, события 9/11 и войны в Афганистане и Ираке, интервенция НАТО (во главе с США) в Ливии, атаки американских беспилотников и самолетов по всему Ближнему Востоку и повторное введение американских наземных сил в Ирак.

Даже когда внимание политиков переключалось с развязывания конфликта на его деэскалацию, обсуждение сводилось практически исключительно к обычным военно-политическим шагам: переговоры по контролю над вооружениями, «разрядка» во взаимоотношениях с СССР, дипломатические контакты с советскими союзниками, преимущественно в политической сфере. Даже в тех редких случаях, когда Соединенные Штаты предпринимали геоэкономические проекты заметных масштабов на протяжении этого периода (вовлечение России и Китая в пространство западного экономического порядка служит, несомненно, важнейшим примером), такие проекты, как правило, оставались геоэкономическими только поначалу, а затем быстро превращались в сугубо коммерческие и чисто экономические. Не то чтобы геополитические факторы исчезали из идеологии этих проектов, но они становились вторичными, если не третичными по значимости[1].

Подобная картина разительно отличалась от усилий других крупных мировых и региональных игроков, для которых геоэкономика являлась важным, зачастую основным инструментом внешней политики. Все больше и больше государств проводили геополитику на основе капитала, пытаясь суверенными чековыми книжками и прочими экономическими средствами добиться реализации стратегических целей, ради которых в прошлом нередко приходилось прибегать к принуждению силой или завоеванию.

Китай ограничил импорт японских автомобилей в знак своего несогласия с японской политикой безопасности. Китайцы позволили филиппинским бананам гнить в своих портах, поскольку Манила возмущалась действиями Пекина в Южно-Китайском море. В Китае поощряют тайваньские компании, готовые подчиняться диктату Пекина, и наказывают тех, кто рискует противиться. Южной Корее обещали рост торговли и делового сотрудничества в обмен на отказ Сеула от предложения США разместить в стране американскую систему противоракетной обороны THAAD[2]. Еще Китай ограничил экономические преференции для европейских правительств, принимающих далай-ламу, и инициировал создание группы БРИКС, сознательно исключившей участие США. Правительство КНР поддерживает Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, конкурента базирующегося в Вашингтоне Всемирного банка. В рамках экономической помощи Африке Китай отдает предпочтение тем странам, которые голосуют заодно с КНР в Организации Объединенных Наций. Китайские кредиты странам Латинской Америки превышают совокупный объем ссуд Всемирного банка и Международного валютного фонда (МВФ). Как сообщается, Китай намерен выделить около 10 миллиардов долларов Венесуэле, наиболее ярому противнику США в Латинской Америке. Соединенные Штаты не имеют внятной политики противодействия таким геоэкономическим шагам Китая, многие из которых нацелены непосредственно на союзников и друзей США в Азии и за ее пределами.

Россия периодически прекращает поставку энергоресурсов на Украину в зимний период в попытках вернуть Киев на орбиту Москвы. Она намерена перенаправить все потоки природного газа через Украину по маршруту через Турцию, чтобы лишить Киев значимых доходов от транзита. Она угрожает сократить поставки энергоносителей Европейскому союзу (ЕС), если единая Европа присоединится к ответу Соединенных Штатов на агрессивную внешнюю политику России. Она вкладывает значительные средства в недавно присоединенный Крым. Она заманивает бывших лидеров ЕС выгодными контрактами с российскими компаниями. Она учредила Евразийский экономический союз, который подчиняет страны постсоветского пространства политическому диктату России. Она списала большинство долгов Узбекистана. После публичного недовольства Варшавы российской интервенцией на Украине Москва приостановила импорт польского сыра – якобы из-за нарушения «нормативных требований производства». Россия вводила запрет на импорт грузинского вина вследствие попыток Тбилиси защитить территориальную целостность Грузии. Россия предлагала финансовую помощь Греции, пока лидеры ЕС пытались согласовать собственный пакет финансовой помощи. Она также предложила экономическую помощь Кипру в обмен на военно-морскую и военно-воздушную базы, вынудив лидеров ЕС поспешить с выбором: либо собственное экономическое вмешательство в ситуацию, либо жизнь с оглядкой на российское военное присутствие в Европейском союзе. Еще она подкупает слабых, финансово ущербных членов ЕС в на-дежде спровоцировать их отпадение от санкций США и ЕС против России. Несмотря на все заверения в готовности помочь и вопреки обязательствам, декларируемым лидерами НАТО, у США нет последовательной политики противодействия геоэкономическому принуждению возрождающейся России.

Государства Персидского залива в 2015 году выделили Египту 12 миллиардов долларов экономической помощи, тем самым существенно укрупнив сумму более чем в 20 миллиардов долларов, предоставленных стране уже после свержения военными бывшего президента Мурси. Оман объявил о выделении 500 миллионов долларов в качестве помощи Египту и инвестиций в египетскую экономику. Саудовская Аравия оказывает экономическую поддержку иракским суннитам, которые воюют с ИГИЛ. Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты совместно выделяют Иордании более 2 миллиардов долларов помощи в год, тем самым привлекая Амман к борьбе с «Братьями-мусульманами». Эр-Рияд также вносит миллионы долларов в бюджет Палестинской автономии. С подобными суммами государства Персидского залива, по сути, затевают новую «большую игру» в регионе; правила этой игры геоэкономические, и США снова не располагают какой-либо политикой достойного ответа.

Индия продолжает развивать свою инициативу «Act East»[3], явно преследуя геоэкономические цели и ориентируясь на своих соседей, предлагает новые кредитные линии Непалу и Маврикию, прокладывает новые высокоскоростные кабели передачи данных в Мьянму, строит новые железнодорожные ветки в Шри-Ланке (если упомянуть лишь некоторые проекты); все это является очевидным ответом на действия Китая на рубежах Индии. Европейский союз реагирует на вмешательство России в дела Украины предоставлением Украине перспективы членства в ЕС и западных инвестиций. Евросоюз обязался в ближайшие годы выделить 15 миллиардов долларов в виде займов и грантов для восстановления разрушенной украинской экономики (цифра не случайна – именно 15 миллиардов долларов предложил, а затем отозвал Путин, когда в стране произошло народное восстание). Турция и Азербайджан начали строительство Трансанатолийского газопровода (TANAP), который станет звеном Южного газового коридора ЕС и который представляет собой сочетание существующих и планируемых трубопроводов, призванное диверсифицировать маршруты экспорта каспийских энергоресурсов и снизить зависимость Европы от российского газа. После многих лет экономического покровительства ХАМАС и «Хезболле» Иран пополнил список своих «клиентов» йеменскими шиитами хути и гарантировал экономическую поддержку планам расширения портов, помогает строить электростанции и снабжает Йемен достаточными объемами нефти в пределах годового запаса. Израиль подписал контракт на поставку в Египет 5 миллиардов кубических футов газа до 2018 года – это своего рода страховой полис на случай, если вынужденная дружба с военными правителями Египта окажется недостаточно крепкой или кратковременной.

Итак, для многих стран театр взаимодействий во внешней политике уже давно характеризуется преимущественно рыночным подходом. Сегодня многие государства выказывают более или менее выраженную склонность проявлять недовольство внешней политикой других стран посредством ограничений на торговлю важными природными ресурсами или посредством покупки и продажи долгов, а не за счет военных действий. «Большинство наций отбивают на своих внешнеполитических барабанах в основном экономический ритм», – так сформулировал проницательный очевидец зарождение этого явления[4].

Упадок влияния геоэкономики на американскую внешнюю политику в последние десятилетия объясняется целым рядом причин, здесь множество переменных, противоречивых тенденций и нюансов. Если коротко, всему виной сочетание пренебрежения и сопротивления. Американские экономисты склонны отрицать необходимость подчинения экономической политики геополитическим целям, отчасти потому, что представление о «подчиненности» экономики ставит под сомнение некоторые основополагающие ценности их дисциплины. Как отметил в своей последней работе Майкл Мандельбаум, «сердце политики – власть; цель экономики – богатство. Власть по своей природе ограниченна. Поэтому стремление к власти видится спорным. Это игра с нулевой суммой… Богатство, напротив, не имеет пределов, благодаря чему экономика становится игрой с положительной суммой»[5]. Поскольку многие американские экономисты и творцы экономической политики предпочитают смотреть на мир сквозь призму этой положительной суммы и обращают мало внимания на реалии конкуренции между нациями, они скептически относятся к возможностям экономической политики по укреплению влияния Америки за счет государств-конкурентов.

Геоэкономика также вызывает двойственные чувства у внешнеполитических стратегов. Пускай они сильны в традиционной геополитике и отнюдь не возражают против использования экономических рычагов государственного управления в рамках логики нулевой суммы, большинство этих стратегов отрицает силу и потенциал экономики и финансов в качестве инструмента реализации национальных целей.

В итоге, не признаваемое ни экономистами, ни большинством стратегов внешней политики использование экономических и финансовых инструментов в качестве средств государственного управления сделалось едва ли не маргинальным направлением. Какое-то время казалось, что подобное отношение ничем не грозит. В годы после холодной войны Соединенные Штаты не сталкивались с серьезными геополитическими угрозами, с реальной борьбой за влияние на международной арене или с конкурирующими идеологиями. Либеральный экономический консенсус преобладал в мире. По мере укрепления этого консенсуса исходный набор либеральных экономических рецептов, направленных на ограничение вмешательства государства в рынок, превратился в доктринальное нежелание признавать подчиненность экономики геополитическим выборам и целям. Таким образом отдельные либеральные экономические практики, например, либерализация торговли, изначально считавшиеся полезными, ибо они трактовались отчасти как выгодные для решения внешнеполитических задач США, стали со временем объясняться преимущественно внутренней логикой рыночного либерализма, без учета геополитических интересов США (возможно, даже вопреки последним). «Политику свободной торговли логически следует и должно рассматривать как метод экономического воздействия», – заметил однажды Дэвид Болдуин, теоретик международных отношений из Колумбийского университета[6]. «Отсюда не вытекает, однако, что экономическая доктрина либерального невмешательства является единственно верной для оценки значимости свободной торговли – во всяком случае, в двадцатом столетии»[7].

Но теперь, конечно, так называемый конец истории сам близится к концу[8]. США в очередной раз обнаружили, что вынуждены конкурировать за глобальное влияние и идеологию, причем со множеством государств, среди которых достаточно тех, кто наращивает свою силу, не демонстрируя никакой приверженности упомянутым либеральным экономическим принципам, не устанавливая высоких дисциплинарных барьеров между геополитикой и экономикой в собственной политике и охотно прибегая к экономическим инструментам для реализации своей стратегии на международной арене. В результате возникает целый диапазон вызовов, для ответа на которые текущие инструменты из государственного арсенала США, где доминирует традиционное представление о военно-политической мощи, попросту не годятся. Если коротко, пришло время ради успеха внешней политики и обеспечения национальной безопасности Америки радикально переосмыслить некоторые базовые принципы, в том числе само понятие власти. Новый способ отстаивания национальных интересов и влияния США должен предусматривать такую внешнюю политику, которая соответствует миру, где экономические интересы часто – но далеко не всегда, разумеется, – превосходят традиционные военные императивы.

Налицо некоторые признаки того, что творцы политики начинают понемногу это осознавать. Все чаще из стана лидеров американской внешней политики раздаются призывы переориентировать внешнюю политику страны с целью преуспеть в эпоху, когда важнейшим становится именно экономическое влияние[9]. Но такую переориентацию осуществить непросто. Подобный сдвиг потребует перепрограммирования отдельных составных элементов «ДНК» американской внешней политики – не только политических целей и приоритетов, но и стратегий и тактики, используемых для достижения указанных целей.

Бывший госсекретарь США Хиллари Клинтон отметила в одном из последних выступлений в этой должности (речь под названием «О преимуществах экономического управления государством»), что во многих отношениях нынешнее время требует создания новой научной дисциплины, с собственным набором идей, предположений и организационных принципов, призванной помочь администрации США в решении конкретных задач[10].

Увы, вопреки посулам высокопоставленных чиновников и отдельным позитивным шагам, в логике и содержании внешней политики США мало что изменилось до сих пор. Одной из причин этого можно признать явление, которое часто описывается как «спонтанное» взаимодействие экономики и геополитики и считается не оказывающим влияния на формирование внешней политики США[11]. Конечно, немалое число специалистов и наблюдателей отмечает факты проецирования экономической мощи, обычно в форме санкций, и некоторые из них полагают, что экономические соображения должны стать актуальными для отстаивания национальных интересов. Однако эти аргументы, как правило, приводятся в рамках рассуждений о более глобальных вызовах внешней политики и требований обеспечить внутренний экономический рост (это особенно показательно в американском контексте)[12]. Другие считают, что в перспективе столкновения государств будут в основном экономическими, а не военными (данную точку зрения сегодня отстаивает прежде всего Мандельбаум, профессор Университета Джонса Хопкинса)[13]. Пускай интуитивное понимание значимости влияния экономики на внешнеполитические действия как будто возрастает среди исполнителей и разработчиков американской внешней политики, концептуальные основы экономического и финансового государственного управления до сих пор остаются мало изученными, особенно по сравнению с обширной литературой по «механике» военно-политической мощи и ее проецирования[14].

Эта книга призвана показать, каким образом государства в настоящее время применяют экономические инструменты для достижения геополитических целей (то есть используют геоэкономику), и продемонстрировать, что нынешние геоэкономические практики сулят Америке, над чем побуждают задуматься и на что обращают внимание в международных делах. Мы намерены рассмотреть четыре широких круга вопросов. Во-первых, что такое геоэкономика, почему ее важность неуклонно возрастает и как она меняет (если меняет) ситуацию в текущей международной системе. Во-вторых, каковы современные инструменты геоэкономики и чем определяется эффективность их применения. В-третьих, как использует геоэкономические инструменты Китай; как Соединенные Штаты исторически встраивали геоэкономику в свою внешнюю политику и как США применяют геоэкономические инструменты сегодня. Наконец, какова более «продвинутая» и эффективная геоэкономическая стратегия для отстаивания американских национальных интересов и чего она требует от нации.

Глава 1 начинается с установления параметров исследования. На протяжении десятилетий ученые давали термину «геоэкономика» различные определения. Мы не слишком заинтересованы в присоединении к этим теоретическим дебатам, наша цель – сосредоточиться на международной деятельности, которая, как простой эмпирический пример, играет все большую роль во внешней политике. Поэтому мы определяем предмет нашей книги следующим образом: геоэкономика есть использование экономических инструментов для отстаивания национальных интересов и для получения выгодных геополитических результатов и влияния на экономики других государств в соответствии с геополитическими целями страны.

Мы исследуем взаимоотношения геоэкономики, определенной таким образом, и геополитики. Затем мы рассматриваем различные формы, которые способна принимать геоэкономическая политика. Далее мы проводим различие между нашим утверждением о росте влияния геоэкономики и фактом изменения самих национальных интересов. В завершение объясняется связь между геоэкономикой и концепциями меркантилизма, экономического либерализма и международной экономической политики.

Если геоэкономика действительно руководит ныне внешней политикой многих стран, глава 2 задает вопрос, почему – откуда взялся этот возврат к геоэкономике? Для начала, некоторые наиболее могущественные страны мира, особенно так называемые растущие державы, охотно прибегают к геоэкономике. Опираясь во многом на индуктивный подход, мы приводим примеры, подтверждающие, что такие страны, как Россия, Китай и страны Персидского залива, все чаще используют экономические инструменты в качестве предпочтительного средства геополитической борьбы. Это не означает, конечно, что они пренебрегают военной мощью (рост военных расходов в Китае, России, странах Персидского залива говорит об обратном). Для сегодняшних наиболее успешных геоэкономических держав геоэкономические и военно-политические аспекты государственности, как правило, носят взаимодополняющий характер, что доказывается действиями России на Украине и действиями Китая в Южно-Китайском море. Вторым фактором современного возрождения геоэкономики является то обстоятельство, что нынешние государства имеют гораздо больше экономических ресурсов в своем непосредственном распоряжении, чем в предыдущие эпохи. Иными словами, налицо возвращение – в новой форме – государственного капитализма. Подобно геоэкономике, государственный капитализм – не изобретение наших дней, но он явно восстанавливает былые позиции. Еще один фактор возрождения геоэкономики связан с изменениями на мировых рынках, в частности, современные рынки – более емкие, скоростные, интегрированные и с большей долей заемного капитала, чем когда-либо прежде – оказывают прямое влияние на геополитические решения конкретных стран. К примеру, Европейский союз – выдающийся триумф западной геоэкономической внешней политики ХХ века и ближайший международный партнер США – в последние несколько лет сделался заложником рынка долговых обязательств, велениям которого подчинялся не меньше, чем указаниям из европейских политических столиц.

Глава 2 далее рассказывает о том, как современное возвышение геоэкономики отражается в глобальных практиках, как оно меняет логику и суть внешней политики. Порой эти инструменты предоставляют национальным лидерам широкий спектр вариантов – так, Венесуэла, благодаря недавней поддержке Пекина, смогла в значительной степени преодолеть влияние США в регионе. В других случаях нынешняя форма геоэкономики приносит не только новые возможности, но и новые дипломатические инструменты – глобально конкурентоспособные государственные предприятия и изрядно обеспеченные суверенные фонды, если назвать лишь некоторые из них. Ряд указанных инструментов по комплексу причин, которые мы рассмотрим подробно, в целом недоступен для американских и западных лидеров.

Глава 3 обозревает семь основных инструментов современной геоэкономики: торговая политика, инвестиционная политика, экономические санкции, киберсфера, финансовая помощь, денежно-кредитная политика, энергетическая и сырьевая политика; причем мы снова характеризуем исключительно геополитические (в отличие от чисто экономических) параметры каждого. По сравнению с предыдущим золотым веком геоэкономики – многие специалисты называют таким периодом начальные послевоенные годы (жесткий план Маршалла) и ранний этап холодной войны – некоторые сегодняшние основные геоэкономические инструменты являются совершенно новыми (например, киберсфера)[15]. Другие, не будучи новыми сами по себе, применяются в совершенно отличных условиях и потому тоже могут считаться новыми. К примеру, устроенный американцами обвал британского фунта в рамках противостояния США и Великобритании в период Суэцкого кризиса 1956 года служит каноническим образцом геоэкономики середины ХХ века. Но появление новых финансовых центров, в сочетании со сложностью и разнообразием современных финансовых рынков, значительно затрудняет для Вашингтона повторение «суэцкой операции», не говоря уже о гораздо более разрушительных последствиях такой операции для национальных интересов США. Прочие геоэкономические инструменты продолжают функционировать более или менее так, как это было в более раннюю эпоху; помощь в развитии – один из примеров. Но даже эти инструменты привлекают новых важных игроков и приобрели новые измерения.

Разумеется, ряд предыдущих исследователей уже изучал многие инструменты по отдельности; задавались вопросы, например, как сделать санкции эффективными и является ли владение Китаем государственными облигациями США стратегическим активом или стратегической уязвимостью Пекина. Подобный подход понятен: всякий геополитический инструмент использовался разными странами и организациями, с различной степенью подчиненности государственному управлению, и имелось несколько конкретных переменных, которые определяли эффективность применения этих инструментов, а каждый случай порождал ряд специфических проблем для американских национальных интересов. Но пусть эти геоэкономические инструменты разнятся между собой, есть смысл рассматривать их совокупно. Изучая, какими способами страны интегрируют и используют эти инструменты вместе для достижения тех или иных геополитических целей, мы лучше поймем, как работает геоэкономика в реальном мире. А включение всех семи перечисленных инструментов в наше исследование также будет способствовать выявлению важных и часто упускаемых из виду взаимодействий (и трений).

Если таковы основные инструменты реализации сегодняшней внешней политики, от чего зависит их эффективность? Каковы подспудные возможности применения указанных инструментов и какие параметры определяют, обеспечат ли эти инструменты больший или меньший успех? Во второй половине главы 3 мы рассмотрим отдельные структурные особенности – геоэкономические характеристики, в нашей формулировке, – которые оказывают влияние на возможность государства использовать внутренний капитал для стратегических целей: решения конкретного государства относительно товарных потоков, значимость страны для глобальной финансовой системы, характеристики внутреннего рынка наподобие общего размера, степень контроля входящих и исходящих инвестиций, ожидания будущего роста. Пускай их нельзя считать достоверными прогнозами, эти факторы играют немалую роль в определении эффективности государства с точки зрения применения геоэкономических инструментов.

Глава 4 посвящена конкретно Китаю. Пекин нередко и абсолютно верно описывают как ведущего мирового практика геоэкономики, но он также, пожалуй, является основной причиной возвращения к региональному и глобальному проецированию силы в экономической сфере (в противовес военно-политической). «Пекин играет в новую экономическую игру на уровне мастера, – метко выразился Лесли Гелб, эксперт в области внешней политики и бывший обозреватель „Нью-Йорк таймс“, – воздерживаясь от войн и политических конфронтаций и сосредоточившись на бизнесе; его глобальное влияние намного превосходит текущий экономический статус»[16]. Мы изучим использование Китаем геоэкономики на шести примерах – Тайвань, Северная Корея, Япония, Юго-Восточная Азия, Пакистан и Индия.

В главе 5 мы обратимся к двум важнейшим вопросам, которые возникают вследствие изучения этих примеров. Во-первых, как распознать геоэкономическое давление? Когда речь заходит об использовании методов геоэкономики той или иной страной, лучше всего опираться на четкие примеры. Число подобных случаев (по крайней мере, в недавнем историческом прошлом) будто бы возрастает: тут и отключение газопроводов в разгар зимы, и предоставление финансовой помощи для умиротворения внешней политики агрессивного соседа, и откровенно геополитические условия тех или иных потенциальных инвестиционных решений или соглашений о помощи. Однако зачастую свидетельства геоэкономического поведения выглядят куда более замаскированными – особенно там, где вступает в действие принуждение. Возьмем, к примеру, организованную Китаем задержку с разгрузкой филиппинских бананов на фоне эскалации напряженности из-за территориального спора относительно островов в Южно-Китайском море – или наложенный Москвой запрет на импорт молдавского вина накануне подписания Молдовой соглашения о сотрудничестве с ЕС. По сравнению с открытыми политическими требованиями такое геоэкономическое принуждение порой намного сложнее опознать и оценить. Но, как и военная мощь, геоэкономические действия отбрасывают «длинную тень» влияния, вовсе не обязательно публично озвучивать соответствующие угрозы или предпринимать конкретные шаги, чтобы наблюдатели зафиксировали явную попытку к принуждению.

Второй принципиальный вопрос, вытекающий из перечисленных примеров, формулируется так: насколько действенным является геоэкономическое давление? Ответ в целом будет положительным. По крайней мере, применительно к Китаю. Геоэкономические мускулы (это образное выражение можно толковать и в позитивном, и в отрицательном значении) позволяют Пекину зачастую добиваться достижения своих геополитических целей. Благодаря экономическому давлению Китай преуспевает в ограничении поставок оружия Тайбэю и неуклонно сокращает число стран, которые признают Тайвань дипломатически; теми же методами он добивается мировой изоляции далай-ламы, препятствует другим странам выражать политическую озабоченность соблюдением прав человека на китайской территории, оказывает заметное влияние на результаты голосований в Организации Объединенных Наций и подрывает усилия Запада по оказанию давления на Иран и Северную Корею; кроме того, данные методы заставляют увеличивать расходы на сдерживание китайских территориальных притязаний на приграничные территории и острова в Южно– и Восточно-Китайском морях.

При этом следует признать, что геоэкономический потенциал Китая иногда преувеличивают. Существуют, так сказать, естественные пределы и внутренние напряженности, которые создают помехи для множества попыток Пекина использовать геоэкономику для достижения геополитических целей. Тяжелая длань Китая порождает коллективное желание государств Юго-Восточной Азии сблизиться с США. Япония в ответ на китайское давление наращивает свои военные возможности. Вьетнам и Япония, преодолев серьезное сопротивление внутри, присоединились к переговорам по Транстихоокеанскому партнерству, инициированным США. Филиппины предоставили Соединенным Штатам доступ к пяти своим военным базам для размещения летательных аппаратов, кораблей, снаряжения и личного состава. Словом, применительно к Китаю геоэкономическая мощь, подобно большинству иных форм власти, видится наиболее эффективной тогда, когда она лишь подразумевает, а не ведет к прямому применению силы. То же самое представляется верным для России и других ведущих практиков геоэкономики.

Впрочем, из одного того факта, что у разных стран различные «послужные списки» в сфере геоэкономики, вовсе не следует, что эти страны непременно откажутся от дальнейших, пусть откровенно контрпродуктивных попыток. Это, в свою очередь, вынуждает обратить внимание на следующее: даже когда какое-либо государство пытается размахивать геоэкономической «дубиной» и терпит частичный или полный провал, итоговые отрицательные результаты и сопутствующий ущерб могут иметь реальные дестабилизирующие последствия. Снова обратимся к примеру Кипра – данную ситуацию спровоцировало прежде всего (пускай и непреднамеренно), а затем усугубило геоэкономическое давление России, хотя принята была все же финансовая помощь ЕС[17]. Потому и тем, кто по-прежнему скептически оценивает предположение, будто геоэкономика в конечном счете способствует реализации геополитических целей, стоило бы внимательнее присмотреться к этому явлению.

В главе 6 мы обратимся к Соединенным Штатам Америки и проведем исторический обзор применения геоэкономических инструментов этой страной. Картина, которая предстанет читателю, выглядит поучительной историей о погрешностях исторической памяти. Обзор покажет, что американские политики регулярно (хотя и не всегда успешно) использовали геоэкономические методы реализации стратегических интересов США с момента основания страны – и вполне отдавали себе отчет в характере и сути своих действий. Но постепенно Америка почему-то сформировала иное представление о геоэкономике, ее роли в управлении государством в целом и ее историческом месте в американской внешней политике. Приблизительно с войны во Вьетнаме и вплоть до заключительного этапа холодной войны администрации США рассматривали экономику как область деятельности с собственной логикой, никак не связанную с традиционными государственными реалиями, как область, которую следует хранить в чистоте от любых неподобающих геополитических «вторжений». Когда произошла эта смена восприятия, разработка и проведение международной экономической политики, исключая экономические санкции, стали трактоваться как почти исключительная прерогатива экономистов и их единомышленников-политиков, утратили в глазах американских внешнеполитических стратегов статус инструмента навязывания геополитической воли Америки миру.

Так возник структурный разрыв, так наметился отход от применения геоэкономики, который во многом остается характерным признаком нынешней политики. Некоторое время это раздвоение не казалось актуальной проблемой американской внешней политики: на протяжении (грубо) первых двух десятилетий после окончания холодной войны Соединенные Штаты не сталкивались с серьезной международной конкуренцией, которая потребовала бы признать, что разлад между либеральными идеями и практикой внешней политики существует и нарастает. Но поскольку былой период «сближения» ныне сменяется другим (возможно, более соответствующим историческим тенденциям), США должны осознать, что геополитический ландшафт сегодня формируется странами, готовыми прибегать к современным экономическим и финансовым инструментам без оглядки на либеральные и неолиберальные экономические инструкции и традиционно превозносимое «взаимопонимание». Признать эту новую реальность отнюдь не обязательно означает, что и Соединенные Штаты должны вести себя схожим образом. Но Вашингтону нужно, по крайней мере, попытаться понять, в какой степени рынки и экономика в целом действительно встроены в «большие реалии» государственной власти. Способность творцов политики постичь эту «встроенность» и историческую значимость геоэкономики во внешней политике США будет иметь важнейшее значение для последующей американской внешней политики (и, в свою очередь, определит, насколько та будет успешной) в ближайшие десятилетия.

В главе 7 мы оценим, как США используют геоэкономику в настоящее время. Понятно, что Соединенные Штаты, будучи крупнейшей экономикой мира, обладают значительным геоэкономическим потенциалом, который могут применить, если захотят. Однако движение в сторону более осознанной геоэкономической внешней политики в первую очередь потребует от Вашингтона разобраться, что называется, на базовом уровне с собственным отношением к восстановлению геоэкономики в качестве важного инструмента американской внешней политики.

Это непростой вопрос. Многие геоэкономические методы являются, мягко говоря, компромиссными. Но данное утверждение справедливо для любого варианта внешней политики. Слишком часто, в отличие от споров вокруг военно-политического управления, которое обычно характеризуется логикой выбора из самых известных альтернатив, геоэкономические методы обсуждаются, как правило, изолированно. Критики, нападающие на различные программы экономических санкций, поскольку «издержки перевешивают выгоды», предпочитают обходить молчанием более насущный вопрос: являются ли эти издержки и выгоды разумной альтернативой иным доступным политическим или военным вариантам[18]. Творцы политики не только не проявляют склонности сопоставлять геоэкономические подходы с прочими альтернативами, но и обыкновенно оценивают их по ошибочным меркам – судят по экономическому, а не по геополитическому результату. Для России политика «трубопроводных угроз» вряд ли является разумной экономической стратегией, но совсем другое дело – использование этого способа как приемлемого (или, точнее, наиболее доступного) средства выражения недовольства внешнеполитическими решениями Европейского союза и Соединенных Штатов Америки. Отвергать потенциал геоэкономических подходов из-за их «неблагоразумия» или «невероятности» просто потому, что эти подходы не укладываются в парадигму экономической рациональности, отчасти схоже с нежеланием учитывать риск того, что отвергнутый любовник возьмется за оружие, поскольку ему придется потратиться на покупку пуль. В конце концов большинство войн, особенно самых губительных, подпадает под категорию «не слишком рациональных экономически». Когда доходит до рассмотрения различных стратегий и тактик внешней политики страны в конкретной ситуации, нет ни малейших причин создавать отдельный логический стандарт для вариантов, ведущих к тому же результату, полагаясь на другие (в данном случае экономические) параметры.

Но все же, несмотря на четкое понимание преимуществ различных геоэкономических подходов по сравнению с прочими альтернативами, вполне может оказаться, что геоэкономические варианты, доступные Вашингтону, попросту сильно отличаются от тех, которые доступны другим государствам. Отчасти это связано с уникальной внутренней политико-правовой ситуацией США, отчасти же проистекает из уникальной роли и уникальной ответственности Америки в мире. Если коротко, Америка гордится своими законами, причем рождалась страна в ходе эксперимента по умышленному ограничению пределов государственной власти. Эти ограничения означают, что Вашингтон, вероятно, никогда не обретет возможности использовать торговые и инвестиционные инструменты отстаивания своих внешнеполитических интересов теми краткосрочными или сомнительными способами, к которым прибегают иные страны (с радикально отличными политическими и экономическими традициями). Кроме того, США, будучи ведущим поставщиком глобальных общественных благ, могут иметь куда более широкие геополитические интересы, нежели другие государства, а потому сдерживать применение геополитически мотивированных инструментов (в особенности сомнительных) и сводить такое применение к мини-муму.

В настоящее время, впрочем, сложно сказать, испытывает ли Вашингтон относительный дискомфорт по поводу геоэкономики вследствие упомянутых внутренних ограничений (либо вследствие некоей продуманной стратегии) – или же попросту следует привычным идеям и установлениям, отточенным за годы после окончания холодной войны. Трудно предположить, чем обернется ситуация, начни американские творцы политики использовать геоэкономические инструменты более активно или как-то иначе; не исключено, что результат негативно скажется на более важных интересах США. Подобные «игры разума» непременно должны опираться на факты; ответы будут варьироваться от случая к случаю, от политика к политику. Мы нисколько не стремимся добиться какого-то определенного исхода. Гораздо важнее, по нашему мнению, установить, как творцы политики конструируют такие дискуссии, в частности, каким аргументам и причинам позволяется считаться вескими при обсуждении геоэкономических действий США. Слишком часто те, кто выступает противником конкретных геоэкономических действий Америки, формулируют свои возражения вовсе не в терминах максимальной заботы о внешнеполитических интересах Соединенных Штатов; слишком часто их заботит нечто другое.

Приведем показательный пример. Наиболее распространенное возражение сводится к тому, что возникает некая смутная, неконкретизируемая угроза «основанному на правилах порядку» в результате совершения того или иного геоэкономического действия. Но если такой основанный на правилах порядок признается столь ценным геополитическим активом Соединенных Штатов (и если он действительно представляет собой причину, по которой США не проводили более выраженной геоэкономической внешней политики в последние годы), то стоило бы ожидать от американской внешней политики большего разнообразия, то есть совокупного применения военных, дипломатических и экономических инструментов. Увы, нет никаких доказательств существованию подобного разнообразия; более того, имеется множество свидетельств обратного: Соединенные Штаты по-прежнему «плетутся в хвосте» стран, финансирующих МВФ, и Вашингтон, похоже, не желает пожертвовать и толикой тех дипломатических усилий, которые регулярно тратит на политическое урегулирование и улаживание кризисов в области безопасности на Ближнем Востоке, ради сдерживания планов Китая по созданию многосторонней альтернативы Всемирному банку.

Расхождение между декларируемыми убеждениями и практическими приоритетами не назовешь чем-то новым для американской внешней политики. Многие творцы политики вполне могут полагать, что, пока текущий, основанный на правилах порядок по-прежнему рассматривается как геополитически выгодный для Соединенных Штатов, большинство форм геоэкономической власти должно оказывать хотя бы нейтральное воздействие на систему, иначе они рискуют утратить контроль. Приверженность такому мнению будет сдерживать США гораздо сильнее в сравнении со многими другими государствами, особенно в сомнительных и краткосрочных случаях. Но даже в рамках этих высоких стандартов достаточно пространства для использования геоэкономики и усиления ее роли во внешней политике США.

Неудивительно, что для творцов американской политики эти нормативные вопросы, выходящие за границы допустимого, становятся гораздо более или менее острыми в зависимости от конкретного геоэкономического инструмента. Например, использование США санкций продемонстрировало поистине революционный переворот в осмыслении этого подхода после событий 9/11, хотя торговля и инвестиции по-прежнему рассматриваются как почти исключительно экономические методы. Зачастую американские торговые чиновники прикладывают немалые усилия для преуменьшения стратегических результатов, опасаясь «вторжения» геополитики в торговлю. К примеру, когда администрация Обамы решила развивать Транстихоокеанское партнерство (план которого возник в последние месяцы администрации Буша), название этого института сознательно изменили, исключив из первоначального варианта слово «стратегическое»; в исходном варианте фигурировало Транстихоокеанское стратегическое экономическое партнерство – именно на него согласились в 2005 году Бруней, Новая Зеландия, Чили и Сингапур.

При всех сложностях «игр разума» и допустимости использования геоэкономических инструментов одним из наиболее перспективных направлений американской геоэкономики является энергетическая сфера. Североамериканская сланцевая революция символизирует передел геополитических реалий и сулит глобальные экономические и стратегические выгоды Соединенным Штатам. Мы рассмотрим эту тему подробно в главе 8. Помимо экономических выгод, переход к использованию более диверсифицированных и зачастую более локализованных источников энергии снизит вероятность геополитического давления, которым отдельные поставщики энергии на протяжении десятилетий манипулировали в собственных интересах. Утратив ту зависимость от поставок энергоносителей из зоны Персидского залива, которая существовала в прошлом, Соединенные Штаты Америки освободятся от пут, что ограничивали их взаимодействия с Ближним Востоком. Все великие державы в конечном счете окажутся затронуты этими событиями. Одним из самых важных, пусть и не слишком заметных, последствий энергетической революции можно признать степень, в которой она укрепляет некоторые иные геоэкономические активы, доступные Вашингтону: санкции в отношении нефтяного сектора Ирана (а потенциально – и других стран) окажутся действеннее вследствие увеличения поставок североамериканской энергии, торговые соглашения с США сделаются более привлекательными благодаря возможности доступа к этим поставкам, а сохранение статуса доллара как резервной мировой валюты будет фактически гарантировано превращением Соединенных Штатов в глобального экспортера энергии.

Налицо отдельные признаки того, что США постепенно осознают свой геоэкономический потенциал, пусть это происходит крайне медленно и во многом интуитивно. Глава 9 начинается с обзора этого осознания. В основном прогресс, достигнутый к сегодняшнему дню, заключается в выявлении проблемы и разработке исходной концептуальной рамки (так сказать, в крошечном авансе, а чтобы получить зарплату, еще предстоит много и упорно трудиться).

Разработка особого геоэкономического видения внешней политики США и внедрение этого видения на начальном этапе – очевидно комплексная задача. Она, безусловно, требует конкретных решений; мы очертим наши рекомендации в конце главы 9. Но поскольку теоретики и практики могут и, без сомнения, будут расходиться между собой в деталях, стоит позаботиться о том, чтобы они действовали в рамках единого и правильного набора идей. Поэтому мы предваряем наши рекомендации четырьмя уроками (в сокращении), извлеченными из предыдущих глав. А если выйти за пределы любой позитивной политической повестки дня – и за пределы более универсальных допущений, которые должны лежать в основе конкретики, – всякие значимые усилия администрации США по восстановлению реноме геоэкономики следует начинать с образовательной, скажем так, дипломатии применительно к геоэкономике как таковой. Лидеры, как минимум, должны подробно объяснить американским гражданам, союзникам и друзьям, что конкретно подразумевается под геоэкономикой, должны публично признавать геоэкономическое принуждение, когда таковое имеет место, разрабатывать дальнейшие шаги совместно с партнерами-единомышленниками и вообще обсуждать с этими странами роль геоэкономики в «большой стратегии» Запада.

Глава 10 посвящена рассмотрению указанного вопроса: каково место геоэкономики в широком контексте американской глобальной стратегии и американских национальных интересов. Мы начинаем с подхода «Сначала Германия, потом Япония» периода Второй мировой войны, продолжаем политикой сдерживания и разрядки времен холодной войны, затем перепрыгиваем к десятилетию «глобальной войны с терроризмом» после событий 9/11; большая стратегия США неизменно формулировалась так, чтобы определять важнейшие внешнеполитические решения Америки и помогать творцам политики избегать соблазна, по выражению бывшего госсекретаря Уоррена Кристофера, просто «перетекать из кризиса в кризис». В перечисленные периоды наблюдалась стратегическая ясность, отсутствующая сегодня, и США ныне столкнулись с множеством международных проблем: здесь и укрепление могущества Китая, и возвращение, похоже, русской политики по систематической дестабилизации Евразии и мира в целом, и хаос на Ближнем Востоке, и сохраняющаяся угроза терроризма, в том числе с использованием оружия массового поражения. В заключительной главе мы вернемся к обсуждению отстаивания американских национальных интересов в качестве своего рода компаса для «плавания» в международных водах, для определения стратегии США, и коротко покажем вновь, как геоэкономические инструменты (о чем свидетельствуют истории, изложенные в нашей книге) помогут отстаивать эти интересы[19].

Подготовительные исследования и написание этой книги подразумевают индуктивный процесс. Относительный дефицит общепризнанной концептуальной основы использования государствами экономических инструментов для достижения геополитических целей требует создавать интеллектуальное полотно фактически с нуля. Обобщения и контраргументы – необходимые элементы любой такой попытки. Учитывая, что могло бы случиться вообще, отсутствие геоэкономических практик вынуждает трактовать все рассуждения как не более чем академические догадки, но это «предпочтительнее, чем игнорировать проблему», по замечанию Дэвида Болдуина[20].

Как и при всяком индуктивном подходе, вопросы относительного масштаба и важности могут оказаться довольно сложными. Очевидно, что некоторые геоэкономические примеры, представленные здесь, важны более других. Даже те случаи, которые не достигают, так сказать, системного глобального значения – скажем, запрет на импорт молдавского вина в качестве элемента широкой кампании Кремля по укреплению своего регионального влияния, – могут, тем не менее, обладать потенциальным прецедентным значением, повышая вероятность того, что подобная тактика может быть использована впоследствии другими государствами в ситуациях с более высокими ставками.

Да, не все формы геоэкономической власти одинаково ценны, и точно так же одни практики геоэкономики оказывают большее влияние в мировых масштабах, чем другие. Будучи основным и наиболее последовательным практиком геоэкономики наших дней, Китай заслуживает того, чтобы стать основным источником примеров в данной книге (несмотря на фокус второй половины исследования на США). По тем же причинам мы уделяем немало внимания России и государствам Персидского залива. К сожалению, такой подход означает, что некоторые другие ревностные, пусть и системно менее значимые, практики геоэкономики – Норвегия и Сингапур, например, – будут упоминаться лишь эпизодически.

Предположить, что геоэкономика вновь утверждается в статусе основной формы геополитического соперничества для ряда наиболее могущественных государств мира и определяет исход разрешения некоторых наиболее важных стратегических мировых проблем, – отнюдь не то же самое, конечно, что заявить, будто современное возвращение геоэкономики следует признать универсальным явлением. Многие страны не выказывают сколько-нибудь выраженного интереса к геоэкономике, многие проблемы по-прежнему будут решаться «по старинке», без применения геоэкономических инструментов. Эта книга вдобавок не пытается предсказать, будет ли сегодня нынешняя геоэкономика распространяться дальше и шире; мы лишь подчеркиваем, что она уже достигла уровня системной значимости, но специалисты по внешней политике, особенно в Соединенных Штатах, пренебрегают ею в ущерб Америке.

Наконец (возможно, это важнее всего), данная книга стремится объяснить не что такое геоэкономика, а как к ней следует относиться[21]. Каждый пример, каждый кризис уникален; невозможно сказать заранее, нужно ли применять геоэкономические подходы в любой конкретной ситуации. Но геоэкономика должна, по крайней мере, удостоиться более регулярного, осознанного и пристального внимания со стороны творцов политики США, особенно с учетом того, что многие из сегодняшних важнейших стратегических задач нельзя правильно оценить, не говоря уже об их разрешении, игнорируя существенные геоэкономические факторы, за ними стоящие. Об этом и пойдет речь в главе 1.

Глава первая

Что такое геоэкономика?

Война и торговля – два разных пути к одной и той же цели, которая состоит в обладании желаемым.

Бенжамен Констан, франко-швейцарский политик[22]

Термин «геоэкономика» сегодня используется достаточно широко, но почти всегда без уточнения (даже без хотя бы рабочего определения)[23]. Некоторые авторы склонны фокусироваться на использовании геополитической или военной мощи ради реализации экономических целей[24]. Другие, как правило, определяют геоэкономику шире, как «комбинацию международной экономики, геополитики и стратегии», то есть как некое всеобъемлющее явление; данное определение, похоже, больше маскирует смысл, нежели проясняет[25]. Третьи уделяют особое внимание торговле и протекционизму в промышленности[26].

Применительно к внешней политике США те, кто вообще заговаривают о данной концепции, обыкновенно ограничиваются традиционным исследованием международной торговли и влияния санкций[27]. В целом эти исследования опираются на узкое понимание торговой политики США – если торговля ведется хорошо, правильно, она укрепляет экономическое положение Америки и тем самым (по крайней мере, теоретически) способствует усилению влияния США; но здесь отсутствуют конкретные геополитические метрики, за исключением, пожалуй, широко распространенного убеждения (восходящего к либералам XIX столетия – Норману Энджеллу и прочим), что развитие торговли содействует установлению мира[28]. По сути, перед нами торговля ради торговли. Другие исследователи применяют термин «геоэкономика» практически ко всей американской экономической деятельности, дома и за рубежом[29]. Эти аналитики порой начинают с сопоставления американского влияния как такового с силой или слабостью экономики США или даже американского общества[30].

Как ни странно, эти трактовки пользуются спросом, о чем свидетельствуют две последние американские стратегии национальной безопасности[31]. Сильная внутренняя экономика в долгосрочной перспективе остается, разумеется, принципиальным условием мирового влияния любой страны, и Соединенные Штаты тут ничем не выделяются. История не содержит позитивных примеров, когда какая-либо страна надолго позволяла своим геополитическим амбициям опережать собственные экономические возможности. Это своего рода универсальный закон, если таковые существуют в политике. Подобно физическим законам природы, исключений он не допускает: для великих держав экономические ограничения не менее реальны в условиях геополитического давления, чем для любой другой страны.

Эти и прочие ранние трактовки геоэкономики полезны, однако они страдают неполнотой. Поразительно, что ни одно из существующих (и зафиксированных в письменной форме) определений геоэкономики не обращает внимания на тот феномен, который, являясь сугубо эмпирическим, несет главную ответственность, как представляется, за современное возрождение концепции: речь об использовании экономических инструментов для достижения позитивных геополитических результатов. Несмотря на всеобщую увлеченность мировым финансовым кризисом и его геополитическими последствиями (а также на нарастающую потребность поместить внешнюю политику США в контекст внутренних экономических интересов страны), никто не торопится обсуждать, каким образом, в каких случаях и насколько хорошо государства используют экономические рычаги как инструменты государственного управления; эти вопросы фактически игнорируются исследователями и политиками[32].

Учитывая вышеизложенное, мы настоятельно рекомендуем следующее определение геоэкономики:

ГЕОЭКОНОМИКА – использование экономических инструментов для реализации и отстаивания национальных интересов и достижения позитивных геополитических результатов, а также последствия экономических действий других стран для геополитических целей данной страны.

Исходя из этого понимания, геоэкономика выступает как метод анализа и как форма государственного управления[33]. Первый аспект этого трехкомпонентного определения («использование экономических инструментов для реализации и отстаивания национальных интересов») сопоставим с традиционным восприятием идеи о том, что внутренняя экономическая мощь способствует распространению американского влияния в мире – по крайней мере в теории. Этот аспект важен и осознается[34].

Точно так же последний аспект нашего определения геоэкономики («последствия экономических действий других стран для геополитических целей данной страны»), исторически остававшийся в небрежении, если сравнивать с другими факторами международных отношений, сегодня вызывает возрастающее внимание. Во многом это объясняется возрождением международной политической экономии[35]. Но в большинстве работ подобного рода основной упор по-прежнему делается на системный уровень, а не на уровень национального государства, в попытках объяснить, как крупные экономические явления – глобализация, например, – способны повлиять на многосторонние институты. За рядом нескольких важных исключений нынешние дискуссии в пространстве международной политической экономики продолжают игнорировать «прикладные» вопросы проецирования силы и управления отношениями между национальными государствами. Словом, невзирая на определенные позитивные сдвиги, Алан Добсон совершенно справедливо говорит, что «экономические материи до сих пор нередко ютятся между политическими и дипломатическими факторами»[36].

Посему, возможно, не должно вызывать удивления то обстоятельство, что роль экономических явлений в формировании геополитических результатов обычно недооценивается в большинстве пресс-комментариев и обсуждений сегодняшних проблем внешней политики. При всем разнообразии споров и мнений относительно причин и катализаторов кризиса на Украине в 2014 году, например, мало кто подчеркивал роль международной кредитно-денежной политики в усугублении тяжелой экономической ситуации страны, переросшей в итоге в полномасштабный кризис. «Финансовые проблемы Украины накапливались на протяжении многих лет, – поясняет Бенн Стейл, историк экономики и сотрудник Совета по международным отношениям[37]. – Но именно сама перспектива того, что ФРС США будет с каждым месяцем выделять рынку все меньше новых долларов, существенно увеличила стоимость пролонгации обязательств… и эта стоимость превзошла возможности Киева платить… Остальное – уже история»[38]. Стейл правильно отмечает: аналитики во многом «упускают из виду тот факт, что решение ФРС сыграло важнейшую роль в свержении Януковича и в дальнейшем хаосе»[39].

Но все может измениться. Во многом благодаря двум конкретным экономическим событиям, очевидно, подразумевающим геополитические последствия, есть основания предполагать, что возрождение интереса к геоэкономике может оказаться долгосрочным и затронуть многие страны. Первое событие – это финансовый кризис 2008–2009 годов (и последующий кризис еврозоны), который и шесть лет спустя продолжает вызывать множество разнообразных, в том числе научных, комментариев относительно геополитического значения всего случившегося[40]. Второе событие – возвышение Китая, до сих пор в значительной степени чисто экономическое, однако, как представляется многим наблюдателям, чреватое серьезными геополитическими последствиями, наподобие тех, что имели место в 1940-х годах, когда США вышли из Второй мировой войны ведущей мировой державой. Учитывая масштабы и потенциальное влияние, оба этих события немало способствовали помещению экономических явлений и их геополитических последствий в контекст современной внешней политики.

Мы намерены сосредоточиться на среднем элементе нашего определения геоэкономики: «использование экономических инструментов для… достижения позитивных геополитических результатов». Именно экономические методы государственного управления, пусть и неплохо характеризующие многие внешнеполитические практики наших дней, почему-то остаются, так сказать, неисследованной территорией, особенно в концептуальном смысле и особенно в США.

Британский теоретик международных отношений Сьюзен Стрендж отметила данный факт еще в 1970 году: она писала, что «в общей картине заметен дефицит широких исследований международных экономических отношений – будь то проблемы или насущные вопросы, – которые рассматривали бы ситуацию аналитически, с позиций политического, а не экономического анализа»[41]. Этот концептуальный «провал» не связан с отсутствием интереса к теме; в последние несколько лет отмечается постоянное внимание к отдельным геоэкономическим инструментам, а также к применению оных отдельными странами[42]. Среди наиболее важных исследований такого рода выделяется последняя книга Эдварда Люттвака о Китае. В своей работе Люттвак утверждал, что поскольку «стратегическая логика» подразумевает рост сопротивления растущему могуществу и поскольку «любая серьезная война между ядерными державами сегодня фактически невозможна», противодействие китайскому возвышению должно быть геоэкономическим[43]. По Люттваку, «продолжающееся возвышение Китая грозит в конечном счете утратой независимости его соседям и даже нынешним сверхдержавам, а потому этому возвышению необходимо противостоять геоэкономическими мерами – то есть стратегически мотивированными шагами, а не просто возведением протекционистских торговых барьеров, введением инвестиционных запретов, расширением запретов на экспорт технологий или даже ограничений на экспорт сырья в Китай при условии, что поведение китайцев предоставит повод совершить такой поступок на грани войны»[44].

Другие аналитики изучали действие экономических методов государственного управления в исторической перспективе; этим они серьезно отличались от тех историков, наподобие Гэвина и Сарджента, которые, как правило, стремились прежде всего объяснить, как различные экономические соображения определяли итоги внешней политики. Замечательный результат десятилетнего труда, «Экономическое государственное управление для выживания» Добсона (2001), представляет собой пересмотр истории холодной войны, где уделяется самое пристальное внимание роли экономического управления в объяснении политики США в период между 1933 и 1991 годом. Хотя очевидно, что он руководствовался иными мотивами, Добсон все же задается вопросом, почему США перешли от ревностного отстаивания своих «нейтральных» торговых прав в военное время (до вступления в Первую мировую войну) к ведению своего рода экономической войны против Советского Союза в мирное время (сразу после Второй мировой); этот факт сам по себе служит доказательством того поистине шизофренического, зачастую противоречивого отношения США к геоэкономическим практикам.

При достаточном внимании к историческим, тематическим и конкретным исследованиям налицо острый недостаток концептуального осмысления практики использования экономических и финансовых инструментов для государственного управления. Отдавая должное ранним прозрениям Сьюзен Стрендж, укажем, что работа Дэвида Болдуина «Экономическое государственное управление» (1985) остается едва ли не единственной попыткой изменить такое положение дел. Своей первоочередной задачей Болдуин полагал «осмыслить осмысление экономического государственного управления»; с этой целью он тщательно изучил двойные стандарты и интеллектуальные барьеры, которые мешают четкому политическому осознанию геоэкономических методов. Его выводы, которым уже тридцать лет, остаются актуальными по сей день[45]. Но Болдуин не столько стремился понять, как государства используют эти методы и приемы, сколько обозначить данные методы и приемы как «более полезные, чем представляется [господствующему] расхожему мнению»; свое стремление он подкрепил анализом ряда исторических примеров из числа экономических санкций, а также важными примерами из сфер торговли и международной помощи[46]. Он не касался вопроса, являлись ли эти методы регулярными или эффективными в применении для практиков внешней политики тех дней, и не пытался расширить рамки исследования и оценить вызовы, стоящие перед творцами внешней политики.

Со времен публикации работы Болдуина новых книг на эту тему почти не появлялось, о чем с сожалением пишут комментаторы – Добсон, Уолтер Рассел Мид, Хуан Сарате, Роберт Зеллик и другие[47]. До поры это относительное пренебрежение казалось прискорбным, но допустимым, однако сегодня ситуация выглядит совершенно иначе. Экономические рычаги государственного управления получили широкое распространение, их используют некоторые наиболее могущественные страны мира, и потому следует признать и попытаться составить четкое представление об этом феномене. Впрочем, в конечном счете дефиниции – вовсе не главное. Во многом понимание того, что такое геоэкономика, определяется обретением способности задуматься об этом. Поэтому полезно дополнить наше определение несколькими уточнениями.

Пункт 1

Геоэкономика отличается от геополитики.

Вместо того чтобы сосредоточиться на экономике как средстве достижения геополитических целей, некоторые определения геоэкономики переворачивают это отношение причины и следствия, подчеркивая, что страны могут использовать военные или геополитические мускулы (так называемую «жесткую силу») для обеспечения позитивных экономических результатов[48]. Это, несомненно, важное обстоятельство, но оно куда важнее для очередного труда по геополитике, чем для книги по геоэкономике. Когда речь заходит о классификации различных форм государственного управления, мы должны ориентироваться на средства, а не на цели. Ведь, как объяснял Дэвид Болдуин, «бомбардировку библиотек не называют культурной войной; бомбардировка жилых домов не считается войной против жилья; бомбардировку ядерных реакторов не называют ядерной войной, а бомбардировку заводов и фабрик не следует именовать экономической войной»[49].

Действительно, наблюдается тенденция трактовать геополитику и геоэкономику как синонимы. Эти два явления, безусловно, взаимосвязаны, но их все-таки следует различать[50]. Отчасти проблема заключается в том, что, как и в случае геоэкономики, не существует единого, общепринятого определения геополитики; более того, данный термин применяется даже шире и бессистемнее, чем термин «геоэкономика». Если следовать одному из самых популярных и часто цитируемых определений, геополитика есть метод анализа внешней политики, который стремится истолковать, объяснить и предсказать международное политическое поведение прежде всего с точки зрения географических переменных[51]. Другие, более общие определения обычно фокусируются на взаимодействии политики и территорий – то есть на искусстве и практике использования политической власти на конкретной территории[52].

Если сформулировать иначе, геополитика представляет собой набор допущений о том, как государству следует осуществлять власть над той или иной территорией (что составляет эту власть, каким образом она возрастает или увядает). То же самое верно в отношении геоэкономики, как мы определяем последнюю в данной книге. Но большинство геополитических исследований обыкновенно объясняет и предсказывает применение государственной власти посредством целого ряда географических факторов (территория, население, экономические показатели, природные ресурсы, военный потенциал и т. д.)[53]. Геоэкономика, на наш взгляд, должна предлагать «параллельную» картину того, как государство набирает и осуществляет свою власть – посредством экономических, а не географических факторов.

Исходя из такого понимания, использование военной силы для достижения экономических целей больше относится к сфере геополитики, чем к сфере геоэкономики. Но все равно обе дисциплины тесно связаны, и эта связь между ними заслуживает изучения и дальнейшего осмысления. В частности, стоит задаться вопросом, приведет ли нарастание использования геоэкономических инструментов государственного управления к изменению «матрицы», характеризующей, когда и как страны прибегают к военной силе[54]. Этот вопрос не относится напрямую к содержанию нашей книги, однако он очень важен, и мы будем затрагивать его в следующих главах.

Принципиальный момент: понимание геоэкономики требует постижения коренных отличий в операционных предпосылках геополитики и экономики. Логика геополитики традиционно предусматривает игру с нулевой суммой, тогда как логика экономики традиционно опирается на игру с положительной суммой. Майкл Мандельбаум в своей последней книге отметил, что «сердце политики – власть; цель экономики – богатство. Власть по своей природе ограниченна. Поэтому стремление к власти видится спорным. Это игра с нулевой суммой… Богатство, напротив, не имеет пределов, благодаря чему экономика становится игрой с положительной суммой»[55]. Геоэкономика, по сути, сочетает в себе логику геополитики и инструменты экономики, рассматривая экономические действия и характеристики конкретного государства как «встроенные» в крупные реалии государственной власти. Этот факт часто приводит к конфликту геоэкономических подходов и положений экономической теории.

Сформулируем так: возвращаясь к мысли, что, как выразился Мандельбаум, «в экономике, в отличие от войны, каждый может быть победителем», для геоэкономики важно то, что указанное различие сохраняется только до тех пор, пока экономические действия предпринимаются ради экономических целей[56]. Но выясняется, что геополитическое использование экономических инструментов способно привести к результатам, столь же значимым и столь же «нулевым», как и те, которые достигаются традиционной военной демонстрацией государственной власти.

Симптомы этих дисциплинарных конфликтов между экономикой и внешней политикой проявляются в США на всем протяжении истории страны. Большинство призывов переориентировать американскую внешнюю политику ради учета возрастающей роли экономических факторов (то есть на «рельсы» геоэкономики) сопровождается, как правило, сетованиями на институциональную неспособность правительства США совместить внешнюю политику с экономической стратегией. Бывший госсекретарь США Хиллари Клинтон поделилась своими соображениями на сей счет в выступлении перед конгрессом[57]. Ее поддержал целый хор сторонних наблюдателей, включая бывших американских военачальников, экономистов и внешнеполитических стратегов, причем равно республиканцев и демократов[58]. Вскоре после того, как Клинтон изложила свои взгляды на экономическую повестку дня, Дэвид Роткопф, генеральный директор и редактор журнала «Форин полиси», опубликовал заметку о Хиллари Клинтон, якобы «проникающей» в министерство торговли; он писал, что «речь Клинтон знаменует продолжение успешной деятельности госсекретаря по переосмыслению роли ее ведомства… она хочет „думать иначе“, цитируя Стива Джобса… Также [эта речь] показывает, что администрация повзрослела и определилась со своими приоритетами и жизненно важными компетенциями в необходимых сферах»[59]. Другие комментаторы, например, бывший сотрудник Государственного департамента Николас Бернс, начали спрашивать, позволит ли программа госсекретаря Клинтон администрации Обамы изменить тот способ, каким традиционно действовал Вашингтон, действительно ли экономические соображения будут рассматриваться наравне с военными и дипломатическими при определении национальных интересов[60].

Почему всякое взаимодействие в пространстве разработки внешней политики и экономики оказывается настолько затруднительным? Наиболее распространенное мнение состоит в том, что так было не всегда; на деле Соединенные Штаты исторически придерживались экономически ориентированной внешней политики. Как недавно отметил Роберт Зеллик, бывший глава Управления торгового представителя США и президент Всемирного банка, данное «отделение экономики от внешней политики США и политики в области безопасности отражает отход от раннего американского опыта. В первые 150 лет существования страны американская внешнеполитическая традиция была пронизана экономической логикой. К сожалению, осмысление международной политической экономики стало в США забытым искусством»[61].

Зеллик уточнил эту характеристику, предложив содержательный исторический обзор (едва ли не лучшее из имеющихся исследование по истории Соединенных Штатов)[62]. Но этот обзор поднимает важнейший вопрос: если Соединенные Штаты были прежде столь привержены экономически ориентированному государственному управлению, почему они отказались от этих практик? На этот вопрос мы попытаемся ответить в главе 6.

Пункт 2

Фокусироваться на использовании экономических инструментов для достижения геополитических целей значит обходить молчанием природу целей; меняются ли цели внешней политики сами по себе – отдельный вопрос.

Если некоторые толкования термина «геоэкономика» подразумевают обратную конфигурацию средств и результатов (то есть применение военной силы ради достижения экономических целей), то другие фокусируются исключительно на средствах. Действительно, многие комментарии относительно внешней политики используют термин «геоэкономика» как способ доказать, что приоритеты внешней политики могут или даже должны смещаться от военной ориентированности к реализации экономических целей.

Большинство согласится, что подобное понимание геоэкономики вошло в современный лексикон международных отношений благодаря опубликованной в 1990 году статье Эдварда Люттвака, в которой автор утверждал, что «окончание холодной войны неуклонно ослабляет значимость военной силы в мировых делах». По его мнению, мировая политика начинает уступать место геоэкономике, которая «сочетает логику конфликтов с методами торговли»[63]. Люттвак указывал, что «по мере снижения актуальности военных угроз и военных союзов геоэкономические приоритеты и механизмы становятся доминирующими в действиях государства». Он вернулся к данной теме в своей книге 1993 года, причем придал изложению алармистскую тональность. Геоэкономика, пояснял он, не больше и не меньше, чем продолжение древнего соперничества наций посредством новых промышленных инструментов. Как и в прошлом, когда молодые люди в униформе маршировали в бой ради территориальных завоеваний, сегодняшних налогоплательщиков убеждают субсидировать схемы индустриальных завоеваний. Вместо борьбы друг с другом Франция, Германия и Великобритания теперь сотрудничают, финансируя «Эйрбас индастри» в его противостоянии с «Боинг» и «Макдоннелл – Дуглас». Вместо того чтобы оценивать прогресс по перемещению линии фронта на карте боевых действий, теперь следят за котировками мирового рынка акций для конкретных категорий товаров и сырья.

Аналогичным образом, хотя и стараются избегать употребления самого термина «геоэкономика», Мандельбаум и Гэвин показывают, что содержание геополитических целей государств демонстрирует отход от военных методов и жестких мер безопасности и переориентацию на экономические интересы. Подобное вполне может соответствовать истине, однако эта тема во многом выходит за рамки нашей книги. По контрасту, геоэкономические подходы, как мы их понимаем, фокусируются лишь на том, как именно государства применяют экономические и финансовые инструменты для достижения желаемых геополитических целей. Впрочем, когда государство начинает воспринимать «геополитический климат» прежде всего с точки зрения распространения своего экономического влияния и подстраивает под такое восприятие свои геоэкономические «рефлексы», может – и должно – быть, что эта реализация и процесс перевооружения политики обернутся переменами во внешнеполитической стратегии.

Далее, предполагать, что государство применяет экономические инструменты для достижения каких-либо геополитических целей, отнюдь не обязательно означает, что существуют только геополитические. Государства могут проводить (и зачастую проводят) геоэкономическую политику, преследуя одновременно разнообразные интересы – геополитические, экономические и прочие. Стратегические инвестиции Китая в Африку видятся здесь, пожалуй, наиболее показательным примером. Но в этом отношении геоэкономика ничем не отличается от любой другой формы государственного влияния (вспомним хотя бы об экономическом ущербе, вызванном войной). Значимо, иными словами, лишь наличие (причем не исключительное) важных геополитических интересов. Страны в целом не уделяют пристального внимания относительному ранжированию мотивации, но выбор политики часто говорит сам за себя. Как мы утверждаем в главе 7, имеется множество экономических политик, способных практически одновременно реализовывать экономические и геополитические цели; но нередко торговое соглашение, задуманное в качестве средства достижения той или иной цели во внешней политике, сильно отличается от соглашения, направленного на достижение сугубо экономических целей.

Пункт 3

Геоэкономические попытки проецирования могущества могут принимать различные формы. Не все государства равны по своим возможностям проецировать геополитическую власть, и точно так же имеются известные структурные характеристики (геоэкономические способности), которые показывают, насколько эффективной окажется та или иная страна в использовании геоэкономических инструментов.

Государства не только применяют геоэкономические инструменты ради достижения широкого спектра неэкономических целей, но и используют эти инструменты различными способами. Наиболее очевидное различие здесь – это различие между позитивной и принудительной формами геоэкономического воздействия. Но геоэкономические методы различаются по целому ряду критериев: цели могут быть краткосрочными или долгосрочными; некоторые средства будут транзакционными (цели узкие, предполагаемые выгоды достаточно хорошо определены), тогда как другие окажутся более общими (цели широки, выгоды осознаются нечетко); диапазон геоэкономических технологий в период войны будет отличаться от такового в мирное время или при отсутствии «горячего» военного конфликта.

Решение президента Картера наложить эмбарго на поставки зерна СССР в ответ на советское вторжение в Афганистан в 1979 году и предложение администрации Трумэна союзникам воспользоваться льготными кредитами на приобретение военных материалов в годы Второй мировой войны представляют собой целенаправленные шаги, предпринятые в качестве реакции на конкретные события и призванные стимулировать определенный комплекс мер. Стремление конца 1970-х годов со стороны ФРГ учредить единую европейскую валюту (которую немцы считали необходимым для развеивания опасений Запада по поводу очередного возвышения Германии) и возникновение Европейского союза являлись, так сказать, стратегическими играми, где цели были широки, результаты предполагались разнообразные, а выгоды виделись малопонятными (хотя и существенными) даже ведущим инициаторам этой политики. Те 8 миллиардов долларов, которые Катар инвестировал в Египет в промежуток между падением президента Мубарака в начале 2011 года и свержением президента Мурси в середине 2013 года, вероятно, находятся где-то посередине: эти инвестиции явно преследовали некие краткосрочные цели, но также предусматривали немалое разнообразие итогов и ряд выгод по истечении длительного периода времени.

Кроме того, геоэкономическая сила, подобно геополитической, является функцией ряда структурных факторов и политических решений. Государства сильно различаются по своей способности проецировать геополитическую силу, однако налицо определенные структурные характеристики, или геоэкономические факторы, которые определяют, насколько эффективно та или иная страна, скорее всего, будет использовать геоэкономические инструменты. Увы, если сравнивать с обширной литературой по методам и механизмам геополитического влияния, практически не существует подобного анализа геоэкономики; нет и единого мнения относительно совокупности геоэкономических инструментов, которые уже существуют, или относительно того набора факторов, которые позволяют государствам применять их с большей или меньшей эффективностью[64]. Правда ли, что недемократические страны лучше «приспособлены» для применения геоэкономических инструментов? Правда ли, что малые страны оказываются в столь же невыгодном положении, когда заходит речь о геоэкономике, как то, когда дело касается геополитики? С учетом отсутствия любых концептуальных схем и прогностической логики для этих инструментов вряд ли следует удивляться, что творцы внешней политики, похоже, гораздо более склонны анализировать свои перспективы с геополитической, а не с геоэкономической точки зрения. Более подробно мы рассматриваем эту тему в главе 3.

Пункт 4

Имеются промежуточные, спорные случаи.

Когда приходится применять концепцию геоэкономики к реальным ситуациям, то, сколь бы тщательно ни конструировались параметры и критерии, неизбежно возникает известное число промежуточных, пограничных случаев. Большинство аналитиков (но не все) согласятся, вероятно, с утверждением Дэвида Болдуина о том, что бомбардировку заводов следует исключить из любого понимания геоэкономики, поскольку это все же образчик традиционного военного применения силы[65]. Но что насчет использования силовых методов – морской блокады, к примеру, – для поддержания экономического эмбарго, которое само является частью комплекса военных мер? Или как быть с поддерживаемыми конкретным государством кибератаками на банки и важную хозяйственную инфраструктуру противника в качестве средства выражения несогласия с внешнеполитическими действиями другой страны?

Однозначных ответов тут нет. В широком смысле действия и политика интересов представляют собой экономические методы государственного управления; иногда эти методы подразумевают использование инструментов сугубо экономического свойства (например, принудительные торговые меры, экономическая помощь или суверенные инвестиции), а в других случаях они будут использовать механизмы уже не чисто экономического свойства (такие, как государственные кибератаки), но при этом средства, с помощью которых государства пытаются повлиять на поведение других государств, останутся экономическими. По данной логике, ряд кибератак – скажем, направленных на критически важную экономическую и финансовую инфраструктуру другой страны – можно считать геоэкономическими, тогда как кибератаки иного типа (направленные на военные и иные государственные цели) таковыми не являются.

Разумеется, наибольшую сложность вызывают крайние случаи. Нам могут возразить, например, что такую логику можно расширить до пределов, когда она включит в себя бомбардировки заводов и фабрик как геоэкономический метод государственного управления. Ведь основными рыночными механизмами спроса и предложения манипулируют (сокращая общие объемы производства или провоцируя дефицит) ради обеспечения геополитических результатов. Но почти общепризнанное стремление исключить бомбардировки заводов из сферы геоэкономики объясняется не тем, что бомбардировка – внеэкономический инструмент; скорее, причина в том, что выбор военных целей относится к совершенно иному концептуальному пространству социальных и нормативных практик войны. Это вовсе не означает, что геоэкономические методы государственного управления не могут применяться в условиях войны. Однако желание ослабить денежную единицу врага в ходе войны, например, – очевидный случай геоэкономического принуждения, – видится шагом, в значительной степени отделенным от сугубо военных целей и военной стратегии.

С учетом вышесказанного, экономические блокады, которые опираются на военную силу, вероятно, представляют собой гибридные случаи, но они заслуживают отнесения к сфере геоэкономики как минимум по двум причинам: подобная экономическая блокада может реализовываться в условиях, близких к «горячему» военному конфликту; что более важно, здесь задействована переменная в форме политики экономического отрицания, а не сам факт, что результат достигается в том числе применением военной силы[66]. Наконец, многие склонны выводить военную и гуманитарную помощь за пределы геоэкономики. Конечно, оба социальных поля изобилуют экспертами, которые, судя по всему, не согласны с тем, что они занимаются, в частности, реализацией экономических методов государственного управления. Но в данном случае, особенно когда речь заходит о государствах и правительствах, деньги взаимозаменяемы (то есть экономия затрат в одной области может компенсировать расходы в другой). Посему все виды помощи, включая военную и гуманитарную, нужно относить к концептуальным рамкам геоэкономики, пусть и признавая, что военная и гуманитарная помощь принадлежат к числу наиболее хорошо изученных и потому наименее интересных геоэкономических инструментов; в связи с этим мы лишь изредка будем упоминать о них в следующих главах.

Попадает данный случай в сферу геоэкономики или нет, важно другое: имеются случаи, которые можно назвать пограничными. Они требуют к себе большего внимания. Но отсутствие однозначных ответов в некоторых ситуациях говорит, скорее, о характере обстоятельств, чем о пробелах в дефинициях или в практиках.

Пункт 5

Геоэкономика отличается от внешней (или международной) экономической политики, меркантилизма и либеральной экономической мысли.

Безусловно, стоит отличать геоэкономику от внешнеэкономической политики (или международной экономической политики), меркантилизма и либеральной экономической мысли[67]. Бенджамин Коэн и Роберт Пастор определяют внешнеэкономическую политику как государственные действия, призванные оказать влияние на международные экономические условия (в отличие от геополитической обстановки). Хотя многие используют эти термины как синонимы, Стивен Коэн считает, что «международная экономическая политика» отличается и является предпочтительнее «внешнеэкономической политики», поскольку она может и должна оставаться вне поля деятельности творцов внешней политики. Цитируя Коэна, «международную экономическую политику следует рассматривать как отдельное явление, а не как подсобный инструмент для чиновников от внешней или внутренней экономической политики»[68].

Большинство наиболее распространенных и коварных заблуждений по поводу геоэкономики на самом деле проистекает из отдельного набора недоразумений, связанного с двумя другими экономическими концепциями, а именно – вследствие стремления рассматривать меркантилизм и либеральную экономическую мысль как прямых антагонистов и вследствие тенденции трактовать геоэкономику как своего рода «перепрофилированную» форму меркантилизма (поэтому изначально противоречащую либеральной экономической мысли). Желание противопоставлять меркантилистский тезис о необходимости активного вмешательства государства в экономику либеральному стремлению ограничить подобное вмешательство со стороны государства, как если бы эти две концепции находились на противоположных концах политэкономического спектра, «без труда приводит к изображению либерализма как образа мышления, выделяющего экономику и политику в отдельные, автономные области общественной жизни»[69].

Считается, что не кто другой, как Адам Смит, разорвал меркантилистскую связь между политикой и экономикой[70]. Но это ошибка, вызванная неправильным прочтением[71]. Смит ясно осознавал, что способность экономической политики оказываться взаимовыгодной с экономической точки зрения вряд ли означает то же самое политически. По его словам, «богатства соседней страны» могут быть «опасными на войне и в политике», пусть и «несомненно выгодными в торговле»[72]. Смит не видел никакого противоречия между своими воззрениями на свободную торговлю и убеждением в том, что «величайшая цель политической экономии каждой страны состоит в приумножении богатства и могущества этой страны»[73].

Действительно, в сочинениях Смита обнаруживается мало доводов в поддержку представления об экономических либералах как сторонниках разделения политики и экономики, зато присутствует стремление определять политические отношения через экономические резоны. По Смиту, «первый долг государя… [состоит в] защите общества от насилия и вторжения других независимых обществ». «Оборона важнее изобилия», – писал он, а «капризы и прихоти королей и министров не имели… более фатальных последствий», чем «дерзкая ревность торговцев и производителей»[74].

Среди многих ошибочных различий между меркантилизмом и либерализмом чаще всего «замутняет» ясность представления о геоэкономике вопрос о том, насколько «подчинение экономики государству и его интересам» различается в этих двух концепциях[75]. Меркантилисты полагали широкое государственное вмешательство в экономику действиями в национальных интересах, либералы придерживались обратного мнения, но это не означает, что либералов государственные интересы не заботили. Наоборот, большинство либералов считало невмешательство государства в экономику средством отстаивания интересов государства[76]. Даже критики либералов признавали, что экономические либералы искренне заботились о войне, мире и соблюдении государственных интересов. «Чего, по убеждению сторонников свободной торговли в девятнадцатом столетии… они добивались?» – спрашивал Кейнс[77]. «Они верили, что служат не просто выживанию экономически наиболее приспособленных, но отстаивают великое дело свободы… и, кроме того, считали себя поборниками и гарантами мира и международного согласия и экономической справедливости между народами»[78]. Для экономических либералов наподобие Адама Смита и Нормана Энджелла невмешательство было фактически формой геоэкономики; они отличались от меркантилистов только своей тактикой. Оба лагеря пытались понять, как именно адаптировать экономическую политику государства на службу государственным интересам (а не нужно ли это делать)[79].

В интересующей нас области знаний практические границы геоэкономики, как правило, определяются разногласиями, то есть примерами расхождения экономических и геополитических интересов государства. Для ранних либеральных экономистов вроде Джейкоба Винера либеральное допущение гармонии между политическими и экономическими интересами означало, что экономические либералы редко сталкивались (если сталкивались вообще) с вопросом, кто должен уступать при конфликте. Для этих ранних либералов – как и для многих политиков наших дней – свободная торговля виделась вернейшим путем к достижению экономического благосостояния и национальной безопасности[80]. Характеристика Гилпином меркантилизма как «стремления к безопасности экономическими мерами» никоим образом не расходится с убежденностью либералов в том, что свободная торговля является лучшим средством для обеспечения национальной безопасности[81].

Ранние экономические либералы не только активно вмешивались в решение геополитических вопросов, но и в тех редких случаях, когда либералы отвергали какие-либо экономические и политические цели, они обыкновенно улаживали конфликт, подчиняя экономику политике. Историк Великой депрессии Эдвард Мид Эрл, пионер в области исследований по безопасности, посвятил немало времени и сил прояснению вопроса о том, каким образом экономические либералы примиряли свои теории с интересами национальной безопасности государства. По Эрлу, «важнейшим для определения отношения [Смита] к меркантилистской школе является не здравость или абсурдность финансовой и торговой теорий этой школы, а то обстоятельство, способна ли при необходимости экономическая мощь нации поддерживаться и использоваться в качестве инструмента государственного управления. Ответом Адама Смита на этот вопрос было твердое „да“ – „да, экономическую силу надлежит использовать именно так“»[82].

То же самое верно для Ричарда Кобдена, которого однажды описали как «наиболее заметную фигуру среди сторонников свободной торговли и интернационалистов первой половины XIX века»[83]. Но Кобден не возражал против подчинения экономики политике в случае возникновения конфликта. Если свободная торговля конфликтовала с миром, например, при кредитовании закупок оружия иностранными правительствами, Кобден выступал против свободной торговли[84]. Британский офицер разведки времен Второй мировой войны, а позже кембриджский историк Гарри Хинсли заметил, что Кобден «радел за свободу торговли потому, что хотел мира, и не радел за мир во имя свободы торговли»[85].

Суммируя, скажем, что истинное различие между меркантилизмом и либерализмом заключается в том, как практиковать геоэкономику (а не в том, стоит или нет ее практиковать). «Фундаментальная характеристика сводится к тому, что экономическая политика должна сознательно формулироваться таким образом, чтобы способствовать достижению целей внешней политики государства – каковы бы те ни были», – писал Болдуин[86]. Меркантилизм тем самым оказывается всего-навсего одной из множества форм геоэкономики. По тем же причинам, если брать степень, в которой государственные лидеры следуют рецептам экономического либерализма (минимальное вмешательство государства, свободная торговля и т. д.) в убеждении, что эти стратегии служат геополитическим интересам, либерализм также оказывается с полным на то основанием в пространстве геоэкономики[87].

Глава вторая

Геоэкономика и международная система

Власть, как выясняется, меньше зависит от привычных демонстраций харизмы и силы, чем от незримых манипуляций рынками и деньгами.

Джереми Сури, американский историк

В 1991 году, за два десятилетия до публикации получившей широкую известность статьи «ВВП теперь важнее силы», Лесли Гелб призывал Соединенные Штаты «заменить историческую антисоветскую направленность азиатской политики США новым фокусом на геоэкономике, формировании новых экономических отношений и использовании последних для решения политических проблем и предотвращения перерастания экономических споров в политические конфликты»[88]. Реджинальд Дейл, специалист по развитию Европы, отмечал, что «с окончанием холодной войны и утверждением глобальной экономики геополитика и геоэкономика переплетаются все теснее»[89]. Обращаясь к тем, кто ностальгировал по четким различиям времен холодной войны (когда доктрина взаимного гарантированного уничтожения определяла мышление творцов американской и советской политики), историк Томас Стюарт убеждал Соединенные Штаты «создать геоэкономический эквивалент сдерживания, то есть способ проецирования экономической силы для предотвращения конфликтов, победы в тех случаях, где конфликтов избежать не удастся, и стимулирования стремления государств к взаимному процветанию, а не к обнищанию соседей»[90].

Однако, пусть геоэкономика стала восприниматься как важный инструмент, по-прежнему отсутствует единое мнение (или даже полноценное обсуждение) относительно того, какие мотивирующие факторы способны объяснить ее возрождение. Если геоэкономика действительно вернулась в качестве основного средства внешней политики многих государств, почему это произошло?

Геоэкономика обязана своим нынешним возрождением прежде всего трем факторам. Первый заключается в том, что сегодняшние развивающиеся страны все чаще прибегают к экономическим инструментам в качестве основного средства проецирования своего влияния и ведения геополитической борьбы. Сравним, например, текущие обсуждения нарастания могущества Китая, в которых преобладают экономические подсчеты, с аналогичными дебатами времен холодной войны применительно к Советскому Союзу. Американским политикам, на протяжении десятилетий имевшим дело с «советским вызовом», задача наделения соответствующим статусом великой державы Китая, страны, у которой нет значимого океанского военно-морского флота и которая категорически уступает в военном отношении Соединенным Штатам, наверняка кажется почти неразрешимой.

Притом что возвышение Китая является, безусловно, важнейшей причиной возрождения геоэкономики, сосредотачивать внимание исключительно на Китае означает упускать из виду более широкий, более комплексный феномен. Развивающиеся страны всех «калибров» рассматривают геоэкономические инструменты как основные средства внешней политики практически в любой мыслимой ситуации, будь то операционные задачи и последствия их реализации (для Катара, страны с населением численностью 250 000 человек, регулярные платежи повстанцам в Сирии и Ливии оказались наилучшим способом достижения желаемых результатов) или долгосрочные и не слишком конкретные задачи (Мексика и Колумбия установили опытным путем, что ограничение влияния региональных «тяжеловесов», Бразилии и Аргентины, проще всего обеспечить посредством нового торгового объединения, известного как Тихоокеанский альянс, которое в настоящее время исключает Бразилию и Буэнос-Айрес). Эти страны используют геоэкономику способами, которые варьируются в диапазоне от позитивных, призванных «обольщать» (например, крупных экспортно-импортных сделок или инвестиций, приуроченных к тем или иным дипломатическим кампаниям), до карательных, призванных устрашать (к примеру, кибератак на банковскую систему враждебного государства).

Среди недемократических стран (возможно, и не только среди них) тенденция прибегать к тем или иным, зачастую принудительным геоэкономическим мерам может объясняться невозможностью использования других, более предпочтительных геоэкономических вариантов. Тот факт, что данным режимам не удается убедить своих соседей, почти постоянно пребывающих настороже, в пользе полноценной экономической интеграции, основанной на взаимовыгодных соглашениях, означает, что они вынуждены обращаться к иным стратегиям. Москва и Пекин, в идеале, не отказались бы повторить, вероятно, успех Европейского союза в деле формирования коалиций, но «отношения между авторитарными режимами опираются на угнетение и подчинение, а не на компромисс», как говорилось в одной статье[91]. Евразийский союз президента Владимира Путина вряд ли бы состоялся в его нынешнем виде, не подкрепляй его гарантированная «принудительная» финансовая мощь Российского государства. По некоторым оценкам, поддержка режима Лукашенко в Беларуси стоит России от 7 до 12 миллиардов долларов ежегодно, а периодические угрозы Лукашенко выйти из Евразийского союза, как правило, оборачиваются дополнительной экономической помощью со стороны России. Президент Киргизии Алмазбек Атамбаев и вовсе оказался чрезвычайно способным учеником: он быстро усвоил механику геоэкономических методов Москвы и потребовал от России кредит на 200 миллионов долларов в дополнение к торговым и экономическим преференциям; не получив того, на что рассчитывал, в полном объеме, Атамбаев отложил вступление своей страны в Евразийский союз[92].

Если возвращение геоэкономики объясняется отчасти ее популярностью среди развивающихся стран, возникает вопрос, что в ней такого привлекательного для них? Вполне возможно, все дело в отсутствии перспективных альтернатив. Логика соперничества с США в крупномасштабной войне становится все менее насущной (особенно для государственных структур и особенно в контексте сценариев сухопутной войны). Стоит лишь оценить, как другие страны подходят к измерению собственных военных возможностей: никто не пытается хотя бы оспорить американское военное превосходство, что называется, в комплексе. Как правило, эти страны стремятся ограничить желание США добиться одностороннего доминирования в конкретном региональном пространстве (то же касается и отношения к нарастанию военного могущества Китая). Словом, театр соперничества существенным образом изменился.

Даже если находились страны, бросавшие Соединенным Штатам военный вызов, особняком стоит вопрос о том, являются ли сегодняшние вызовы безопасности наилучшим «фоном» для применения военных инструментов. Американские инвестиции в оборону и безопасность значительно выросли за последнее десятилетие, но военное вмешательство приносит результат все реже и реже: Америка потратила на Ирак столько же, сколько потратила на Вьетнам, но спустя десять лет с американского вторжения в Ирак будущее этой страны по-прежнему видится, мягко говоря, туманным. Вдобавок воинствующий исламский экстремизм в Ираке явно пребывает на подъеме с 2009 года. Исследователь из Гарвардского университета Линда Билмес пишет, что войны в Ираке и Афганистане в конечном счете обошлись американским налогоплательщикам в сумму от 4 до 6 триллионов долларов[93]. При этом в Афганистане талибы совершенно очевидно вновь возвращаются к власти[94]. Да, Соединенные Штаты сумели существенно ослабить оперативный потенциал ядра «Аль-Каиды», но союзники этих боевиков, наряду с джихадистскими организациями, которые действуют самостоятельно, хотя и симпатизируют заявленной миссии террористов, сохранили свою боеспособность[95].

Некоторые скептики, несомненно, станут приводить в пример военные кризисы, чтобы подчеркнуть, что вопреки возрождению геоэкономики военная сила по-прежнему, как говорится, в моде. Многие расценивают вторжение России в Грузию в 2008 году в качестве доказательства того, что надежды на переход от геополитики к геоэкономике были иллюзорными. Роберт Каган объяснял, что «многие на Западе до сих пор хотят верить, будто в мире наступила эпоха геоэкономики. Но, как сказал один шведский аналитик, мы всего-навсего вступили в новую эру геополитики, и не нужно притворяться»[96].

Бинарная конструкция Кагана (восприятие геоэкономических «мускулов» как своего рода комбинации нулевой суммы с военной мощью) принципиально ошибочна. То же самое следует сказать о тех исследователях, которые пытаются извлечь аналогичные уроки из современных военных сценариев, наподобие реализуемого в Крыму или вроде пока подразумеваемых (уже упоминавшийся военно-морской потенциал Китая). Утверждать, что государства все чаще и чаще прибегают к экономическим методам достижения своих геополитических целей, отнюдь не означает, будто потенциальное использование военной силы утратило значение важной составляющей в стратегиях многих государств по достижению геополитических целей.

Однако военная сила перестала быть ведущим инструментом (и даже одним из ведущих). Сегодня именно экономические факторы побуждают государства проводить более традиционную геополитику или удерживают их от проведения такой геополитики. Возьмем, как пример, реакцию США и ЕС на российское вторжение на Украину: Кремль «показал, что былые союзы вроде ЕС и НАТО в двадцать первом столетии значат меньше, нежели новые торговые связи, налаженные им с условно „западными“ компаниями наподобие „Бритиш петролеум“, „Экксон“, „Мерседес“ и БАСФ»[97]. Укрепление китайского напора свидетельствует о том, что Китай, вероятно, заключает такие же сделки в ущерб коммерческим интересам США в Азии[98].

Понимание того, когда и как действует современная геоэкономика, требует восприятия этой дисциплины как неразрывно связанной с традиционным военно-дипломатическим подходом к внешней политике. В самом деле, многие критические замечания в адрес отдельных геоэкономических инструментов – особенно санкций – позволяют сделать вывод, что данные инструменты неэффективны именно благодаря непониманию указанной связи. Проблема не нова. Современные дискуссии в политических кругах США и Европы относительно «адекватного» наказания России за недавнюю территориальную агрессию находят, например, поразительные параллели в дискуссиях накануне Второй мировой войны. Когда Италия Муссолини аннексировала Абиссинию (нынешнюю Эфиопию) в 1935 году, Соединенные Штаты и Великобритания мучительно долго обдумывали свой ответ. «Британский премьер-министр Болдуин заметил с некоторым сожалением, что любые санкции, которые, вероятно, сработают, наверняка приведут к войне, – вспоминал Генри Киссинджер. – Вот и конкретный пример, опровергающий мнение, будто экономические санкции являются альтернативой военному противостоянию агрессии»[99]. Впрочем, по мнению историка Алана Добсона, «Италия не могла победить Францию с Великобританией – или любую из этих стран по отдельности, но опасность справедливого возмездия следовало наглядно растолковать. Если бы экономические санкции ввели иначе… и были бы поданы как ясное предупреждение о неизбежном применении военной силы Францией и Великобританией, современная история могла оказаться совсем другой»[100]. Иными словами, более агрессивные санкции могли бы подействовать, но они бы не подействовали в качестве отдельного геоэкономического инструмента, не связанного с прочими аспектами управления государством[101].

Второй фактор возрождения геоэкономики состоит в том, что, по сравнению с предыдущими эпохами, те государства, которые наиболее склонны к экономическому проецированию своего влияния, сегодня обладают куда большими ресурсами в их непосредственном распоряжении. Во многом перед нами история современного возрождения государственного капитализма[102]. Подобно геоэкономике, государственный капитализм отнюдь не нов, но переживает сегодня очевидное возрождение. Правительства, а не частные акционеры, владеют ныне тринадцатью крупнейшими в мире нефтяными и газовыми компаниями, и государства контролируют 75 процентов мировых энергетических запасов[103]. С 2004 по 2009 год не менее 120 государственных компаний дебютировали в списке крупнейших компаний мира по версии журнала «Форбс», а 250 частных компаний покинули этот список[104]. По данным 2013 года, предприятия с государственной поддержкой занимают 80 процентов китайского фондового рынка, 62 процента рынка России и 38 процентов рынка Бразилии, – а с 2005 года эти компании обеспечили больше половины пятнадцати крупнейших первичных публичных размещений в мировом масштабе[105]. Минимум треть прямых иностранных инвестиций в развивающихся странах с 2003 по 2010 год сделана государственными компаниями[106]. Правительства сегодня выступают ведущими игроками на ряде важнейших мировых рынков облигаций. В начале 2000-х годов в мире имелось около 2 триллионов долларов резерва; по состоянию на середину 2015 года, объем резервов в общей сложности превышает 11 триллионов долларов, и суверенные фонды, или фонды национального благосостояния, – данный термин появился в 2005 году – владеют дополнительными активами на сумму от 3 до 5,9 триллиона долларов. (По некоторым прогнозам, эта сумма может вырасти до 10 триллионов долларов к концу текущего десятилетия[107].) Резервы развивающихся стран тоже выросли – с немногим более 700 миллиардов долларов в 2000 году до примерно 7,5 триллиона долларов в 2015 году, и эта цифра значительно превышает уровень резервов, необходимый для обеспечения импорта[108].

Во многих сферах, от основных отраслей промышленности до рынков акций и облигаций, от распределения потоков капитала до прямых иностранных инвестиций, сила государства становится все более зримой. Кроме того, сохраняющаяся картина действия более крупных структурных факторов – например, положительное сальдо торгового баланса в Азии и высокие цены на сырье – позволяет предположить, что государственная казна останется полной (несмотря на волатильность цен на нефть, свойственную 2014–2015 годам)[109]. Финансовый кризис, начавшийся в 2008 году, почти не повлиял на эти структурные факторы и не изменил политический статус-кво в таких оплотах государственного капитализма, как Китай, Россия и Совет сотрудничества стран Персидского залива. Наоборот, он укрепил позиции лидеров, и без того скептически настроенных по отношению к базовым экономическим, дипломатическим и стратегическим возможностям США.

Появление этого нового поколения государственных капиталистов – существенно более многочисленного, богатого, глобалистского, менее демократического и более комплексного, нежели их предшественники, – ставит важные вопросы перед внешней политикой США. Например, единственной демократией в десятке крупнейших в мире суверенных фондов благосостояния является Норвегия[110]. Концентрация такого богатства и таких рычагов экономического влияния в руках государства предлагает подобным правительствам новые источники власти и новые инструменты внешней политики. Сегодняшние государственные капиталисты выходят на рынки напрямую, порой «формируя эти рынки не только для прибыли, – как заметила бывший госсекретарь США Хиллари Клинтон, – но и для укрепления и применения власти от имени государства»[111]. В данных условиях хотелось бы видеть более внятное и очевидное осмысление правительством США роли геоэкономических инструментов.

Третий фактор, объясняющий возрождение геоэкономики, меньше связан с текущими моделями поведения государств и больше – с переменами на самих мировых рынках. Примечательно, что нынешние рынки – более «глубокие», быстрые, управляемые и интегрированные, чем когда-либо прежде, – оказывают существенное влияние на внешнеполитические решения и результаты, одновременно заставляя обращать пристальное внимания на экономические критерии. Если отвлечься от того факта, что государства все чаще используют экономические инструменты для достижения позитивных геополитических результатов, следует отметить, что рыночные силы и экономические тренды сами по себе диктуют стратегические решения по наиболее важным вопросам национальных интересов США. Судьба Европейского союза – пожалуй, величайшего достижения западной внешней политики двадцатого столетия и ближайшего внешнеполитического партнера США – в последние четыре года оставалась заложницей колебаний на рынках облигаций ничуть не меньше, чем от политической воли европейских столиц[112]. Способность Египта (и, следовательно, всего региона) обеспечить переход от хаоса к стабильности во многом зависит от экономических успехов. В самом деле, даже условия военного вмешательства США в дела Ближнего Востока могут кардинально измениться в следующем десятилетии благодаря сланцевой энергетической революции в Северной Америке[113].

Остановимся чуть подробнее на этом последнем североамериканском примере: по данным геологической разведки, извлекаемые запасы газа увеличились более чем на 680 процентов по сравнению с 2006 годом, а производство сланцевой нефти (СН) выросло в полтора раза с 2007 по 2012 год[114]. По мере роста добычи СН в Америке и сокращения импорта нефти страны Западной и Северной Африки и Ближнего Востока вынуждены переориентировать свой экспорт на Китай. Вследствие «перекраивания» современных торговых путей должна измениться и внешняя политика этих стран-производителей энергии. Если производство в США в конечном счете достигнет верхней границы прогнозов (14–15 миллионов баррелей нефти ежедневно), мировой рынок нефти подвергнется коренной трансформации. Лелеемая Организацией стран-экспортеров нефти (ОПЕК) возможность поддерживать стоимость барреля на уровне 90–110 долларов изрядно ослабнет – если не исчезнет вовсе. Звучит действительно неплохо, однако сближение рыночной цены и себестоимости барреля нефти при этом не будет безусловно выгодным для геополитических интересов США. Хотя некоторые страны, зависящие от нефтяных доходов как основного источника государственных финансов, традиционно недружелюбны к интересам США (речь об Иране, России и Венесуэле), другие считаются дружественными: это, например, Саудовская Аравия, Мексика, Норвегия и (все больше) Вьетнам.

Энергетическая революция приносит новые рабочие места и производства и возвращает капитальные инвестиции в США, но сможет ли Америка воспользоваться укреплением своего экономического могущества для усиления своего лидерства в мире – или решит отступить? Станут ли США защищать всеобщее достояние – в частности, морские пути – столь же усердно, если перестанут быть основным мировым импортером нефти? Захотят ли они использовать свой статус энергетической сверхдержавы в качестве инструмента геополитики? Америка, которая купается в сланцевом газе и нефти, сможет применять энергию как геоэкономической инструмент укрепления влияния во всем мире (см. подробнее в главе 8) – но захочет ли?

Как геоэкономика меняет международную систему?

Современное возрождение геоэкономики, ныне заметное в глобальном масштабе, подразумевает серьезные, структурные изменения самой логики и тактики внешней политики. Иногда вполне достаточно просто поиграть геоэкономическими «мускулами» для достижения геополитических целей – вспомним о 12 миллиардах долларов, которые поступили в Египет из стран Персидского залива в течение нескольких недель после отстранения от власти бывшего президента Мурси[115]. Однако зачастую эти изменения объясняются не сознательным следованием продуманной геоэкономической политике, а случайными совпадениями и их последствиями. Мы выделяем шесть способов, которыми геоэкономические инструменты и подходы изменяют нынешний геополитический ландшафт и, нередко, сами практики внешней политики.

Способ 1

Геоэкономическое государственное управление облегчает выбор новых вариантов политики.

Россия в 2014 году, даже с учетом значительного ослабления стоимости рубля, очень мало напоминала Россию десяти– или пятнадцатилетней давности. В 1998 году Москва располагала менее чем 15 миллионами долларов в государственных резервах и являлась получателем помощи по линии МВФ[116]. Но к 2008 году Россия накопила более 600 миллиардов резерва (выше более чем в сорок раз по сравнению с показателями 1998 года), что позволило Кремлю приступить к запугиванию своих соседей в Грузии и на Украине, а также (по крайней мере, на момент написания данной книги) более или менее успешно гасить любые рыночные колебания[117]. Сегодня ситуация полностью изменилась, и уже сама Россия выступает финансовым донором. Пожалуй, наиболее показательным примером служит выделение Москвой финансов для спасения слабеющего режима Януковича в конце 2013 года. Но гораздо чаще Кремль предлагает кредиты странам-членам ЕС – прежде всего «слабым звеньям» (Кипр, Греция и Венгрия, например), – причем выдвигает условия, явно рассчитанные на развал ЕС и ослабление связей единой Европы с Соединенными Штатами[118].

Более того, Москва теперь может обратиться за содействием к друзьям «с глубокими карманами», которые, пусть из сугубо тактических соображений, могут счесть полезным уберечь Россию от каких-либо экономических потрясений ради собственных геополитических целей. В Пекине в 1998-м или даже в 2004 году, возможно, не видели наличия финансовых ресурсов, достаточных для поддержки Москвы в стремлении последней «укоротить» США и ЕС, но Пекин 2016 года, похоже, располагает и финансами, и указанным желанием. Сразу после введения США и ЕС санкций против России последовал целый ряд энергетических, финансовых и военных сделок между Москвой и Пекином. В ответ на просьбу охарактеризовать эти сделки и пояснить, действительно ли они означают новый этап китайско-российского сотрудничества, посол России в США сообщил следующее: «Вы только поворачиваетесь к Азии, а мы уже повернулись»[119].

Иными словами, заново наполненная казна и готовность использовать эти средства в рамках геополитики расширяет выбор государства и может открыть новые возможности для маневра у правительств стран, традиционно не слишком расположенных к США (Ангола, Эквадор, Гвинея, Венесуэла, Зимбабве – это лишь свежие примеры), что способствует принятию ими решений, идущих вразрез с национальными интересами США, без почти аналогичных негативных последствий для себя[120]. Для Эквадора и Гвинеи китайские кредиты служат своего рода гарантией отсутствия рыночного наказания за плохое поведение. Китайские кредиты (по процентной ставке примерно на 3 % ниже рынка) позволили Эквадору отказаться от заимствования средств на международных кредитных рынках в 2012 году, как сообщил президент Рафаэль Корреа в феврале 2012 года; тем самым страна обрела возможность совершать политические шаги наподобие предоставления убежища основателю «Викиликс» Джулиану Ассанжу[121]. В Гвинее в 2010 году, всего через пятнадцать дней после того, как солдаты расстреляли 157 сторонников демократии, правительство подписало контракт на 7 миллиардов с китайским горно-обогатительным государственным предприятием[122].

Осенью 2011 года Катар приобрел национальную авиакомпанию Ирана «Иран эйр», которая сильно пострадала от санкций ООН и не могла закупать необходимые запчасти. Государственные «Катарские авиалинии», широко признанные как один из эффективнейших дипломатических инструментов страны, поспешили предложить свои услуги Тегерану в качестве средства обойти санкции[123]. «Разрешить Катару или любой другой стране выполнять полеты по некоторым нашим внутренним направлениям значит ослабить давление санкций; это разумная политика в текущих условиях», – заявил иранский депутат Али Акбар Моханджуги после того, как Иран и Катар заключили эту сделку[124]. Разумеется, как это часто происходит с катарскими инвестициями, сделка была составлена так, чтобы распространить стратегическое влияние Катара на былых друзей в Тегеране, то есть на руководство одного из важнейших геополитических игроков региона. «Крошечная страна будет выполнять внутренние полеты в Иране, – заметил Камран Дадхах, проживающий в США профессор, специалист по экономике Ближнего Востока. – В результате сделки все действия иранцев и их рабочие места фактически окажутся под контролем другой страны»[125].

Способ 2

Геоэкономика позволяет государствам использовать новые инструменты внешней политики, частично недоступные США и другим западным странам.

Помимо расширения пространства политического выбора, некоторые государства обнаружили, что новые геоэкономические инструменты доступны для них, а Соединенные Штаты и другие западные страны не могут эти инструменты применять. Когда председатель КНР Си Цзиньпин посетил Россию в марте 2013 года, он призвал к более тесному сотрудничеству между двумя странами. В качестве жеста доброй воли он предложил китайский кредит российской нефтяной компании «Роснефть» в размере 2 миллиардов долларов; этот кредит будет погашаться поставками нефти в Китай на протяжении двадцати пяти лет. А когда президент Бразилии Дилма Руссеф прибыла в Пекин со своим первым официальным визитом в Китай в апреле 2011 года, председатель КНР Ху Цзиньтао, ради укрепления дипломатических связей с Бразилией, предложил заказать у Бразилии тридцать авиалайнеров «Эмбраер» (и еще пять опционально) для трех китайских государственных авиакомпаний[126]. Один наблюдатель отметил, что «подобного рода подарок правительство США или Японии просто не способно сделать – „Ниппон эйр“ или „Юнайтед эйрлайнс“ не поспешат закупить самолеты, выбранные по дипломатическим соображениям, и не объявят о сделке в дату подписания дипломатического соглашения»[127].

Кроме того, особенно в случае принудительного применения, нынешняя геоэкономика как будто сбивает с толку западные правительства, замедляя их способность реагировать. Европа и Япония, ближайшие партнеры Америки в сфере национальной безопасности, столкнулись с образчиками использования откровенно принудительных геоэкономических методов. Но в обоих случаях эти союзники США нашли возможность дать относительно эффективный и единый ответ – будь то на экономический шантаж Украины Россией или на тактику экономического принуждения со стороны Китая на Дальнем Востоке, включая Японию. Напряженность в отношениях между США и ЕС вследствие кажущейся неспособности дать согласованный коллективный геоэкономический ответ между тем негативно сказалась на отношениях Америки и Европы, обнажив противоречия (едва ли не экзистенциальные) в оценке того, какая внешняя политика ЕС покажется реалистичной Вашингтону[128].

Способ 3

Некоторые государства начинают применять геоэкономические инструменты, и это может изменить не только природу дипломатии, но и ситуацию на рынках.

В 2008 году базирующийся в Южной Африке «Стэндард банк» продал 20 процентов своих акций государственному Промышленному и коммерческому банку Китая (ПКБК), рассчитывая тем самым оптимизировать глобальные операции и переориентироваться на Африку благодаря расширению сотрудничества[129]. Но результаты сделки оказались противоположными ожиданиям. Помимо ущерба деловой репутации, вследствие мошеннических действий ПКБК с китайскими товарами, убытки «Стэндард банка» в 2010 году достигли 114,3 миллиона долларов[130]. Отвечая несколько лет спустя на вопрос, почему сделка не оправдала ожиданий, Мартин Дэвис из «Фронтир эдвайзори», исследовательского центра в Йоханнесбурге, объяснил, что для регионов (наподобие Африки), где преобладают сделки с активным участием государств, коммерческое взаимодействие без дипломатического согласования может быть фатальным[131]. По мере того как государства все увереннее обозначают свое присутствие на рынках, дискуссии, прежде не выходившие за пределы корпоративных конференц-залов, переносятся в помещения для дипломатических переговоров, и в итоге частные (причем нередко западные) компании несут потери.

Крупные сделки больше не проводятся исключительно по деловым критериям. Если вспомнить, например, закупку Китаем бразильских самолетов «Эмбраер», можно предположить, что любое, сколь угодно выгодное предложение от компании «Боинг» или «Эйрбас» не помешало бы стремлению китайских лидеров ознаменовать этой сделкой визит президента Бразилии и укрепление связей между двумя странами БРИКС. Другой пример: Аргентина и Китай несколько лет назад затеяли спор, который начался с решения Аргентины ввести новые налоги на товары с низкой добавленной стоимостью; этот шаг широко трактовался как направленный против Китая. Спор быстро перерос в конфликт, поскольку Пекин отреагировал запретом на импорт аргентинской говядины из-за якобы опасности заражения некой болезнью. В итоге Аргентина уступила первой, отменив новые налоги. Но пока Аргентина не заключила ряд контрактов с китайскими государственными предприятиями, в том числе на реализацию крупного проекта в области железнодорожного строительства, Китай сохранял эмбарго на поставки аргентинской говядины по соображениям «общественной безопасности»[132]. Поскольку целью аргентинских чиновников, заключавших эти контракты, было «умаслить» Китай, а не добиться максимально выгодного экономического результата, итоговые сделки больше диктовались принудительным мерами, чем рыночной логикой, и потому контракты достались нескольким «избранным» фирмам.

Выступая участниками сделок, государства демонстрируют готовность использовать инструменты, которые можно назвать сугубо суверенными: это ложные налоговые платежи, принудительно учреждаемые совместные предприятия, полицейские рейды, государственные секреты и даже лишение свободы. В 2007 году фонд «Эрмитаж капитал» (крупнейший в России фонд прямых инвестиций с значительным присутствием на мировых рынках) выплатил более 230 миллионов долларов по сфабрикованным налоговым недоимкам[133]. Менее года спустя нефтяная транснациональная корпорация «Бритиш петролеум» лишилась более 1 миллиарда долларов, когда совместному предприятию «ТНК-БП», где «БП» выступала партнером, пригрозили отобрать лицензию на гигантское Ковыктинское месторождение в Восточной Сибири; «БП» пришлось продать контрольный пакет акций (около 63 процентов) государственной российской компании «Газпром»[134]. Другая контролируемая государством компания, «Роснефть», сообщила в октябре 2012 года, что приобрела все активы компании «ТНК-БП» за 61 миллиард долларов, выплаченных государству; аналитики характеризовали эту сделку как не имеющую никакой экономической логики. Экономист Андерс Аслунд сказал: «Сильнее всего заботит то, что „ТНК-БП“, хорошо управляемая и успешная нефтяная компания, может быть национализирована по простой причине внутрикремлевских интриг»[135].

Там, где деловые операции проводятся на условиях, далеко выступающих за рамки чисто рыночной логики прибыльности, возникает международная коммерция, принципиально недоступная частным фирмам; вдобавок она порождает новый фронт дипломатии, который, к лучшему или худшему, исключает участие многих стран, в том числе Соединенных Штатов.

В наиболее показательных случаях подобные геоэкономические сделки могут изменять рынки целиком, особенно в стратегически важных отраслях. Возьмем, к примеру, энергетику. Китайская энергетическая уязвимость представляет собой угрозу национальный безопасности, которую Пекин стремится ослабить своими международными инвестициями в энергетику; это общепризнанный факт. Когда действиями руководит такая геоэкономическая логика, она может побуждать к сделкам, совершенно непредставимым с коммерческой точки зрения. Некоторые страны во главе с Пекином предпочитают не искать лучшую цену на открытых рынках, а добиваться долгосрочных поставок посредством государственных контрактов с другими правительствами – и, как правило, подчиняют все аспекты национального могущества этому стремлению добиться наилучших условий[136]. Тот факт, что Китай, возможно, не сумеет удовлетворить внутренний спрос при реализации военного сценария, говорит Розмари Келаник, эксперт по вопросам энергетики в университете Джорджа Вашингтона, «проливает новый свет на китайские инициативы „поиска“ ради обеспечения страны нефтепродуктами за счет нефтяных контрактов и тесных связей с экспортерами нефти наподобие Саудовской Аравии»[137].

В некоторых случаях подобное предпочтение, отдаваемое государственным сделкам, может оказывать непреднамеренное влияние и подталкивать другие страны к «оборонительной национализации» – или, по крайней мере, обеспечивать предлог для осуществления уже принятых программ национализации. Возрождение энергетического сектора Украины, как считает ряд специалистов, необходимо «для защиты независимости страны от могущественного и хищного поставщика энергии по соседству»[138]. А в середине 2012 года правительство Аргентины решило национализировать аргентинские активы испанской энергетической компании «Репсол» из-за слухов о том, что эта компания ведет переговоры с китайской государственной нефтяной компанией «Синопек»[139]. Данная тенденция представляет собой фундаментальный вызов сложившимся представлениям о том, как функционируют мировые рынки сырьевых товаров, и приобретает куда более важное геополитическое значение, нежели на протяжении последних нескольких десятилетий[140].

Способ 4

Геополитически мотивированные сделки могут стать важными факторами внешней политики конкретного государства.

Серия стратегических инвестиций, предпринятых Китаем в Африке, оказалась весьма удачной. Премьер Госсовета КНР Ли Кэцян объявил в ходе своего африканского визита в апреле 2014 года, что Пекин намерен расширить существующую кредитную линию для ряда государств Африки с текущих 10 миллиардов долларов до 30 миллиардов долларов[141]. За многими из этих инвестиций скрывались важные цели развития[142]. Нередко фактически выделенные суммы отличались в меньшую сторону от заявленных, но все равно были значительными. Когда эти инвестиции поступали в слабые недемократические государства, указанные суммы сами по себе начинали оказывать влияние на внешнеполитическую ориентацию конкретной страны и восприятие национальных интересов ее правительством. Другими словами, средства почти мгновенно сливались с целями. Несмотря на декларируемую политику невмешательства, Пекин в последние годы непосредственно воздействовал на внутренние политические процессы в ряде стран-получателей китайских инвестиций, в том числе на процессы в Зимбабве, Судане и Венесуэле[143]. Можно ли считать эти инвестиции фактором, напрямую мотивирующим военную модернизацию Китая, или они лишь укрепляли позиции тех членов руководства Коммунистической партии КНР, которые уже давно призывали к подобным «приоритетным» расходам? Так или иначе, наращивание военной мощи Китая обеспечивается инвестициями в ресурсы за рубежом[144].

Судан представляет собою, пожалуй, самый наглядный пример. Будучи страной-импортером нефти до китайских инвестиций, которые стимулировали развитие нефтяной промышленности, Судан сегодня получает около 2 миллиардов долларов в год от продажи нефти, и половина этого дохода поступает из Китая. Прежде чем Южный Судан был официально признан независимым государством в 2011 году, почти 80 процентов доходов от продажи суданской нефти шли на закупку оружия для борьбы с сепаратистами на юге[145].

При помощи Китая правительство Судана построило три оружейных завода поблизости от Хартума. Китай перебросил примерно 4000 своих военнослужащих в Южный Судан для охраны нефтепровода и подтвердил намерение усилить военное сотрудничество и торговлю с Эфиопией, Либерией, Нигерией и Суданом. Тем самым Пекин нашел выход из тупика, в котором находился Совет безопасности ООН, пытавшийся урегулировать разгул насилия в восточной части Судана. Вдобавок Китай существенно увеличил свое участие в миротворческих операциях ООН, направив в 2014 году более 2000 солдат и офицеров для десяти миротворческих миссий. Благодаря этому Китай стал не просто крупнейшим торговым партнером Африки, но и основным поставщиком миротворцев для Африки среди всех постоянных членов Совета безопасности ООН[146].

Если забыть о наращивании военной мощи Китая, эти вложения финансовых ресурсов в поддержку не слишком, мягко говоря, платежеспособных режимов заставляют задаться вопросом, как Китай будет реагировать, если какая-либо из этих инвестиций окажется неудачной. Учитывая плохую кредитную историю многих из перечисленных стран, вряд ли Китай застрахован от рисков экспроприации или дефолта серьезнее других суверенных кредиторов. И далеко не очевидно, что Пекин всегда правильно оценивает собственные риски[147].

Согласно исследованию, опубликованному осенью 2013 года корпорацией «РЭНД», Пекин склонен требовать с «находящихся под финансовым давлением заемщиков… уступок или преференций, например, особых льготных условий для китайских инвесторов или расширения возможностей и сфер деятельности Института Конфуция, отделения которого по всему миру пропагандируют понимание китайской культуры и китайского языка. Прочие уступки, связанные со списанием долгов, продлением кредитов или с повторными займами, могут сводиться к требованию свободного захода в стратегически важный порт и к заправке кораблей Народно-освободительной армии Китая, а также к требованию права на посадку воздушных судов этой НОАК»[148].

Серьезное испытание ожидало Китай в январе 2012 года, когда нефтяной спор между Суданом и Южным Суданом побудил правительство Южного Судана приостановить добычу нефти и выслать из страны главу крупной китайской государственной нефтяной компании за «отказ от сотрудничества». На кону стояли значительные объемы поставок и немалые инвестиции (на долю Китая приходилось 82 процента нефтяного экспорта Южного Судана), и потому Китай не мог избежать «чрезмерного втягивания в разгоравшийся конфликт между севером и югом»[149]. Посланник Пекина по делам Африки Лю Гуйцзинь прибыл на место улаживать кризис; он предупредил, что, если стороны не смогут достичь примирения, «пострадает весь регион, последствия будут весьма тяжелыми»[150].

Подобные авантюрные сделки могут оказаться позитивными и вынудят Пекин вести более конструктивную, более практичную дипломатию в кризисных ситуациях. Очевидно, что Пекину становится все сложнее придерживаться принципа невмешательства в качестве основополагающего условия своей внешней политики.

Способ 5

Многие контракты, нередко заключаемые между автократами и призванные укрепить положение соответствующих режимов, часто оказываются эффективными.

Сделки, особенно дурно пахнущие, проще заключать между автократами, не обремененными теми условностями и обязанностями, какие ограничивают деятельность лидеров демократических стран. В этих случаях вполне возможно финансирование важных политических целей. В начале 2012 года, когда действующий президент Венесуэлы Уго Чавес готовился к президентским выборам, венесуэльская государственная нефтяная компания PDVSA приняла обеспеченный нефтью кредит в размере 1,5 миллиарда долларов от китайского государственного банка ПКБК на жилищное строительство (исполнителем по контракту выступала крупнейшая китайская государственная инвестиционная компания CITIC). Данные проекты рассматривались Каракасом как важный элемент предвыборной кампании Чавеса. Более того, компания PDVSA влезла в долги ради выполнения обещаний Чавеса по реализации социальных программ, заимствуя на мировых рынках по высоким ставкам. Долг вырос на 40 процентов только в 2011 году (до 34,9 миллиарда долларов)[151].

Те же схемы обнаруживаются в других странах, где Китай и Россия поддерживают автократические режимы, враждебные Западу; это касается Беларуси, Узбекистана, Северной Кореи, Зимбабве, Судана, Анголы – и до недавнего времени относилось к Бирме. Подобные сделки и прочие формы поддержки явно диктуются материальными интересами, будь то потребность Китая в нефти или зависимость России от продажи обычных вооружений и ядерных реакторов в качестве важных источников государственного дохода. Некоторые аналитики считают, что поддержка Россией и Китаем недемократических стран определяется (в большей или меньшей степени) сугубо материальными факторами; это вряд ли делает Китай или Россию уникальными, поскольку Эфиопия, к примеру, в течение многих лет принадлежала к числу основных получателей американской финансовой помощи. Другие аналитики мыслят шире. «Защищая эти правительства от давления либерального Запада, – объяснял Роберт Каган десять лет назад, – автократии отстаивают собственные фундаментальные интересы»[152].

Изучение мотиваций упускает кое-что важное. Независимо от того, какова природа этих сделок, факт в том, что некоторые ведущие практики геоэкономики, например (но не только), Россия и Китай, также являются наиболее значимыми бизнес-партнерами и источниками финансирования ряда наиболее одиозных мировых автократий – как правило, способствуя укреплению внутриполитической силы этих режимов. Китай, обеспокоенный доступом к нефти в случае конфронтации с США, стремится наладить прочные отношения с правительствами Венесуэлы, Судана, Анголы, пребывающими в немилости у Запада, и развивает связи с бывшими военными диктаторами Бирмы в обмен на доступ к портовым сооружениям[153]. А поскольку Китайская Народная Республика постоянно добивается новых голосов в ООН в пользу своей позиции по Тайваню и Японии, Пекину вполне резонно обхаживать лидеров вроде президента Зимбабве Роберта Мугабе, очередного автократа, оппонирующего Западу[154]. Разумеется, мало кто из этих стран может считаться полноценным союзником. Но, не относясь к демократиям, Китай и Россия имеют значимые общие интересы по отношению друг к другу и к прочим автократиям, – интересы, которые, вновь цитируя Кагана, «находятся под угрозой в эпоху истинного утверждения либерализма. Никто не должен удивляться, если со временем сложится неформальная лига диктаторов, поддерживаемая и защищаемая Москвой и Пекином»[155].

Способ 6

Прежде существовавшие конфликты безопасности и экономическая напряженность способствуют взаимоусугублению в большей степени, чем в предыдущие эпохи.

Как отмечалось выше, государства все чаще предпочитают поигрывать геополитическими «мускулами» экономически – то есть прибегают к геоэкономическим подходам. Это не исключает демонстрации военной мощи, что показали недавнее вторжение России в Грузию (2008) и в Крым (2014) и китайская агрессия в Южно– и Восточно-Китайском морях, не говоря уже об американских кампаниях в Ираке и Афганистане. Но все чаще государства стремятся уладить внешнеполитические разногласия экономическими методами, будь то запрет экспорта ключевых сырьевых товаров или кибератаки на банковский сектор страны-соперника. Когда подобное случается, это означает, что экономическая напряженность и проблемы безопасности взаимно усугубляются. Случаи, когда экономические факторы определяют силовые противостояния – доступ к критически важным ресурсам является основным примером, – широко известны. Однако все чаще вызовы безопасности, сами по себе не обладающие значимым экономическим потенциалом, приводят к экономическим потрясениям.

Это особенно верно для Восточной Азии. Одно из возможных объяснений растущей напряженности в регионе заключается в восприятии Китаем собственного экономического могущества, а именно в убежденности в том, что Соединенные Штаты Америки, Япония и Корея сегодня слишком экономически зависимы от Китая, чтобы решительно противодействовать посягательствам последнего на существующие договоренности в сфере безопасности; такая версия часто озвучивается западными СМИ. Это, в свою очередь, стимулирует более агрессивное поведение. Некоторые аналитики поэтому считают ранние попытки Китая нарушить азиатский статус-кво в 2009 году – на фоне крупнейшего за семьдесят лет финансового кризиса – далеко не просто совпадением[156].

Невозможно спрогнозировать, чем обернутся эти тренды. Многое будет зависеть от того, как Соединенные Штаты, будучи признанным мировым лидером, осознают данные вызовы и как отреагируют на них. Скорее всего, на осознание повлияет, вероятно, тот факт, что, хотя многие государства «перепрофилируют» экономические инструменты для достижения геополитических выгод, сами США движутся в обратном направлении. Верно, что Вашингтон проводит более активную внешнюю политику на международной экономической арене, но он поступает так по причинам, которые гораздо теснее связаны с экономическим благополучием Соединенных Штатов, чем с геополитическими результатами. В США налицо растущее (и, на наш взгляд, обоснованное) признание того обстоятельства, что ныне – больше, чем когда-либо ранее, – внешняя политика США должна подразумевать экономическое возрождение дома. В самом деле, некоторые аналитики полагают, что в ближайшие десятилетия экономические показатели Америки будут расти и это важнее для геополитики, нежели обладание ядерным оружием или постоянное место в Совете безопасности ООН[157]. Отчасти тут можно наблюдать последствия того, как финансовые кризисы и порожденная ими экономическая нестабильность проникают в суть внешнеполитических дебатов[158]. Отчасти же перед нами поучительная история о том, как две продолжительные и дорогостоящие войны последнего десятилетия воздействовали на США и почему соображения о стоимости американского военного присутствия за рубежом так беспокоят творцов американской политики.

Укрепление конкурентоспособности США потребует кардинальных реформ американской дипломатии. Пусть рост интереса Америки к внешней политике как драйверу внутреннего экономического возрождения вполне обоснован, он не является заменой признанию повсеместного распространения геоэкономических методов государственного управления. Вашингтон по-прежнему должен учитывать, что остальной мир движется в противоположном направлении – в сторону использования экономических и финансовых инструментов для достижения геополитических целей. Конечно, компромиссы возможны. Но, как и в большинстве случаев, понять суть дела, в которое ты вовлечен, означает существенно повысить шансы на успех. В главе 3 мы рассмотрим основные инструменты геоэкономики и базовые переменные, определяющие эффективность их применения.

Глава третья

Основные геоэкономические инструменты наших дней

Если ограничиться одним коротким предложением… денежно-кредитная политика – это внешняя политика… я продолжаю считать, что сегодня это так в гораздо большей степени, чем раньше… Она не просто внутренняя политика, она также определяет политику внешнюю.

Гельмут Шмидт, бывший канцлер Германии

Уже не в первый раз геоэкономика начинает оказывать влияние на мировую геополитику, но обстоятельства кардинально изменились. По сравнению с предыдущими эпохами расцвета геоэкономики – многие аналитики относят к ним первые послевоенные годы, период плана Маршалла и начальные этапы холодной войны – нынешний мир выглядит совершенно иначе[159]. Ряда современных геоэкономических инструментов (скажем, кибератак) во времена Маршалла попросту не существовало. Другие, например, энергетическая политика, применялись и тогда, но сегодняшний мировой ландшафт принципиально отличается от тогдашнего, а потому и эти инструменты приобрели новые качества. Третьи инструменты, та же помощь в развитии, функционируют во многом так же, как это было в более ранние эпохи. При этом они привлекают новых важных игроков и демонстрируют новые измерения.

Сегодня – по крайней мере, в теории – геополитическое применение имеют семь экономических инструментов: торговая политика, инвестиционная политика, экономические и финансовые санкции, кибератаки, экономическая помощь в развитии, финансовая и денежно-кредитная политика, энергетика и сырье. Мы рассмотрим ниже каждый из этих инструментов по отдельности, снова оценивая сугубо геополитические, а не чисто экономические характеристики.

Они могут сильно разниться между собой, но все-таки логично рассматривать их в совокупности. При этом каждый инструмент обладает собственным набором стран-«практикантов» и соответствующих институтов, специфическими рычагами государственного контроля и факторами успеха, а также особым набором внешних «признаков» – и последствий для национальных интересов США.

Торговая политика

Торговля как геоэкономический инструмент традиционно реализовывалась и продолжает реализовываться через позитивные стимулы. Возьмем в качестве примера Особые промышленные зоны (ОПЗ) в Иордании и Египте. Созданные в рамках реализации кэмп-дэвидских мирных соглашений (этого знакового достижения американской геополитики), ОПЗ учреждались для того, чтобы соблазнить Иорданию – безуспешно, как выяснилось, – и привлечь ее к публичной поддержке кэмп-дэвидских соглашений и последующего мирного процесса[160].

При этом торговля как геоэкономический инструмент легко способна принимать более принудительные формы. Присмотримся, скажем, к наиболее показательным торговым шагам России с момента вступления этой страны во Всемирную торговую организацию (ВТО) в 2012 году. Как писал журнал «Экономист», «продуктовые эмбарго сделались распространенной формой политического давления России»[161]. В недавнем прошлом грузинские вина, украинские конфеты, таджикские орехи, литовские и даже американские молочные продукты и деятельность ресторанов «Макдоналдс» – все становилось жертвой внезапных запретов.

В годы накануне грузинской войны 2008 года главный санитарный инспектор России закрывал российский рынок для всей грузинской сельхозпродукции, включая вина и минеральную воду[162]. Торговая блокада стала жестче, когда Москва прекратила воздушное, железнодорожное, морское и автомобильное сообщение с Тбилиси, а также прервала почтовую связь[163]. Российское винное эмбарго было снято лишь летом 2013 года, и этот шаг ознаменовал готовность к двусторонней встрече в Праге. Президент Грузии Георгий Маргвелашвили озвучил желание его страны наладить более тесные связи с Европой[164]. Но маловероятно, что Грузия сумеет полноценно переориентироваться на западные рынки, поскольку Москва сохраняет все возможности в одностороннем порядке фактически разрушить грузинскую экономику своим вмешательством.

Россия далее применила ту же тактику в Молдове и на Украине в попытке помешать обеим странам подписать соглашения об ассоциации с Европейским союзом[165]. В июле 2012 года Россия остановила импорт ведущего украинского производителя кондитерских изделий – якобы в связи с выявлением канцерогенов в образцах продукции – и усилила таможенные проверки украинских товаров на границе, что, как сообщалось, обернулось потерей для Украины приблизительно 500 миллионов долларов[166]. Весной и летом 2014 года правительство Российской Федерации закрыло границу для основного потока автопоездов с Украины, тем самым вынудив прекратить работу ряда украинских предприятий в России. Еще, как и ожидалось, она повысила цену на природный газ в стремлении «пригасить» прозападный энтузиазм Киева, мечтавшего присоединиться к ЕС[167]. Кроме того, российские официальные лица открыто заявляли, что подписание соглашения с ЕС будет помехой для дальнейшей интеграции Украины с Евразийским таможенным союзом и заставит Россию ужесточить торговые ограничения[168].

В дополнение к применению агрессивных геоэкономических действий против Украины Россия также использовала этот конфликт для экономического давления на те страны ЕС, которые не одобряли ее политику в украинском вопросе. Спустя год после августовского (2014) эмбарго России на молочную продукцию ЕС европейские производители отчитались о 25-процентном снижении цен в результате сокращения спроса на их продукцию[169]. Расследование Нидерландами катастрофы рейса 17 авиакомпании «Малайзия эйрлайнс» над Украиной (комиссия пришла к выводу, что вина, как минимум, частично лежит на России) побудило Россию уничтожить огромное количество голландских цветов и сыров по распоряжению Кремля в августе 2015 года. Российские власти не скрывают политических мотивов своих экономических действий. «Принцип „Око за око“ очевиден, – объясняет Эндрю Крамер, московский корреспондент „Нью-Йорк таймс“. – Даже прокремлевские комментаторы перестали искать благовидные предлоги и стали открыто говорить, что сжигание цветов должно послужить предупреждением Нидерландам относительно торговых рисков в случае, если расследование продолжится в прежнем ключе, неблагоприятном для России»[170].

Помимо нанесения ощутимого удара по экономике Украины, геоэкономические меры Москвы прежде всего напомнили Украине (и другим странам региона) о последствиях отдаления от России и сближения с Евросоюзом; кроме того, эти меры укрепили положение России как регионального экономического гегемона; и они обозначили недовольство приближением Североатлантического альянса к границам России[171]. Столкнувшись с таким обилием российских угроз, Украина отказалась от планов подписать соглашение с Европейским союзом на саммите «Восточного партнерства» в ноябре 2013 года в Вильнюсе[172].

Этот отказ, как сообщило правительство Януковича, диктовался «интересами национальной безопасности Украины»[173]. Встреченное подавляющим большинством украинского населения как «разочарование… для ЕС и для украинского народа», это решение было воспринято политиками как временная победа президента Путина[174]. Москва же вынесла из событий уверенность в том, что умелое экономическое маневрирование способно принести серьезные геополитические результаты. Даже там, где результаты оказываются далеки от желаемого (реинтеграции Украины в обновленную международную сферу влияния президента Путина), последствия подобных мер могут оказаться дестабилизирующими и дорогостоящими – для США, для Европы и для всего мира.

Есть основания полагать, что с другими странами региона Москве будет договориться намного легче, чем с Украиной; а Киев по-прежнему рассчитывает на укрепление отношений с ЕС[175]. Президент Кыргызстана, чья страна признается следующим в списке президента Путина кандидатом в члены Евразийского экономического партнерства, ясно сформулировал свое затруднительное положение в декабре 2013 года: «У Украины выбор есть, а у нас, к сожалению, его нет»[176].

Российский повторный запрет 2013 года на импорт молдавских вин стал очередной попыткой через эмбарго на продукцию молдавских виноградников выкрутить руки руководству Молдовы в преддверии декларируемого подписания соглашения с ЕС[177]. В преддверии Вильнюсского саммита 2013 года Кремль также сделал ряд грозных заявлений о намерении прекратить поставки газа в Молдову и подвергнуть молдаван, работающих в России, дополнительным проверкам на право пребывания[178].

В конечном счете тактика Москвы не сработала; Республика Молдова подписала важное соглашение по укреплению связей с ЕС на саммите в Вильнюсе в 2013 году. При этом, несмотря на промежуточный успех Молдовы в Вильнюсе, кажется весьма сомнительным, что Украина, ее гигантский сосед, добьется того же самого. Без сотрудничества с Украиной молдаванам будет тяжело противостоять российскому давлению и попыткам воспрепятствовать евроинтеграции страны. Хотя прозападные политики заняли 55 из 101 места в молдавском парламенте на выборах в декабре 2014 года, они потеряли поддержку избирателей[179]. Страна по-прежнему не определилась в своем отношении к европейской интеграции, а премьер-министр Молдовы Юрие Лянкэ дал понять, что «мы не хотим быть заложниками Украины»[180].

Тот факт, что Россия столь дерзко и решительно использует принудительные торговые меры, причем почти сразу после собственного вступления в ВТО в 2012 году, говорит о некотором преувеличении Западом ценности и значимости своих институтов; как минимум, этот факт отражает недооценку расширяющегося применения и эффективности методов геоэкономического давления, даже на фоне западных альтернатив и институциональных ограничений. «Жесткая сила одолела мягкую на саммите в Вильнюсе», – пошутил один комментатор, имея в виду способ, каким Москва своей агрессивной тактикой обозначила пределы панъевропейского влияния ЕС[181]. Программа «Восточное партнерство» может считаться олицетворением усугубляющейся аллергии Брюсселя на традиционные методы безопасности и геополитики и знаменует движение в сторону экономической интеграции как инструмента укрепления стабильности и мира[182]. В политическом хаосе после саммита в Вильнюсе широко распространялось убеждение, что «Восточное партнерство», ключевая программа ЕС, фактически затерялась в «соперничестве геополитики и экономической модернизации»[183]. Налицо явное непонимание сути происходящего, которое представляло собой схватку двух проявлений геоэкономики – экономической притягательности ЕС и экономического диктата Москвы. При этом абсолютно унылая, если позволительно так выразиться, геоэкономика ЕС может трактоваться – и на самом деле воспринимается – как лишенная какого бы то ни было геополитического измерения; отсюда следует очевидный вывод: нынешняя геоэкономическая политика Евросоюза бессодержательна – во всяком случае, применительно к восточным соседям ЕС.

Возвращаясь к вопросу, поставленному в главе 1 – как возрождение геоэкономики изменило способы, которыми государства применяют военную силу? – можно сказать, что реакция России и ЕС на «Восточное партнерство» предлагает здесь любопытный фактический материал.

Инвестиционная политика

Тридцать лет назад 90 % всех трансграничных потоков обеспечивала торговля; в 2014 году 90 % потоков составили финансы[184]. Причем большая часть этих финансов имеет форму инвестиций – краткосрочных, гибких «портфельных», или долгосрочных, «прямых» инвестиций. С геоэкономической точки зрения инвестиции сегодня значат куда больше, чем в предыдущие эпохи, поскольку в наше время намного больше финансов курсирует между государствами – как в относительном, так и в абсолютном выражении.

Если отвлечься от вопроса о масштабах, модели инвестирования (так сказать, образцы капитализации капитала) тоже сильно отличаются. Двадцать лет назад Соединенные Штаты пользовались своим доминирующим положением в мире (некоторые даже рассуждали об «однозначном доминировании»): отсюда капитал происходил, сюда он перетекал и тут аккумулировался[185]. Но указанное доминирование ослабло по всем трем пунктам. Согласно глобальному индексу финансовых центров, продолжается финансовое возвышение Ближнего Востока, с Катаром во главе; Токио, Сеул и Шэньчжэнь демонстрируют куда более позитивную динамику, нежели соседние азиатские финансовые хабы[186]. Валовой приток капитала на развивающиеся рынки увеличился впятеро с начала 2000-х годов, по данным МВФ, и портфельные инвестиции составляют все большую и все более важную часть этого потока[187]. Финансирование по линии «Юг – Юг» тоже стремительно растет, его объем составляет приблизительно 1,9 триллиона долларов иностранных инвестиций в странах с развивающейся экономикой[188].

Вдобавок, если сравнивать с прошлым, государства сегодня напрямую владеют или контролируют значительную долю этих трансграничных инвестиций. Очевидно, что для стран-экспортеров сырья, будь то Россия, Бразилия или многие страны Персидского залива, данные активы издавна являлись источниками доходов и власти, слишком привлекательными, чтобы передавать их в частные руки. Но лишь благодаря резкому росту цен на сырьевые товары в последние годы эти потоки ресурсов обеспечили ту маржу (и то пополнение государственной казны), которая наблюдается сегодня.

Концентрация исходящих прямых иностранных инвестиций в руках государства ныне выходит далеко за пределы энергетического сектора. Государственные компании и государственные инвестиции во всех сферах деятельности прорываются за рубеж, и в некоторых случаях такой результат обеспечивается государственным финансированием[189]. Причем государствам принадлежат не только поставщики, но и множество потребителей этих потоков. Ярким примером может служить нарастающая потребность Китая в поставках энергоносителей. Подавляющее большинство сделок в области энергетики заключается Китаем с правительствами других стран. В итоге налицо увеличение числа сделок, которые подразумевают участие государственных контрагентов с обеих сторон, будь то соглашение между «Газпромом» и Китайской национальной нефтегазовой корпорацией на 400 миллиардов долларов или контракт между «Бритиш петролеум» и Китайской национальной корпорацией морской нефтедобычи на поставки сжиженного природного газа[190]. Сложно допустить, что геополитика никак не фигурирует в данных соглашениях.

Наконец, помимо новых объемов, новых игроков и новых моделей инвестирования, сегодня используются сравнительно новые инвестиционные инструменты – новые по сути, по способу применения или по обоим параметрам. По состоянию на середину 2015 года объемы мировых финансовых резервов превысили 11 триллионов долларов, тогда как в предыдущем десятилетии они составляли всего 2 триллиона[191]. Только развивающиеся страны увеличили свои резервы с показателя чуть более 700 миллиардов долларов в 2000 году до 7,5 триллиона долларов в 2015 году. Подобные показатели (многократно превосходящие потребности в покрытии импорта) означают, что государства, располагающие такими резервами, имеют широкие возможности по вложению средств в разнообразные активы[192]. Если Китай имеет 4 триллиона долларов в резерве и нуждается примерно в 125 миллиардах долларов ежемесячно на покрытие импорта, например, отсюда вытекает, что эти запасы дают Пекину «подушку безопасности» минимум на два года. (Тем, кто полагает, что эти резервы не столько покрывают импорт, сколько служат страховкой на случай кризиса на рынке капитала – вроде памятного азиатского финансового кризиса 1997 года, – напомним, что в ходе того кризиса объем китайских валютных свопов достиг 30 миллиардов долларов, а эта цифра намного меньше нынешних запасов Китая[193].) Подобная широта инвестиционных возможностей обеспечивает простор для дипломатии и позволяет, применительно хотя бы к некоторым типам активов, предъявлять соперникам геополитические козыри.

Двадцать лет назад государственные предприятия (ГП) были фактически этакими «отстойниками» для трудоустройства работников внутреннего рынка. Десять лет назад многие открыто выражали сомнение в том, что эти компании, обремененные плохими долгами и неопытным руководством, смогут преуспеть за пределами внутренних рынков. Сегодня к числу ГП принадлежат некоторые из крупнейших мировых компаний, их деятельность обеспечена рядом крупнейших резервов капитала, и они причастны к половине из десяти крупнейших мировых сделок по IPO за последние шесть лет. Мало напоминая госпредприятия вчерашнего дня, сегодня компании с поддержкой государства все чаще осуществляют прямые иностранные инвестиции в мировом масштабе (на их долю приходится свыше трети всех подобных инвестиций на развивающихся рынках), а также занимают лидирующие позиции в большинстве листингов на ведущих фондовых рынках[194]. Это не означает, разумеется, что сегодняшние ГП лишены недостатков – в массе своей они значительно уступают в эффективности своим частным аналогам[195]. Но экономическая эффективность в данном случае не важна. Куда важнее то, что ГП гораздо гибче политически в сравнении с большинством частных фирм[196].

Точно так же стали стремительно развиваться мировые суверенные фонды благосостояния (СФБ, или ФНБ). К моменту возникновения самого термина «суверенный фонд благосостояния» в 2005 году эти фонды уже начали бросать вызов господству западных частных потоков капитала. Оценка середины 2013 года свидетельствует, что СФБ владели активами на сумму от 3 до 5,9 триллиона долларов (цифра варьируется в зависимости от того, учитываются ли внутренние вложения наряду с иностранными инвестициями, и от того, включаются ли в калькуляции средства фондов управления резервами)[197]. Для сравнения, общая стоимость всех активов под управлением хедж-фондов по всему миру составляла рекордные 2,4 триллиона долларов по состоянию на середину 2013 года[198]. Согласно данным за июнь 2013 года, на земном шаре имелось примерно семьдесят три СФБ, и тридцать семь из них управляли средствами в объеме более 1 миллиарда долларов[199]. Как отдельная категория, СФБ демонстрируют высокую концентрацию – ведущие десять фондов контролируют приблизительно 85 процентов от общего объема активов СФБ, или 3,5 триллиона долларов в денежном выражении. Выше отмечалось, что Норвегия – единственная демократия в этой десятке[200].

Дополнением к этим источникам прямого финансирования государств являются крупные государственные банки. Четыре крупнейших банка Китая имеют совокупный баланс свыше 9 триллионов долларов, а также «стабильно исполняют обязанности по сопоставлению коммерческих решений с более широкими экономическими и социальными задачами правительства», если цитировать недавний отчет агентства «Стэндард & Пур»; «правительство оказывает значительное влияние на принятие банками решений благодаря своему статусу основного акционера»[201].

Если оценивать стратегические перспективы этих инструментов обеспечения государственного благосостояния, следует, вероятно, ориентироваться на СФБ, поскольку данные фонды часто характеризуются как наиболее профессионально управляемые и вызывающие наименьшие опасения «склады» государственного богатства с геополитической точки зрения[202]. Это не означает, что проблем вообще не существует. Многое из того, что было написано о деятельности СФБ за последнее десятилетие, заставляет тревожиться участников рынка и сами правительства[203]. Причем эти опасения ни в коей мере не являются напрасными, что доказала Россия, включив шестую часть своего СФБ (при том, что эти фонды гипотетически сугубо аполитичны) в ноябрьский пакет 2013 года, который Москва предложила Киеву, чтобы удержать Украину рядом с Россией.

Если оставить в стороне историю взаимоотношений России и Украины, мы найдем ряд исследований, где утверждается, что геополитические мотивации влияют на модели инвестирования из СФБ. Эти исследования показали, что политические отношения между странами «происхождения» СФБ и странами-получателями целевых инвестиций являются значимым фактором инвестирования, а геополитические мотивы порой отлично объясняют вариации в моделях инвестирования СФБ[204]. Сама суверенная природа СФБ, по мнению ряда аналитиков, наделяет их уникальными геополитическими рычагами, многие из которых даже не приходится применять для достижения желаемого эффекта. СФБ являются частью того, что профессор права из Джорджтаунского университета Анна Гелперн описывает как «новое поколение государственной коммерции, где различные экономические, политические и правовые системы находятся в постоянном и тесном контакте»[205]. Правовые и нормативные системы большинства западных стран мало приспособлены к этому новому поколению инвесторов и инвестиций, и Гелперн объясняет, что задача адаптации долгосрочных целей «открытости» к деятельности СФБ может оказаться непростой:

СФБ – одновременно государственные и частные фонды; как таковые, они не вписываются в строгие правовые и нормативные системы. Даже когда они действуют на коммерческой основе, то остаются суверенными – прибыль руководит их поведением лишь до определенной степени. Государства могут реагировать на нормативные стимулы не так, как реагируют частные компании; при этом они часто подчиняются тем же законам. СФБ имеют собственные информационные каналы с регуляторами, что позволяет вести инсайдерскую торговлю и даже подкупать регуляторов. Их решения могут приниматься изолированно от политических и рыночных условий – или учитывать то и другое. И не будем забывать, что государства непохожи друг на друга: Бразилия, Китай, Норвегия, Катар и США сочетают государственное и частное разными способами. Когда такие гибриды выходят на мировую арену, они оказывают немалое воздействие на законодательство и структуру глобальных финансов[206].

С точки зрения того, какое влияние обеспечивают подобные инвестиции, нужно признать, что иногда налицо явные геополитические моменты. Норвегия запретила своему СФБ с капиталом 810 миллиардов долларов (крупнейшему в мире) вкладывать средства в израильские компании, имеющие отношение к спорным территориям западного берега реки Иордан[207]. До своего свержения ливийский лидер Муаммар Каддафи предлагал использовать средства из СФБ Ливии, чтобы ослабить влияние греческого долгового кризиса и помочь африканским странам освободиться от «давления» Запада[208]. Ведущий китайский фонд открыто инвестирует в усилия по дезавуированию Тайваня; широкую известность получил случай, когда Коста-Рика разорвала дипломатические отношения с Тайванем в обмен на 300 миллионов долларов облигациями[209]. Китайские инвестиции в Африке также увязываются Пекином с признанием «единого Китая»[210]. Эта тактика доказала свою эффективность. За пять лет с первых китайских инвестиций в Африку число африканских государств, признающих Тайвань, сократилось с тринадцати (почти половина всех государств мира, признающих Тайбэй) до всего четырех[211].

Какими бы условиями эти сделки ни обставлялись изначально, данные суверенные инвестиции вполне способны «пропихнуть» требуемое влияние. Возьмем в качестве примера голосование членов Африканского союза о поддержке авиаударов коалиции по войскам Каддафи; результаты голосования хорошо увязываются с картой ливийских инвестиций на континенте[212]. Как следует из ливийской истории, имеется риск того, что геополитически мотивированные инвестиции в определенных обстоятельствах могут породить новый, не менее актуальный комплекс проблем внешней политики. Филипп де Понте, глава «Африканской практики» при Евразийской группе[213], говорит, что «многие ливийцы обвиняют Каддафи в растрате ливийских денег на Африку… и вследствие этих обвинений налицо сильные антиафриканские настроения в районах, контролируемых повстанцами»[214].

Имеется склонность, особенно среди наблюдателей за рынками, трактовать тот факт, что СФБ используют конкретные экономические показатели возврата средств как доказательство чисто коммерческой природы деятельности фондов. (Бывший экономист МВФ пишет, что инвестиции СФБ стран Персидского залива «опираются на сугубо экономические критерии и не мотивированы политически. Например, АДИА, один из крупнейших суверенных фондов мира, установил стандартную ежегодную ставку доходности в размере 8 % для своего портфеля и добивался соответствия этому показателю на протяжении нескольких лет»[215].) Но ведь ничто не исключает возможности делать привлекательные геоэкономические инвестиции, которые тоже обеспечивают 8 % доходности или даже больше. Компания «GeoEconomica», следящая за рынком СФБ, недавно показала, что СФБ Катара единственный не соответствует «принципам Сантьяго»[216], призванным гарантировать прозрачность деятельности фондов и защитить их от политических инвестиций. «Внешнеполитические интересы Катара оказывают немалое влияние на катарский фонд национального благосостояния», – отмечается в докладе «GeoEconomica»[217]. Очевидно, что любые геополитические авантюры катарского СФБ также преследуют коммерческие цели, поскольку годовая доходность фонда, как сообщается, близка к 17 %[218].

Даже когда государства вкладывают средства исключительно по экономическим соображениям, неизбежно возникает вопрос, не изменяют ли эти инвестиции, так или иначе, стратегическую расстановку сил. Эшли Томас Ленихан, научный сотрудник Лондонской школы экономики, пишет, что СФБ «может использоваться как инструмент укрепления относительной экономической силы государства, пускай отдельные инвестиции производятся на основе экономической, рыночной логики»[219]. Государства, будучи суверенными акторами, обладают преимуществом заблаговременного узнавания о геополитических событиях, а потому имеют уникальную возможность перемещать свои средства соответствующим образом; отсюда опасения по поводу инсайдерской торговли, страхи, что тот или иной суверен может изменить политическую обстановку внутри страны или за рубежом, дабы обеспечить своим инвестициям выгодные условия. Отсюда же представление, что по сравнению с частными инвесторами СФБ намного меньше ограничены ответственностью акционеров, и такая свобода может принести суверенным фондам значительные рыночные преимущества[220].

Наконец в ситуациях, где влияние внутреннего рынка страны достаточно сильное, принятие или неприятие «входящих» инвестиций может служить эффективным геоэкономическим инструментом регулирования исходящих инвестиционных потоков[221]. Некоторые страны целиком закрывают весь свой гражданский сектор, другие же «просеивают» все привлеченные иностранные инвестиции, одобряя или отвергая каждую конкретно способами, которые заставляют усматривать геополитику в мотивировке решений. Инвестиционная фильтрация в США, проводимая Комиссией по иностранным инвестициям в Соединенные Штаты Америки (CFIUS), получила свою долю критики в последние годы, но при всех ее недостатках комиссия гораздо менее свободна в своих действиях, чем аналогичные органы других стран: она выполнила всего 193 проверки иностранных инвестиций с 2009 по 2013 год (или изучила примерно 40 процентов «охватываемых инвестиций», подлежавших потенциальной проверке на протяжении этих лет)[222].

Опять-таки, даже учитывая, что значительная часть сегодняшних государственных инвестиций не является геополитически мотивированной, эти инвестиции, тем не менее, могут иметь реальные геополитические последствия. Данные последствия могут быть малозаметными, ощутимыми лишь в совокупности, порой даже непреднамеренными. В главе 4 показывается, что китайские инвестиции уже начали опровергать давние допущения о деятельности тех или иных рынков. Эти финансовые потоки изменили внешнюю политику ряда государств, расширили возможности для одних и сузили для других. А в отдельных случаях они предоставили новые доводы сторонникам наращивания военной мощи Китая.

Экономические и финансовые санкции

Применение санкций в качестве рычагов торгового и экономического давления «началось едва ли не одновременно с возникновением дипломатии»[223]. Санкции, подобно торговле и инвестициям, традиционно зависели в своей эффективности от масштабов. Большинство стран так или иначе прибегало и прибегает к санкциям в той или иной форме, однако эффективность этого инструмента опирается на две базовые переменные: размеры внутреннего рынка (сравните утрату Америки в качестве потенциального рынка экспорта с утратой, скажем, Лихтенштейна) и долю мирового рынка (некоторые страны обладают фактической монополией на производство ряда товаров). Но существуют исключения, особенно когда какие-либо нишевые структуры приобретают системообразующее значение. Практически все электронные банковские платежи осуществляются через сообщество всемирных межбанковских финансовых телекоммуникаций (SWIFT), и тот факт, что штаб-квартира SWIFT находится в Бельгии (а не в стране, менее дружественной по отношению к геополитическим интересам США и Евросоюза), обеспечил немалое преимущество в использовании этой сети в контексте санкций против Ирана. Точно так же тот факт, что страхование морских перевозок почти целиком производится в Соединенном Королевстве, наделяет западные страны важным геоэкономическим рычагом для сдерживания ядерных амбиций Ирана. Морской страховщик «Ллойдс» объявил в июле 2010 года, что прекращает страховать риски по доставке бензина в Иран; этот шаг был предпринят в соответствии с введенными США санкциями и привел к дальнейшему падению стоимости иранского риала и сокращению валютных резервов Тегерана[224]. Всего через шесть месяцев, в январе 2011 года, «Ллойдс» в своем бюллетене изложил принципы последующего соблюдения санкций США и ЕС против Ирана: никаких новых контрактов, никакого продления или расширения страховок для Ирана, его правительства, граждан, юридических лиц или посредников, действующих от имени Ирана[225]. С учетом отсутствия страховки нефтяных танкеров покупателям иранской нефти пришлось действовать, принимая во внимание санкционный режим; так, Индия была вынуждена отменить поставки, а японские перерабатывающие предприятия попросили дополнить контракты пунктом о возможности компенсации издержек в случае, если необходимое страхование транспортировки сырья не удастся восстановить[226].

В главе 6 более подробно рассказывается о том, почему наиболее весомым фактором успеха подобных действий остается «повсеместность» использования доллара США при расчетах. Благодаря текущему статусу доллара как мировой валюты и ведущей роли Америки на финансовых рынках, казначейство США может выдвигать убедительные ультиматумы международным банкам: либо бизнес в долларах США, либо дела с какой угодно целевой страной или банком[227].

Несмотря на подобные меры принуждения, экономические санкции с 1970-х годов демонстрируют неоднозначные результаты с точки зрения изменения геополитического и внутреннего поведения конкретных стран. Если изучить историю применения санкций, становятся очевидными следующие выводы. Во-первых, применение санкций в отношении противника случается куда чаще (и обходится дороже тому, кто их вводит), чем в отношении дружественного государства, но санкции в отношении противников редко приносят геополитические выгоды. Противники зачастую предпочитают краткосрочные экономические издержки долгосрочным геополитическим преимуществам. В эту схему вполне укладывается провал экономических санкций США в отношении Ирака, Кубы, Китая и Северной Кореи[228].

Во-вторых, санкции наиболее эффективны, когда их цель «достаточно скромная и четко определена». Намного проще изменить рамки поведения, чем обрушить сам недружественный режим, как замечает эксперт по санкциям Гэри Хуфбауэр: «Современные санкции следует направлять на конкретную деятельность противника… или на находящиеся в швейцарских банках счета вражеской элиты, наподобие иранских Стражей революции»[229].

В-третьих, санкциям нужна поддержка друзей и союзников. Вашингтон осознал это обстоятельство на собственном опыте, когда в начале 1980-х годов ввел эмбарго на поставки зерна СССР вследствие советского вторжения в Афганистан. Это эмбарго не получило международной поддержки, к нему не присоединились даже верные союзники США, такие как Канада и Австралия[230].

В-четвертых, санкции также обнажают те зависимости и напряженности, которые сопровождают использование различных геоэкономических инструментов. Например, отдельные финансовые санкции – типа введенных против Центрального банка Ирана – эффективны лишь потому, что расчеты ведутся в долларах США. Потому всякий раз, когда США применяют санкции, Вашингтон тем самым усиливает стремление других стран найти альтернативу доллару, а это чревато ослаблением эффективности санкций в перспективе. Например, российская государственная энергетическая компания «Газпром» начала проводить платежи в рублях и юанях, а не только в евро и долларах, на фоне углубления санкций в отношении Москвы из-за украинского кризиса[231].

Кибератаки

Об истинной природе и реальных масштабах кибератак остается только догадываться, но есть веские основания трактовать эти действия как один из новейших и наиболее эффективных геоэкономических инструментов[232]. Некоторые аспекты данной проблемы очевидны: подавляющее большинство атак можно проследить до IP-адресов в России и Китае[233]. Согласно недавнему частному исследованию, кибератаки занимают примерно 15 % ежедневного мирового интернет-трафика. Этот показатель «сократился до приблизительно 6,5 %» 1 октября 2011 года, в день национального праздника Китая, когда «многие работники отдыхают»[234].

Конечно, не все кибератаки являются геоэкономическими. Примером здесь могут служить российские кибератаки в июле 2008 года на интернет-инфраструктуру Грузии накануне военного столкновения двух стран в Южной Осетии; также можно вспомнить вирус «Стакснет», в 2009 году атаковавший иранские ядерные объекты и запущенный, как предполагают, Израилем и США в попытке сорвать иранскую ядерную программу; третий пример – иранская атака 2012 года на Пентагон: как считается, это был «удар возмездия» за усиление санкций, о котором объявили несколькими неделями ранее. Все эти примеры нельзя отнести к геоэкономическим, поскольку все они были направлены в первую очередь на достижение военного преимущества над государством-противником. То же самое верно применительно к постоянным нападениям китайских хакеров на частные фирмы (как правило, государственных подрядчиков) ради добывания информации о военных системах США. По данным прессы, эти хакерские атаки на американских военных и оборонных подрядчиков позволили похитить информацию по двум десяткам военных программ, в том числе по ракетному комплексу «Пэтриот», истребителю-бомбардировщику «F-35» и по новейшим надводным боевым кораблям; по нашему определению, все это не относится к сфере геоэкономики[235].

Чтобы попасть в категорию геоэкономических, кибератака должна отвечать двум основным критериям. Поскольку геоэкономика по определению связана с поведением государства, геоэкономическая кибератака должна иметь государственное финансирование (или, как минимум, материально поощряться правительством конкретной страны). Также она должна предусматривать попытку оказать экономическое давление. Кибератаки на крупных интернет-провайдеров с единственной целью прочитать электронные письма не носят геоэкономического характера, но вот атаки на тех же провайдеров с целью ослабить сами компании или нанести экономический урон стране посредством глобального прерывания доступа в Интернете следует считать геоэкономическими.

В целом геоэкономическими признаются те кибератаки, которые используют экономические и финансовые механизмы рынка и стремятся увязать экономические издержки со значимыми геополитическими результатами. На практике это означает, что кибератаки должны быть нацелены на ослабление и компрометацию критической экономической и финансовой инфраструктуры другой страны или ее крупных экономических и коммерческих структур (не важно, находится ли такая инфраструктура в частной или государственной собственности), причем способами, которые, опять-таки, сулят реальные или потенциальные геополитические выгоды нападающим. Помимо массового воровства коммерческой интеллектуальной собственности, геоэкономические кибератаки предоставляют правительствам возможность «посчитаться» с конкретными компаниями, ослабить секторы национальной экономики противника или нанести урон его базовой инфраструктуре, от электросетей до банковских систем. С течением времени эти действия могут сделать ослабленное вражеское государство более уязвимым к геополитическим манипуляциям извне, в том числе в периоды кризисов[236].

Разумеется, на практике провести указанное различие бывает непросто. Некоторые кибератаки очевидно комбинируют геоэкономические и прочие элементы. В 2007 году, когда состоялись первые, насколько известно, проспонсированные государством кибератаки против другой страны, Россия провела массированную трехнедельную атаку по методу отказа в обслуживании (DDoS) на Эстонию. Нападение случилось на фоне жарких дебатов между политиками двух стран по поводу переноса правительством Эстонии памятника советским воинам из центра Таллина на военное кладбище. Эстонские сайты внезапно испытали нашествие посетителей (десятки тысяч посещений) и перестали работать. Из отчетов следует, что главными жертвами этих атак стали геополитические и геоэкономические цели: сайты эстонского президента и парламента Эстонии, министерств, политических партий, трех из шести крупнейших информационных агентств, двух национальных банков и коммуникационной компании[237].

После нападения большинство материалов в прессе было посвящено атакам на правительственные объекты; частные цели почти не удостоились внимания. Но эстонские официальные лица именно в атаках на частный сектор усмотрели гораздо больше причин для беспокойства. «Все крупные коммерческие банки, телекоммуникационные компании, СМИ и именные серверы – телефонные книги в Сети – ощутили негативное воздействие», – заявил министр обороны Эстонии Яак Аавиксоо[238]. Он не преминул подчеркнуть, что средства воздействия были экономическими, однако масштабы и последствия атак – однозначно геополитические: «Впервые в истории интернет-боты угрожают национальной безопасности целой нации»[239]. Во многом подобно применению прочих геоэкономических инструментов российским правительством, кибератаки Москвы напомнили Эстонии (и другим странам Балтии) о статусе России как доминирующего регионального актора и геополитического арбитра.

Подобно большинству геоэкономических инструментов, кибератаки больше подходят для целей одних странах, чем для целей других[240]. Страны наподобие России, Ирана, Северной Кореи и Китая сталкиваются с меньшим количеством юридических и общественных ограничений на проведение кибератак против частных фирм, а также вполне освоили технологии превращения похищенных данных в достижения национальной безопасности, не выходя за рамки контролируемых государством каналов.

Очень часто приводится в пример китайский «Проект 863», начатый предположительно минимум двадцать пять лет назад, финансируемый, как сообщается, из государственного бюджета и нацеленный на тайное приобретение американских технологий и конфиденциальной экономической информации[241]. Ясно, что эти атаки чреваты угрозой жизненно важным национальным интересам США; чего стоит хотя бы кража в 2015 году конфиденциальных личных сведений о миллионах сотрудников американского правительства. Ведущие новостные агентства и частные компании из сферы безопасности (та же «Мандиант») пришли к выводу, что китайские военные могли «получить возможность управлять важнейшей американской инфраструктурой, электросетями и другими коммунальными службами»[242]. Сторонние эксперты указывают, что новые нападения могут привести к хищению иных важных данных, пусть даже эти данные окажутся слишком сложными для китайцев на текущем этапе для непосредственного практического использования[243].

Аналогично большинству других геоэкономических форм государственного управления, мотивы и характер геоэкономических кибератак различаются. Хотя многие ориентированы на промышленный шпионаж в стратегически значимых отраслях и нацелены на похищение данных, другие являются откровенно, так сказать, карательными[244]. Так, аналитики расценили атаки 2010 года на «Гугл» и атаки 2013 года на «Нью-Йорк таймс» (после критического материала Дэвида Барбозы о личном богатстве китайского премьера Вэня Цзябао) как в первую очередь запугивание[245]. Компания «Телвент», которая контролирует более половины нефте– и газопроводов Северной Америки, установила в сентябре 2012 года, что китайцы взломали ее компьютерные системы. Опасения по поводу того, что китайские военные засылают вирусы, пытаются прервать подачу энергии и отключить энергосистемы в преддверии будущего американо-китайского кризиса, заставили «Телвент» немедленно отключить удаленный доступ к своим клиентским системам[246]. Некоторые эксперты считают, что этот случай является показательным и сигнализирует о том, что, как выразился один эксперт, «США не следует думать, будто региональный конфликт [в Южно-Китайском море и Тайваньском проливе] не затрагивает территорию Америки»[247].

Атаки могут оставаться незамеченными на протяжении многих лет и в некоторых случаях оборачиваются хищением терабайт данных. Даже после выявления атаки определить их источник крайне сложно (особенно когда атаки ведутся при поддержке государства, поскольку государства очень ловко заметают следы). И даже когда определить источник удается, раскрытие этой информации чревато политическим конфликтом. Весной 2013 года чиновники США публично обвинили китайское правительство в постоянных кибератаках на частные американские фирмы и критически важную инфраструктуру, но только после того, как расследование, проведенное частными компаниями, предоставило убедительные доказательства «китайского следа» (точнее, следа китайской армии) в кибератаках[248]. Обвиняя пятерых китайских военнослужащих в кибератаках в 2014 году, министерство юстиции США заявило, что китайские военные на протяжении восьми лет (с 2006 по начало 2014 года) атаковали ряд ведущих производителей Америки, в том числе компанию по производству ядерных реакторов «Вестингауз электрик», базирующийся в США филиал компании «Соларуорлд АГ», «Юнайтед стил», «Аллегейни текнолоджиз» и «Алкоа». По данным прессы, источники утверждали, будто правительство США собирало информацию много лет, причем большая часть времени потребовалась на то, чтобы убедить пострадавшие компании признать факт атак[249].

Секторы, которые чаще всего становятся жертвами атак – финансы, энергетика, информационные технологии, авиационно-космическая и автомобильная промышленность, – также, по чистому «совпадению», являются теми секторами, которые китайское правительство обозначило как приоритетные или как «новые стратегические отрасли»[250]. Нападения на «Дюпон», «Джонсон энд Джонсон», «Дженерал электрик», «Ар-эс-эй», «Эпсилон», НАСДАК и на сотни прочих – атаки, поддерживаемые правительством Китая, столь распространились в последние годы, что большинство крупных и средних компаний США и западного мира вынуждены были признать: стоит выразить заинтересованность в выходе на китайский рынок (или вступить в конкуренцию с китайскими фирмами), нужно ожидать кибератак[251].

Вот эпизод 2010 года: вскоре после того как китайский государственный концерн «Чайналко» предложил выкупить контрольный пакет акций австралийской горнодобывающей компании «Рио Тинто», на эту компанию и на две другие ведущие австралийские горнодобывающие корпорации обрушились массированные кибератаки. Австралийские власти насчитали более двухсот попыток взлома сетей «Рио Тинто». Эти атаки (продолжавшиеся весь период переговоров «Рио Тинто» с «Чайналко») позволили добыть конфиденциальную информацию относительно переговоров по контракту. В итоге переговоры провалились. Интереснее, чем сам результат, тот факт, что кибератаки против «Рио Тинто» использовались наряду с прочими «суверенными» инструментами, которые китайские чиновники публично применяли в погоне за сделкой в секторе, обозначенном Пекином как «стратегический». Австралийская пресса, освещая кибератаки, напоминала читателям, что «группа „Рио Тинто“ столкнулась с кибератаками из Китая почти одновременно с задержанием четырех руководителей компании, а „Би-эйч-пи Биллитон“ и „Фортескью металс групп“ тоже пострадали от нападений… хакеров в ходе обсуждения поглощения „Рио Тинто“»[252].

Даже в тех секторах, которые не имеют стратегической значимости, размер сделки может быть сочтен угрозой для интересов китайского правительства, особенно когда дело касается прямых иностранных инвестиций и попыток выйти на внутренний рынок Китая. «Кока-кола» пострадала от китайских хакеров в 2009 году в ходе неудачной попытки поглотить за 2,4 миллиарда долларов компанию «Чайна Хуэйюань джус групп». Если бы сделка состоялась, она стала бы крупнейшим зарубежным поглощением китайской компании; тем самым сделка существенно ослабила бы возможности китайского правительства по контролю рынка и теоретически открыла бы новые возможности для расширения политического влияния некитайских фирм внутри Китая. Для Коммунистической партии Китая, чье политическое выживание напрямую связано со степенью экономического контроля за внутренним рынком и производством, размеры ряда сделок подразумевают учет соображений национальной безопасности. Неудивительно, что в подобных случаях предпринимаются геоэкономические хакерские атаки, которые с точки зрения правительства призваны устранить угрозы национальной безопасности.

Не важно, является ли хакерство, так сказать, наступательным или оборонительным; масштаб проблемы попросту невозможно преувеличить. Общий объем атак и ущерба (в подавляющем большинстве страдают американские и европейские компании) настолько велик, что даже там, где мотивы конкретного нападения сложно установить или где они очевидно коммерческие, а не геополитические, подобные атаки имеют выраженные геоэкономические последствия и чреваты серьезными потерями. Только в 2013 году ФБР в частном порядке известило 3000 американских компаний о том, что их взломали, как сообщает Джеймс Льюис, известный эксперт по кибербезопасности из вашингтонского «мозгового центра»[253]. Даже если не принимать во внимание стремление компаний скрыть факты проникновения, более 20 процентов компаний из списка «Форчун 500» и примерно треть компаний из списка «Форчун 501-1000» сообщили о вынужденном временном прекращении деятельности в результате кибератак (более 20 процентов компаний из списка «Форчун 500» также сообщили о длительных перерывах в работе вследствие действий хакеров).

Ущерб подсчитать сложно. Систематическое сокрытие компаниями фактов взлома и проблемы с выявлением государственной поддержки кибератак превращают подсчет ущерба из бухгалтерской операции в этакое творение импрессионистского шедевра. Одна британская компания сообщила, что потеряла 1,3 миллиарда долларов в ходе единственной проспонсированной государством атаки[254]. Другое нападение, будто бы организованное Северной Кореей (кибервойска КНДР проходят обучение и пользуются тайной поддержкой Китая), привело к отключению десятков тысяч компьютеров и посеяло хаос в крупнейших банках, СМИ и государственных структурах Южной Кореи, чьи чиновники оценили ущерб в 800 миллионов долларов[255]. В совокупности, по оценкам частных исследователей, ежегодные потери мировой экономики от киберпреступлений (не разделяя спонсируемые государствами и обыкновенные, индивидуальные и групповые) превышают 400 миллиардов долларов, а потери США составляют четверть этой суммы[256]. Если оценка корректна, из нее следует, что киберпреступность приносит от 15 до 20 процентов всех интернет-доходов[257]. Вдобавок киберпреступность воздействует на рабочие места, создающие наибольшую стоимость. Даже небольшие изменения в ВВП оказывают влияние на занятость. Только в Соединенных Штатах, как показали исследования распределения занятости в зависимости от роста экспорта, убытки от киберпреступности могут обернуться утратой 200 000 рабочих мест, что эквивалентно снижению занятости примерно на 0,3 % (другими словами, осенью 2014 года уровень безработицы в США составлял около 6 процентов; с учетом потерь от киберпреступности этот показатель мог бы равняться 5,7 %)[258].

Энергетика является одной из наиболее привлекательных целей для хакеров. Энергетический сектор, включая сюда добычу нефти и газа и операторов инфраструктуры, пострадал от целенаправленных атак за шесть месяцев 2012 года сильнее любой другой отрасли, по данным одного исследования[259]. Энергетические компании становились жертвами 41 % атак вредоносного программного обеспечения в 2012 году, по сообщению министерства внутренней безопасности США[260]. Эти атаки успешно взломали защиту нескольких ведущих добытчиков нефти и газа, в том числе компании «Сауди Арамко» (иначе нефтяной компании Саудовской Аравии) и катарской «Расгаз»[261].

Пожалуй, наиболее разрушительную атаку против американских объектов энергетики провел «Ночной дракон». Компания в сфере кибербезопасности «Макафи», которая первой обнаружила эту атаку, охарактеризовала «Дракона» как «скоординированную, тайную и целенаправленную» кампанию китайских хакеров, стремившихся получить конфиденциальные данные пяти крупных западных энергетических корпораций, причем кампания велась «примерно с 2008 по начало 2011 года»[262]. В результате были похищены гигабайты конфиденциальных данных – от сведений о финансовых операциях и итогах торгов до информации о запасах и добыче нефти и газа[263]. Старший сотрудник американской нефтяной компании признал, что по крайней мере в одном случае внутренний конкурент, очевидно, выяснил ценовую стратегию его компании заранее, и это привело к поражению на аукционе[264].

В 2012 году иранские хакеры атаковали «Сауди Арамко», национальную нефтяную компанию Саудовской Аравии (крупнейшую в мире). Вредоносные программы иранского происхождения поразили сети компании «Арамко», уничтожили массивы данных и в конечном счете отключили около 30 000 компьютеров и частично остановили работу компании на две недели, если верить сообщениям разведки[265]. Леон Панетта, тогда министр обороны США, назвал это нападение «вероятно, наиболее разрушительным… какое частный сектор видел до сегодняшнего дня»[266]. Саудовские официальные лица заявили, что нападение ставило целью сорвать добычу нефти; по счастью, деятельность «Арамко» в целом не пострадала, однако некоторые эксперты по безопасности считают, что вирус добился бы своего, проникни он глубже в сети компании[267].

Несколько месяцев спустя иранская киберармия нацелилась на американские энергетические компании. Согласно «Своду нормативных документов» по энергетике за 2013 год, сначала, в феврале, «вредоносные программы, непреднамеренно загруженные работниками, вывели из строя сети на некоторых буровых установках и платформах. Через два месяца чиновники обнаружили, что волна атак на американские компании, в частности, на энергетические, длится уже несколько месяцев. Атаки, которые не увенчались успехом и не смогли скомпрометировать свои цели, исходили, по-видимому, из Ирана»[268]. Очевидная цель нападения состояла не только в уничтожении данных, но и во взятии под контроль критических систем внутреннего управления[269].

Эти нападения вызывали обеспокоенность чиновников из сферы безопасности, но ситуация продолжала ухудшаться. В том же 2013 году исследователи ряда американских компаний по кибербезопасности выявили признаки российского кибершпионажа: российские хакеры систематически взламывали компьютеры более тысячи западных нефтяных и газовых компаний и инвестиционных фондов. Учитывая зависимость России от собственной нефтегазовой отрасли, мотивом нападений отчасти служил, разумеется, промышленный шпионаж. Но хакеры выбирали свои цели таким образом, который, похоже, предусматривал возможность дистанционного управления промышленными системами, а это сугубо геоэкономическая задача[270].

Асимметричный характер геоэкономических кибератак (государство-актор нападает на частную фирму) затрудняет для сотрудников правительства США и других западных стран адекватно отреагировать на угрозу. Весной 2012 года компьютерные сети ряда крупнейших банков Соединенных Штатов оказались под атакой. Сайты не работали на протяжении многих часов. Клиенты были лишены доступа к своим счетам. Эти атаки, исходившие, как предполагается, из Ирана, ознаменовали собой первое масштабное «цифровое» нападение такого рода на банки США со стороны иностранного противника. Предпринятые вскоре после расширения санкций против Ирана, атаки продемонстрировали изрядное мастерство хакеров и длились несколько месяцев. К сентябрю «Уэллс Фарго», «Бэнк оф Америка», «Джей Пи Морган Чейз» и прочие финансовые организации США изнемогали от волн электронного трафика, который колебался от типовых 20 гигабит в секунду до 40, 80 и даже до 120 гигабит в секунду (это более чем втрое превышало объем трафика, на который были рассчитаны сайты большинства крупных банков). Банки тратили десятки миллионов долларов на борьбу с этими атаками.

Между тем в Вашингтоне эксперты различных ведомств обсуждали варианты противодействия. Среди сценариев нашлось несколько хороших, учитывая риск конфронтации и стремление к эффективности[271]. Осенью, поскольку нападения продолжались, Белый дом выбрал своего рода средний путь и предпринял шаг, отчасти дипломатический и отчасти технический: чиновники обратились за помощью к 120 странам мира, попросив отслеживать целевой трафик и удалять вредоносный код с локальных серверов, служивших «плацдармами» для атак[272]. Мера оказалась эффективной, но все-таки не до конца. Атаки замедлились, однако продолжались еще несколько недель; когда они наконец прекратились, это произошло в большей степени благодаря началу дипломатического процесса по смягчению санкций в отношении Ирана. Многие аналитики говорили о неэффективности борьбы с киберугрозами и отсутствии реальной ценности в сдерживании. «Что такое санкции? – спрашивал бывший сотрудник министерства обороны, выступавший за более агрессивный ответ. – Они нисколько не смутили нашего противника»[273].

Сравнение данного эпизода с оперативной реакцией правительства США на атаки 2008 года на компьютерные сети Пентагона демонстрирует, насколько затруднительным может быть положение американского правового и политического режима в случае, когда государства нападают на частных коммерческих игроков, преследуя геополитические цели. Вашингтон столкнулся с аналогичной проблемой в декабре 2014 года, когда политики пытались сформулировать адекватные ответные меры в отношении Северной Кореи после атак на американскую компанию «Сони пикчерз», дочернее предприятие японской транснациональной корпорации[274].

Похожие дебаты велись и в начале 2014 года, когда финансовые компании США стали жертвами волны изощренных кибератак, на сей раз после решения администрации Обамы ужесточить санкции против крупной страны. Теперь атаки исходили из России, и расследование выявило, как сообщалось, «неявные связи» между хакерами и российским правительством (на момент написания этой книги расследование еще продолжалось). Да, налицо косвенные доказательства, прежде всего сроки нападения. В апреле Кремль раскритиковал банк «Морган Чейз», когда тот, в соответствии с введенными США санкциями против России, заблокировал перевод от посольства России в банк, подпадавший под американские санкции. МИД России назвал этот шаг «Морган Чейз» незаконным и абсурдным[275].

Атаки на электронные системы «Морган Чейз» и девяти других крупнейших американских банков последовали через несколько дней после критики Кремля. К тому времени, когда их обнаружили в августе, эти атаки уже представляли собой самое масштабное нападение на американскую компанию – только взлом систем «Морган Чейз» затронул 76 миллионов американских домохозяйств и 7 миллионов малых предприятий[276]. Хакеры сумели вскрыть около 90 процентов сетей «Морган Чейз» и выкрасть конфиденциальную информацию о руководителях компании, а также список всех приложений и программ, установленных на компьютерах корпора-ции[277].

Когда размах и тяжесть преступления сделались очевидными для американских чиновников, был предложен ряд ответов на вопрос, который Белый дом посчитал наиболее существенным: что послужило мотивом нападения? «Постоянно возникает один и тот же вопрос – это обычная кража или месть Путина? – заметил высокопоставленный представитель администрации, подразумевая санкции в отношении России. – Увы, наверняка мы не знаем»[278].

Спустя много месяцев после выявления признаков нападения его источник так и не удалось установить, и нет никаких доказательств похищения средств из указанных финансовых организаций (что ставит под серьезное сомнение гипотезу об обыкновенном преступлении). Те, кто ищет мотив атаки, полагают, что нападение, возможно, ставило целью вынудить американских политиков задуматься над принимаемыми международными и экономическими решениями. «Если вы можете украсть данные, если вы способны забраться настолько глубоко и украсть эту информацию, значит, вы свободны творить все, что заблагорассудится, – объясняет бывший директор АНБ Кит Александер. – Стоит обрушить один банк, и рухнет вся наша финансовая структура… Если вы хотите оставить послание, как, по-вашему, услышит ли его правительство США, когда узнает, что один из лучших банков с точки зрения кибербезопасности оказался взломан?»[279]

Все это заставляет задаться вопросом, что именно должно быть сделано в данной связи. Аналитики считают, что государства будут терпеть киберпреступность, пока та остается на «приемлемом уровне» – меньше 2 % ВВП (по текущим оценкам, киберпреступность в Соединенных Штатах составляет от 0,64 до 1 % ВВП)[280]. Что касается терпения применительно к спонсируемым другими государствами кибератакам, геоэкономическим и прочим, тут ясности еще меньше. Большинство аналитиков полагают, что для США «красная линия» пролегает по человеческим жертвам или крупному экономическому ущербу. Но чиновники, явно сознательно, избегают уточнять размеры этой «крупности», не желая предоставлять четких стандартов и тем самым устанавливать для стран-агрессоров некий порог, который не следует пересту-пать.

На сегодняшний день американские чиновники пытаются проводить различие между шпионажем, к которому прибегают сами Соединенные Штаты «в целях национальной безопасности», и шпионажем в коммерческих целях, в котором обычно обвиняют Китай. Репортер «Нью-Йорк таймс» Дэвид Сэнгер пишет, что Соединенные Штаты «сами не крадут торговые секреты так, как поступают, судя по обвинениям, китайцы, чтобы затем передать эти коммерческие секреты американским компаниям»[281]. Но в таких странах, как Китай, где экономика и устойчивость режима столь тесно связаны между собой и где геоэкономические инструменты столь часто становятся основными, попытка подобного различения обречена на провал. Потому, когда председатель КНР в ходе своего визита в США в сентябре 2015 года пообещал, что «китайское правительство никоим образом не намерено участвовать в хищении коммерческих секретов», многие в Вашингтоне восприняли это обещание скептически[282]. И действительно, всего через три недели после заявления председателя Си компания в сфере кибербезопасности «Краудстрайк» сообщила, что выявила новые попытки кибератак со стороны Китая: хакеры, «явно связанные с китайским правительством», пытались «проникнуть в корпоративные сети США – а ведь именно подобного обещал не допускать впредь мистер Си»[283].

«Это типично американский образ мышления, – пишет Сэнгер. – Он слегка озадачивает китайцев и многие другие народы, для которых собственные государственные предприятия являются частью системы национальной безопасности. Они смотрят и не очень понимают, чего Соединенные Штаты хотят добиться, проводя такое различие»[284].

Экономическая помощь

Практика направления помощи – будь то военная помощь, двусторонняя помощь в целях развития или гуманитарная помощь – для получения стратегического влияния представляет собой один из очевиднейших образцов применения геоэкономических инструментов и существует столько же, сколько существует дипломатия. Разумеется, в большинстве своем военная и гуманитарная помощь является геоэкономической исключительно в широком смысле, поскольку эти средства не индивидуализированы (то есть те «военные» или «гуманитарные» доллары, которые получает правительство, можно перенаправить – или пополнить резервы, каковые иначе были бы израсходованы). Уже только поэтому стоит включить военную и гуманитарную помощь (возможно, не в первую очередь) в концептуальные рамки геоэкономики. Но есть и другие причины для подобного включения. Во-первых, существуют исключения из общего правила – случаи, когда военная или гуманитарная помощь предоставляется по геоэкономическим соображениям, выходящим за пределы обычного перераспределения финансовой помощи. Во-вторых, даже когда в ситуациях выделения военной и гуманитарной помощи нет и намека на геоэкономику, эти средства могут использоваться в иных, явно более геоэкономических аспектах государственного управления.

Ряд наиболее показательных и, так сказать, долгосрочных примеров предлагают Соединенные Штаты, которые ежегодно тратят свыше 5,5 миллиарда долларов по программе зарубежной военной помощи. Суммы этой помощи часто вписываются в дипломатические соглашения – например, в соглашения с Израилем и Египтом по итогам кэмп-дэвидских соглашений[285].

Но помимо «сколько» есть не менее важный вопрос «как» – как ведется военное финансирование и каковы мотивы, лежащие в его основе. Россия и Саудовская Аравия недавно доказали, что военная помощь, правильно организованная и доставленная, может обеспечить немалое геополитическое воздействие на другие страны.

Решение Саудовской Аравии в декабре 2013 года выделить Ливану 3 миллиарда долларов опиралось на стремление Эр-Рияда помочь ливанскому правительству в противостоянии с шиитской группировкой «Хезболла». Как писали в прессе, «если богатый покровитель – это все, что требовалось ливанской армии для победы над шиитской военизированной группировкой, то получение 3 миллиардов долларов от Саудовской Аравии может сыграть решающую роль в упрощении сложного местного политического ландшафта»[286]. Что удивительно, этот дар (почти вдвое превосходящий ливанский годовой оборонный бюджет – 1,7 миллиарда долларов) был потрачен на закупку французского оружия и потому «вряд ли принес армии то, в чем она сильнее всего нуждалась», как говорили сторонники и противники «Хезболлы» в Ливане[287]. В любом случае, на достижение результата ушли бы, вероятно, годы[288].

С какой стати саудовцам было соглашаться на далеко не максимальную стратегическую отдачу от своих инвестиций? С той, что ослабление «Хезболлы» не являлось единственной их геополитической целью. Они «явно обеспокоены сохранением влияния „Хезболлы“ и ее вмешательством в гражданскую войну в Сирии», но декабрьский пакет помощи Ливану «также был призван показать США, как смещается военный баланс региона»[289]. Саудовцы, иными словами, совершили, цитируя аналитиков, «тактический развод» с Вашингтоном в знак своего недовольства политикой США в отношении Сирии и Ирана[290].

Армения принадлежала к числу тех стран бывшего Советского Союза, которые, выказав намерение крепить связи с Европейским союзом, подверглись сильному давлению Москвы с 2013 года. Желая сохранить Армению на своей орбите и исчерпав иные средства убеждения, Россия активизировала военную помощь Азербайджану, поставив в том же году почти на 1 миллиард долларов танки, артиллерию и бронетранспортеры; это, естественно, усугубило напряженность, оставшуюся «в наследство» от войны в Нагорном Карабахе в 1988–1991 годах[291]. Вскоре после этого Армения заявила, что не будет подписывать соглашение об ассоциации с ЕС и вступит в Евразийский таможенный союз, который на тот момент объединял Россию, Беларусь и Казахстан[292]. С точки зрения Азербайджана этот эпизод однозначно воспринимался как обыкновенная военная помощь. Не учитывая того обстоятельства, что эта военная помощь потенциально позволяла Азербайджану перенаправить хотя бы часть запланированных военных расходов на другие цели, в сделке обнаруживалось мало геоэкономической логики. Однако с точки зрения Москвы военные расходы на миллиард долларов были экономически эффективным способом дать понять Армении, что ее могут ожидать катастрофические геополитические последствия из-за отказа присоединиться к Таможенному союзу. Потому данный эпизод не только олицетворяет взаимодействие традиционной военно-политической и геоэкономической тактики, но и показывает, каким образом конкретные государства ставят военные действия на службу геоэкономическим интересам.

Гуманитарная помощь, будучи, пожалуй, еще менее интересной формой геоэкономики, чем помощь военная, тоже может принести определенные геополитические дивиденды. Гуманитарная помощь, как правило, оказывается с этакой кризисной скидкой: для принимающих стран, которые оправляются от того или иного бедствия, собственная уязвимость увеличивает геополитическую значимость помощи (или отсутствие оной в некоторых случаях). Это выглядит вполне очевидным. Но изучение ряда наиболее резонансных геоэкономических случаев оказания гуманитарной помощи свидетельствует, что геополитическая «чувствительность» возрастает вовсе не из-за кризиса или стихийного бедствия; наоборот, геополитические ставки повышаются задолго до предоставления гуманитарной помощи. В результате государства не стесняются трактовать гуманитарную помощь как геоэкономический инструмент. В 2013 году на Филиппины обрушился тайфун Хайянь, и усилия по оказанию помощи сотням тысяч лишившихся крова филиппинцев быстро продемонстрировали свой геоэкономический характер[293]. Соединенные Штаты и их союзники не жалели сил, чтобы снова поставить Филиппины – важного игрока в планах США по «развороту к Азии» – на ноги посредством помощи и другой поддержки. Китай, со своей стороны, не забывал о морских спорах с Манилой относительно рифа Скарборо и потому оказывал помощь, как писали, на «пренебрежимом уровне»[294]. Реакция администрации Обамы была геополитически правильной, поскольку позволила укрепить признательность правительства Акино Соединенным Штатам.

Если военная и гуманитарная помощь могут порой различаться в своем геоэкономическом измерении, двусторонняя экономическая помощь (в развитии) лишена подобной двусмысленности. Она не только зачастую является чисто геоэкономической, но и – благодаря новым странам-донорам, приходящим сюда с собственными правилами, – оказывается наиболее интересным типом помощи с позиций геоэкономики. Государственная помощь в развитии (ГПР) достигла рекордного уровня в 2013 году, чему способствовало увеличение расходов на ГПР до 20–30 % в таких странах, как Россия и Япония[295]. С появлением новых доноров профиль государств-получателей помощи тоже изменился. Даже при общем движении объемов помощи к рекордным высотам в 2013 году, совокупная помощь Африке сократилась на 5,6 % за тот же период[296]. Финансовые потоки в ряд государств со средним уровнем доходов между тем усилились – в наибольшей степени это верно для стран наподобие Пакистана, Египта и Индии, которые вдобавок приобрели дополнительную геополитическую значимость. Неизбежно встает вопрос о том, не переориентируются ли потоки двусторонней помощи в целом на стратегические цели, игнорируя развитие как таковое.

Никакая группа стран не олицетворяет собою этот новый класс доноров нагляднее, чем Совет сотрудничества стран Персидского залива (СССПЗ), и не найти лучшего примера геоэкономически мотивированной помощи СССПЗ, чем помощь Египту, где гарантии Совета составили в общей сложности около 40 миллиардов долларов только за последние три года. В промежутке между свержением президента Мубарака в феврале 2011 года и отстранением от власти президента Мурси в июле 2013 года Катар выделил Египту 8 миллиардов долларов, в том числе 4 миллиарда долларов в депозитах Центробанка и 1 миллиард в форме грантов[297]. Катар также обещал выделить дополнительно 18 миллиардов долларов в 2012 году на поддержку туристических и промышленных проектов на средиземноморском побережье Египта в течение пяти лет, однако египетские военные сместили президента Мурси прежде, чем Доха выполнила это обещание[298]. Другие члены Совета не остались в стороне от определения политического будущего Египта. Кувейт, Объединенные Арабские Эмираты и Саудовская Аравия ответили на 8 миллиардов долларов из Дохи в правление Мурси повышением ставки и предложили Египту около 12 миллиардов долларов сразу после свержения президента. (По сообщениям, Кувейт, ОАЭ и Саудовская Аравия предоставили Египту даже более крупный заем: по состоянию на осень 2014 года сумма достигала 20 миллиардов долларов.) Применительно к ОАЭ бюджет на развитие вырос на 375 % в 2013 году.

По крайней мере, для некоторых стран Персидского залива эта стратегия поддержки преемников Мурси принесла геополитические дивиденды. После двух лет помощи нынешнему режиму Эль-Сисси в преодолении экономических неурядиц и кризисов Саудовская Аравия и Египет отметили годовщину соглашения, подписав в июле 2015 года Каирскую декларацию, которая предусматривает создание совместных арабских военных сил и расширение экономических связей между двумя странами. Египет не замедлил сделать первый вклад в партнерство: в сентябре 2015 года египтяне отправили 800 военнослужащих в Йемен, на возглавляемую Саудовской Аравией войну с повстанцами-хуситами, и тем самым придали кампании черты мультинациональной коалиции[299].

При соседях, столь явно борющихся за влияние под предлогом оказания помощи, неудивительно, что 10 % ВВП Египта составляет именно иностранная помощь. Аналогичная, пусть слегка «урезанная» ситуация наблюдается в Ливане, где правительство получило 12 миллиардов долларов от СССПЗ за последнее десятилетие, и эти деньги приобрели такое значение для бюджета, что «Ливан попросту не выживет без стран Персидского залива», по признанию Мохаммада Шукера, главы ливанского министерства торговли, промышленности и сельского хозяйства[300]. Доноры Персидского залива выделяются среди прочих масштабами помощи – 8 миллиардов долларов от Катара правительству Мурси в Египте в 2012–2013 годах составляют около 40 процентов всей двусторонней экономической помощи, запланированной конгрессом США на 2013 год.

Государства-доноры СССПЗ также не скрывают собственных геоэкономических мотивов. Поддержка ливийских повстанцев со стороны Катара (экономическая, военная и гуманитарная) была столь значительна, что после захвата дворцового комплекса Каддафи в августе 2012 года повстанцы подняли в знак благодарности катарский флаг[301]. Можно вспомнить и 1,5 миллиарда долларов, выделенных Саудовской Аравией Пакистану в марте 2014 года ради «поддержания валютных резервов Исламабада, исполнения Пакистаном своих долговых обязательств и реализации крупных энергетических и инфраструктурных проектов», по объяснению пакистанских чиновников в интервью агентству «Рейтер»[302]. По сообщениям в прессе, «это предложение поступило в обмен на пакистанское содействие в укреплении внутренней безопасности Саудовской Аравии»[303]. Однако представители пакистанской оппозиции утверждают, что саудовская помощь была оказана «за независимую позицию Пакистана по Сирии»[304].

Не подлежит сомнению, что практически все миллиарды долларов двусторонней помощи, выделенные странами Персидского залива, остаются на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Но отсюда не стоит делать вывод, будто лидеры стран Залива не смотрят на государства за пределами региона в качестве объектов «приложения» средств. На самом деле страны Персидского залива прекрасно понимают, что они фактически заперты в этом уголке мира, а потому регулярно соперничают и расходуют средства на региональном уровне таким образом, чтобы заслужить благосклонность США – или оказать влияние на политику Вашингтона[305]. «Катар – это такой мелкий типчик с огромными ресурсами, который решил использовать свои ресурсы во внешней политике, – пояснил эксперт по Ближнему Востоку Пол Салем в интервью „Нью-Йорк таймс“, когда Катар объявил о продолжении финансовой поддержки ХАМАС в конце 2012 года. – У них нет никаких ограничений. Они могут занимать любую позицию, в любое время в любом месте»[306]. Эта гибкость работает в обе стороны: Вашингтон не колеблется, приглашая Доху использовать свои связи при необходимости. Катар вел переговоры с сирийским отделением «Аль-Каиды» по освобождению американского писателя Питера Тео Кертиса в августе 2014 года, он же организовал обмен пленными, когда американского солдата Боуи Бергдала обменяли на пятерых талибов из Гуантанамо.

Помимо государств Персидского залива в число геоэкономических доноров входят такие страны, как Южная Корея, «старые новые доноры» наподобие России и давние доноры вроде Японии, которые пересматривают состав своих традиционно больших портфелей, определяя направления с максимальной стратегической отдачей[307]. Единственный член комитета содействия развитию ОЭСР, который сам когда-то получал такую помощь, Южная Корея рассматривает свою иностранную помощь как важнейший элемент декларированного возвышения до статуса «средней мировой державы»[308]. Примерно две трети объема корейской помощи остаются в Азии, направляются преимущественно в Юго-Восточную Азию, где региональная пресса сразу заговорила о том, что «официальная помощь в целях развития со стороны Южной Кореи будет важным и полезным инструментом формирования новых конструктивных отношений АСЕАН с другими государствами»[309].

Японская стратегия национальной безопасности, опубликованная в декабре 2013 года, предусматривает наращивание помощи в развитии со стороны Японии во имя «увеличения вклада страны в сохранение мира в регионе», в том числе в рамках «стратегического использования такой помощи»[310]. В июне 2014 года группа экспертов под руководством министра иностранных дел Японии Фумио Кисиды подготовила документ, где рекомендовалось превратить иностранную помощь в стратегически важный дипломатический инструмент; мгновенно оценив потенциал этих выводов, премьер-министр Японии Синдзо Абэ распорядился в течение полугода реформировать внешнюю политику страны. Данный шаг ознаменовал окончательный отказ от свойственного Японии ранее неприятия помощи в качестве геополитического инструмента[311].

В своих крайних вариантах эти очевидно геоэкономические подходы могут подразумевать полное отсутствие конкуренции, что ощутила на собственном примере Беларусь, вызвав раздражение Москвы переговорами о кредитах с Китаем[312]. Также подобная помощь может быть использована для усиления негативного давления: вспомним предложение Москвы Киеву о финансовой помощи в ноябре 2013 года[313]. Вообще пакеты помощи, увязанные с угрозой торговых санкций, были способом, которым Москва ясно обозначала свои возможности вознаграждать или наказывать Киев за те или иные внешнеполитические решения[314].

Среди новейших, наиболее эффективных каналов превращения долларов финансовой помощи в целях развития в средство геополитического влияния особняком стоит когорта государственных банков развития, которые расширяют финансирование развивающихся стран по ставкам ниже рыночных и готовы выделять рекордные суммы. В апреле 2014 года бразильский BNDES имел в четыре раза больше кредитных ресурсов, чем Всемирный банк, а Банк развития Китая, с общими активами свыше 980 миллиардов долларов, располагал списком заемщиков длиннее, чем «Морган Чейз»[315]. Эти государственные банки имеют гораздо более глубокие закрома, чем большинство проводников правительственной политики; в некоторых случаях, например, с ЦКБ Китая, эти банки также действуют в рамках распоряжения набрать клиентскую базу за пределами национальных границ. На сегодняшний день эта база включает не только частных клиентов, но и иностранные государственные структуры, которых привлекают значительные объемы кредитования по ставкам ниже рыночных (Венесуэла получила, к примеру, 40 миллиардов долларов от ЦКБ – примерно по 1400 долларов за каждого мужчину, женщину и ребенка в стране)[316].

Учреждение банка БРИКС – который позиционируется вполне открыто как альтернатива Всемирному банку – является одним из наиболее четких сигналов того, что впредь помощь вовсе не обязательно будет оказываться сугубо на западных условиях. Имея начальный капитал в 100 миллиардов долларов и почти наверняка ориентированный на Африку, этот банк обеспечивает Китаю дополнительные средства для финансирования своей экспансии на континент. Но за созданием банка может скрываться иная цель. Учитывая обилие существующих способов финансирования ресурсных инвестиций в развивающихся странах, учреждение многостороннего банка развития, где не представлена ни одна западная страна, ясно сигнализирует об уверенности в жизнеспособности альтернативной модели и о желании создать собственную базу знаний и, как считают некоторые, переосмыслить основные организационные принципы международной финансовой системы[317]. Банку еще далеко до зрелости, но лидеры стран БРИКС уже приступили к очерчиванию ряда структурных элементов: например, соглашение о новом банке предполагает, что участники сохранят роль множества государственных предприятий (аналитики ожидают, что и в проектах созданного по инициативе Китая нового Азиатского банка инфраструктурных инвестиций будут преобладать китайские компании)[318]. Саму идею предложил Пекин, но ее одобрили остальные участники – все страны БРИКС, как сообщается, хотят удостовериться в том, что их ведущие компании не окажутся отрезанными от финансирования по линии банка БРИКС[319].

Финансовая и денежно-кредитная политика

Майдан на Украине, восстание после гибели торговца овощами в Тунисе – это лишь два примера превращения массовых возмущений и индивидуальных действий в основные силы революций и возвышения империй; эти силы сегодня, кажется, не менее могущественны, чем во времена Бисмарка или Наполеона. Однако некоторые историки утверждают, что «незаметные глазу преобразования в управлении финансами оказывают гораздо большее влияние на национальную мощь и ее глобальные проявления»[320]. Джереми Сури изучил несколько могучих империй – Великобританию, цинский Китай и Советский Союз, – дабы продемонстрировать, что «амбициозные идеологические проекты и грандиозные территориальные приобретения уступают в долговечности с точки зрения государственных интересов мобилизации капиталов и управления этими капиталами… Национальная сила опирается на финансы»[321].

Утверждение Сури побуждает вспомнить аналогичные доводы Пола Кеннеди, Чарльза Тилли, Джареда Даймонда, Майкла Мазарра и Дэвида Ландеса, каждый из которых указывает на доступность дешевого капитала для инвестиций и расходов в качестве «необходимого основания для всякого проявления государственной власти»[322]. Воспользуемся примером Британской империи. Если выделять единственную важнейшую причину торжества британского империализма в мировом противостоянии с неопределенными шансами, это окажется возникновение в конце семнадцатого столетия новой системы управления доходами и кредитами. В обмен на выгодные условия заимствования британская корона при Вильгельме III предоставляла правовое обеспечение деятельности лондонского кредитного рынка и гарантировала авторитетом суда исполнение контрактных обязательств, в том числе обременительных для короны. Подчинив саму корону кредитным обязательствам, британские правители преуспели: им сделались доступными новые, значительно более дешевые в обслуживании финансовые потоки и гибкость управления, которая, в свою очередь, «существенно усиливалась в ходе войн и иных форм международной конкуренции», – объясняет Сури[323].

Главный урок, усвоенный Вильгельмом III и его преемниками, вполне актуален и для наших дней. Сегодня не наблюдается дефицита в комментариях относительно взаимосвязи финансового здоровья той или иной страны и проецирования ею собственной силы извне, но лишь очень и очень немногие пытаются выявить конкретные каналы такой взаимосвязи или оценить эволюцию этих каналов в контексте радикальных изменений, что перекроили мировую финансовую и денежно-кредитную арену за последнее десятилетие[324].

Возможно, это объясняется сугубо структурными причинами. Данные сферы обычно не рассматриваются как взаимодействующие, особенно в западных политических кругах. Финансовая и денежно-кредитная политика, пожалуй, меньше всего среди множества факторов и инструментов геоэкономики привлекает внимание американских официальных лиц, озабоченных решением геополитических вопросов – а финансовые и монетарные чиновники отрицают геополитический аспект своей деятельности, возможно, жарче, нежели все остальные творцы международной экономической политики США. Обе стороны руководствуются своими соображениями, и данная четкая бифуркация достаточно хорошо обеспечивала стабильность Pax Americana более шести десятилетий.

Но имеется ряд оснований полагать, что в ближайшей перспективе геополитика кредитов и финансов может возродиться в новой, конкретизированной форме: это укрепление юаня, образование группы стран, ратующих за ослабление роли доллара, зрелость евро (несмотря на все сопровождающие ее проблемы) и ведущиеся в глобальном масштабе дебаты о количественном смягчении. Если такая конкретизированная форма финансовой и денежно-кредитной геополитики и вправду сформируется, видится маловероятным, что текущие нормы – неписаные правила, которые гарантируют работу западных министерств иностранных дел на комфортном удалении от работы министерств финансов и центральных банков – сохранят прежнюю обоснованность.

Помимо общей взаимосвязи разумной денежно-кредитной политики, здоровой экономики и геополитического влияния, имеются три основных канала, посредством которых государства способны трансформировать инструменты денежно-кредитной политики в средства геополитического влияния: это глобальная роль национальной валюты, способность привлекать средства по низким ставкам и возможность влиять на кредитные ставки других стран. Хотя сами по себе эти каналы отнюдь не новы, они сегодня используются в претерпевшем радикальные изменения ландшафте и потому мало схожи со своими аналогами в прошлом.

Начнем с первого: как глобальная роль национальной валюты позволяет проецировать власть?

Чарльз Киндлбергер однажды заметил, что «обменный курс страны – не просто цифра. Это олицетворение ее значимости в мире, своего рода международный символ статуса»[325]. Возьмем в качестве примера введение евро. Когда Европейский союз ввел свою единую валюту в 2001 году, евро широко трактовался как наиболее яркое новшество на мировых валютных рынках после Бреттон-Вудской конференции 1944 года[326]. Не важно, в самом деле, означало ли введение евро «зарю новой эры для Европы», знаменовало ли наступление периода, когда европейские страны «сомкнутся в единое, более эффективное и продуктивное целое»; все эти выгоды были второстепенными для «изобретателей» евро[327]. Более предметная точка зрения начала формироваться в 1970-х годах в Германии – в частности, ее озвучил канцлер ФРГ Гельмут Шмидт в выступлении перед правлением немецкого Бундесбанка в 1978 году, накануне заседания Европейского совета, где одобрили саму идею европейской валютной системы. Из стенограммы, которая заслуживает длинной цитаты, следует, что Шмидт призывал немецких банкиров поддержать европейский финансовый (и валютный) союз, причем ясно дал понять, что это, прежде всего, вопрос геополитики:

Что касается немецкой политики, скажу так: это кажется очевидным, но не утрачивает насущности – без эффективного функционирования общего рынка, без экономически и политически влиятельного европейского сообщества немецкую внешнюю политику невозможно проводить успешно. Немецкая внешняя политика зиждется на двух великих принципах: это европейское сообщество и Североатлантический альянс… Игра, в которую мы играли в последние десять лет с Советским Союзом и странами Восточной Европы, ставкой в которой был Берлин, в которой мы стремились закрепить положение этого судьбоносного города, никогда бы не началась без этих двух опор нашей политики…

Скрупулезно исполняя свои обязанности, мы стали еще сильнее по сравнению с нашими западными союзниками. Еще мы приобрели солидный политический вес в их глазах. Потому тем более важно для нас облечься в общеевропейскую мантию. Нам нужна эта мантия не только для того, чтобы скрыть наготу нашей внешней политики в отношении Берлина или Аушвица, но и чтобы спрятать неуклонное нарастание относительных преимуществ в экономике, политике и военной силе ФРГ в рамках Запада. Чем чаще данные преимущества попадают в поле зрения, тем сложнее становится обеспечивать пространство для маневров. И потому крайне желательно и впредь опираться на те два столпа, которые одновременно служат нам накидкой, скрывающей наши истинные возможности…

С другой стороны, я сказал, что европейская валютная система подразумевает риски. Повторю: она также сулит важные перспективы, особенно если ее внедрение увенчается успехом, перспективы того, что европейское сообщество не распадется. Это действительно ключевая предпосылка немецкой внешней политики и ее своеобразия. Она предлагает вдобавок экономические шансы, которые я не поместил в приоритеты своего выступления, но которые я не собираюсь отрицать…

Здесь есть пределы даже для нас, дамы и господа. Мы не можем бесконечно действовать на благо доллара, который пинают, точно футбольный мяч, правительство США, их казначейство и Федеральная резервная система. Мы не можем так поступать. Но если мы когда-нибудь решим, что с нас довольно, нам нужны союзники в Европе. Ведь подобное не так-то просто сделать в отношении военного лидера Североатлантического альянса. Да, нам понадобятся товарищи, которые встанут с нами плечом к плечу и скажут: верно, немцы правы, не в наших французских, допустим, интересах, что европейскими валютами постоянно жертвуют ради доллара, которым пренебрегают в его собственной стране… Для меня лично вся ситуация была понятна с самого начала и остается составной частью внешней политики[328].

Почти четыре десятилетия спустя ряд государств-членов ЕС продолжает воспринимать евро как преимущественно геополитический проект. В январе 2014 года, когда еврокризис еще был далек от улаживания, Латвия восемнадцатой среди членов ЕС приняла единую валюту. Заголовки СМИ освещали это событие в прямолинейном геоэкономическом ключе: «Латвия считает введение евро дополнительной защитой от России». Латвийский министр финансов Андрис Вилкс заявил, что события на Украине ускорили переход Латвии на евро. «Россия вряд ли когда-либо изменится, – сказал Вилкс прессе. – Мы хорошо знаем своего соседа. Так было раньше, так будет дальше, возможны самые непредсказуемые шаги. Потому для нашей страны очень важно держаться заодно с ЕС»[329]. Литва вступила в еврозону в начале 2015 года, и министры в Вильнюсе объяснили свое решение аналогичными соображениями. «Здесь присутствует символический подтекст: мы видим себя максимально интегрированными в Европу», – сообщил Роландас Кришчюнас, заместитель министра иностранных дел[330].

Когда пристально анализируешь случаи сильного глобального присутствия национальной валюты и связанных с этим геополитических выгод, вспоминается, помимо евро, всего один другой пример по-настоящему глобальной валюты. Разумеется, Соединенные Штаты Америки извлекают ряд стратегических преимуществ из глобальной роли доллара[331]. Последний выступает в качестве «страховки от стихийных бедствий» – в периоды международных финансовых и геополитических кризисов средства переводят в доллары, увеличивая покупательную способность США и тем самым укрепляя возможность страны реагировать эффективно[332]. Это обеспечивает Америке уникальный шанс располагать масштабным дефицитом бюджета, одновременно кредитуясь в собственной валюте[333]. Также это позволяет вводить финансовые санкции, которые (на уровне конкретных банков и компаний или на уровне стран целиком – вспомним Иран) видятся сегодня важным элементом внешней политики США. За шесть десятков лет эти геоэкономические «привилегии» сделались настолько привычными для американского мышления, что они как бы предполагаются имплицитно.

Но все чаще появляются сомнения относительно сохранения статуса доллара как мировой валюты вне конкуренции[334]. Владельцы долларовых резервов диверсифицируют свои активы – доля малых сумм в мировых резервах выросла в три раза за последние шесть лет[335]. Призывы ликвидировать глобальный статус доллара, подкрепленные финансовым кризисом 2008–2009 годов, а также, недавно, растущим дефицитом бюджета и потолком госдолга (и внутренними дебатами по этому поводу) Вашингтона, в настоящее время являются этаким стандартом ежегодных саммитов БРИКС; похожее мнение можно услышать и в других столицах, включая Париж и Брюссель[336]. «Среди китайских чиновников и экспертов, – объясняет журналист „Файненшл таймс“ Джефф Дайер, – существует широко распространенное мнение о том, что США злоупотребляют своим положением регулятора основной резервной валюты и проводят безответственную экономическую политику. Также эти люди не скрывают глубинных геополитических целей валютного передела и стремления ограничить роль доллара в международной валютной системе»[337]. Комментируя в октябре 2013 года дискуссии о потолке госдолга США, государственное китайское информационное агентство «Синьхуа» тоже призвало создать новую резервную валюту, обосновав этот призыв «уменьшением влияния США на мировой арене», рекомендовало «деамериканизировать мир» и раскритиковало США по ряду вопросов (политика, права человека, безопасность и пр.), выйдя далеко за пределы денежно-кредитной или экономической политики[338].

Если нынешние тенденции сохранятся, в ближайшие десятилетия может произойти наиболее значимый «сдвиг» в архитектуре мировых финансов с 1945 года и (пожалуй, это даже более важно для Китая) с начала реформ Дэн Сяопина[339]. В главе 4 долгосрочная стратегия Китая по юаню описывается более подробно; здесь же вполне достаточно отметить два следующих обстоятельства. Во-первых, интернационализация юаня сопровождается рядом экономических и геополитических факторов, причем некоторые конфликтуют между собой – по крайней мере, с точки зрения интересов США. Применять санкции стало сложнее, поскольку отдельные экономические интересы США (рыночный обменный курс юаня, например) получают преимущество. Поскольку примирение этих напряженностей требует компромисса с национальными интересами США, данные вопросы как будто лишают Вашингтон возможности оценивать их комплексно.

Во-вторых, мало известно о способности мировой финансовой системы принимать в себя дополнительную резервную валюту[340]. В мире уже имеются две резервные валюты, доллар и евро, а вариант с третьей, помимо общих рассуждений, почти не рассматривается и не моделируется[341]. По мнению таких исследователей, как Бенн Стейл, которые не находят прецедентов успешного взаимодействия нескольких резервных валют, остается открытым вопрос о том, смогут ли Соединенные Штаты сохранить достаточно экономические преимущества от статуса доллара с принятием юаня в «клуб» мировых резервных валют[342]. Кроме того, отсутствует современный прецедент мировой резервной валюты, эмитируемой недемократической страной[343].

Даже если Соединенные Штаты смогут сохранить достаточное количество своих экономических преимуществ, имеются геополитические соображения, которые следует учитывать, в том числе ослабление эффективности американских экономических санкций и падение регионального влияния США в Азии и за ее пределами. В современном финансовом мире сложно определить, насколько эти американские «привилегии» зависят от двусторонних отношений. Однако ясно, что утрата данных преимуществ заставит Соединенные Штаты искать новые компромиссы между целями внешней политики и внутренними экономическими издержками для обеспечения этих целей.

Подобная неопределенность сложилась в интересное время. Вопросы статуса резервной валюты сегодня намного важнее, чем в предыдущие эпохи, поскольку нынешние резервы достигли гораздо больших объемов (они в десять раз превосходят резервы пятнадцатилетней давности), причем большая часть этих накоплений приходится на развивающиеся страны Азии[344]. Некоторые аналитики утверждают, что такая стратегия Азии гарантирует ее безопасность[345]. Вдобавок эти резервы намного «мутнее», так сказать, чем в предыдущие десятилетия, что порождает нестабильность и чревато геополитическими потрясениями. В марте 2014 года, например, Федеральный резерв США зафиксировал наиболее значительное за всю историю еженедельное падение размера государственного долга США во владении иностранных государств – 105 миллиардов долларов всего за неделю. На официальном уровне не сообщалось, какая именно страна причастна к этому падению, но все были уверены, что это Россия избавилась от части своих американских вкладов в ответ на угрозу санкций вследствие ситуации на Украине[346].

Эти проблемы меркнут рядом с теми, которые порождаются объемом и непрозрачностью резервов Пекина. Поскольку Китай использует посредников, как правило, базирующихся в Европе, чтобы замаскировать большую часть своих приобретений, ни мировые рынки, ни американские чиновники не представляют четко, какими объемами долгов США владеет Китай[347]. К февралю 2014 года, например, Бельгия опередила признанные мировые финансовые центры и крупнейших экспортеров нефти и стала третьим по величине иностранным держателем американского государственного долга после Китая и Японии, с активами в размере 341,2 миллиарда долларов (по сравнению с 166,8 млрд долларов полугодом ранее, в августе 2013 года); удивительно для страны с населением 11 миллионов человек и годовым валовым внутренним продуктом в размере 484 миллиарда долларов[348].

Этот поразительный рост интереса Бельгии к американским казначейским обязательствам просто-напросто маскирует тайную скупку суверенных долгов из топа рейтингов другими странами через посредников. «Мы знаем, что действует не Бельгия, для нее объемы слишком велики. Нужно присмотреться к депозитам этой страны», – замечает Марк Чендлер, главный валютный аналитик компании «Браун бразерс Гарриман»[349]. Прочие финансовые блогеры высказываются менее завуалированно: «Если коротко, кто-то – не ясно, кто, – действуя через Бельгию и, скорее всего, через сервис Евроклир (твердых доказательств не имеется), пополнил резервы облигаций на рекордные 141 миллиард с декабря, то есть с месяца, когда Бернанке объявил о начале кризиса, доведя госдолг Штатов до беспрецедентных 341 миллиарда!»[350] Наиболее пытливые прослеживают действия таинственного бельгийского покупателя до Пекина[351].

После значимости национальной валюты на мировых рынках вторым каналом, посредством которого денежно-кредитная политика может оказывать геоэкономическое влияние, является степень, в какой конкретная страна способна привлекать средства по низким ставкам. По сути, речь о том, каким образом внутренние экономические показатели страны определяют ее способность привлекать финансы и обеспечивать финансирование войн и прочих, менее экстремальных форм конкуренции. Конечно, этот канал соотносится с первым, поскольку возможность заимствовать дешево в собственной валюте, особенно в период политической или экономической неопределенности, выступает одним из главных преимуществ статуса резервной валюты. Но следует взглянуть на ситуацию шире. Например, страны, где большая часть госдолга котируется на внутреннем рынке, в целом лучше защищены от кризисов – тут показателен пример Японии после землетрясения 2011 года и катастрофы в Фукусиме[352].

Имеется множество примеров, подтверждающих способность одного государства оказывать воздействие на ставки кредитов для другого в геополитических целях, причем зачастую тогда, когда страна-заемщик наиболее уязвима. «Слабые валюты – удел робких государств», – говорит Джонатан Киршнер из Корнельского университета, подразумевая геополитическую головную боль, которую порождает нестабильное положение заемщика[353]. Вспомним хрестоматийный пример: Суэцкий кризис 1956 года. Использование США кредитных гарантий, чтобы заставить Израиль сесть за стол переговоров с палестинцами в 1991 году, не менее поучительно[354]. Когда Израиль попросил гарантий на 10 миллиардов долларов от Вашингтона на переселение советских евреев в конце 1990 года, президент Джордж Буш-старший обратился к конгрессу с просьбой отложить принятие решения по кредитным гарантиям до прояснения вопроса с проведением арабо-израильской мирной конференции. Только когда премьер-министр Израиля Ицхак Рабин объявил мораторий на строительство поселений, программа выделения кредитов была утверждена[355].

Совсем недавно, в ответ на апрельский (2013) пакет помощи ЕС Кипру (суливший убытки российским инвесторам), Кремль пригрозил пересмотреть долю евро в золотовалютных резервах России (общий объем 537 миллиардов долларов), а российский министр финансов озвучил некие неявные предупреждения о возмездии. Мало кто воспринял угрозы Кремля всерьез. Но, поскольку они прозвучали на фоне усугубления кризиса еврозоны, шаги подобного рода вовсе не обязательно предпринимать на деле, чтобы произвести требуемое впечатление. Нервы инвесторов и без того были на пределе, а потому даже незначительные, казалось бы, угрозы могли спровоцировать печальные последствия самым непредсказуемым образом.

Наряду с подобными случаями, когда государство угрожает, но реально не воздействует на ставки заимствований другого государства, имеются и обратные примеры: государство действительно использует геоэкономические по сути инструменты в отношении другой страны, без какого-либо официального уведомления о своих намерениях. Катар утроил свои резервы в египетских казначейских обязательствах в третьем квартале 2013 года – сразу после отстранения президента Мурси от власти и после того, как новые военные правители Египта стали возмещать миллиарды катарских средств, вложенных Дохой в поддержку администрации президента Мурси. Учитывая нынешнюю ограниченность Дохи в возможностях влияния на Египет после свержения Мурси, египетские государственные облигации представляют собой не просто более экономичную альтернативу, но, пожалуй, единственный доступный для Катара вариант.

Последнее: отдельные геоэкономические попытки получить выгоду на кредитных ставках другого государства в моменты кризиса занимают промежуточное положение – это не угрозы, не отказы, а просто попытки. Пример – российский пакет помощи Украине в ноябре 2013 года. В своем первоначальном варианте этот пакет виделся образцом того, как Россия, удовлетворяя насущные финансовые потребности Украины по ставкам, которые та могла себе позволить (намного ниже рыночных и без условия провести те комплексные реформы, которых требовал МВФ), может изменить украинскую внешнюю политику в сторону сближения с Москвой. Но за несколько месяцев этот пакет (точнее, 3 миллиарда долларов в еврооблигации, которые Москва фактически выделила до разрыва договоренности) сделался рычагом давления суверенного кредитора на суверенного заемщика[356]. «Перед Украиной стоят две долговые проблемы, – отметил один комментатор. – Первая – это сокращение доходов, рост цен и рост выплат по внешнему долгу в ближайшие два года. Это расхожая проблема, которую легко решить с помощью привычных инструментов рынка и международных институтов. Другая проблема Украины специфична и нерешаема: главный кредитор аннексировал часть ее территории и поддерживает воинствующих сепаратистов в стране»[357].

В совокупности долговые проблемы Украины вносят сумятицу в стройную картину мировой финансовой архитектуры. «Система устроена так, что рынок финансов и политическое покровительство несовместимы, – объясняет Анна Гелперн. – Когда правительства становятся должниками или кредиторами на глобальных рынках капитала, от них ожидают применения технологий частных сделок и соблюдения правил и стимулов этих рынков. Когда же правительства начинают бряцать своим политическим могуществом, от них ожидают политических шагов, далеких от рынков. Но, будучи суверенными, государства не обязаны поступать именно так»[358].

Можно считать, что Россия в своей геоэкономике действует грубо чаще, чем деликатно. Но во многих отношениях более показательные примеры таких действий являются более утонченными. Решение Китая не девальвировать свою валюту в ходе азиатского финансового кризиса 1998 года принесло Пекину признательность региона, которая сохраняется по сей день и обеспечила Пекину возможность подкупать соседей, особенно недавно возвращенный Гонконг[359]. Действия США в ходе кризиса мексиканского песо в 1994 году также обернулись значительными геополитическими прибылями. Не сумев убедить конгресс принять стабилизационный пакет, президент Билл Клинтон применил запасной вариант и одобрил выделение финансовой помощи Мексике через фонд экономической стабилизации министерства финансов (ФЭС). Этот фонд позволил выделить денежные средства Мексике без согласия законодателей; выделение в одностороннем порядке 20 миллиардов долларов для спасения южного соседа Америки стало, цитируя министра финансов Роберта Рубина, «крупнейшим невоенным международным шагом правительства США со времен плана Маршалла»[360]. Во многом благодаря помощи США мексиканская экономика избежала катастрофы[361]. Конечно, стабильная Мексика имеет принципиальное значение для глобального проецирования американского могущества.

Наглядным примером наших дней служит Германия и ее отношение к еврозоне[362]. Используя возможности рынка облигаций, как и предлагал Гельмут Шмидт в 1978 году, Германия за последние четыре года сделала больше по переделке Европы в свое подобие, чем за все прошлое столетие[363]. Формируя еврозону, Германия также реализует свою давнюю мечту о «податливом» европейском рынке для немецкой промышленности[364]. Обеих целей она пыталась ранее (и не смогла) добиться силой. Что еще сильнее подчеркивает степень, в которой рыночные реалии формируют геополитические результаты, Германия фактически диктует условия проникновения иностранного капитала в еврозону[365]. Нередко это подразумевает использование американского кредитного «плеча»[366].

Очевидно, что степень, в которой государство зависит от внешних кредиторов, определяет и степень его уязвимости. Япония на протяжении более чем десяти лет живет с долгом, который, по прогнозам, должен был достичь 230 % ВВП к концу 2014 года – для большинства других стран подобный уровень трактовался бы как чреватый риском внешнего поглощения[367]. В значительной мере долг Японии обращается на внутреннем рынке. А вот у других стран гораздо более высокий процент долга находится во внешнем владении. В частности, это касается США: единственному кредитору (Китаю) принадлежит свыше половины всех просроченных долгов по ряду сроков[368]. Оставляя конкретику этих китайско-американских отношений для главы 4, отметим, что имеются три фактора, о которых стоит помнить при обсуждении потенциального геополитического влияния, проистекающего из возможности влияния на ставки кредитования другой суверенной страны.

Первый: с геополитической точки зрения имеет значение, находятся ли внешние долги страны преимущественно в частных или в государственных руках. Возвращаясь к Британской империи, скажем, что преемники Вильгельма III не сумели усвоить следующий урок: инвесторы Банка Англии также являлись сторонниками революционных движений, и эти финансовые интересы часто пересекались. Но если король Георг недооценил влияние инвестиционных портфелей кредиторов на внешнюю политику страны, то отцы-основатели Америки не допустили такой ошибки. Именно об этом явно размышлял Александр Гамильтон, когда рассуждал о банке Соединенных Штатов Америки и допустимости государственного долга. Учреждение банка означало, что кредиторы Соединенных Штатов, состоятельная элита всех тринадцати колоний, кровно заинтересованы в успехе Союза.

Второй фактор: налицо существенное предпочтение внутренних ресурсов на большинстве суверенных долговых рынков, из чего вытекает, что значительная часть суверенного долга конкретной страны по-прежнему распределяется внутри; США и Европа здесь не исключение. Но с нынешним резким ростом государственных резервов и соответствующим ему предпочтением «безопасных» активов менеджеры этих резервов получают в свое распоряжение немалую долю ряда рынков (иностранные государства-инвесторы владеют около 55 % бумаг в сегменте обязательств США на срок от одного года до пяти лет, а на Китай, вероятно, приходится более 20 процентов колоссального 10-триллионного товарного государственного долга США)[369]. Это, в свою очередь, порождает риск крупных и дестабилизирующих изменений портфеля. Перспектива подобного внезапного изменения маловероятна – разумеется, Федеральная резервная система США доказала свою способность выступать покупателем активов, – но не является нулевой.

Третий фактор: существует по крайней мере потенциальная (опять-таки, маловероятная) возможность того, что иностранные государства-покупатели способны использовать эти активы для достижения геополитических целей. Доказательств такой возможности немного, и они, как правило, не признаются публично. После своей отставки бывший министр финансов США Хэнк Полсон заявил, что Москва обращалась к Китаю в 2008 году, призывая провести согласованный сброс активов, спонсируемых правительством США предприятий, в том числе финансовых конгломератов «Фэнни Мэй» и «Фредди Мак», в очевидной попытке оказать финансовое давление на правительство Соединенных Штатов[370]. Как отмечалось выше, Москва в последнее время сигнализировала о своем недовольстве решением ЕС о предоставлении финансовой помощи Кипру и пригрозила сократить долю евро в золотовалютных резервах России (громадный банковский сектор Кипра служит офшорным центром для многих российских сделок)[371]. По мере роста напряженности между Западом и Россией вследствие кризиса на Украине Москва также пригрозила избавиться от своих активов в госдолге США (этот шаг выходил бы далеко за рамки простого перемещения этих активов с целью их выведения из-под санкций), а еще открыто изъяла более 100 миллиардов долларов из вложений в обязательства ФРС США[372].

Тем не менее большинство нынешних крупных государств-кредиторов до сих пор предпочитают избегать столь откровенных попыток применения геоэкономических инструментов – скупка суверенных обязательств Коста-Рики ради отказа от признания Тайваня служит исключением, а не правилом. Применительно к Китаю нет никаких доказательств того, что наблюдаемые изменения в инвестиционном портфеле китайского государства вызваны чем-то иным, кроме желания избежать финансовых потерь; в худшем случае конкретные изменения сопровождались заявлениями официальных лиц, призванными обозначить политическую позицию и передать Вашингтону то или иное сообщение.

Причина, на которую чаще всего ссылаются, объясняя, почему масштабные продажи маловероятны, следующая: это экономически нерационально, поскольку скажется на стоимости активов продавца. Однако тут мы видим стремление взглянуть сквозь «экономические очки» на вопрос, который вполне может определяться геополитическими интересами. Большинство не обращает внимания, когда страны тратят миллиарды долларов на разработку и развертывание систем вооружений. Если, скажем, президент России Владимир Путин намерен вложить 100 миллиардов долларов в ослабление способности НАТО и ЕС проецировать свой потенциал, почему считается сугубо рациональным потратить эту сумму на оружие, которое вряд ли изменит баланс военной силы в регионе, но признается нерациональным израсходовать те же средства на ослабление способности нового правительства Украины брать кредиты по разумным ставкам и, соответственно, противостоять российским требованиям? Для многих государств, если целью инвестиций являются геополитические, а не чисто экономические результаты, далеко не очевидно, что инвестиции в оружие и технику – правильный и разумный выбор.

Есть основания надеяться, что по мере интернационализации юаня и перехода Китая в статус страны, суверенным долгом которой частично владеют суверенные кредиторы, перспектива взаимовыгодности может и далее увеличить стоимость геополитически мотивированных операций с государственными долгами. Важный шаг в этом направлении был сделан в апреле 2013 года, когда Австралия объявила, что переводит 5 процентов своих валютных резервов в юани.

Впрочем, рост резервов и скупка государственных обязательств по-прежнему означает возможность расширения геополитического влияния. Возьмем, к примеру, заявления китайских официальных лиц в первом полугодии 2015 года с изложением планов по превращению резервов страны в ряд внешнеполитических проектов, включая «новую инициативу Шелкового пути» и Азиатский банк инфраструктурных инвестиций[373]. Концентрация госдолга США (и, в меньшей степени, еврозоны) во владении нескольких государств-инвесторов содержит определенные риски и обнажает уязвимости, которые неразрывно связаны с геополитическими последствиями. Пусть даже «оптовая распродажа» обязательств США аналогична взаимно гарантированному ядерному уничтожению (а посему крайне маловероятна), в ситуации, когда любой кредитор располагает достаточно значимой долей государственных облигаций в конкретном секторе, это может привести к нежелательным последствиям для рынков без ущерба для экономических интересов кредитора – причем такие действия могут совершаться вовсе без дурных намерений.

Национальная политика в сфере энергоносителей и сырьевых товаров

В 2006-м, а затем в 2008 году Россия приостановила поставки газа в Европу на фоне политического спора. В целом, Россия озвучивала эту угрозу или задействовала ее более пятидесяти раз после распада Советского Союза[374]. Отчасти стратегия Кремля по созданию «Новороссии» заключалась в подкреплении дипломатических усилий сделками и инвестициями в ключевые сырьевые секторы. В феврале 2013 года «Газпром» приобрел полный контроль над государственной газовой компанией Армении, которую переименовали в «Газпром Армения». В апреле того же года компания заплатила 1 доллар за газовую компанию Кыргызстана, которая стала называться «Газпром Кыргызстан». По мнению аналитиков, эти действия носили геополитический характер. «Какова экономическая составляющая покупки „Газпромом“ газовой сети Кыргызстана? Понятно, что цель была стратегической», – заявил профессор Колумбийского университета Александр Кули[375]. Газовые сделки сопровождались аналогичными государственными инвестициями в атомный, гидроэлектрический и нефтехимический секторы по всему «ближнему зарубежью»; один бывший киргизский депутат даже посетовал, что эти операции превратили Киргизию в «клиентское государство Кремля»[376].

Все чаще Москва расширяет эти операции за пределы своего «ближнего зарубежья». Россия быстро становится «ядерным „Уолмартом“ Ближнего Востока», по выражению одного эксперта, позиционируя себя в качестве основного поставщика (без обязательств) ядерных технологий для региона[377]. После заключения комплекса соглашений в атомной сфере с Египтом, Иорданией, Алжиром и Саудовской Аравией Россия в апреле 2015 года заложила фундамент первой АЭС в Турции. Для России эти сделки частично лишены, кажется, коммерческой логики[378]. Но для государств, принимающих российские ядерные технологии, такой способ дешевле и быстрее западных альтернатив, и, в отличие от США и других западных партнеров, в данном случае никто не выставляет обременений в форме условий нераспространения[379].

Тенденция использовать энергоносители и другие товары для геополитического давления не присуща исключительно России. На самом деле многие из упомянутых государств Центральной Азии компенсируют давление России за счет энергетических контрактов с Китаем. За неделю до подписания соглашения о Евразийском экономическом союзе в мае 2014 года президент Казахстана Нурсултан Назарбаев объявил о заключении комплекса энергетических сделок с Китаем. Назарбаев на совместной с председателем КНР Си Цзиньпином пресс-конференции подтвердил, что «Казахстан и Китай сходятся во взглядах по многим вопросам», и, явно посылая сигнал Москве, прибавил, что «обе стороны намерены отстаивать право каждой страны выбирать собственный путь развития»[380].

Сам Китай пока не проявлял очевидного стремления использовать свой экономический потенциал для конкуренции с Россией в геополитическом пространстве Центральной Азии[381]. Однако из комментариев глав стран региона следует, что такая возможность отнюдь не исключается[382]. При этом Пекин не чурается использовать энергетические и сырьевые товары в качестве инструмента геополитики в других регионах планеты. В 2008 году Китай ввел запрет на экспорт редкоземельных элементов, чтобы выразить недовольство политикой соседних стран в Южно– и Восточно-Китайском морях. В 2012 году, снова на фоне роста напряженности в Южно-Китайском море, председатель правления Китайской национальной корпорации морской нефтедобычи Ван Илинь охарактеризовал глубоководные буровые установки как «мобильные национальные территории и стратегическое оружие»[383].

Но давление может оказаться тщетным, а здоровый аппетит – следующий по значимости параметр после доли рынка. Дефицит энергии и ресурсов в Китае является важнейшим фактором мировой политики в эпоху после холодной войны[384]. Несомненно, это стратегическая уязвимость. В то же время, как ни парадоксально, сами «размеры» китайского аппетита на ресурсы представляют собой одну из форм геополитического давления. Чтобы понять это утверждение, оценим нефтяную зависимость Америки. Главная причина влияния США на Ближний Восток – причина, по которой нефть торгуется в долларах, – состоит в том, что Америка является одним из крупнейших потребителей нефтяного экспорта (уступая лишь Японии)[385]. Но более умеренные притязания США на ближневосточную нефть (потому ли, что Америка использует меньше бензина, или потому, что ощущается избыток нефти на внутреннем рынке) могут привести к ослаблению геополитического влияния в регионе и, возможно, будет способствовать окончательному переходу ряда стран в отдаленном будущем на торговлю нефтью в юанях.

Государства применяют энергоносители и сырье для удовлетворения разнообразных геополитических потребностей. Показательный пример подразумевает довольно откровенное принуждение – поначалу это были нефтяные олигархии Персидского залива, которые устроили в 1970-х годах арабское нефтяное эмбарго, а затем к ним присоединилась Россия со своими трубопроводами и угрозами (имеются и другие примеры, в том числе периодические угрозы Китая прекратить поставки топлива в Северную Корею из-за геополитических обострений)[386]. В апреле 2014 года, когда ситуация на Украине продолжала ухудшаться, вместо обычного письма от главы «Газпрома» партнерам на европейском газовом рынке поступило послание президента Путина, адресованное не главам этих компаний, а руководителям восемнадцати европейских государств. Путин открыто заявил, что поставки газа в Европу находятся под угрозой прекращения[387]. Впрочем, зачастую геоэкономическое принуждение не высказывается столь явно, чтобы обеспечить результат. Самой перспективы того, что Россия может использовать поставки газа в Европу в качестве оружия в противостоянии за Украину, было достаточно, чтобы умерить пыл политиков ЕС.

С другой стороны, использование энергоносителей и сырья не обязательно должно быть принудительным для достижения геоэкономической эффективности. Некоторым странам оно может послужить своего рода страховым полисом. Катар, давно одержимый идеей сохранить свою самостоятельность и выжить в неспокойном окружении, сегодня поставляет 85 процентов природного газа, необходимого Соединенному Королевству; этот факт наверняка окажется в пользу Дохи, возникни у США, Великобритании или НАТО потребность выполнять свои обязательства по защите этой маленькой страны[388]. Для ряда стран «трубопроводная политика» соседей является образчиком просвещенного эгоизма. Стремясь укрепить дружественные суннитские монархии в регионе, Саудовская Аравия разрешила правительству Бахрейна – традиционно более популярному у суннитского населения – добывать нефть из саудовских скважин «в кредит»[389]. Наконец геоэкономика энергоносителей может быть связана с просчитываемыми последствиями. Ради импорта нефти Китай продал Ирану двенадцать танкеров, несмотря на действие санкций. Каждый танкер способен перевезти 2 миллиона баррелей нефти в ближайшие годы, поэтому Иран почти наверняка продолжит экспорт нефти в Китай (помимо прочих стран) – и еще сильнее отдалится от США[390].

Основные геоэкономические характеристики

Если главный вопрос гласит, каким образом государства реализуют свою геополитическую волю в мире посредством экономических рычагов, тогда, хотя бы в теории, не менее важны инструменты и тактика – финансовая помощь, санкции, торговая политика и тому подобное; это базовые геоэкономические параметры, которые позволяют оценить, являются ли данные инструменты эффективными. Иными словами, не все государства сотворены равными с точки зрения способности проецировать военную силу, и точно так же существуют определенные структурные факторы – или геоэкономические характеристики, как мы их называем, – которые указывают, насколько эффективно конкретная страна будет применять геоэкономические методы.

Характеристика 1

Возможность контролировать исходящие инвестиции.

Первая характеристика – готовность и желание государства использовать внутренний капитал ради геополитических целей, будь то исходящие портфельные инвестиции, входящие иностранные инвестиции, долговые обязательства или акционерный капитал. В ряде современных развивающихся стран правительства контролируют не просто огромные суммы, но сам значительный набор механизмов для осуществления инвестиций: государственные инвестиционные фонды по управлению резервами, фонды благосостояния, государственные банки и государственные предприятия, если перечислить лишь несколько. Эти механизмы также имеют тенденцию быть взаимодополняющими[391].

Во многих случаях, предусматривающих применение инвестиций как инструмента геоэкономического давления, этот опыт явно не годится для нескольких стран, включая Соединенные Штаты Америки. Сочетание правовых, политических, экономических и культурных факторов делает чрезвычайно маловероятной возможность того, что США создадут суверенный фонд благосостояния на национальном уровне, например. По сравнению с более традиционными инвестиционными инструментами, которые намного универсальнее и доступнее (например, соглашения о свободе торговли, ССТ, или двусторонние инвестиционные контракты, ДИК), многие современные геоэкономические инструменты отличаются двумя ключевыми аспектами. Чаще всего это прямые, а не косвенные каналы; ССТ и ДИК обеспечивают инвестиции лишь постольку, поскольку они формируют выбор игроков из частного сектора. А эти игроки из частного сектора гораздо менее охотно вкладывают свои средства в решение внешнеполитических споров. Но сегодня СФБ, государственные банки развития и государственные предприятия подчиняются распоряжениям властей, чьи мотивы далеко не всегда являются прежде всего коммерческими. Тот факт, что почти все топ-менеджеры китайских госпредприятий имеют в кабинетах «красные телефоны» (а русские – аналогичные «белые телефоны»), и то обстоятельство, что многие из этих госпредприятий будут убыточными, если лишить их субсидий, подкрепляет мысль о том, что в ГП решения принимаются с учетом мнения партии и чиновников, чьи мотивы определяются вовсе не объемами продаж и прибылями[392].

Это ключевое отличие, в свою очередь, помогает объяснить второе: прямые экономические каналы обыкновенно сохраняют свое геополитическое значение гораздо лучше, чем косвенные. Например, тот факт, что Москва, Эр-Рияд и Пекин способны перенаправить колоссальные инвестиции, если какая-то страна делает выбор, идущий вразрез с интересами национальной безопасности крупной державы, может обеспечить рычаг давления на много лет вперед. Как уже отмечалось ранее, финансирование Египта странами Персидского залива на разных этапах египетских революции и контрреволюции прекрасно иллюстрирует этот тезис: ведь Саудовская Аравия и ОАЭ внезапно прекратили финансирование после отстранения президента Мубарака и даже не думали возобновлять его в тот год, когда «Братья-мусульмане» загнали страну в политический тупик. Но после свержения египетскими военными президента Мурси Саудовская Аравия и ОАЭ пообещали предоставить Египту государственные инвестиции (помимо чисто денежной помощи) на десятки миллиардов долларов.

Напротив, в случае ССТ или ДИК маловероятно, что страна может «отключить» иностранные инвестиции или иначе перенаправить торговые и инвестиционные потоки, поскольку подобные соглашения становятся субъектами внутреннего и международного права. Устав ВТО предполагает исключения по соображениям национальной безопасности, к которым при надобности могут обратиться государства-участники, однако за всю историю организации ни одно государство не воспользовалось этим пунктом.

Характеристика 2

Внутренние параметры рынка (размер, степень контроля внутреннего рынка с точки зрения условий вхождения и управления объемами импорта в конкретной отрасли или стране; асимметрия экономических отношений с другими государствами; прогнозы будущего роста).

Как показано в главе 4, геоэкономические показатели Китая отчасти объясняются преимуществами масштабов и темпов. Тот факт, что, по выражению бывшего министра иностранных дел КНР и нынешнего государственного советника Яна Цзечи, «Китай – большая страна, а прочие страны малые», может способствовать применению Китаем экономических инструментов для достижения геополитических целей[393].

Размер может иметь значение, однако для геоэкономики он менее значим, чем для традиционной геополитики и военного дела. Сингапур и Катар здесь выступают двумя нагляднейшими примерами[394]. Сингапур выделяется своими ведущими СФБ, «Темасек» и Инвестиционной корпорацией правительства Сингапура (ИКС), которые обеспечили 60 % от трансграничных сделок на 23 миллиарда долларов мировых СФБ в начале 2014 года. Наряду с центральным банком страны (Валютным управлением Сингапура) эти два СФБ генерируют финансовые результаты, необходимые для поддержания оборонного бюджета крошечного города-государства в размере почти 10 миллиардов долларов[395]. Катар – страна меньше штата Коннектикут и с населением (260 000 человек), сопоставимым со штатом корпорации «Морган Чейз», – является ключевым игроком почти любой революции, случившейся на Ближнем Востоке с 2011 года[396].

Помимо размеров, сумм и темпов роста, объяснить способность страны к ориентации внутреннего рынка на геополитические цели помогают еще четыре фактора: способность жестко контролировать доступ на внутренний рынок, способность перенаправлять аппетиты внутреннего импорта на реализацию геополитических целей, предполагаемое или фактическое согласие относительно размеров внутреннего рынка (это, безусловно, особенно касается Китая и региональной динамики в случае с Россией) и траектория роста, которая побуждает другие страны сопоставлять развитие и его издержки с текущими внешнеполитическими интересами. Среди множества используемых ныне различных геоэкономических инструментов эти критерии внутреннего рынка являются, пожалуй, наиболее релевантными для определения того, насколько прибыльными окажутся торговая и инвестиционная политика или санкции с точки зрения геополитических выгод.

Характеристика 3

Влияние на сырьевые и энергетические потоки.

Имеются три основные переменные, которые определяют, насколько успешно та или иная страна сможет, благодаря своей энергетической политике, воздействовать на геополитическую ситуацию: сила монополии (владение рынком, как в случае ОПЕК), сила монопсонии (покупательная способность, как в случае США и Китая) и «транзитное» положение между основными покупателями и продавцами (например, Суэцкий канал, крупнейший международный нефтяной маршрут, укрепляет стратегическое значение Египта). Все три переменные претерпевают серьезные сдвиги. Сланцевая революция, в целом, и господство США среди чистых экспортеров энергоносителей, в частности, оказывают дополнительное давление на уже пострадавшую ОПЕК и способны привести в конечном счете к роспуску картеля[397]. Растущие энергетические аппетиты Китая, Индии и других стран поглощают значительную долю экспорта конкретных стран (а подобные сделки все чаще заключаются в форме двустороннего соглашения между государствами), и покупательная способность приобретает новые свойства геополитического давления на импортеров. Примером может послужить сделка 2014 года между Россией и Китаем, когда стороны окончательно согласовали условия тридцатилетнего контракта на поставку газа: покупательная способность Пекина и геополитическое значение контракта для России в итоге обеспечили Китаю преимущество (до того переговоры продолжались десять лет). Что касается давних транзитных артерий – Панамского канала, Малаккского пролива, Ормузского пролива и газовых магистралей Центральной Азии, – они могут укрепить или потерять свою стратегическую значимость по мере того, как новые источники поставок начнут изменять текущие модели спроса и предложения.

Характеристика 4

Ключевое значение для мировой финансовой системы (например, статус резервной валюты, отдельные виды финансовых санкций).

Причина того, что доллар в мировом масштабе значит больше для геополитических интересов Вашингтона, чем, скажем, перуанский новый соль для Лимы, аналогична той причине, по которой санкции США жалят сильнее и больнее санкций, введенных Перу: огромная доля глобальных операций непосредственно проводится или затрагивает финансовую систему Соединенных Штатов. Но и эта ситуация меняется[398]. Странам с крупными, системообразующими и жизненно важными финансовыми секторами обычно относительно проще собрать и мобилизовать капитал по низкой ставке заимствования; при этом им сравнительно проще воздействовать на стоимость кредитования для других стран[399]. Но эти показатели легко переоценить, поскольку политические решения (например, финансовое здоровье) и асимметричные зависимости (например, открытость банков) могут оказывать сильное влияние на конкретный геополитический ландшафт. Находясь здесь на противоположном конце спектра, Северная Корея показала, что и отсутствие финансовой интеграции способно обеспечивать преимущества, по крайней мере, для стран, которые подпадают под геоэкономическое принуждение. В начале 2015 года, когда президент Обама ввел новые санкции в отношении Северной Кореи после кибератаки на «Сони пикчерз», чиновники министерства финансов США в частном порядке признали, что от новообретенной способности применять санкции мало пользы; проблема заключалась не в недостатке силы, а в дефиците целей. Северная Корея продемонстрировала весьма здравый и творческий подход к санкциям, чему, по иронии судьбы, помогла ее самоизоляция от глобальных рынков[400].

Данные системные характеристики помогают составлять прогнозы относительно эффективности применения той или иной страной различных геоэкономических инструментов, однако их прогностические способности, как и для любых структурных параметров, довольно ограниченны. Страны действуют отнюдь не в вакууме. Помимо перечисленных характеристик, имеются другие переменные, значимые для определения эффективности геоэкономических инструментов. Многие из этих переменных сугубо конкретны: например, важны цели, и следует иметь в виду, что целей может быть несколько. Как справедливо отмечает Болдуин, выявление первичных, вторичных и третичных целей и задач для геоэкономических инструментов полезно, ибо «не все цели и задачи одинаково важны… но никакая не является внутренне пренебрежимой»[401]. Конечно, встает и вопрос о средствах, ведь некоторые геополитические цели легче других достижимы посредством применения геоэкономических инструментов[402].

Но оценим ситуацию шире. Если, например, целью страны является смена режима, а не что-то более узкое, насколько эффективны геоэкономические инструменты в целом в данном отношении? И насколько хороши конкретные геоэкономические инструменты в сравнении с другими?

Это лишь немногие из вопросов и возможных переменных, которые в значительной степени способны повлиять на успехи страны в том или ином случае геоэкономического проецирования силы. Оценка того, насколько подходит или не подходит данной стране конкретный экономический инструмент в данной ситуации, неизбежно зависит от текущих обстоятельств и всегда неразрывно связана с фактами. Но важно понимать, во-первых, элементарную логику и принципы действия этих специфических геоэкономических инструментов, а также способы их взаимодействий и причины конфликтов; во-вторых, нужно учитывать структурные характеристики, которые важны для определения общей способности государств к проецированию геоэкономической силы. А теперь, пожалуй, самое важное: при оценке относительной полезности этих инструментов принципиально важно использовать не только подсчет издержек и доходов или просто суммировать потенциальные расходы («будет ли это стоить стране Х больше, чем стране Y?»). Скорее, сравнительную эффективность геоэкономических подходов надлежит измерять по той же шкале, которая применяется для оценки прочих форм государственного управления, то есть в сопоставлении со следующими наилучшими альтернативами. На сем наша базовая таксономия завершена, и оставшиеся главы будут посвящены конкретно Китаю и США.

Глава четвертая

Геоэкономика в китайской внешней политике

Китай сегодня использует экономическое воздействие чаще, увереннее и разнообразнее, чем когда-либо прежде.

Доктор Джеймс Рейли, специалист по Восточной Азии, Институт Лоуи

Еще никогда в истории никакое правительство не располагало подобным богатством[403]. По мере роста экономического могущества Китая возрастала и способность страны использовать это могущество для достижения геополитических целей (наряду с соблазном применить его таким способом). Китай часто и правильно описывают как мирового лидера в практике геоэкономики. Это также основная причина того, почему региональное и глобальное проецирование силы сделалось преимущественно экономическим, а не военным. «Пекин играет в новую экономическую игру на уровне маэстро, – метко заметил один обозреватель, – избегая войн и политической конфронтации и ориентируясь на бизнес; его мировое влияние поэтому намного превосходит текущий уровень экономического развития. Народы не боятся военного могущества Китая, но опасаются его возможностей распоряжаться торговлей и инвестициями»[404].

Расценивая Китай как наилучший образец для демонстрации функционирования геоэкономических инструментов и, самое главное, для демонстрации способов их комбинирования, мы далее переходим к изучению геоэкономики КНР на шести примерах. Мы начнем с Тайваня, который оставался «костью в горле» для руководства Коммунистической партии Китая с момента захвата этой партией власти. Пекин прекрасно понимает, что угроза применения силы гораздо лучше годится для защиты статус-кво, чем для достижения хоть какого-то прогресса на пути воссоединения. Поэтому там выбрали не военную, а двунаправленную экономическую стратегию окружения, неуклонно лишая Тайвань и без того немногочисленных союзников за рубежом посредством геоэкономического давления и одновременно используя геоэкономические методы непосредственно против Тайбэя. Далее мы рассмотрим пример Северной Кореи, точнее, тайный, но прочный союз Пекина с Пхеньяном, столь же крепкий и постоянный, как давление на Тайбэй. В отличие от ситуации с Тайванем, здесь Пекин не имеет возможности угрожать применением силы, а потому, вследствие очевидного стремления Пхеньяна вырваться из-под контроля, Китай отказался от давнишней привычки полагаться исключительно на экономическую помощь и использует ныне целый «ассортимент» политических, энергетических, торговых, инвестиционных и монетарных инструментов в отношениях с Северной Кореей.

Затем мы отправимся восточнее, в Японию, отношения с которой для Пекина, несмотря на вековую, историческую напряженность, сегодня также подразумевают прямое столкновение с интересами Соединенных Штатов Америки как гаранта безопасности и союзника Японии. Пытаясь добиться реализации китайских территориальных амбиций и подорвать американо-японский альянс, руководство КНР, опять-таки, сознало, что военной силы самой по себе недостаточно; отсюда их решение выражать геополитическое недовольство поведением Токио различными геоэкономическими шагами, которые почти все нацелены на использование экономической зависимости Японии от китайского производства и китайского потребителя. Кроме того, данная геоэкономическая тактика широко применяется во внешней политике Китая по всей Юго-Восточной Азии. Но положение дел в указанном регионе видится запутанным, многие страны даже не нужно запугивать, и вследствие этого геоэкономическое давление Китая нередко оказывается позитивным фактором.

Мы завершим наш анализ примером Южной Азии, конкретно – отношениями Китая с Индией и Пакистаном. Пускай налицо все признаки типичной истории трехсторонних отношений, тактика, используемая Китаем, очевидно эволюционирует. После десятилетий военного противостояния, во многом определявшего взаимоотношения Исламабада, Пекина и Нью-Дели (ядерная конкуренция Индии и Пакистана, стычки на границе между Индией и Китаем, китайская военная помощь Пакистану), Китай стал все больше опираться на геоэкономику в своих контактах с двумя соседями. Эти геоэкономические меры варьируются от простых операциональных (беззастенчивое государственное финансирование и «трубопроводная политика» применительно к Пакистану, блокирование предоставления многосторонней помощи Индии на фоне роста напряженности из-за территориальных споров) до долгосрочных и стратегических (вовлечение Пакистана в китайский проект «нового Шелкового пути», выбор Индии в качестве первой страны для первого официального зарубежного визита новоназначенного китайского премьера, которого сопровождали главы сорока одной китайской компании). Что касается последнего случая, необходимо отметить, кстати, появление первых признаков того, что под руководством премьер-министра Нарендры Моди Индия тоже задумывается об использовании геоэкономики – отчасти, возможно, вследствие геоэкономического давления Пекина.

Пусть эти шесть случаев сугубо конкретны и уникальны, все же можно выявить некие сходства и общие закономерности. Руководство Китая на практике применяет множество аналогичных методов в столь различных обстоятельствах для достижения своих целей, и это заставляет заподозрить, что внешнеполитический аппарат КНР сформулировал ряд основных принципов новой международной стратегии, которая опирается прежде всего на геоэкономику. Явное совершенствование и ревизия (если требуется) тактики предполагают, что китайский вариант геоэкономики подразумевает способность и желание учиться. В то же время кривая данного обучения изобилует пропусками, что доказывают несколько геоэкономических авантюр, провалившихся или получивших достойный ответ. Отсюда, в свою очередь, возникает более широкий вопрос о том, насколько эффективны и значимы эти геоэкономические меры. Шесть анализируемых примеров дают, конечно, некоторые первоначальные подсказки, но подробнее об эффективности мы поговорим в главе 5.

Тайвань: геоэкономические шаги Пекина на пути к воссоединению

С точки зрения Пекина, все исторические факты и законы однозначно говорят: «Тайвань является неотъемлемой частью Китая»[405]. Между тем Тайвань утверждает, что является самоуправляемой территорией с 1949 года, когда войска Чан Кайши бежали на остров, потерпев поражение от коммунистической армии Мао Цзэдуна. Даже если оставить в стороне эти чрезвычайно щекотливые вопросы суверенитета, налицо геополитические интересы. Пекин понимает, что в мирное время Тайвань способен сдерживать возможности Китая в области накопления и проецирования морской силы и безопасности морских коммуникаций; в периоды же напряженности остров может стать базой для иностранных военных операций[406]. Китайское руководство надеется, что упорная приверженность принципу «единого Китая» обеспечит мирное воссоединение и реализацию схемы «одна страна, две системы» по обе стороны Тайваньского пролива. Но Пекин не исключает применения силы, и около 1600 ракет, по-прежнему нацеленных на Тайвань, подкрепляют эту неявную угрозу[407]. На протяжении десятилетий вероятность военного конфликта определяла отношения сторон, но только ею невозможно объяснить прогресс Пекина в изменении регионального и мирового восприятия «тайваньского вопроса» в свою пользу в последние годы.

Продолжая имплицитно угрожать силой, Пекин подкрепляет свое стремление к воссоединению комплексом инструментов геоэкономического давления на Тайбэй. Ныне Китай использует преимущественно стратегию экономического окружения и проникновения, чтобы побудить Тайвань задуматься о выгодах воссоединения. Данная стратегия состоит из двух направлений: первое носит многосторонний характер и выражается в том, что Китай использует геоэкономику по всему миру ради реализации политики «единого Китая» на своих условиях; второе опирается на двусторонние контакты и выражается в использовании Пекином геоэкономических методов прямого давления на Тайвань.

На международной арене Китай ориентирует свою дипломатию на дезавуирование Тайваня. Например, в 1992 году Франция продала Тайваню истребители «Мираж», на что китайское правительство отреагировало закрытием консульства Франции в Гуанчжоу, тем самым лишив французские компании шанса построить там метро[408]. Кроме того, политика «единого Китая», предполагающая, что Тайвань является неотъемлемой частью Китая и никакая страна не может поддерживать отношения с Китаем и Тайванем одновременно, послужила первым шагом в «нормализации» экономических контактов с Южной Африкой[409]. Китай распространил подобное «содержание» своих дипломатических усилий на все Западное полушарие: латиноамериканские страны, например, поддерживают политику «единого Китая»[410].

Стратегия оказалась действенной. Поскольку поддержка позиции Китая по Тайваню является необходимым (а иногда – единственным) условием китайских инвестиций и установления экономических связей, та же Гамбия в середине 2014 года публично выразила солидарность с пекинской политикой «единого Китая». Тайвань сегодня располагает всего двадцатью двумя союзниками – в основном это малые страны Латинской Америки, Африки и Океании, к примеру, Никарагуа и Тувалу[411].

Также Пекин, демонстрируя важные изменения в идеологической сфере, начал намекать на готовность применить санкции в отношении стран, которые, по его мнению, содействуют сохранению нынешнего де-факто независимого статуса Тайваня. В 2010 году, после сообщения о продаже американского оружия Тайваню на сумму 6,4 миллиарда долларов, заместитель министра иностранных дел КНР Хэ Яфэй заявил послу США Джону Хантсмену, что Китай намерен «ввести санкции против [американских] компаний, которые… вовлечены в поставки оружия на Тайвань»[412].

Это открытое признание готовности прибегнуть к экономическим санкциям помогает объяснить явление, которое Джеймс Рейли, эксперт по Китаю из Сиднейского университета, называет «колоссальным идеологическим барьером»: китайцы «проторили путь для более явного использования санкций в будущем»[413]. Прогностические сценарии предусматривают санкции на экспорт, импорт, финансы и инвестиции; если имеющиеся прецеденты будут использованы, возможно также намеренное замедление или прекращение бизнеса[414]. Китай может резко сократить взаимодействие с экономикой Тайваня, породив асимметричную уязвимость, которая поразит Тайвань гораздо сильнее, чем сам Китай[415].

Тайбэй уже давно в курсе геоэкономического давления, которое Пекин оказывает на остров; на самом деле, некоторые нагляднейшие «напоминания» об этом случились без необходимости для Китая признавать факт давления публично. В 1995 году, когда президент Ли Данхуэй в своей речи охарактеризовал фактическое отношение КНР к Тайваню, Пекин ответил угрозами и провел военные учения и ракетные испытания у берегов Тайваня[416]. Этот эпизод, впоследствии получивший наименование Третьего тайваньского кризиса, привел к падению тайваньского биржевого индекса TAIEX приблизительно на 30 процентов. Масштаб падения немедленно породил спекуляции о возможном прямом вмешательстве Китая; Пекин решительно опроверг какую-либо причастность к этому событию, но признал напряженность в политических отношениях[417]. Тайваню снова напомнили об экономических последствиях политического конфликта с Пекином, когда позднее в президентство Ли комментарии относительно «межгосударственных отношений особого рода» с Китаем вызвали падение индекса TAIEX на 13,25 % всего за неделю[418]. Невозможно установить, определялось ли данное падение чисто рыночными причинами. Так или иначе, Тайвань получил важный урок после заявления Ли о независимости острова: политический разрыв чреват экономическими последствиями.

Но фактически история нарастающего применения Китаем геоэкономических методов в прямом противостоянии с Тайванем начинается с 2000 года, когда тогдашний президент Тайваня Чэнь Шуйбянь снял сохранявшийся пятьдесят лет запрет на прямую торговлю и инвестиции из материкового Китая. Тайбэй вполне осознавал геополитические риски открытия своей экономики (в отчетах о заседании правительства немало опасений относительно того, что Пекин будет «использовать экономические отношения, добиваясь политических уступок»[419]), но внутренние вызовы Тайваня – рекордная безработица, одряхлевшая экономика и грядущие муниципальные и президентские выборы – оставляли президенту Чэню мало простора для действий[420].

Вот так Тайвань совершил исторический переход от доказавшего свою эффективность принципа «не торопиться и проявлять терпение» к принципу «агрессивного открытия и эффективного управления», отказавшись от давно установленного 50-миллионного порога индивидуальных инвестиций в Китай и позволив офшорным подразделениям тайваньских банков переводить средства в Китай и из Китая[421]. При президенте Ма Инцзю, который сменил президента Чэня в 2008 году, стороны закрепили эти первоначальные успехи рядом специализированных соглашений, которые способствовали развитию экономических связей. Официальное восстановление «трех прямых линий» – почтового, торгового и транспортного сообщения через пролив – в 2008 году устранило необходимость пользоваться услугами городов-посредников и существенно сократило временные издержки в сферах торговли и туризма[422]. В июне 2010 года было подписано рамочное соглашение об экономическом сотрудничестве (СЭС) с целью создания «механизма содействия экономическим взаимоотношениям». Это соглашение продемонстрировало отказ от жесткой позиции на переговорах, какую прежде занимал Китай, и подчеркивало заинтересованность в развитии тайваньского «зеленого юга», традиционного оплота антикитайских настроений[423]. СЭС гарантировало сокращение льготных пошлин и защиту двусторонних инвестиций, а также постепенную ликвидацию практически всех торговых ограничений и открытие рынков обеих сторон друг для друга «беспрецедентным образом»[424]. На сегодняшний день Тайвань открыл более 400 секторов своей экономики для китайских инвестиций, включая производство, сферу услуг, строительство и финансы[425].

Такая экономическая политика была направлена на достижение не только экономических результатов. Она сформировалась как часть негласного взаимного консенсуса по обе стороны пролива относительно скорейшего решения насущных экономических проблем (более сложные политические вопросы оставили на потом)[426]. У Тайваня, можно сказать, не было выбора, учитывая его тяжелое экономическое положение, однако укрепление экономических связей трактовалось как геоэкономический проект обеими сторонами. Обосновывая свою позицию в интервью газете «Вашингтон пост» в конце 2013 года, президент Ма объяснял, что эти экономические шаги являлись вынужденным отступлением в рамках более широкой стратегии, направленной на совершенствование отношений с материком и вдобавок, по его выражению, обеспечили Тайваню «международный простор для маневра»[427]. Президент Ма рассказал, как эти экономические шаги превратили отношения с соседом из «порочного круга» в «круг добродетелей», и привел длинный список экономических преимуществ (среди которых – рост международного авторитета Тайваня) в результате «экономической разрядки».

Но эти новообретенные экономические связи также оставили Тайвань в асимметричной зависимости от Китая. Отчасти подобная уязвимость видится неизбежной – такова обычная рыночная «физика», вытекающая из либерализации, и никто никогда не обещал, что «физика» рынка будет нейтральной по своим геоэкономическим последствиям. Но масштабы и темпы этих последствий помогают объяснить интересы Пекина и его стремление к «экономической разрядке». К 2003 году, всего через три года после снятия запрета на торговлю, Китай заменил США в качестве крупнейшего торгового партнера Тайваня, а к 2020 году Тайвань, как ожидается, будет поставлять на материк около 62 % своего экспорта, наращивая и без того существенный профицит торгового баланса с Китаем[428]. Соединенные Штаты ныне отстают от Китая и Японии и являются лишь третьим по величине торговым партнером Тайваня[429].

Данная «кросс-проливная» экономическая либерализация также оказалась для Пекина подспорьем в косвенном воздействии на Тайвань. Характеризуя тот самый новый «международный простор для маневра», например, президент Ма не скрывал того факта, что возможность заключать экономические сделки с другими странами для Тайваня зависит от улучшения отношений с материком. «Подписав СЭС с Китаем в июне 2010 года, мы через два месяца узнали, что Сингапур готов начать переговоры по соглашению об экономическом сотрудничестве, – рассказывал Ма. – Вообще, стоило нам заключить СЭС с Китаем, многие страны проявили заинтересованность в переговорах»[430]. По иронии судьбы, эти рассуждения президента Ма были попыткой парировать критические замечания по поводу уязвимости Тайваня перед китайским геоэкономическим давлением. Перечисляя эти свежие экономические сделки (президент Ма подписал двадцать одно торговое соглашение с Китаем в свои первые шесть лет в должности), а также другие недавние достижения наподобие присоединения к нескольким международным организациям, Ма дал понять, что для Тайваня все пути экономического и политического прогресса пролегают через Пекин[431].

По мере роста экономической зависимости Тайваня от Китая Пекин постепенно ужесточил свою позицию на политических и военных переговорах. В октябре 2013 года на встрече с представителями Тайваня председатель КНР Си Цзиньпин заявил, что следует добиваться окончательного урегулирования статуса Тайваня и что политическая «оторванность» острова от материка «не может передаваться из поколения в поколение».

В правление Чэнь Шуйбяня (2000–2008) Пекин выразил решительное несогласие с политикой, которая воспринималась как неуклонное движение Тайбэя к независимости. На самом деле президент Чэнь, понимая, что политическая и экономическая независимость маловероятны, сделал выбор в пользу политической независимости. Он настаивал на внесении в тайваньскую конституцию соответствующих положений, одновременно допуская укрепление экономической взаимозависимости. Он продолжал практику закупки крупных партий оружия у США, при этом одобряя названия фирм и учреждений со словом «Китай», тем самым как бы подчеркивая идентичность Тайваня как независимого Китая[432]. В ретроспективе кажется сомнительным, что политическую и экономическую зависимость возможно разделить в государственной стратегии; в любом случае, политические действия Чэня имели экономические последствия. С самой инаугурации президента тайваньские инвестиции очутились под ударом. После избрания Чэня индекс TAIEX упал на 2,7 процента на фоне опасений, что новый президент обострит отношения между Китаем и Тайванем и заставит тайваньское правительство подчиняться[433]. В первый день его президентства фондовый рынок упал почти на 3,5 процента[434].

Как выяснилось, у инвесторов были веские причины нервничать, поскольку пекинские чиновники впоследствии объявили (дважды), что Китай больше не намерен принимать инвестиции от бизнесменов, поддерживающих независимость Тайваня[435]. Пекин также, как сообщалось, затянул выдачу виз ряду тайваньцев, желавших побывать на материке, и бойкотировал выставку «Компьютекс» в Тайбэе в 2004 году[436]. Другие действия КНР были направлены против конкретных компаний, которые считались связанными с Демократической прогрессивной партией Тайваня. Так, акции компании по производству пластмасс «Чи Мэй» за одну ночь упали в стоимости на 5 %, а ее планы открыть завод в материковом Китае пришлось отложить на неопределенный срок[437]. Официальные лица в Пекине демонстрировали нетипичную для себя откровенность и поясняли, что «Пекин активно поддерживает тайваньские инвестиции, несмотря на затяжную политическую напряженность… Политика опирается на искреннее убеждение в том, что более тесные экономические связи выгодны обеим сторонам и помогут ускорить неизбежное воссоединение материкового Китая и Тайваня… Однако небольшое число тайваньских инвесторов злоупотребляет этой политикой… Они финансируют людей, выступающих за независимость, а прибыль получают на материке»[438]. Чжан Минцинь, бывший пресс-секретарь департамента по делам Тайваня в правительстве КНР, отмечал, что Пекин «не одобряет поведения тех, кто зарабатывает деньги на материке и возвращается на Тайвань поддерживать независимость»[439].

Когда президента Чэня переизбрали в 2004 году, Пекин взял курс, который стал известен как «плодотворные инициативы 2004–2005 годов», стремясь «соблазнить фермеров из сельских районов Южного Тайваня экономическими морковками: предложил тем, кому это могло быть интересно, доступ на китайский рынок»[440]. Был разрешен ввоз восемнадцати видов тайваньских фруктов (прежде разрешалось ввозить всего пять), и пообещали отменить пошлины на экспорт фруктов, а также обеспечить ускоренное таможенное оформление, проверки и карантин[441].

Когда кандидат от партии Гоминьдан Ма Инцзю был избран президентом Тайваня в 2008 году, индекс TAIEX устремился вверх; это был очевидный намек на то, что одобрение Пекина по-прежнему много значит для инвесторов[442]. Если ранее геоэкономические инструменты применялись «в наказание» за стремление острова к независимости, то теперь Пекин решил «вознаградить» Тайбэй за выбор правильного кандидата. «Тайшань» (тайваньское бизнес-сообщество, которое считает экономическую взаимозависимость катализатором общего представления о единой национальной идентичности и которое – возможно, не случайно – заключало крупные сделки и вкладывало средства в континентальный Китай), и до того ценимый на материке, получил еще больше преференций[443]. С точки зрения Пекина, чем крепче взаимозависимость, тем ниже вероятность обретения Тайванем полноценной самостоятельности.

Президент Ма проявил себя надежным сторонником усилий Пекина по укреплению экономической взаимозависимости. Двустороннее валютное соглашение, заключенное в августе 2012 года, позволило Китаю использовать денежно-кредитную политику как средство дополнительного воздействия на поведение Тайваня на международной арене[444]. Четыре китайских государственных банка в конце 2013 года выпустили номинированные в юанях облигации «Формоза», этот шаг обеспечил дальнейшую капитализацию тайваньского рынка облигаций и создал прецедент для других банков материкового Китая. Общей стоимостью 4 миллиарда юаней, этот первый выпуск облигаций предоставил материковому Китаю расширенный доступ к офшорным фондам по мере распространения облигаций «Формоза»[445].

Усилия Китая – упомянутые бонды «Формоза» и валютное соглашение, которое снизило курсовые риски обеих стран в торговой и финансовой сферах – вполне могли быть чисто экономическими по мотивам, насколько это вообще возможно для КНР, когда речь заходит о Тайване[446]. Но с точки зрения Тайваня, все выглядело так: даже если причины сугубо экономические, в сотрудничестве с Китаем имеют значение непредвиденные случайности. «Тайвань накопил сотни миллиардов юаней, особенно теперь, когда рядовые граждане включают юани в свои активы, и потому любое мало-мальски значимое колебание курса юаня способно подорвать финансовую стабильность Тайваня, – объясняет Кеннет Лин, экономист из Национального университета Тайваня. – Если же обменный курс юаня контролируется правительством, а не определяется свободным рынком, Пекин может применять его как оружие»[447].

Остро осознавая, что надежных друзей за проливом отыскать сложно, Китай усиленно «обрабатывал» президента Ма. Вспомнили о «плодотворной инициативе» десятилетней давности: Китай инициировал очередную программу сельскохозяйственного стимулирования (на сей раз в рыболовной отрасли) в канун президентских выборов 2012 года. Чтобы помочь действующему президенту Ма победить, компания из Уханя предоставила гарантийное письмо с намерением приобрести 200 тонн рыбы и рыбопродуктов в ближайшие два года у тайваньских рыбаков, проживающих в той части острова, которая традиционно выступала за независимость и была тесно связана с конкурирующей Демократической прогрессивной партией[448].

Еще, когда стало понятно, что «рыболовная» тактика Пекина не принесла новых голосов избирателей, высокопоставленные китайские чиновники зачастили в эту провинцию Тайваня, выясняя, что пошло не так[449]. Как отметил один комментатор в ведущей газете Тайваня вскоре после выступления официальных лиц Пекина по этому поводу, «возможно, те колоссальные суммы, которые Китай громко сулил тайваньским рыболовам, оскорбили чувство собственного достоинства островитян»[450]. И тот же комментатор предостерегал от легкомысленного восприятия геоэкономической тактики Китая, сколь бы деспотичной та ни казалась. Пожалуй, поразительнее всего не то, что Китай попытался приобрести геоэкономическое влияние столь явным способом и не то, что попытка, похоже, провалилась, а именно «нашествие» китайских чиновников на Тайвань для выяснения сути проблемы. Заместителю директора департамента по делам Тайваня Ду Юю и прочим наблюдателям визит Чжан Личжуна, представителя Госуправления КНР по делам туризма, увиделся как свидетельство того, что Пекин всегда учится и всегда ищет способы отточить свои геоэкономические технологии.

Оставляя в стороне обучение и адаптацию, можно отметить, что существуют пределы стратегии геоэкономического «вознаграждения». Тайваньцы все острее ощущают свою уязвимость перед китайским геоэкономическим давлением, и общественное недовольство либерализацией экономики совместно с Китаем заставило Тайвань, что называется, притормозить[451]. Наиболее наглядно это недовольство проявилось в ходе массовых демонстраций, которые произошли в Тайбэе и по всей стране в марте 2014 года: толпы в 100 000 и более человек требовали остановить переговоры по соглашению о торговле через пролив[452]. Социологические опросы показывали, что около 90 процентов островитян были против этого соглашения, пусть оно выглядело выгодным для Тайваня на бумаге и открывало восемьдесят материковых секторов для тайваньских инвестиций (по сравнению с шестьюдесятью четырьмя островными секторами, открытыми для материковых инвесторов)[453].

Пекин не ограничивался только «пряниками». «Патриотическая армия» хакеров КНР активно использовала кибератаки на тайваньское правительство и инфраструктурные сети острова. С 2000 года китайские хакеры совершили бесчисленное количество кибератак, способных парализовать или обрушить финансовые, транспортные, военные и другие сети Тайваня[454]. Внешние сайты только одного ведомства были атакованы хакерами 3,34 миллиона раз в 2012 году[455]. Нападений оказалось достаточно для того, чтобы убедить Тайбэй, что целенаправленная, скоординированная кибератака может изменить стратегические расчеты и «сформировать тактический ландшафт накануне кинетической военной операции [Китая]», направленной на воссоединение[456]. Пекин настаивает, что его несправедливо обвиняют в хакерских атаках на Тайвань, однако официально одобряет кибервойну как способ воздействия на экономику и инфраструктуру[457].

Использование Пекином геоэкономических инструментов для обеспечения своего влияния по ту сторону пролива, несомненно, является наиболее эффективным тогда, когда оно наименее агрессивно. «Напористая», принудительная геоэкономическая тактика, которую применяли в президентства Ли и Чэня, нередко давала обратный эффект[458]. А вот рассчитанное на дальнюю перспективу использование торговли, инвестиций, денежно-кредитной политики, кибератак, экономической помощи, санкций и угрозы позволяет надеяться на полную утрату независимости острова и подкрепляет положение режимов, дружественных Пекину. С учетом экономической взаимозависимости, связывающей остров и материк, Пекин неизбежно продолжит прибегать к геоэкономическим инструментам для воздействия на Тайбэй, тем самым выводя «геополитическую траекторию» острова на курс постепенного воссоединения[459].

Наконец очевидная эффективность китайской стратегии экономической взаимозависимости проистекает из того обстоятельства, что она не только повышает издержки конфликта для Тайваня, но и (в силу положения финансового центра, занимаемого Тайванем в мире) увеличивает цену конфликта для остальных стран[460]. Китай вполне осознает, что у Вашингтона, Токио и прочих, кто может захотеть удержать КНР от военных действий по захвату Тайваня, имеются основания полагать, что экономические затраты для сторонних сил могут оказаться намного выше, чем в любом другом территориальном споре на планете. Поэтому системное значение Тайваня для мирового рынка, скорее, является геоэкономической уязвимостью, а не активом Тайбэя.

Северная Корея: сохранение китайского влияния на Пхеньян через финансовую помощь

В отсутствие китайской помощи Северной Корее, которая представляет собой почти полностью геополитическое государственное образование, Корейский полуостров выглядел бы сегодня совершенно иначе. Китайско-корейские двусторонние отношения, некогда обозначенные Мао Цзэдуном как «губы и зубы», по-прежнему определяются сильной зависимостью Северной Кореи от Китая[461]. После окончания холодной войны Китай, в рамках двусторонней помощи Пхеньяну, установил условия внутренней стабильности Северной Кореи и ее экономических отношений с внешним миром. Китай составил эти условия на основе ряда основных китайских национальных интересов, которые Сэмюел Ким называет «пятью нет»: нет нестабильности, нет краха, нет ядерного оружия, нет беженцев и перебежчиков, нет эскалации конфликтов[462]. Обеспечивая сохранение статус-кво на Корейском полуострове, содействуя стабильности у своих границ и расширяя китайское влияние в регионе, Китай потому оказывает помощь Северной Корее[463]. Если коротко, китайская геоэкономическая политика применительно к Северной Корее укладывается в комплексную геополитическую стратегию создания буферов против любого выраженного иностранного присутствия в регионе.

Несмотря на пропагандирование идеологии самодостаточности (чучхе), Северная Корея какая угодно, только не самодостаточная страна со времен окончания корейской войны. Помощь Пекина Пхеньяну неуклонно возрастала с 1950-х годов и достигла новых максимумов в период жесточайшего голода 1994–1998 годов, однако лишь в конце 1990-х годов Китай начал использовать экономические связи с Северной Кореей ради достижения собственных геополитических целей внутри и за пределами Северо-Восточной Азии[464]. Помощь Пекина весьма значительна. На долю Китая приходится от 65 до 85 процентов от общего объема торговли КНДР[465]. Также Китай является основным поставщиком продовольствия в Северную Корею; точные цифры остаются неизвестными, но поставки удобрений достигают в среднем 200 000 тонн в год, а в целом ежегодный объем продовольственной помощи из Пекина превышает 2 000 000 тонн[466].

Китай уже трижды приобретал у Пхеньяна золото за наличные, что указывает на бедственное состояние северокорейской экономики – и на стремление Китая сохранить жизнеспособность страны-изгоя[467]. Последнее, что нужно Пекину, – это коллапс режима Кимов, поскольку считается, что преобразования в стране немедленно обеспечат плацдарм для вмешательства США в дела на китайской периферии[468].

На сегодняшний день наиболее значимым среди рычагов геоэкономического влияния Китая на Пхеньян является ежегодный экспорт около 500 000 тонн нефти, что составляет примерно 90 процентов объема северокорейского импорта энергоносителей (эти показатели экспорта еще более поразительны, если вспомнить о собственной энергетической уязвимости Китая)[469]. Без этой нефти северокорейский военный режим серьезно ослабеет, а хилый промышленный сектор развалится окончательно. Пекин демонстрирует осведомленность об этой зависимости, посылая «управляющие сигналы» режиму Кимов – например, посредством трехдневного перекрытия трубопровода Ляонин – Северная Корея после ракетных испытаний Пхеньяна в 2003 году[470]. В апреле 2014 года появились сообщения о том, что ежемесячные поставки сырой нефти из Китая в Северную Корею были приостановлены в первом квартале, и это посчитали выражением неудовольствия Пекина желанием Пхеньяна повысить градус напряженности на Корейском полуострове[471].

Кроме того, Китай демонстрирует явное нежелание признавать интересы других поставщиков нефти. В начале 2013 года легкую нефть, которую везли в Северную Корею из Ирана, задержали в китайском порту – с убытком 2 миллиона долларов за хранение. Условия экспортного контракта с Ираном вынуждают Пхеньян оплачивать тегеранские поставки, однако закупленная нефть должна поступать на переработку на государственные китайские предприятия[472].

Никто не знает точной суммы ежегодной китайской помощи и инвестиций в Северную Корею. По словам одного эксперта, «объемы помощи, которую Пекин оказывает Пхеньяну, считаются в Китае важнейшей государственной тайной»[473]. Впрочем, ясно, что имеется разрыв между тем, что Северная Корея рассчитывает получить, и суммами, которые Китай направляет фактически. Пхеньян может просить поддержку нишевых секторов, но значительная часть китайской помощи достается тем отраслям, что важны для самого Китая (например, добыча природных ресурсов и развитие инфраструктуры)[474]. Особая экономическая зона (ОЭЗ) в северокорейском городе Расон является показательным примером. Этот незамерзающий порт и ранее использовался Китаем и Россией, однако Китай получил право на пятьдесят лет аренды благодаря посулам построить аэропорт, новые причалы, угольную электростанцию и железнодорожную линию между Расоном и китайской провинцией Цзилинь, а также выделить дополнительно 3 миллиарда долларов инвестиций. Данная ОЭЗ создает торговые возможности для не имеющей выхода к морю провинции Цзилинь, обладает потенциалом для развития арктического маршрута поставок в Европу и предоставляет стратегически значимый морской порт китайским ВМС[475].

Схожие модели поведения фиксируются в рамках китайской помощи Северной Корее в развитии инфраструктуры – по сути, чем существеннее стратегические выгоды Китая, тем больше вероятность того, что Пекин поддержит тот или иной план развития. К примеру, имеются планы постройки трех высокоскоростных железнодорожных веток между китайскими и северокорейскими городами[476]. Источники сообщают, что Северная Корея предложила Китаю права на разработку семи своих крупнейших шахт в обмен на строительство железных дорог[477]. Китайцы строят новые мосты и расширяют дороги в ключевых пунктах пересечения границы (а именно, в Даньдуне и Раджине), чтобы эффективнее транспортировать уголь и железную руду[478]. Все перечисленные инфраструктурные проекты также преследуют важную геополитическую цель: глубже вовлечь Северную Корею в орбиту китайского геополитического влияния.

Крупнейшие вложения в Северную Корею приходятся, пожалуй, на сырьевые отрасли и добычу природных ресурсов. Условия этих сделок в целом подразумевают «стратегическую скидку» для Пекина, но с точки зрения Китая снижение цены далеко не всегда связано с коммерческой выгодой[479]. В 2012 году инвестиции в размере 40 миллионов долларов со стороны ведущего китайского горнодобывающего предприятия «Сиян» были отозваны, когда северокорейцы вернули себе шахты железной руды и вытеснили китайцев[480]. Но, если не считать отдельных провалов, Китай, несомненно, обладает доступом к природным ресурсам КНДР без конкуренции и по низким ценам[481]. Если забыть о скидках, можно смело заключить, что китайские «сырьевые» инвестиции в Северную Корею, будь то железная руда или золото, также служат реализации геополитических интересов – стабильности режима в Пхеньяне и, следовательно, сохранению буфера против Южной Кореи (и США).

Пекин, по-видимому, постоянно уточняет для себя, каких именно вложений требует эта стабильность; прямые китайские инвестиции в Северную Корею все чаще не просто служат реализации геополитических целей КНР и поддержанию жизнеспособности Пхеньяна, но и как будто ориентируются на стимулирование экономических реформ. После ядерных испытаний 2009 года, когда Запад принял решение усугубить экономическую изоляцию Северной Кореи, Китай прибегнул к противоположной тактике, усмотрев возможность инвестиций в КНДР для переориентации ее политического и экономического курса в направлении реформ[482]. Более 200 китайских предприятий вложили средства в Северную Корею, прежде всего в добычу природных ресурсов, обрабатывающую промышленность, строительство, продукты питания, медицину, транспорт и легкую промышленность, с 2003 года[483]. Чтобы поощрить дальнейшее финансирование со стороны частного сектора, Китай в августе 2013 года учредил 490-миллионный фонд инвестиций в Северную Корею под эгидой правительственного Агентства зарубежных инвестиций[484]. Юань сегодня является официальной расчетной единицей территории особых экономических зон в Расоне, Кымгансане и Синыйджу[485]. Фактически, вследствие умелого применения геоэкономических инструментов, Китай едва ли не полностью контролирует Северную Корею.

Помимо «подталкивания» Пхеньяна к политическим и экономическим реформам, Китай использует свои инвестиции в Северную Корею для стимулирования «правильного» (с китайской точки зрения) геополитического поведения КНДР. «Соблазняя» КНДР развитием инфраструктуры, Пекин надеется побудить Пхеньян к участию в шестисторонних переговорах по прекращению северокорейской ядерной программы – например, эту цель явно преследовало выделение 24 миллионов долларов на строительство стекольного завода в 2004 году[486].

Значительный торговый оборот и объемы китайской помощи Северной Корее могли бы оказаться на самом деле намного выше, учитывай статистика торговлю на черном рынке и содействие Китая в разработке и экспорте оружия Северной Кореи в другие страны-изгои[487]. В конце 2009 года компания под названием «Юнион топ менеджмент» возникла в Гонконге – всего за несколько дней до переброски самолетами «Ил-76» северокорейского оружия из Пхеньяна в Иран[488]. Запчасти для танков северокорейского производства и другая военная техника, предназначенная для Республики Конго, были обнаружены под мешками риса на корабле, который загрузили в Китае, в ходе дозаправки в Дурбане в начале 2010 года[489]. Запчасти для ракет из Северной Кореи, предположительно доставлявшиеся в Сирию на китайском судне, были перехвачены в 2012 году у Пусана (Южная Корея). Такая «подпольная» торговля Северной Кореи позволяет Пекину благополучно уклоняться от выполнения обязательств по нераспространению оружия[490].

Санкции ООН и США мало препятствуют китайской экономической помощи Северной Корее. С 2006 года Китай поддерживал все резолюции Совета безопасности ООН против Северной Кореи, но неизменно добивался ослабления предлагаемых мер. Несмотря на существующий список товаров, запрещенных для экспорта в Северную Корею (на 236 страницах) и прекращение контактов с северокорейским внешнеторговым банком «Квансон», Пекин успешно обходит международные санкции. Средства поступают в Северную Корею через банк Даньдуна, то есть через государственный китайский банк[491]. Хотя объемы китайского экспорта в КНДР сократились в первой половине 2013 года до 1,59 миллиарда долларов, даже запрещенные к поставке товары проникают в страну через процветающий черный рынок того же Даньдуна[492]. В конечном счете, планы Китая по расширению торговли, увеличению инвестиций и развитию инфраструктуры на северокорейской границе ложатся в основу геополитической стратегии, направленной на создание региональных буферов против озвученного США «поворота к Азии» и на укрепление китайского влияния; эти стратегические цели, вероятно, важнее обязательств Китая в рамках ООН[493].

Правительство Си Цзиньпина, возможно, сознает, что ценность Северной Кореи как геополитического союзника уменьшается и что КНДР не станет проводить реформы и не откроется миру, как хотелось бы Китаю, вопреки щедрому и бесконечному экономическому стимулированию со стороны Пекина, которое нацелено на благоприятный результат. Пхеньян во многом сегодня превращается в помеху и обузу для Пекина, но все не так просто. Само увеличение геополитических рисков, которыми поведение КНДР чревато для Пекина, не означает, что Китай может или захочет отказаться от поддержки Пхеньяна. Пускай это, возможно, лишь хорошая мина при плохой игре, у Китая в руках по-прежнему все козыри, в первую очередь благодаря его геоэкономической политике в последние пятнадцать лет. Когда мы оцениваем геоэкономические перспективы конкретной страны, как и в случае геополитических вариантов, нужно принимать во внимание не только соотношение издержек и прибылей, но и сопоставление с наилучшими альтернативами. В данной ситуации Пекин явно полагает, что наилучшая альтернатива – усиление геоэкономического давления на Пхеньян – сулит коллапс Северной Кореи.

Япония: уменьшение угрозы территориальному суверенитету и соперничество за влияние с США

Отношения между Китаем и Японией, обыкновенно описываемые как «тесные экономические связи и холодные политические отношения», сделались «остывшими политически и экономически»[494]. Китайский и японский послы обвиняли друг друга в провокациях и «преступном» пренебрежении интересами соседей, причем оба даже вспомнили о знаменитом злодее из саги о Гарри Поттере лорде Волан-де-Морте[495]. Если же оставить фигуры красноречия в стороне, все просто: Пекин применяет геоэкономические методы государственного управления охотно – и карательно, чтобы преподать урок Токио (и его союзникам в Америке).

В основе использования Пекином геоэкономических инструментов против Токио лежат два фундаментальных геополитических посыла. Первый – это защита китайских притязаний на территориальную целостность. Возникшие из стремления освоить запасы нефти и газа близ этих островов, китайские претензии на спорные острова Дяоюйдао/Сенкаку теперь опираются на рассуждения о национальной чести и региональной силе[496]. Второй – это геоэкономическое давление на Японию из желания ослабить крепость уз, соединяющих Токио с Вашингтоном.

На протяжении последнего десятилетия Китай неоднократно сокращал объемы торговли с Японией вследствие политических разногласий. В 2001 году, после слушаний о роли Токио в развязывании в годы Второй мировой войны бактериологического геноцида китайских граждан и после посещения премьер-министром Японии Дзюнъитиро Коидзуми храма Ясукуни, где чтят всех японских жертв войны (в том числе осужденных военных преступников), Пекин озвучил планы сократить ежегодную квоту на японский автомобильный импорт на 40–60 процентов[497]. Пять лет спустя, когда Токио одобрил новые учебники истории, где замалчивались зверства японцев в Китае, Пекин организовал массовые антияпонские демонстрации и бойкот японских товаров, нанося тем самым серьезный геоэкономический удар[498]. Бойкоты быстро охватили всю страну за короткий период времени, и официальный представитель министерства торговли Китая Шэнь Даньян похвалил население за такую «рациональную патриотическую активность»[499]. Экономическое «воздаяние» этим не ограничилось: инспекции морских поставок из Японии стали дотошнее и суровее, выдача рабочих виз японцам вдруг существенно затянулась, японским компаниям предложили покинуть территорию международной ярмарки в городе Чэнду, а выезжавшим за рубеж китайским туристам рекомендовали исключить Японию из числа мест к посещению[500]. Джеймс Рейли из австралийского института Лоуи отмечает, что еще более примечательным было решение китайских банкиров и финансовых чиновников отказаться от участия в ежегодном совещании под эгидой Всемирного банка и МВФ в октябре 2012 года в Токио[501]. Как и в 2001 году, падение продаж японских автомобилей и объемов японских инвестиций в Китай побудило банк «Морган Чейз» понизить прогноз по состоянию экономики Японии на последний квартал 2012 года[502].

Китай использовал квоты на товарные потоки для оказания влияния на исход территориальных споров вокруг островов Дяоюйдао/Сенкаку. В 2010 году китайский рыболовный траулер был задержан двумя японскими кораблями береговой обороны возле оспариваемых островов. Китайского капитана арестовали; в ответ Китай прекратил поставки редкоземельных оксидов, солей и чистых редкоземельных металлов в Японию[503]. Эти материалы жизненно важны для японской промышленности, без них Япония не в состоянии производить электрические устройства, которые обязана выпускать по контрактам с американскими и европейскими компаниями. Геоэкономический поступок Китая, имевший значимые последствия для глобальной цепочки поставок, в конечном счете фактически заставил Токио освободить арестованного капитана[504].

Вторая попытка давления посредством экспорта редкоземельных элементов состоялась всего год спустя, когда Пекин попытался убедить иностранные компании, зависимые от этих элементов, перенести свои центры производства и технологии в Китай в обмен на гарантии поставки дешевых редкоземельных металлов. Компании «Хитачи металс» и «Тойота» в итоге перевели свои мощности в Китай, и это решение соответствовало стратегической цели Пекина по развитию собственной индустрии использования редкоземельных элементов[505].

Периодическое применение Китаем «редкоземельного эмбарго» против Японии поразительно своей дерзостью. Исходное решение Пекина ограничить доступ Японии к экономически важному сырью как будто стало этаким геоэкономическим каминг-аутом для Китая. Прежние геоэкономические шаги в отношении Тайваня и Северной Кореи меркли в сравнении с этим запретом, поскольку «редкоземельное эмбарго» показало (пожалуй, впервые в истории), что Китай готов действовать против надежного союзника США. Особенно отметим тот факт, что Пекин нанес удар по Японии в рамках геоэкономики, не стал прибегать к военным действиям. Некоторые аналитики упускают из виду данное обстоятельство: принуждение, вполне очевидно, не должно быть прямым, чтобы оказаться эффективным. В самом деле, система управления Китаем отчасти делает страну столь эффективной в применении геоэкономических инструментов[506].

В ситуации с «редкоземельным эмбарго» Китай добился гораздо большего, умело используя геоэкономические инструменты принуждения, чем мог бы добиться посредством иных методов. Так, Пекин успешно обозначил свое категорическое несогласие с территориальными претензиями Японии (но не до такой степени, чтобы заставить Токио обратиться за подмогой к союзникам-американцам), освободил капитана китайского траулера (устранив одну из причин кризиса 2010 года), а также вынудил японские компании перенести редкоземельный бизнес на свою территорию[507]. Возможно, важнее всего то, что эти геоэкономические действия дали понять миру: Пекин уже не боится нападать на союзников США. По мнению ряда аналитиков, «редкоземельное эмбарго» было нацелено не столько на Японию, сколько на США. «Данные свидетельствуют, что Япония ждала и была готова к возможным рискам такого эмбарго, – отмечает Юн Чжан, доцент кафедры международных отношений Национального университета Ниигата[508]. – Напротив, США, в особенности оборонный сектор американской промышленности, ничего подобного не ждали, а потому пали жертвой коллапса на протяжении практически всей цепочки поставок редкоземельных элементов»[509].

Через два года, когда правительство Японии просто-напросто выкупило часть спорных островов Сенкаку/Дяоюйдао (по уверениям японских чиновников, ради того, чтобы помешать консервативному губернатору скупить острова целиком), массовые беспорядки привели к вынужденному закрытию японских предприятий на территории Китая; только японские автопроизводители потеряли свыше 250 миллионов долларов[510]. Непрерывная и агрессивная антияпонская пропаганда в СМИ обернулась тем, что почти две трети населения Китая добровольно бойкотировали японские товары, и эта ситуация усугубила опасения Японии по поводу экономической рецессии[511]. Китай находится в уникальном положении, поскольку он может использовать конкретные геоэкономические рычаги способами, недоступными другим странам. После конфликта из-за островов Сенкаку/Дяоюйдао японский экспорт в Китай упал на 14 процентов в октябре 2012 года, если сравнивать с предыдущим годом. Как следствие, двусторонний торговый дефицит составил около 7 миллиардов долларов, а общий объем экспорта Японии сократился на 10,3 процента в годовом исчислении[512]. Японские автопроизводители вновь приняли удар на себя, причем сильнее всех пострадала «Тойота» (на 48,9 процента по сравнению с 2010 годом)[513]. Под звуки фанфар китайские власти взялись за другие экономические «кнуты», в том числе сократили сырьевые потоки в Японии (число разрешений на добычу редкоземельных металлов упало на 41 %)[514].

Продолжающийся территориальный спор и посещение премьер-министром Японии Синдзо Абэ храма Ясукуни в декабре 2013 года лишь усилили геоэкономическое давление Пекина. Китайские потребители с их бойкотами обеспечили значительное падение объемов двусторонней торговли в первом полугодии 2013 года (первое за четыре года). А вот китайские производители постепенно и в массовом порядке перешли на сотрудничество с новыми поставщиками, вместо японцев привлекая южнокорейские компании; тем самым стало понятно, какова будет для Токио цена текущего геополитического поведения[515].

Денежно-кредитная политика Китая в отношении Японии оставалась относительно стабильной даже на фоне территориальных споров и других геополитических разногласий. Но налицо признаки, скажем так, ужесточения риторики. В 2012 году, снова вследствие выкупа японцами части островов Дяоюйдао/Сенкаку, редакционная статья в газете «Чайна дэйли» (за подписью видного торгового специалиста Цзин Байсуна) призвала Китай воспользоваться статусом крупнейшего кредитора Японии (230 миллиардов долларов в облигациях), «наложить санкции на Японию наиболее эффективным образом» и поставить Токио на грань финансового кризиса[516].

Цзин также намекнул, что Китаю следует сделать то, чего пока не делала ни одна другая страна – использовать соответствующий пункт устава ВТО для введения экономических санкций против Японии[517]. Что ж, санкции введены все-таки не были, но акции японских компаний рухнули на биржах Гонконга и Шанхая, и особенно досталось автопроизводителям и фирмам по производству бытовой техники[518]. Пекин удостоверился, что инвестиции в Японию снизились в целом, и обвинил некие «барьеры» в общем падении на 9,1 % в годовом исчислении[519].

Вдобавок Китай активно применяет кибернетические инструменты для ослабления решимости Японии стоять на своем в территориальном споре. Вскоре после кибератаки на японский парламент летом 2011 года китайские хакеры атаковали японские коммерческие фирмы, выкрав информацию, имеющую отношение к военной технике (боевые самолеты, вертолеты, подводные лодки и эсминцы), а также к конструкции АЭС и к стандартам безопасности «Мицубиси хэви индастриз»[520]. Хотя Япония достоверно установила «китайский след» в обоих нападениях, Пекин отрицает свою причастность.

Геоэкономическое давление Китая на Японию нельзя назвать безусловно успешным. Некоторые эксперты полагают, что «экономическое принуждение оказалось контрпродуктивным для Китая в территориальном споре»[521]. В ответ на экономическое давление и на потребительские бойкоты 2013 года Япония не стала отказываться от своих претензий на острова – и постаралась укрепить сотрудничество с другими азиатскими соседями. Бойкот японских товаров при этом ударил по китайским работникам японских предприятий в Китае, но это лишь подчеркивает готовность Пекина терпеть, когда речь заходит о внутренних издержках геоэкономической внешней политики[522]. Японцы осознали свою уязвимость перед геоэкономическим давлением Китая и сегодня пытаются найти поддержку в регионе, в том числе у Индии и Вьетнама[523].

Япония также затеяла геоэкономический «блиц» с тихоокеанскими островами, часть которых входит в так называемую вторую цепочку островов (этот термин часто используется военными стратегами для характеристики вероятного маршрута расширения китайского морского влияния за пределы Южно-Китайского моря). На седьмом саммите руководителей тихоокеанских островных государств (ТОГ) в Токио в июне 2015 года Япония обязалась выделить 440 миллионов долларов помощи странам «Тихоокеанского кольца»[524], тем самым нарастив общий объем своих обязательств до 1 миллиарда долларов с 2013 по 2019 год. Помимо стремления «обойти» Китай по финансированию региона, Япония также ведет себя намного активнее в гуманитарной сфере и в области оказания помощи жертвам стихийных бедствий; это, похоже, приносит свои плоды. По настоянию Японии тринадцать островных стран (Вануату, Кирибати, Маршалловы острова, Науру, Ниуэ, Палау, Папуа – Новая Гвинея, Самоа, Соломоновы острова, Тонга, Тувалу, острова Кука и Федеративные Штаты Микронезии) вместе с Австралией и Новой Зеландией завершили недавнюю встречу ТОГ громкой декларацией – явно адресованной Пекину и вполне отвечающей желаниям Токио: декларация гласит, что «морские споры должны регулироваться соответствующими и общепризнанными нормами международного права» и что необходимо впредь «проявлять сдержанность и стремиться к мирному разрешению международных разногласий, не прибегая к угрозам или к применению силы»[525].

Как следует из его взаимоотношений с Японией и (см. следующий раздел) странами Юго-Восточной Азии, Китай ставит перед собой цель испытать на прочность систему альянса США в Азии. На данный момент Соединенные Штаты Америки и Япония отвечают военно-политическими мерами, которые полезны, но вряд ли достаточны. Перед нами геоэкономическое соперничество: стратегия Китая основывается на убеждении, что любые военные варианты в следующем десятилетии будут слишком дорогостоящими для США и Японии (да и для самой КНР). Поэтому Пекин накапливает и проецирует свои силы не через развертывание армий и флотов (исключая Южно– и Восточно-Китайское моря), а прежде всего через геоэкономическую политику принуждения и стимулирования в отношении своих соседей.

Юго-Восточная Азия: расширение китайской сферы влияния

В декабре 2009 года, под сильным давлением со стороны Китая и вопреки возражениям ООН, Камбоджа согласилась депортировать двадцать этнических уйгуров, которые просили политического убежища, обратно в Китай, где их ожидало уголовное преследование за участие в антиправительственных выступлениях в провинции Синьцзян в июле 2009 года[526]. Вскоре после этого заместитель председателя КНР Си Цзиньпин прибыл в Пномпень с подарком – 1,2 миллиарда долларов в форме субсидий и кредитов[527]. Государственный департамент США отреагировал на решение Камбоджи депортировать уйгуров разрывом контракта на поставку Пномпеню 200 военных грузовиков[528]. Три недели спустя Пекин направил в Камбоджу 257 грузовиков[529].

В окрестностях Китая наиболее очевидным и наиболее подверженным воздействию полигоном, на котором Пекин испытывает свои геоэкономические методы, является Юго-Восточная Азия. Многие проекты, олицетворяющие геоэкономическое влияние Китая в регионе, опираются на существенное общее могущество Китая (без учета геоэкономических преимуществ), но в целом геоэкономика играет здесь определяющую роль[530]. Китай направляет свои геоэкономические усилия в регионе на достижение трех взаимоувязанных целей – это четкое обозначение издержек, грозящих тем, кто рискует ввязываться в территориальные споры с КНР; разрушение американской системы альянсов в Азии; сохранение влияния на былых друзей (включая Камбоджу, Лаос и Бирму [Мьянму]).

Пекин продемонстрировал свои амбиции как минимум в восьми территориальных спорах относительно Южно-Китайского моря. Вообще говоря, китайская «девятиточечная линия» (сленговое обозначение китайской морской карты) предполагает власть Китая над значительным пространством этих вод, перекрывая владения Брунея, Малайзии, Филиппин и Вьетнама, и охватывает почти 90 процентов Южно-Китайского моря[531]. Китайцы притязают на атоллы и рифы, в том числе на Парасельские острова и острова Спратли, а также на риф Скарборо и Мак-Клесфилдские острова. Китайские притязания на эти территории, сколь угодно обоснованные, подразумевают интерес к разработке пока еще не освоенных сырьевых ресурсов и строительство стратегических военных аванпостов[532]. Также Китай оспаривает ряд морских границ – вдоль вьетнамского побережья, у острова Борнео, в водах к северу от индонезийских островов Натуна и в районе филиппинских островов Лусон и Палаван.

Помимо желания «вернуть» территории, которые Китай считает принадлежащими ему, удовлетворение этих притязаний позволит КНР жестко контролировать торговые пути и, что важнее, расширить свой военный «зонт» на большую часть Юго-Восточной Азии; постепенно это должно привести к появлению «нитки жемчуга», которая бросит вызов американскому военному присутствию в Азии и будет противодействовать нарастающему проецированию силы Индией[533].

С точки зрения Пекина, реализация этих планов требует ослабления существующей системы альянса США. Территориальная стратегия Китая направлена на вытеснение ВМС США за пределы «первой цепи» островов, под которой обычно понимаются Большие Зондские острова, Япония, Филиппины и Тайвань. Если это будет сделано, Китай фактически «запечатает» Восточно-Китайское, Южно-Китайское и Желтое моря, и тогда ВМС США лишатся возможности прийти на помощь Корее в случае войны[534]. Некоторые китайские стратегии идут еще дальше, рассуждают о вытеснении американских ВМС за «вторую цепь» островов, которая тянется от восточного побережья Японии до Гуама и далее до островов Малуку[535]. Реализация этого плана будет означать, что Япония и Филиппины окажутся отрезанными от американской поддержки[536].

Приблизительно с 2010 года Пекин начал проявлять агрессивность в своих претензиях, оказывать административное давление, ужесточать правила рыбной ловли в спорных районах, установил буровую платформу в пределах исключительной экономической зоны Вьетнама, спровоцировал ряд чреватых применением оружия столкновений между китайскими и американскими военными кораблями и самолетами и объявил Восточно-Китайское море зоной обязательной идентификации, что породило множество слухов о стремлении КНР в скором времени проделать то же самое в Южно-Китайском море[537]. При этом данные меры традиционной военной эскалации сопровождались полным комплексом мер геоэкономического давления – от позитивных до принудительных и карательных. Как описывалось выше, Япония обнаружила, что стала жертвой китайской геоэкономической стратегии: введенное впервые в 2010 году «редкоземельное эмбарго» продолжает (с перерывами) действовать по сей день.

В 2012 году Филиппины ощутили на себе геоэкономические последствия в ходе территориальных споров с Пекином. Когда филиппинский военный корабль попытался задержать китайских рыбаков, промышлявших у спорного рифа Скарборо, Китай отказался пустить на свой рынок 150 контейнеров бананов под предлогом того, что эти бананы «кишели насекомыми». Это был символический шаг, суливший более значимые неприятности в будущем; удар по филиппинскому аграрному сектору обошелся местным фермерам убытками в размере около 760 000 долларов. Затем китайцы приступили к строгим проверкам партий папайи, манго, кокосов и ананасов с Филиппин. Эти целевые геоэкономические действия нанесли существенный урон филиппинскому экспорту, поскольку свыше 30 процентов местных фруктов поставляется именно в Китай[538]. Примерно тогда же китайское правительство объявило, что вводит ежегодный десятинедельный запрет на ловлю рыбы у рифа Скарборо, якобы для восстановления природных запасов[539]. А туристические агентства получили официальную директиву о «нежелательности» поездок на Филиппины[540].

Чтобы помочь Маниле частично справиться с этими экономическими неурядицами, США закупили больше фруктов у Филиппин. Да, это ознаменовало некоторый прогресс в геоэкономическом мышлении Вашингтона, но подобных действий было недостаточно, чтобы реально помочь Маниле. Через несколько недель правительство Акино пошло на уступки: едва Филиппины вывели свои суда из вод близ рифа Скарборо, Пекин снял запрет на импорт бананов и отказался от экономического принуждения. В данном случае деспотичная пекинская геоэкономика однозначно доказала свою эффективность и вынудила Манилу уступить в споре амбиций.

Но гораздо чаще китайское геоэкономическое принуждение в Юго-Восточной Азии осуществляется куда более утонченно, если угодно. Иностранные компании ощущают давление на бизнес, сама деловая среда поддается китайскому запугиванию, а любой всплеск напряженности, который препятствует перетоку сырья и товаров между Китаем и странами Юго-Восточной Азии (в особенности Вьетнамом и Филиппинами), отзывается колебаниями в мировой экономике[541].

Влияние Китая в регионе подкрепляется объемами двусторонней торговли. Торговый оборот между Китаем и Ассоциацией государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) в 2013 году составил 350 миллиардов долларов; объем двусторонней торговли в том же году достиг 36,4 миллиарда долларов с Филиппинами, 40 миллиардов долларов с Вьетнамом и 60 миллиардов долларов с Индонезией[542]. Положение Китая как наиболее важного торгового и инвестиционного партнера практически всех стран Юго-Восточной Азии чревато катаклизмами для региона при использовании Пекином любых инструментов геоэкономического принуждения и вынуждает эти страны действовать соответственно. К примеру, Вьетнам смягчил позицию в территориальном споре по итогам конфликта Китая с Филиппинами[543]. Экономическая власть Китая над Вьетнамом такова, что Ханой еще уязвимее, чем Манила, перед экономическим принуждением: Вьетнам сильно зависит от КНР в поставках резины и прочего импорта, который впоследствии превращается в товары вьетнамского экспорта[544]. В отличие от Филиппин, Вьетнам не заключал договора о взаимной помощи и обороне с США. Возможно, не случайно притязания Китая на Южно-Китайское море столь агрессивны по отношению к Вьетнаму (КНР требует «вернуть» 70 процентов исключительной экономической зоны Вьетнама); эти воды чрезвычайно важны для любой страны, в рационе населения которой преобладает рыба[545]. Конфликт видится неизбежным, поскольку вьетнамское правительство поставило «дерзкую задачу» перед своими рыболовами – чтобы отрасль приносила 60 процентов ВВП страны к 2025 году.

Вьетнамское руководство разрабатывает планы защиты, которые предусматривают диверсификацию поставок в случае китайских экономических санкций, но текущий уровень экономической зависимости делает эти планы малоосуществимыми[546]. Возможно, именно с учетом потенциала геоэкономических принуждений со стороны Китая Ханой не озвучивает целей, которые вынудили бы проверить эти планы на практике.

В регионе, где «нет ничего привлекательнее денег», геоэкономические действия Китая не только помогают улаживать территориальные споры, но и служат более значимой цели вытеснения США из Юго-Восточной Азии[547]. Си Цзиньпин и другие лидеры нынешнего Китая как будто вновь осознали важность социальных институтов, особенно если вспомнить, насколько достижение геополитических целей Китая в регионе зависит от легитимности процесса. Для Пекина все началось с саммита АСЕАН в 2010 году во Вьетнаме; на этом форуме страны АСЕАН, одна за другой, присоединялись к широкому фронту против Китая с его «экзотическими» притязаниями, и результатом стало совместное заявление, которое не прямо, но достаточно сурово осуждало Китай.

Урок не пропал втуне. Председательствуя в АСЕАН в следующем году, Индонезия, по сути, повторяла прошлогодние заявления, не смягчая и не ужесточая позицию организации. К моменту, когда Камбоджа заняла место председателя АСЕАН в 2012 году, Пекин успел составить схему противодействия. Камбодже пообещали выделить кредиты и субсидии на общую сумму 2,7 миллиарда долларов (резкое увеличение по сравнению с 1,9 миллиарда долларов, инвестированными КНР в Камбоджу в 2011 году); эта сумма более чем вдвое превышала инвестиции всех стран АСЕАН и в десять раз превосходила объемы помощи США[548]. В благодарность в июле 2012 года Камбоджа воспользовалась положением председателя АСЕАН, чтобы заблокировать совместное заявление с осуждением роли Китая в усугублении территориальных конфликтов в Южно-Китайском море; впервые за сорок пять лет страны АСЕАН не смогли прийти к единогласному мнению по поводу совместного заявления[549]. Тот факт, что саммит АСЕАН проходил во Дворце мира, открытом в октябре 2010 года на китайские деньги, лишь подчеркнул иронию судьбы. Также в 2012 году Китай запретил президенту Филиппин Бениньо Акино III участвовать в торговой ярмарке Китая и стран АСЕАН, пока он не отзовет филиппинское обращение в арбитраж ООН по поводу спорных островов в Южно-Китайском море. Президент Акино не поддался шантажу Пекина и не поехал в Китай, пожертвовав тем самым потенциальными торговыми контрактами – с КНР и другими странами региона[550].

При председательстве в АСЕАН в 2013 и 2014 годах, соответственно, Брунея и Бирмы удалось сохранить более или менее взвешенный курс: территориальные споры оставались в повестке дня, но им (и действиям Китая) не уделялось первоочередного внимания. Если сравнивать Бруней и Камбоджу, многие аналитики приписывают меньшую уязвимость Брунея перед Китаем тому обстоятельству, что эта страна, будучи богата запасами нефти, намного менее зависима экономически от Китая[551]. А вот Бирма стала очередной жертвой, по выражению чиновников АСЕАН, колоссального давления со стороны Китая, но, благодаря усилиям бирманского правительства по сокращению экономической зависимости страны от КНР и сложным отношениям между Нейпьидо и Пекином с момента открытия Бирмы миру в 2011 году, Китай не смог утолить свои амбиции, и Бирма «прекрасно проявила себя в качестве председателя АСЕАН», как говорилось в пресс-комментарии[552].

Китай также стремится создать совершенно новые институты. При Си Цзиньпине возник Азиатский банк инфраструктурных инвестиций (АБИИ). Показательно, что вне компетенции этого банка остались региональные соперники КНР – Япония, Индия и США[553]. Несмотря на противодействие США, Китай так или иначе заставил или уговорил 57 стран присоединиться к АБИИ: в это число вошли четырнадцать передовых экономик G-20 и все крупные союзники США в регионе, исключая Японию. Оставшись в одиночестве в данной ситуации, Соединенные Штаты были вынуждены смягчить свою позицию[554]. Подробности об управлении и деятельности банка не афишируются, но можно предположить, что Китай выступает крупнейшим акционером этого института и владеет 50 процентами уставного капитала (на сумму около 50 миллиардов долларов[555]). АБИИ намерен предлагать кредиты на развитие транспорта, телекоммуникаций и энергетики в развивающихся странах региона и конкурировать в проектах и объемах финансирования с Всемирным банком. Представители США выказывали нетипичную откровенность в своих оценках, предупреждали, что этот банк представляет собой сознательную попытку «уничтожить» международный финансовый ландшафт, который сформировался после Второй мировой войны (и поддерживается усилиями США, Европы и Японии). Помимо стремления ослабить американское влияние в регионе, создание АБИИ позволит Китаю глубже вовлечь соседей в свою орбиту и укрепить отношения, сулящие дополнительные геоэкономические выгоды, в том числе снижение напряженности по территориальным разногласиям[556].

Китай сосредоточил усилия на увеличении торгового оборота и объема инвестиций в Юго-Восточную Азию. Занимая преимущественно жесткую позицию на торговых переговорах с крупными и богатыми странами, Пекин проявляет «снисхождение» к малым, но оттого не менее важным стратегически партнерам[557]. Так, КНР предложила включить щедрую «программу раннего урожая» в соглашение с АСЕАН о свободной торговле 2002 года, открыв китайский рынок для сельскохозяйственной продукции стран АСЕАН. Вместо того чтобы отстаивать условия, наиболее выгодные для Китая, Пекин заключил это соглашение, дабы успокоить своих соседей по Юго-Восточной Азии и поделиться с ними толикой экономических успехов КНР, по словам одного аналитика, выступив этаким «региональным гегемоном-благотворителем»[558]. Данное соглашение вдобавок способствовало признанию ВТО Китая страной с рыночной экономикой – АСЕАН присвоила такой статус КНР в сентябре 2004 года[559].

Указанная стратегия обеспечивает Пекину, как говорит эксперт по Китаю Джеймс Рейли, «классическое беспроигрышное положение»: он вовлекает близлежащие страны в свою экономическую орбиту, укрепляет собственное дипломатическое влияние и создает новые коммерческие возможности для китайских фирм[560]. Стабильное стремление Китая развивать региональную инфраструктуру лежит в основе этой стратегии. Пекин финансирует строительство густой сети трансграничных железных и автомобильных дорог, водных артерий и нефте– и газопроводов в материковой Азии. Эти проекты открывают КНР доступ к стратегическим природным ресурсам, а также, за счет устранения серьезных инфраструктурных недостатков региона, приносят политическую прибыль, поскольку все теснее связывают страны региона с Пекином. Важнее всего то, что эти инфраструктурные проекты помогают сократить немалую зависимость Китая от морских торговых путей, контролируемых ВМС США. В настоящее время 90 процентов торговых путей Китая пролегает по морю; чтобы добраться до портов восточного побережья КНР, морские грузы с запада должны преодолеть такие «узкие горлышки», как Малаккский пролив (через который в 2013 году прошло 82 % китайского импорта сырой нефти)[561].

Корреспондент китайского бюро «Нью-Йорк таймс» Джейн Перлез писала в августе 2014 года, что «важнейшим экспортным товаром Китая для его соседей в наши дни являются высокоскоростные железнодорожные магистрали, призванные сделать торговые пути через бескрайние просторы Азии более доступными и содействовать воплощению китайской мечты о превращении южных областей КНР в столицу материковой Юго-Восточной Азии»[562]. Далее Перлез описывает конкретный проект, предложенный Китаем, железную дорогу через горы на северо-востоке Мьянмы до равнин на побережье Индийского океана, открывающую для Китая «короткий путь» на Ближний Восток и в Европу, и объясняет, что «для Китая стратегическое значение данного проекта едва ли возможно переоценить: маршрут станет альтернативой долгому и утомительному путешествию через неспокойное Южно-Китайское море»[563]. Аналогичные планы имеются и относительно высокоскоростной магистрали до Лаоса, которую тоже построят китайцы. В сделку включены полезные ископаемые, что позволит Лаосу взять в долг 7,5 миллиарда долларов для оплаты строительства железной дороги[564]. Эта дорога соединит КНР с Лаосом и Таиландом, то есть китайские товары двинутся на юг, а важные ресурсы устремятся в Китай[565]. В целом Китай намерен проложить тысячи миль рельсов, которые протянутся через Лаос, Камбоджу, Таиланд и Малайзию и достигнут Сингапура – в рамках реализации соглашения о Великом трансазиатском железнодорожном пути, подписанного двумя десятками стран Азии в 2006 году. Когда жители «глубинки» материка обнаружат, что благодаря высокоскоростной железнодорожной магистрали китайская провинция Юньнань находится всего в нескольких часах езды, эта провинция и ее главный город Куньмин вполне способны стать полноценной столицей материковой Юго-Восточной Азии[566]. Помимо высокоскоростных железных дорог, имеются водные проекты и идет «вторжение» в сельское хозяйство, добычу и переработку сырья и энергетику. Государственная китайская компания «Международная китайская гидроэлектрическая корпорация» (МКГК) сегодня реализует на Филиппинах пятнадцать инфраструктурных проектов, среди которых проект по улучшению качества воды Ангатского водохранилища, основного источника водоснабжения Манилы. В 2007 году крупнейшая китайская государственная энергетическая компания выиграла тендер на 3,95 миллиарда долларов и контракт на двадцать пять лет на управление энергосистемой Филиппин[567]. По состоянию на 2014 год, государственной электросетевой корпорации КНР принадлежало до 40 процентов Национальных электросетей Филиппин (НЭФ), и четверо старших руководителей китайской корпорации занимают должности в совете директоров НЭФ. Высокопоставленный представитель правительства Филиппин заявил в интервью «Саут Чайна морнинг пост», что правительство «сильно обеспокоено» фактом принадлежности национальной энергосети китайской государственной компании[568].

Двумя государствами, наиболее важными для успехов Китая, являются Малайзия и Индонезия. Их не отнесешь ни к кругу ярых скептиков, ни к числу надежных сторонников Китая в регионе. При этом обе страны добились ощутимого прогресса в своем развитии. Два новых малайзийско-китайских промышленных парка, Куаньтан и Циньчжоу, открылись в 2013 году для дальнейшего стимулирования двусторонней торговли и инвестиций. Подобно сингапурскому промышленному парку Сучжоу, эти районы предлагают земельные участки по привлекательным ценам, обещают налоговые льготы и финансовую поддержку малайзийским и китайским инвесторам. Данные сделки также закрепляют статус Куала-Лумпура в китайской схеме «морского Шелкового пути» (термин впервые озвучил Си Цзиньпин в октябре 2013 года; это, как кажется, не более чем эвфемизм для той самой, цитируя скептиков, китайской «нитки жемчуга»): Пекин получает возможность притязать на Малаккский пролив и бросить вызов геополитическим интересам США в этих водах[569]. Китай, по сообщениям, предполагает вложить 62 миллиарда долларов в государственные «политические банки» для поддержки этой стратегии развития инфраструктуры и увеличения своего влияния в Юго-Восточной Азии[570].

В Индонезии геоэкономические методы Китая отчасти используются для «обуздания» желания Джакарты играть ведущую роль в Юго-Восточной Азии[571]. Китай приурочил заключение инвестиционных сделок к Азиатско-тихоокеанскому саммиту экономического сотрудничества на Бали в октябре 2012 года; стороны подписали инвестиционные соглашения на сумму 28 миллиардов долларов (в том числе контракты между конкретными провинциями двух стран), а годовой объем двусторонней торговли превысил 50 миллиардов долларов[572]. Можно вспомнить китайское присловье: «Отправлять уголь в разгар снежной бури»; такие шаги обеспечивают политическую выгоду[573]. С точки зрения геоэкономических устремлений Пекина в Юго-Восточной Азии мировой финансовый кризис, подобно азиатскому финансовому кризису прошлого десятилетия, стал такой вот «бурей» и позволил Пекину без особых усилий нарастить свой политический капитал[574]. Причем инвестиционные сделки, как правило, формулируются образом, который обеспечивает максимально выгодную геополитическую отдачу для Пекина. Дипломаты из стран Юго-Восточной Азии говорят, что «китайская помощь нередко является целевой, и средства для Малайзии, например, идут конкретно в штат Паханг, который выступает политической опорой премьер-министра»[575]. В Мьянме и Таиланде китайцы «добиваются того, чтобы генералы получили свою долю от контрактов», по словам другого дипломата[576].

По мере роста экономического могущества Китая крепнет и его желание позаботиться о старых друзьях. Возглавляют список друзей Камбоджа и Лаос, которые связаны с Китаем общим историческим наследием и традициями поддержки. В случае с Лаосом Пекин особенно заинтересован в сохранении одной из немногих еще существующих марксистско-ленинских партий и ее социалистического государства. В составе пакета китайской антикризисной поддержки в 2009 году на финансирование региональной инфраструктуры АСЕАН имелась кредитная линия на 15 миллиардов долларов для бедных азиатских стран и кредитная линия на 40 миллионов долларов, предназначенная для удовлетворения потребностей Камбоджи, Лаоса и Бирмы. После переворота в Пномпене в 1997 году Китай выделил Камбодже кредит на 10 миллионов долларов, дабы восполнить приостановку помощи со стороны традиционных доноров; через два года премьер Госсовета КНР Чжу Жунцзи посетил Пномпень и объявил о списании всех камбоджийских долгов. Китай сегодня – крупнейший внешний инвестор Камбоджи, китайцы вкладывают в страну в десять раз больше средств, чем США, чтобы Камбоджа продолжала существовать[577]. По данным инвестиционного совета Камбоджи, объем китайских вложений в Камбоджу с 1994 года составил 9,1 миллиарда долларов (в том числе почти 1,2 миллиарда в 2011 году); это в восемь раз выше инвестиций США[578].

Бирму обычно включали в список «надежных клиентов» Пекина. Но ситуация меняется. Китай хотел бы не допустить торжества демократии на своем «заднем крыльце», особенно демократии, установленной при помощи США и подрывающей китайское влияние. Бирма является ключевой частью планов Китая по созданию нового Шелкового пути, который, как отмечалось выше, должен связать западную китайскую провинцию Юньнань с Мьянмой, Бангладеш и Индией. Также Пекин считает Бирму критически важным элементом схемы по диверсификации энергетических маршрутов, которые позволят укоротить транзит ближневосточной нефти. Что еще важнее, геополитические контакты с Бирмой открывают китайским ВМС оперативный доступ в Тихий и Индийский океаны, избавляя военные корабли – заодно с нефтяными танкерами – от необходимости проходить Малаккским проливом в Бенгальский залив.

В 2011 году, вскоре после исторического открытия Бирмы миру, страна пострадала от разрушительного землетрясения. Китай предложил гуманитарную помощь на сумму более 500 000 олларов – довольно скромно в сравнении с 1 000 000 долларов от Индии, но больше, чем 100 000 долларов от Таиланда или 200 000 долларов от Южной Кореи[579]. До середины 2014 года стороны подписали более пятидесяти соглашений по экономической и технической помощи[580]. Соглашение об экономическом и техническом сотрудничестве 2012 года дало Китаю возможность выделить «350 жилых комплексов, 30 миллионов юаней кредитов и 1 000 000 юаней наличными на переселение жертв [землетрясения]»[581]. Местный энергетический сектор Бирмы ощущает приток китайских инвестиций с момента открытия рынка для внешних вложений.

В особенности Китай преуспел в строительстве двух нефте– и газопроводов, пересекающих территорию Мьянмы. Владеет и управляет ими китайская Национальная нефтегазовая корпорация; эти трубопроводы тянутся более чем на 2500 километров, были введены в эксплуатацию в 2013 году и на полной мощности должны перекачивать ежегодно 12 миллиардов кубических метров природного газа на юго-запад Китая (на китайской территории трубы идут от Юньнани на северо-запад и в восточные провинции)[582]. Дополнительный трубопровод стоимостью 2 миллиарда долларов начал функционировать в 2014 году, снабжая Китай нефтью с Ближнего Востока и из стран Африки. Ожидается, что трубопровод будет перекачивать до 200 000 баррелей нефти в сутки; 40 000 баррелей будут доставаться Мьянме, наряду с ежегодной выплатой 7 миллионов долларов за транзит. Таковы преимущества статуса транзитной страны[583].

Но при этом бирманские нефте– и газопроводы могут служить иллюстрацией того, что ожидания далеко не всегда соответствуют реальности. Китайская компания «Майнинг Ваньбао», дочернее предприятие производителя оружия «Норт индастриз корпорейшн», в 2013 году согласилась вложить чуть менее 1 миллиарда долларов в развитие медного рудника в Латпадаунге[584]. Сделка вызвала ожесточенные протесты местного населения, что побудило возобновить переговоры по контракту. Новое соглашение отдает 51 процент прибыли правительству Мьянмы, 19 процентов – Союзу экономических предприятий Мьянмы (контролируется бирманскими военными) и лишь 30 процентов – «Майнинг Ваньбао»[585]. А в августе 2014 года бирманские чиновники фактически сорвали реализацию меморандума о взаимопонимании, который предусматривал прокладку высокоскоростной железнодорожной магистрали по территории страны.

Эта пострадавшая железнодорожная магистраль оказалась вторым крупным китайским проектом, «замороженным» Мьянмой после прихода к власти гражданского правительства в 2011 году. Строительство (на китайские деньги) очередной плотины ГЭС на реке Иравади было приостановлено после протестов местных жителей и вследствие постоянных столкновений между военными и армией независимости Качина[586]. Местные были уверены в том, что по завершении строительства плотины Китай будет производить до 90 процентов всей электроэнергии, необходимой Мьянме[587]. «О Китае какое-то время лучше было вообще не упоминать», – комментирует бирманский историк Тан Мьин-у[588]. Вьетнамские официальные лица замечали, что «очевидно, хотя и не бросается в глаза, что Мьянма пытается уменьшить влияние Китая, как экономическое, так и политическое»[589].

Не скрывая опасений относительно сохранения зависимости от Пекина, новые лидеры Мьянмы, тем не менее, отдают себе отчет в том, что могли запоздать со своими действиями, учитывая, в какой степени жизнеспособность Мьянмы сегодня зависит от торговли, помощи и инвестиций Китая. Разумеется, Бирма не может позволить себе действовать таким образом, чтобы вызвать недовольство, раздражение или гнев Пекина в вопросах регионального урегулирования, наподобие споров о Южно-Китайском море[590]. На декабрь 2013 года торговый оборот Китая с ранее изолированной страной существенно вырос: импорт Мьянмы составлял 8,08 миллиарда долларов, а экспорт достиг 2,55 миллиарда долларов – сравним с 1,2 миллиарда и 1 миллиардом долларов соответственно в 2004 году[591]. Даже на фоне введенных США и международным сообществом санкций против Мьянмы в 1990-е годы (после военного переворота и отмены результатов выборов) Китай сдерживал давление Запада, сохранял экономические связи с Мьянмой и критиковал Вашингтон и союзников США за вмешательство во внутренние дела суверенного государства[592]. Как бы давая понять, что китайские лидеры не сомневаются в конечной готовности Бирмы разрешить строительство высокоскоростной железнодорожной магистрали, Пекин продолжает пробивку туннеля длиной восемнадцать миль в горах Гаолигон, вдоль границы Китая с Мьянмой. Этот туннель, как предполагается, будет «точкой входа» в провинцию Юньнань[593].

Наконец стоит сказать (это едва ли не самый изящный среди китайских геоэкономических инструментов) о возрастании значения юаня в качестве региональной резервной валюты; данный процесс неуклонно укрепляет влияние КНР. Пекин приобретает все больше возможностей управлять каналами, которые ранее, благодаря аналогичному статусу доллара, обеспечили стратегическое влияние США. Например, Вьетнам выразил готовность сотрудничать с Китаем в расширении валютного регулирования с целью «содействовать либерализации и упрощению торговли и инвестиций» – иными словами, для дальнейшей «глобализации» юаня[594]. В 2013 году начались прямые торги в паре «сингапурский доллар – юань», закрепившие роль Сингапура как центра торговли и способствовавшие интернационализации китайского юаня. Пекин также выделил сингапурским инвесторам квоту в размере 8,2 миллиарда долларов, чтобы держатели юаня могли инвестировать в китайские акции, облигации и прочие инструменты финансового рынка[595].

Во многих случаях китайское геоэкономическое принуждение оказалось дорогостоящим, но эффективным; наглядным примером здесь выступают Филиппины. В других ситуациях Китай попросту извещал своих соседей о цене геополитических рисков, вынуждая правительства других стран вести себя так, чтобы это не было воспринято как покушение на стратегические цели КНР; Камбоджа, Вьетнам, Мьянма, Малайзия – образцов таких действий предостаточно. Однако в некоторых случаях, даже там, где удавалось реализовать краткосрочные цели, экономическое давление Китая лишь поддерживало решимость правительств таких стран, как Филиппины или Вьетнам, совершать действия, не слишком, мягко говоря, соответствующие базовым стратегическим целям Пекина. Впрочем, нужно признать, что Китай не считает напрасными расходы на геоэкономическое принуждение; пока данная позиция не изменится, КНР, скорее всего, продолжит свою политику.

Пакистан и Индия: «треугольник связей» и возрастающая роль геоэкономики

Когда речь заходит о текущих отношениях Китая с Пакистаном и Индией, поневоле вспоминается древняя истина – китайско-пакистанские отношения нельзя рассматривать и оценивать без учета отношений каждой из стран с Индией[596]. В 1950 году Пакистан одним из первых государств официально разорвал дипломатические отношения с Тайванем, тем самым обеспечив свою «непреходящую вечную дружбу» с Китаем. Напротив, «маятник» отношений Китая с Индией качнулся от дружбы в 1950-х годах к противостоянию, которое вылилось в пограничную войну 1962 года и воплотилось в различные формы конфликтов и сотрудничества в 1990-х, чтобы длиться по сей день[597].

История трехсторонних отношений между Индией, Пакистаном и Китаем кажется в целом стабильной на протяжении последних полутора столетий, однако эти отношения, безусловно, изменялись со временем. Отчасти они сделались теснее и сложнее благодаря «переплетению» интересов. Китай и Пакистан достаточно давно научились ценить друг друга как стратегический «буфер» против Индии[598]. Изредка каждая из стран начинает воспринимать Нью-Дели как инструмент получения тактического преимущества в этом «треугольнике» отношений. Но стоило Индии вступить в ряды стремительно развивающихся мировых держав, как Нью-Дели превратился в полноценный «угол» этого «треугольника», с которым приходится считаться (а не просто им прикрываться)[599].

По мере углубления и усложнения упомянутых отношений все три участника «треугольника» все больше полагаются на геоэкономические стратегии. Точно определить конкретную причину того, почему именно геоэкономика сделалась ведущим средством упрочения влияния для этих трех стран, вряд ли возможно, однако здесь выделяются три фактора. Во-первых, китайские лидеры прекрасно понимают, что желание Китая расширить свое влияние на Индию и Пакистан без эскалации военной напряженности и регионального соперничества (данная эскалация неизбежно означает вовлечение США) подразумевает осуществление множества задач, геоэкономических по своему содержанию[600]. Исторически Пекин делал ставку на военное влияние в своих отношениях с Пакистаном и с самого эмбарго США на поставки оружия Пакистану в 1965 году, играл важную роль в наращивании оборонительного потенциала страны, поставляя пакистанцам технологии и системы вооружения[601]. Но постепенно в Пекине стали осознавать, что, в отличие от поставок пятидесяти истребителей «JF-17», валютное соглашение между Народным банком КНР и Государственным банком Пакистана вряд ли спровоцирует столь же агрессивную реакцию Соединенных Штатов или Индии[602].

Второй фактор, объясняющий нынешнее стремление Китая сосредоточиться на геоэкономических отношениях с обеими странами, заключается в том, что после десятилетия высоких темпов развития и наращивания глобальных амбиций Индия сделалась слишком важной для Китая экономически и политически, чтобы рисковать нагнетанием напряженности. Действительно, многие эксперты полагают, что Индия опередит Китай в реальных темпах роста примерно к 2016 году[603]. Учитывая позитивность и эффективность экономической среды обеих стран, сотрудничество Индии и Китая также предоставляет обеим сторонам потенциальные поводы оспаривать могущество и влияние США. Это не ускользает от внимания Нью-Дели и Пекина, что явствует, например, из их активного участия в деятельности БРИКС, поскольку данная организация во многом является геоэкономическим проектом[604].

Третий фактор популярности геоэкономики в отношениях Китая с Пакистаном может быть связан с ограничениями в применении традиционной военной силы. Если коротко, США в последнее десятилетие значительно усилили военное сотрудничество с Пакистаном[605]. Хотя исторически, как отмечалось выше, именно Китай поставлял военные технологии Пакистану, сегодня в этой области доминируют Соединенные Штаты – после событий 9/11. «Сразу после сентября 2011 года американо-пакистанские отношения резко активизировались в рамках взаимодействия в ходе войны с терроризмом», – поясняет Раджшри Джетли, специалист из Института изучения Южной Азии[606]. Вашингтон считает Пакистан своим основным союзником вне блока НАТО и направляет массированную экономическую и военную помощь на «передовую линию» войны с терроризмом. Китай остается основным поставщиком сложных военных технологий, будь то ракеты, реактивные самолеты, радарные установки или подводные лодки, но объемы китайской помощи несопоставимы с объемами помощи американской, которая в денежном выражении составила 15,8 миллиарда долларов с 2002 по 2012 год[607]. Даже если дипломатическая отдача от этих инвестиций не оправдала ожиданий США и НАТО, военные отношения между Вашингтоном и Исламабадом таковы, что Китаю следует рассчитывать прежде всего на геоэкономические инструменты в стремлении добиться стратегического влияния на Пакистан.

Имеются и более фундаментальные мотивы геополитических контактов Китая с обеими странами. Отношения Пекина с Пакистаном и Индией, как кажется, все больше определяются имплицитным присутствием четвертой стороны в этом стратегическом «треугольнике»; речь о США. Внешняя политика Пекина применительно к Пакистану в значительной степени диктуется тем обстоятельством, что Пакистан представляет собой насущную и серьезную проблему для внешней политики США. С точки зрения Китая тесные связи с одним из постоянных источников геополитической головной боли для американцев служат важным рычагом давления на США. Необходимо отметить, что Китай и США продемонстрировали существенное сближение интересов относительно Пакистана в последнее десятилетие; так, Китай неизменно дает понять, что Пакистану надлежит проявлять сдержанность во взаимоотношениях с Индией[608]. Впрочем, не стоит обольщаться видимостью. Позиция Китая применительно к Пакистану может быть сколь угодно конструктивной в глазах американских политиков, но факт остается фактом: Пакистан нуждается в Китае намного сильнее, чем Китай в Пакистане, и пока Пакистан сохраняет сомнительный статус «поставщика проблем» для США, значительное влияние Пекина на Исламабад служит важным, пусть и косвенным, рычагом давления КНР на США[609].

Можно привести ряд свежих примеров давнего стремления Пекина предоставлять Пакистану широкий выбор стратегических вариантов (особенно когда Пакистан готов действовать вразрез с американскими и индийскими интересами). В 2011 году, когда захватили и убили Усаму бен Ладена, китайские чиновники ускорили заключение сделки по продаже Пакистану еще пятидесяти новейших реактивных истребителей «J-10»; США при этом «упорно оттягивали поставки истребителей „F-16“ в Пакистан и настаивали на том, что эти истребители не должны использоваться против Индии»[610]. Вскоре после заключения упомянутой сделки с Китаем появились сообщения, что пакистанские военные предоставили разведке КНР доступ к американскому стелс-вертолету, который потерпел крушение в ходе рейда на убежище бен Ладена в Абботтабаде[611].

Заинтересованность Китая в использовании Пакистана как «непрямого буфера» против США – далеко не новость в мировой геополитике, она усугубляется тем фактом, что Индия и США радикально пересмотрели свои отношения по многим направлениям после 2001 года. В ходе своего визита в Нью-Дели в 2014 году министр обороны США Чак Хейгел охарактеризовал количественные параметры американо-индийского партнерства; по его словам, «с 2008 года подписано оборонных контрактов на общую сумму свыше 9 миллиардов долларов, тогда как ранее общая сумма соглашений в военной сфере не превышала 500 миллионов долларов»[612]. За минувшее десятилетие Соединенные Штаты отказались от привычной политики паритета в отношениях с Индией и Пакистаном. Беспрецедентная, по американским меркам, поддержка демократизации Индии (и превращения последней в страну, способную нивелировать негативные последствия роста могущества Китая) ныне вносит новые черты в «треугольные» отношения между Индией, Китаем и Пакистаном[613].

Обеспокоенность КНР потеплением отношений Нью-Дели и Вашингтона проявилась в мае 2013 года, когда премьер-министр Китая Ли, вскоре после вступления в должность, нанес визит в Индию (это была его первая официальная зарубежная поездка). В своем освещении поездки Ли китайская пресса не скрывала озабоченности. «Мы не хотели бы видеть Индию проводником интересов других крупных стран, особенно США, и их стремления сдерживать Китай, – заявил Ху Шишэнь, эксперт по Индии китайского государственного аналитического центра в Пекине. – Мы хотим укреплять наши связи и поддерживать такую политику Нью-Дели, которая предусматривает равноудаленность. Желание сделать Индию ближе к одной стране, чем к другой, не соответствует реалиям времени»[614]. Сам визит Ли стал демонстрацией геоэкономической власти Китая. Ли, которого сопровождали руководители сорока одной китайской компании, говорил о том, что обеим странам нужно плотнее сотрудничать, а не полагаться на «посторонних» в своем развитии: «У нас протяженная общая граница и обширные общие интересы, поэтому Китай и Индия не должны искать поддержку вдалеке, пренебрегая соседом».

Наконец геоэкономический подход к отношениям с Индией и Пакистаном может быть «интуитивно предпочтительным» для Китая: не просто потому, что это наилучшее средство обеспечения влияния в нынешних условиях, но потому, что именно здесь перед Пекином открывается множество возможностей. Асимметричные торговые отношения КНР (Китай – крупнейший торговый партнер Индии и Пакистана), обильная помощь Пакистану и «спорадические» инвестиции в регион предполагают, что Китай обладает потенциалом наращивания геоэкономической динамики в контактах с обеими странами.

Что касается реализации этого потенциала, ряд геоэкономических действий Китая можно назвать прямыми (и нередко конструктивными с точки зрения американских интересов). В марте 2012 года, например, председатель отделения КПК в провинции Синьцзян заявил, что экстремистские группировки имеют «мириады связей» с талибами на территории Пакистана[615]. Несмотря на все попытки Исламабада убедить Пекин в своей готовности не допустить распространения «вируса» экстремизма, спустя несколько недель Китай отозвал обещанный кредит на строительство газопровода из Ирана в Пакистан, тем самым выразив свое недовольство[616].

Правда, чаще Китай прибегает к позитивному стимулированию. Китайско-пакистанский «экономический коридор» представляет собой одну из мер по удержанию Пакистана в сфере китайского влияния. При общем объеме инвестиций в размере 46 миллиардов долларов этот проект является центральным звеном китайской инициативы по созданию нового Шелкового пути (в Китае также употребляют название «Пояс и путь»); пакистанский премьер-министр Наваз Шариф назвал этот проект «свидетельством тесной дружбы наших стран»[617]. Другие пакистанские официальные лица тоже не скупились на восторженные оценки и рассуждали о «коренном изменении ситуации во всем регионе»[618]. В рамках соглашения Пекин пообещал содействовать развитию транспорта и торговли посредством строительства аэропорта в управляемом КНР порту Гвадар, а также отремонтировать дорогу между Лахором и Карачи и модернизировать железнодорожные пути и оборудование. В долгосрочной перспективе намечено строительство атомной электростанции в городе Карачи и превращение Гвадара в крупный международный нефтяной порт для транзита ближневосточной нефти в Восточную Азию, наряду с созданием особых экономических зон по образцу Шанхайской торговой зоны. Сам коридор будет начинаться от Гвадара и пройдет по Каракорумскому шоссе через Пакистан, а затем пересечет пакистано-китайскую границу и достигнет Урумчи и Западного Китая[619]. По прогнозам китайского правительства, после завершения строительства на коридор придется более четверти внешнеторгового оборота КНР[620].

Перед нами пример того, что китайское геоэкономическое давление, даже применяемое конструктивно, все равно остается давлением. Построенный Китаем порт в Гвадаре, который призван стать «связующим звеном между Пакистаном, Ираном, Китаем и государствами Центральной Азии», будет контролироваться китайской корпорацией управления зарубежными портами, следовательно, сам «экономический коридор» останется в сфере китайского влияния[621]. Индийские чиновники и творцы внешней политики поэтому смотрят на эти планы с подозрением, «опасаясь, что Китай хочет усилить свое экономическое влияние в Южной Азии и использовать Гвадар как звено в цепочке финансируемых китайцами портов региона, доступных для китайских ВМС, которые готовы расширить область операции в Индийском океане»[622].

Подобно большинству китайских инвестиций в инфраструктуру Юго-Восточной Азии, еще одной целью нового Шелкового пути является уменьшение зависимости Китая от морских торговых путей, которые сегодня контролируются ВМС США. Фактически пекинская стратегия диверсификации отчасти заключается в поиске способов увязки сухопутных и морских маршрутов в обход «узких горлышек» Южно-Китайского моря и в минимизации расстояний «морского плеча» в китайских перевозках[623]. Пакистанский «экономический коридор» позволит транспортировать ряд китайских товаров через Пакистан и далее в Европу – через построенный китайцами порт в Гвадаре.

Другие крупномасштабные проекты Китая в Пакистане преследуют аналогичные цели. В 2013 году Китай согласился построить две атомные электростанции мощностью 1100 мегаватт каждая в Карачи, и 9 миллиардов долларов на строительство обеспечены в значительной мере льготным кредитом КНР. В октябре 2015 года, после того как от летней жары погибли около 2000 пакистанцев, Китай объявил о намерении проложить 2000 километров ЛЭП из провинции Синьцзян до Лахора до 2020 года, чтобы снизить нагрузку на пакистанские электросети[624]. Чиновники пакистанского правительства гарантировали усиление уровня безопасности в районах «приложения» китайских инвестиций – это явная дипломатическая победа китайских лидеров, которых все больше беспокоит рост мятежных настроений на китайско-пакистанской границе. «Мы всегда сотрудничали с Китаем в сфере безопасности, – сказал один чиновник. – Успех экономического коридора зависит от стабильности»[625].

Впрочем, администрация США смотрит на ситуацию иначе. По замечанию Дэниела Марки, который попытался обобщить реакцию Вашингтона, «китайцы объявили о планах финансирования двух новых ядерных реакторов в Пакистане. Этот шаг вызвал раздражение американских политиков, которые посчитали его нарушением обязательств Китая по нераспространению ядерных технологий»[626]. Пир Зубайр Шах добавляет, что «вследствие печального опыта действий Пакистана это сотрудничество вызывает у США серьезные опасения»[627].

Помимо стратегических инвестиций, каковыми можно признать шаги по реализации нового Шелкового пути, геоэкономические контакты Китая с Пакистаном также проявляются там и тогда, где и когда Китай реагирует на довольно регулярно возникающие кризисные ситуации в Пакистане. Сравним финансовую поддержку Пекином Пакистана в 1996 и в 2008 годах. В 1996 году Китай предложил 500 миллионов долларов, тем самым удержав Пакистан от дефолта. Джавед Бурки, тогдашний министр финансов Пакистана, вспоминал, насколько простым был выбор: он прилетел в Пекин и попросил денег. Но это время прошло, сегодня «Китай уже не склонен выделять финансы без обязательств структурных реформ со стороны заемщика»[628]. В 2008 году Пакистан вновь оказался на грани дефолта. США и другие западные страны пытались пережить мировой финансовый кризис, Саудовская Аравия, еще один традиционный союзник Исламабада, отказалась от предложенных нефтяных концессий, так что Китай рассматривался как единственный возможный спаситель, не считая МВФ. Пресса утверждала, что «принятие пакета помощи от фонда будет воспринято как унижение для правительства Зардари» (которое на тот момент работало меньше года), но китайские официальные лица на сей раз не стали, что называется, раскрывать кошелек: Пекин предоставил Исламабаду всего 500 миллионов долларов, а за остальной суммой (для спасения требовалось 8 миллиардов) отправил к МВФ.

Третий вариант геоэкономических отношений Китая с интересующими нас странами, как правило, более характерен для контактов с Индией и состоит в откровенном ослаблении индийских политических позиций в территориальных спорах. В 2009 году Китай заблокировал выделение приблизительно 3 миллиардов долларов международной помощи Индии из-за напряженности вокруг Аруначал-Прадеша, района, в настоящее время управляемого Индией, но являющегося объектом притязаний Китая[629]. Этот эпизод не сулил ничего хорошего для Соединенных Штатов и других стран: усиливая свое присутствие в многосторонних организациях наподобие МВФ и развивая Азиатский банк инфраструктурных инвестиций, Китай заставляет задаваться вопросом, не окажутся ли новые инициативы этих институтов «посягательствами» на базовые национальные интересы Пекина и не повлекут ли они за собой геоэкономические последствия?[630]

Имеются и признаки того, что сама Индия начинает применять геоэкономические методы в своей внешней политике. Отчасти таков стиль руководства премьер-министра Моди. С момента вступления в должность в мае 2014 года Моди неизменно ссылается на укрепление основ экономики Индии как на базу проецирования влияния и власти страны. «Я считаю, что сильная экономика является драйвером эффективной внешней политики», – заявил он в октябре 2014 года[631]. Впрочем, не исключено, что Моди только намеревается прибегнуть к геоэкономике в широком смысле этого термина (то есть в смысле укрепления внутренней экономики как условия проецирования силы) и не имеет в виду конкретные шаги по использованию экономических и финансовых инструментов на геополитической арене.

Или же все сложнее. Есть основания полагать, что «обострившийся» геоэкономический «нюх» Индии отчасти связан с применением Китаем методов геоэкономической дипломатии[632]. Судя по всему, Нью-Дели отчетливо осознает, что Индия конкурирует с Китаем за влияние на соседей. За исключением Пакистана, Индия в целом поддерживает стабильные связи с южноазиатским регионом. Но критики утверждают, что предыдущие левоцентристские правительства принимали ситуацию как должное и позволяли Китаю, который граничит с четырьмя соседями Индии, вклиниваться при малейшей возможности[633].

Похоже, при правительстве Моди положение меняется. Представляемая как модернизированная версия традиционной индийской политики «Смотри на Восток», новая программа «Act East» видится попыткой устранить всякий «региональный вакуум», оставленный предыдущими правительствами; местные СМИ уверяют, что эта политика направлена на укрепление «стратегических и экономических связей с Юго-Восточной Азией и, возможно, призвана ослабить влияние Китая в регионе»[634]. Моди обозначил целью «перезагрузку» отношений Индии с соседями, и эта объявленная «перезагрузка» ознаменовалась присутствием большинства лидеров Юго-Восточной Азии, включая пакистанского премьер-министра Наваза Шарифа, на церемонии принесения присяги индийским правительством; вдобавок Бутан, страна, которую активно «окучивает» Китай, был выбран первым адресом для официального визита индийского премьера[635].

В своих прямых двусторонних отношениях Индия и Китай могут рассматривать экономику как средство стабилизации отношений в период обострения геополитической конкуренции. «Моди прекрасно понимает, что Китай нуждается в обширном индийском рынке, тогда как Индии отчаянно требуются крупные китайские инвестиции для строительства объектов инфраструктуры, критически важных для экономического возрождения, – объясняет специалист по Индии Сарху Ниранджан. – Вопреки обмену язвительными комментариями и геополитическому соперничеству, торговля останется основой политики Индии в отношении Китая»[636]. Как минимум, деспотичная геоэкономическая тактика Китая остужает политический пыл Нью-Дели при принятии решений. Ожидалось, что Моди совершит свой первый визит в Токио, «но подобный выбор мог бы разозлить Китай», как отмечала индийская пресса[637].

Кроме того, ориентация Индии на улучшение экономических связей с Соединенными Штатами и их союзниками в регионе намекает на дальнейшее последовательное и конструктивное геоэкономическое поведение Нью-Дели, диктуемое в том числе опасениями по поводу политики Китая. «Премьер-министр оказался пионером торговой и экономической дипломатии. Будучи министром штата Гуджарат, он совершил несколько визитов в Китай, Японию и Южную Корею, налаживая личные связи с лидерами этих стран, например, с премьер-министром Японии Синдзо Абэ. Моди планирует распространить свой гуджаратский образец на Индию в целом. Он намерен использовать торговые маршруты для углубления отношений с крупными державами, которые важны для экономического возрождения и геополитического развития Индии»[638].

Действительно, первое упоминание о Южно-Китайском море в совместных индийско-американских документах относится к визиту Моди в сентябре 2014 года в Вашингтон; этот факт «вызвал ярость Пекина и возродил страхи Китая относительно того, что две крупнейшие демократии мира могут действовать совместно в рамках широкой стратегии сдерживания КНР»[639]. Совместное заявление Моди и президента США Обамы декларировало сотрудничество по интеграции Индийского субконтинента с рынками Восточной Азии через «Индо-Тихоокеанский экономический коридор» (несомненно, тут содержится вызов планам Китая по созданию морского пути между Тихим и Индийским океанами). Для Индии, которая, похоже, остерегается китайских планов в отношении Индийского океана, этот экономический коридор может стать первым шагом к созданию собственного морского «Шелкового пути»[640].

Поддержка Пакистана как регионального «буфера» на фоне заметного усиления могущества Индии, единоличная помощь режиму Ким Чен Ына в Северной Корее, провоцирование территориальных споров с шестью из десяти государств-членов АСЕАН – все это свидетельствует о применении Китаем геоэкономических инструментов в своей внешней политике в Азии. Но там, где эта китайская геоэкономика доказала свою эффективность, можем ли мы установить, что послужило тому причиной? И почему провалились другие попытки? В главе 5 мы рассмотрим данные вопросы подробнее.

Глава пятая

Геоэкономические силы в Пекине и за его пределами

Мы хотим, чтобы китайцы ушли, а прежние колониальные правители вернулись. Они тоже зарятся на наши природные ресурсы, но, по крайней мере, всегда хорошо заботились о нас. Они строили школы, учили нас своему языку и принесли нам блага британской цивилизации… У западного капитализма, во всяком случае, человеческое лицо; китайцы же только эксплуатируют нас.

Лидер оппозиции Замбии Майкл Сата, 2006 год

Я хочу поблагодарить Китай за помощь Замбии в развитии. Китайцы совершили в Замбии поистине невероятное.

Президент Замбии Майкл Сата, 2013 год

Кейсы, описанные в главе 4, характеризуют применение Китаем геоэкономических инструментов в пределах Дальнего Востока, однако эти методы распространяются далеко за пределы Азии. После выдвижения норвежским парламентом китайского диссидента Лю Сяобо на Нобелевскую премию мира в 2010 году Пекин заморозил свои отношения с Осло, что нанесло серьезный удар по норвежской доле лососевого рынка Китая, и отказался от продолжения переговоров по двустороннему соглашению о свободе торговли[641]. Спустя четыре года отношения оставались в целом замороженными, но Норвегия принялась нащупывать возможности «умиротворить» Пекин. Премьер-министр Норвегии отказалась от встречи с далай-ламой, когда тот прибыл в Осло в мае 2014 года (отчасти визит был приурочен к двадцать пятой годовщине присуждения далай-ламе Нобелевской премии мира). «Далай-лама посещал Норвегию примерно десяток раз после получения премии в 1989 году, но сейчас все иначе… Нам нужно сосредоточиться на наших отношениях с Китаем», – заявила журналистам министр иностранных дел Норвегии Берге Бренде в апреле 2014 года. Отметим, что сообщение Пекина было получено не только в Норвегии, но и, по-видимому, в соседней Дании: тамошний премьер-министр Хелле Торнинг-Шмидт также отказалась от встречи с далай-ламой следующей весной – это был решительный шаг со стороны политика, которая, прежде чем стать премьер-министром, многие годы оказывала публичную поддержку тибетскому лидеру[642].

Внутренние политические издержки указанных решений для датского и норвежского премьер-министров были высоки, но экономические последствия встреч с далай-ламой могли быть, вероятно, намного хуже. Исследование показывает, что применительно к тем странам, которые готовы принять у себя далай-ламу, уровень экспорта в Китай падает в среднем на 8,1 % после встречи премьер-министра или монарха с непризнанным тибетским лидером; на восстановление прежнего уровня экспорта требуется примерно два года[643].

Геоэкономическое влияние Китая также затрагивает (пусть в меньшей степени) международные институты наподобие Генеральной ассамблеи ООН. В августе 2012 года страны, которые отказались голосовать, воздержались или проголосовали против резолюции о насилии в Сирии, в основном относились к числу тех, что входят в геоэкономическую орбиту Китая. (Противодействуя резолюции, Китай хранил верность давней солидарности с Россией при голосованиях в Совете безопасности ООН. Россия, надежный союзник режима Башара Аль-Асада, резко возражала против этой резолюции; Пекин поддержал Москву в обмен на обещание поддержать Китай в Организации Объединенных Наций по вопросам, связанным с Северной Кореей и Тайванем.)[644]

В совокупности эти примеры ставят два фундаментальных вопроса. Во-первых, действенно ли геоэкономическое давление? Многое зависит, конечно, от методик оценки, но в случае с Китаем весь комплекс свидетельств указывает на положительный ответ: Китай открыто играет геоэкономическими «мускулами» – в позитивном и негативном ключах – и чаще всего преуспевает в отстаивании собственных геополитических интересов (хотя бы до определенной степени). Это не означает, что китайская геоэкономическая тактика неизменно оказывается эффективной в экономическом или геополитическом выражении и отсутствуют неудачи и откровенные провалы. Однако, применяя такое давление, Китай добивается сокращения поставок оружия Тайбэю и уверенно уменьшает число государств, готовых признавать независимый Тайвань; еще он ограничивает деятельность далай-ламы, удерживает многие страны от политической поддержки защиты прав человека, оказывает заметное воздействие на результаты голосования в ООН и подрывает западные усилия по «приструнению» Северной Кореи, обеспечивает тактическую поддержку окрепшей внешней политике России и оспаривает сложившийся баланс сил в Юго-Восточной Азии, вынуждая ряд стран менять политический курс с учетом территориальных притязаний КНР и отправляя недвусмысленные сообщения другим.

Способность оценивать геоэкономические показатели конкретной страны ставит другой, еще более простой вопрос: как опознать геоэкономическую «дипломатию» в действиях того или иного государства? Не существует ни какого-то конкретного набора признаков геоэкономического давления, ни способов установить, возрастает ли количество проявлений подобных признаков. Но события недавней мировой истории заставляют считать, что сугубо геоэкономическая мощь Китая и других стран, безусловно, увеличивается: вспомним угрозы остановить подачу газа в разгар зимы, инвестиционные сделки, явно направленные на дезавуирование Тайваня, обуславливание помощи требованиями к тому или иному лидеру уйти в отставку и запреты на сотрудничество с фирмами конкретной третьей стороны[645].

Когда требуется оценить использование геоэкономических методов, помогает наличие показательных примеров. Но чаще свидетельства геоэкономического давления оказываются косвенными, особенно в тех случаях, когда это давление является принудительным по своему характеру. Вспомним, о чем уже говорилось выше, китайский запрет на импорт филиппинских бананов на фоне эскалации конфликта из-за рифа Скарборо или российское эмбарго на молдавские вина накануне подписания Молдовой соглашения о сотрудничестве с ЕС. По сравнению с неприкрытым политическим давлением подобное принуждение нередко гораздо сложнее оценить правильно.

К счастью, строгое разделение примеров на две категории – явного и косвенного применения геоэкономических инструментов – привело бы к чрезмерному сужению поля зрения. Подобно военному могуществу, геоэкономическое влияние может, фигурально выражаясь, отбрасывать длинную тень. Его не нужно демонстрировать открыто (или даже угрожать им) для достижения желаемого эффекта. По сообщениям прессы, некоторые энергетические компании, добывающие нефть в Южно-Китайском море, публично признают необходимость сотрудничества с китайскими государственными компаниями во избежание ненужных осложнений[646]. Тот факт, что портфели китайского Банка развития и бразильского BNDES больше портфеля Всемирного банка, означает, что указанные государства имеют возможность вести «дипломатию капиталов» в масштабах, недоступных Западу[647]. Такое влияние зачастую малозаметно, обычно это выглядит почти случайными совпадениями, а не привычным сочетанием причин и следствий. Однако оно реально.

Между тем геоэкономические успехи иногда преувеличиваются, в том числе по отношению к Китаю. Имеются естественные ограничения и внутренние напряженности, подрывающие многие попытки Пекина использовать геоэкономику для достижения геополитических целей. Возможно, стремление Китая применять подобные инструменты в дальнейшем будет все сильнее осложняться внутренними проблемами – пузырями на рынке недвижимости и на фондовом рынке, слабостью системы социального обеспечения, реформой хукоу (института прописки) и коррупцией в правительстве[648]. Крепкие, основанные на протекционизме отрасли и ведомства пополнили ряды внутренних политических сил в последние годы и укрепили свое положение за счет «поглощения» выгод Китая от мирового финансового кризиса. В Китае, как и во всем мире, стратегическое стремление к геополитическим целям и значимость сугубо экономических интересов могут конфликтовать между собой, и представляется, что этот конфликт, нарастающий на глазах, вряд ли удастся преодолеть во имя реализации геополитических задач. Не забудем и о региональных проблемах. Суровое давление Китая побуждает государства Юго-Восточной Азии добиваться баланса сил посредством сближения с США. Применительно к Китаю геоэкономическое могущество, подобно большинству других форм власти, может оказаться наиболее эффективным, когда оно подразумевается, а не проявляется открыто.

В отличие от других областей государственного управления, при оценке эффективности геоэкономических действий налицо вызывающая удивление тенденция отрицать формы, скажем так, частичного вмешательства. Разумеется, Россия в 2015 году не слишком преуспела в своем стремлении защититься от санкций США и ЕС через попытки подкупить некоторые финансово неустойчивые страны ЕС (так называемые слабые звенья в «санкционной коалиции» США и Евросоюза). Но вряд ли российские лидеры просто «стреляли себе в ноги и тратили деньги впустую»[649]. Своевременные «реверансы» Кремля и прямая финансовая поддержка Греции, Кипра и Венгрии, если упомянуть лишь несколько примеров, обеспечили России ряд важных геополитических побед, привели к увеличению стоимости санкций для США и стран-лидеров ЕС, похоронили надежды США на ужесточение санкций в отношении Москвы и, в конечном счете, изрядно осложнили реализацию задачи по сохранению целостности еврозоны, а внимание Европы сфокусировалось на внутренних вопросах.

Так или иначе, из того факта, что разные страны добиваются различных результатов при использовании геоэкономических инструментов, не обязательно следует, что впредь они будут отказываться даже от заведомо обреченных попыток. Отсюда, в свою очередь, возникает более важный момент: даже когда государства пытаются применять геоэкономические методы и терпят частичную или полную неудачу, результаты и сопутствующий ущерб этих действий могут иметь реальные, дестабилизирующие последствия для конкретной ситуации.

Рассмотрим внешнюю политику Катара практически на всем протяжении периода после «арабской весны». По мере распространения революций Катар начал расходовать колоссальные суммы (и привлекать множество диковинных союзников) в качестве стратегии выживания. «Они хотели поддержать победителей», по выражению одного ближневосточного чиновника[650]. Катарские официальные лица не скрывали своих мотивов. В ответ на вопрос, сколько Катар потратил на ливийскую революцию, премьер-министр Катара ответил: «Много. Это стоило нам очень много»[651].

Но результаты действий Катара – выделение миллиардов долларов на поддержку повстанцев в Ливии и в Сирии (с частичной оплатой содержания), примерно 8 миллиардов долларов помощи режиму Мурси и «Братьев-мусульман» в Египте, 400 миллионов долларов ХАМАС (в решающий момент, когда ХАМАС начала отдаляться от Тегерана и Дамаска вследствие конфликта в Сирии) – показывают, что Доха мало чего добилась, по крайней мере, с точки зрения желаемых итогов. Зато нет недостатка в непредвиденных и бесполезных последствиях. На самом деле в этом регионе, где редко встретишь согласие, почти все выражают мнение, что Катар сыграл важную роль в дестабилизации едва ли не каждой проблемной ситуации и в нарастании исламского радикализма и джихадизма[652]. «Результаты варьируются от плохих до катастрофических в тех странах, которые являлись получателями катарской помощи», – подытоживает журналист из зоны Персидского залива Элизабет Дикинсон[653].

Говорят, что нет худа без добра; в данном случае стоит признать, что вмешательство Катара стало поводом к объединению других стран Персидского залива: они обратились за поддержкой к Вашингтону и пригрозили исключить Катар из своих рядов, если Доха не ограничит собственный «внешнеполитический авантюризм». В августе 2014 года соседние ОАЭ взяли ситуацию с катарским вмешательством под свой контроль и, посредством американских военных самолетов с баз в Египте, нанесли несколько авиаударов по финансируемым Катаром исламистам в Ливии[654].

Вероятно, наиболее тревожным показался рано выявленный факт финансирования Катаром, а также Кувейтом (и, возможно, в меньшей степени, Саудовской Аравией), наиболее экстремистских группировок сирийских боевиков – группировок, которые, после ряда слияний и поглощений, в конце концов составили «Исламское государство Ирак и Аль-Шама», то есть ИГИЛ. Пресса сообщала, что в разгар насилия в Сирии катарские предприниматели вдруг оказывались «дистанционными» вожаками бригад сирийских повстанцев. Поток просителей, прибывавших в Доху ради контактов с правительством Катара по поводу финансовой поддержки, был настолько стабильным, что шансы конкретного «посольства» на успех стало возможным предугадать на основании того, в каком из пятизвездочных отелей Дохи это «посольство» размещали. Элизабет Дикинсон вспоминала, что «фаворитами были „Фор Сизонс“ и „Ритц-Карлтон“; лидер ХАМАС Халед Машаль остановился в первом, сирийская оппозиция – в последнем. Отель „W“, шикарный новичок, в основном служит приютом европейским делегациям, жаждавшим инвестиций и природного газа»[655].

Обеспокоенный стремительным возвышением и жестокостью ИГИЛ, Катар начал «отступление» в 2014 году, пусть и вследствие сильного давления со стороны других стран Персидского залива и Запада. Но было уже слишком поздно. «Вооруженные награбленным имуществом иракской армии, боевики [ИГИЛ] избавились от зависимости от своих покровителей в приобретении снайперских винтовок», как сформулировал один наблюдатель[656]. Реальные доказательства найти крайне сложно, однако можно предположить, что удивительно быстрый «взлет» ИГИЛ и череда операций, которые поставили под угрозу весь регион и даже Запад, почти наверняка не состоялись бы (во всяком случае, не в таких масштабах) без начального финансирования экстремистских группировок со стороны Катара и Кувейта[657].

Печальный опыт Катара и Кувейта – лишь недавний образчик того, какими катастрофическими последствиями могут оборачиваться геоэкономические действия, которые не только проваливаются, но и порождают новые проблемы. Снова рассмотрим финансовую помощь Кипру: эта ситуация была в значительной степени вызвана и позднее осложнилась геоэкономическими действиями России, пускай даже в итоге победа осталась за ЕС. (Зато два года спустя Кремль получил доступ в крупнейший порт Кипра для российских военных кораблей, а также поддержку Никосии против новых санкций США и Евросоюза в отношении России в обмен на кредит размером 2,5 миллиарда долларов на выгодных условиях[658].) Можно вспомнить и дипломатические игры с некоторыми африканскими соседями Ливии после свержения Каддафи – вынужденные учитывать экономическое принуждение ливийского режима, многие из этих государств голосовали против действий ООН и Африканского Союза по отстранению Каддафи от власти, и это обстоятельство не могло не сказаться на отношениях с новым ливийским правительством.

Китай тоже обладает довольно длинным списком геоэкономических провалов, причем особенно показательны примеры, когда Пекин сочетал геоэкономическое давление и агрессивное морское поведение в территориальных спорах в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях. Опыт Китая показывает, что геоэкономика не является идеальным инструментом (впрочем, таковыми нельзя назвать ни дипломатию, ни военное принуждение). Но ей и не требуется быть идеальной. Успешные или нет, реально осуществленные или всего-навсего обозначенные, китайские геоэкономические действия обеспечивают фактическое принудительное влияние, которое сохранится в Азии как минимум ближайшие несколько десятилетий и может заставить ряд государств изменить свой геополитический курс.

Что же такого особенного в китайской геоэкономике, отчего она оказывается столь эффективной? Если вспомнить случаи, описанные в главе 4, мы можем более четко представить, как, почему и когда применяется геоэкономическая мощь Китая. Конечно, во многом сказывается структурный фактор: Китай, несомненно, обладает изрядной долей геоэкономических возможностей, описанных выше; но не будем упрощать. Во-первых, налицо множество трений и осложнений даже в рамках этих структурных возможностей; ни в коем случае нельзя утверждать, что эти возможности безусловно позитивны и что они, в совокупности, предлагают некое общее направление китайской внешней политики. Во-вторых, очевидно (но легко забывается), что любая претендующая на полноту оценка геоэкономического влияния Китая должна выходить за пределы структурных возможностей и учитывать целенаправленную политику китайских лидеров. Вдобавок геоэкономические оценки, подобно любым политическим оценкам и прогнозам, подвержены изменениям и легко изменяются вследствие новых факторов (включая сюда политику других государств), которые заставляют Китай варьировать геоэкономическую тактику с учетом различных альтернатив.

Торговля и инвестиции

Опираясь на свою экспортоориентированную модель экономического роста, Китай упорно продвигается в направлении либерализации тарифных барьеров. Для многих стран подобное внимание к экспорту способно обернуться слабой позицией в двусторонних и многосторонних переговорах и потенциально чревато ограничением тех пределов, в которых торговые вопросы могут разрешаться в пользу геополитических, а не экономических целей, если эти цели расходятся. Но в случае с Китаем все иначе. Благодаря колоссальным размерам и ожидаемому росту внутреннего рынка, Китай эффективно использует фактор доступа на внутренний рынок в качестве инструмента «регулирования» геополитического поведения других государств. Лидер Сингапура Ли Куан Ю говорил: «Китай втягивает страны Юго-Восточной Азии в свою экономическую орбиту вследствие огромного рынка и растущей покупательной способности. Япония и Южная Корея неминуемо подчинятся ему. Он просто поглощает другие страны, не прибегая к насилию»[659].

Китайскую геоэкономику в вопросах торговли и инвестиций отличает не только готовность использовать рыночные инициативы в геополитических целях (именно так, если вспомнить о льготных условиях, Китай заключает наиболее важные стратегически торговые сделки)[660]. Также КНР обладает умением порождать асимметричную экономическую зависимость для ряда стран – и, когда эта зависимость сформировалась, определять внешнюю политику указанных стран в пользу национальных интересов Китая[661]. Конечно, здесь неизменно присутствует угроза применения силы, но, признавая, что военная кампания против независимого Тайваня лишит остров большей части его значимости для КНР (данная значимость, помимо принципиальной установки на территориальную целостность, преимущественно экономическая), Китай стремится разрешить эту проблему посредством того самого втягивания, о котором писал Ли Куан Ю. Экономическая зависимость Тайваня от Китая фактически гарантирует, что остров никогда не получит настоящей независимости[662].

По сути, речь идет в основном о сдерживании. Как и во всех подобных случаях, Пекину – для того чтобы сдерживание продолжалось – требуется обеспечивать действенность угроз экономического возмездия. Отличительная особенность конкретной ситуации заключается в том, что Пекин обладает возможностью формировать свой внутренний экономический аппетит способами, недоступными большинству других стран. Кроме того, он продемонстрировал готовность и желание менять потребительские привычки своего внутреннего рынка в соответствии с накалом политических разногласий. Как отмечалось в главе 4, например, в разгар конфликта из-за спорных островов в Южно– и Восточно-Китайском морях импорт из Японии сократился почти на 14 процентов всего за месяц (из-за чего мировой экспорт Японии снизился на 10,3 процента по сравнению с предыдущим годом)[663]. Комментируя спад китайско-японской торговли в разгар конфликта в Восточно-Китайском море в 2012 году, представитель министерства торговли КНР Шэнь Даньян намекнул, что отчасти это падение вызвано факторами, находящимися вне сферы экономики. «Падение торгового оборота между Китаем и Японией прежде всего связано с экономическими факторами, – сказал он. – Но и наши двусторонние отношения отбросили тень на торговлю. Япония должна уладить проблемы, существующие между двумя нашими странами, и создать надлежащие условия для развития японо-китайских экономических связей»[664].

Китай прибегает к «косвенным» способам наподобие сокращения импорта, чтобы выразить свои политические претензии; это ограничительные меры, затрагивающие импорт, «ответные» пошлины на политически значимые товары или категории товаров, произвольно устанавливаемые правила деятельности для иностранных компаний и импортеров. Так, китайские власти ввели новые лицензионные требования к системам онлайн-платежей. Через два года после введения лицензирования процедура разрешения работы для иностранных компаний по-прежнему отсутствовала. Любопытно, однако, что одна иностранная компания все же сумела получить лицензию, несмотря на упомянутое отсутствие разрешительной процедуры[665]. Китайские лидеры охотно используют геополитические рычаги в подобного рода нормативном регулировании, выказывая недовольство внешнеполитическими решениями других стран через наказание иностранных компаний (аналогичным образом поступает и Россия – вспомним угрозы Москвы в адрес «Макдоналдс», «Эппл» и других американских брендов после введения США санкций из-за Украины)[666]. Когда министерство юстиции США обвинило пятерых китайских военных в компьютерном шпионаже, Китай запретил использование операционной системы «Windows 8» на всех государственных компьютерах. Китайские государственные СМИ в разное время называли «Гугл», «Фейсбук», «Эплл» и «Йеху» «пешками» правительства США[667].

Многие полагают, что условия вхождения на китайский рынок становятся все более суровыми для компаний. Открытие нового бизнеса в Китае, к примеру, связано с преодолением массы формальных процедур, в отличие от других стран Восточной Азии или стран-членов ОЭСР[668]. По словам Керри Брауна, профессора Сиднейского университета, «все чаще транснациональные компании различными мягкими и не слишком мягкими способами вынуждают адаптировать свое поведение к экономическим и политическим потребностям партии»[669].

Китай, без сомнения, располагает привлекательным внутренним рынком, но он сумел трансформировать эту привлекательность в геополитическое влияние сверх разумной оценки ее рыночной стоимости. Такую трансформацию можно объяснить четырьмя факторами. Пекин осуществляет относительно строгий контроль за доступом на свой внутренний рынок. Большинство западных стран защищается от потенциальных инвестиций по соображениям национальной безопасности, тогда как Китай использует гораздо более жесткий контроль, оценивая пользу каждой конкретной инвестиции, закрывая целые отрасли для иностранных инвесторов и устанавливая для других отраслей цену входа (от учреждения «навязанных» совместных предприятий с китайскими государственными компаниями до обязательной передачи технологий). По этой причине обязательства Китая отказаться от такого рода оценок в ходе американо-китайских переговоров по двустороннему инвестиционному соглашению стали бы важнейшим прорывом. Но переговоры, нередко прерывавшиеся после их начала в 2008 году, сегодня вновь приостановлены, и многие наблюдатели полагают, что пройдет немало лет, прежде чем будет достигнуто соглашение[670].

Когда дело касается «исходящих» глобальных инвестиций, никакое другое правительство не имеет в своем распоряжении больше оборотных средств и каналов инвестирования, чем правительство КНР. Многие из этих инструментов являются новыми – по сути, по масштабам использования или по обеим характеристикам – и получают исключительное (или почти исключительное) применение в Китае. Приведем несколько примеров. Валютные резервы КНР составляют около 3,66 триллиона долларов США, значительная часть этих средств находится в управлении Государственной корпорации валютных активов (ГКВА) и Китайской инвестиционной корпорации (КИК), ведущего суверенного фонда страны[671]. Крупнейшие госпредприятия КНР – многие из них являются игроками на мировом рынке и входят в список «Форчун 500» – осуществляют крупные покупки и зарубежные инвестиции по указаниям китайского правительства, чаще всего преследуя геополитические цели. ГКВА открыто увязывает свои инвестиционные решения с желанием дезавуировать Тайвань[672]. Прямые китайские инвестиции в Африку тоже опираются на признание «единого Китая» в интерпретации Пекина[673]. (Яркий пример голосования Африканского Союза по свержению Каддафи и континентальных инвестиций в Ливию показывает, что подобные геоэкономические технологии не ограничиваются только Китаем.)

Возвращаясь к вопросу, обсуждавшемуся в главе 2, отметим, что это влияние не является однонаправленным. Существенные стратегические инвестиции Китая по всему африканскому континенту, нередко адресованные слабым и недемократическим государствам, оказывают воздействие на внешнюю политику Пекина и на восприятие КНР своих предполагаемых национальных интересов[674]. Несмотря на неоднократное декларирование приверженности политике невмешательства, КНР регулярно втягивается во внутриполитические процессы ряда африканских стран-получателей китайских инвестиций. Например, китайская государственная национальная нефтяная компания приобрела доступ к суданским нефтяным месторождениям в 1995 году; к 1999 году китайские инвестиции успешно превратили Судан в экспортера нефти. Вскоре после этого деятельность китайцев в Судане сыграла немалую роль в частичном провале введенных США санкций[675]. Если взять недавний пример, Пекин признал политическую реальность «двух Суданов» и оказал существенное давление на Хартум для урегулирования споров о месторождениях между Севером и Югом и внедрения временных механизмов финансирования[676].

Порой подобный подход порождает «укрепляющую динамику», вынуждая Пекин демонстрировать свои геополитические «мускулы» для защиты инвестиций. В Зимбабве Китай выказал готовность защищать свои инвестиции посредством использования права вето в Совете безопасности ООН. В 2008 году резолюцию о введении эмбарго на поставки оружия, а также о финансовых и визовых ограничениях в отношении президента Зимбабве Мугабе и других руководителей страны, поддержали девять членов ООН, однако Россия и Китай наложили на нее вето[677]. До президентских выборов в Зимбабве в 2011 году Китай выплатил ровно 3 миллиарда долларов за монопольный доступ к обширным залежам платины, причем контракт оценивается в 40 миллиардов долларов. Заголовок газеты «Зимбабве мэйл» гласил, что геоэкономическое влияние Китая на Хараре превращает Зимбабве в «полноценную китайскую колонию»[678]. Недавно, весной 2014 года, китайская НОАК выделила 4,2 миллиона долларов на финансирование ряда проектов зимбабвийской армии, то есть солдат Мугабе, включая подготовку бойцов и приобретение снаряжения[679]. Изоляция правительства Мугабе сохраняется, государственный долг Зимбабве превышает 7 миллиардов долларов, поэтому китайские инвестиции являются важнейшим фактором сохранения правящего режима[680].

Санкции

Китайское правительство обыкновенно трактует санкции как злоупотребление властью со стороны развитых стран, в особенности со стороны США. С китайской точки зрения санкции, скорее, усугубляют кризис, чем помогают его разрешить[681]. Китай, как правило, выступает против санкций, особенно из-за опасения лишиться импорта, который поддерживает экономический рост страны[682]. (В отличие от Китая, Соединенные Штаты Америки активно используют санкции – более 120 раз за последнее столетие[683].) В случае с ядерной программой Ирана Пекин, что не удивительно, выступил против односторонних санкций США, но проголосовал за все санкции Совета безопасности ООН – и при этом приложил немало усилий к их ослаблению. Вдобавок Китай показал себя, что называется, ренегатом, сохраняя экономические контакты с Ираном в обход резолюции Совета безопасности ООН[684]. В августе 2013 года администрация США начала штрафовать иностранные компании, которые продолжали поддерживать торговые связи с Ираном. Тем не менее Китай по-прежнему искал способы обойти эти санкции и сотрудничать с иранским режимом, будь то за счет импорта сырой иранской нефти (не мазута) или, как утверждал один иранский законодатель, за счет выделения 20 миллиардов долларов на развитие из «нефтяных денег»[685].

Помощь

Китай со стороны выглядит куда менее надежным источником помощи в качестве дипломатического рычага влияния, чем можно было ожидать (в бюджете КНР на двусторонние контакты выделяется около 5 миллиардов долларов ежегодно), однако и здесь имеются важные исключения[686]. «Имиджевые» проекты – президентские дворцы в Зимбабве, Того и Судане и более пятидесяти спортивных стадионов в Африке – представляют собой очевидный элемент кампании Китая по укреплению политических связей[687]. По материалам и оценкам международной организации «Эйддейта», Китай заплатил свыше «80 миллиардов долларов на разработку, осуществление и завершение» проектов в Африке с 2000 по 2012 год. Но «большая часть этой помощи ушла в регионы, где родились национальные лидеры, что свидетельствует о политической ангажированности инвестиций»[688]. «Едва тот или иной регион становится родиной того или иного африканского президента, он получает на 270 % больше помощи (от Китая), чем получил бы, оставаясь обычным регионом», – указывает Роланд Ходлер, профессор экономики швейцарского университета Санкт-Галлен и один из ведущих исследователей организации «Эйддейта»[689].

Подобные проекты могут иметь неприятные последствия. Китай подвергается критике за ряд своих инвестиций в развитие, наподобие решения 2007 года о финансировании строительства нового президентского дворца в Судане. Международное сообщество сосредоточило усилия на оказании помощи и организации снабжения африканских миротворческих сил, которые старались остановить геноцид в Дарфуре, а китайский лидер Ху Цзиньтао предоставил Судану беспроцентный кредит на строительство президентского дворца и призвал другие страны «уважать суверенитет Судана»[690]. Этот шаг – предпринятый в преддверии Олимпийских игр 2008 года в Пекине, то есть когда Китай находился под пристальным вниманием мировой общественности – вызвал широкую критику: дело не только в «пособничестве» жестокому режиму, но и в том, что китайская помощь диктовалась откровенно политическими мотивами[691]. «Китай финансирует строительство президентского дворца не по ошибке, – писал Себастьян Моллаби, обозреватель газеты „Вашингтон пост“, – нет, он делает это намеренно. Ведь китайцы не финансируют постройку всех президентских дворцов на свете; они выбрали президента настолько одиозного, что от него отвернулись все африканские коллеги»[692].

Если забыть о такого рода провалах, можно ли сказать, что указанные имиджевые проекты окупаются для КНР? В целом представление о деятельности Китая в Африке или Латинской Америке останется таким же, как в 2007 году (более того, два последних опроса «Пью» показали тенденцию к осуждению КНР, а вовсе не к улучшению восприятия)[693]. Но вряд ли улучшение своей позиции в общественном мнении являлось и является целью руководства КНР. Зато среди элиты и лидеров указанных регионов Китай значительно улучшил свою репутацию. Исследование «РЭНД корпорейшн» за 2014 год отмечает: «Реакцию африканцев на китайские действия можно назвать неоднозначной – государственные чиновники в подавляющем большинстве оценивают эти действия положительно, а представители других слоев африканских обществ критикуют Китай за эксплуататорский, неоколониалистский подход»[694]. В интервью «Файнэншл таймс» бывший президент Сенегала Абдулай Вад сказал: «Китай просто лучше адаптировался к нашим потребностям, чем европейские инвесторы, неспешные и порой откровенно покровительственные в своем отношении; то же самое верно для организаций-доноров и неправительственных организаций»[695]. В той степени, в которой шаги Китая являются попытками расширить влияние (а не только оказать помощь), налицо все признаки успеха – во всяком случае, по первому параметру, а часто и по обоим.

Кроме того, Китай, наряду с несколькими другими развивающимися державами, ориентируется на государственные банки развития, которые расширяют финансирование развивающихся стран по ставкам ниже рыночных (вспомним Венесуэлу, получившую 40 миллиардов долларов кредита от КНР и готовую занимать дальше), и на рекордные объемы. По некоторым оценкам, Банк развития КНР, владеющий активами почти на 1 триллион долларов, имеет портфель кредитных ресурсов, в тридцать два раза превосходящий объемами аналогичный портфель Всемирного банка. Практически нет сомнений в том, что хотя бы толика этого 1 триллиона долларов будет использована для достижения геополитических целей (или, как минимум, для получения геополитических преимуществ)[696]. Разумеется, когда счет идет на триллионы, даже небольшой процент суммы оборачивается внушительными инвестициями. Когда Китай учредил Китайско-африканский фонд развития (КАФР), с капиталом 5 миллиардов долларов, обеспеченных бюджетом КНР, это был первый частный венчурный фонд китайского государственного банка. КАФР по сей день остается крупнейшим в стране частным фондом, инвестирующим в Африку[697]. Он приобретает только миноритарные пакеты акций в проектах, где участвуют другие китайские компании, и стимулирует китайских инвесторов делиться с африканцами капиталами, технологиями и опытом. При этом КАФР подчиняется решениям политического руководства КНР, обязательным для любого китайского государственного банка. Мартин Дэвис, исполнительный директор компании «Фронтир секьюритиз» (ЮАР), а также член Совета по глобальной повестке в отношении Китая при Всемирном экономическом форуме, много рассказывал о реальной независимости КАФР и употребил применительно к фонду выражение «главным образом коммерчески ориентированный»[698]. Список руководства КАФР, где сплошь китайские правительственные чиновники, заставляет предположить, что оценка Дэвиса не слишком объективна. Как объяснялось в одной газете, «если проекты изменяют материальную, экономическую или дипломатическую политику, их инициаторы должны прислушиваться к указаниям руководства»[699].

Что касается китайской помощи Венесуэле, финансовая поддержка КНР позволяет правительству Венесуэлы оспаривать национальные интересы США. Венесуэла по-прежнему позволяет Ирану незаконно отмывать миллиарды долларов и размещать «сотни миллионов» долларов в «любом из нынешних венесуэльских банков». Также финансирование КНР позволяет «Хезболле» создавать лагеря подготовки террористов на венесуэльском острове Маргарита, что еще больше укрепляет «брак по расчету» между перевозчиками наркотиков и бандами наркоторговцев[700].

Дополнительной геополитической выгодой зарубежной помощи КНР следует признать сохраняющуюся дипломатическую изоляцию Тайваня. Через шестнадцать лет после разрыва отношений с африканским островным государством Сан-Томе и Принсипи вследствие дипломатического признания последним Тайваня КНР готовится открыть на островах торговое представительство для оказания помощи и реализации инвестиционных проектов в этой крошечной стране посреди Гвинейского залива. В ближайшие годы это вполне может привести к одностороннему решению Сан-Томе и Принсипи о пересмотре официальных дипломатических отношений с Тайванем, как произошло с Гамбией, которая неожиданное отозвала своего посла с Тайваня[701]. После разрыва Малави дипломатических отношений с Тайванем в обмен на признание «единого Китая» в 2008 году КНР содействовала этой южной африканской стране в «строительстве нового здания парламента, Международного конгресс-центра Лилонгве, шоссе Караонга – Чипита и Малавийского научно-технического университета»[702]. Неудивительно, что африканские страны воспринимают Китай, с его толстым кошельком, как более выгодного (в буквальном смысле) партнера, чем Тайвань. Помощь оказывается инструментом продвижения пекинской концепции «единого Китая», согласно которой Пекин – единственное легальное «лицо» Китая, а Тайвань – часть КНР[703].

Денежно-кредитная политика

Реальный обменный курс юаня по отношению к доллару существенно укрепился в последние годы, Китай стабильно проводил валютные интервенции приблизительно с 2001 года, причем достиг рекордного уровня в 2014 году (и организовал ряд крупнейших однодневных девальваций за последние десятилетия в 2015 году)[704]. В основе китайского экономического доминирования, как утверждает Арвинд Субраманьян, главный экономический советник правительства Индии, лежит именно курсовая политика. Сохраняя юань дешевым, Китай сумел сделать свой экспорт более конкурентоспособным, чем экспорт таких стран, как Бангладеш, Индия, Мексика и Вьетнам. Для большинства стран внутренняя политика означает жесткое противодействие тому экономическому ущербу, который неизбежно порождается подобным регулированием, но «Китаю… удалось откупиться от оппозиции»[705]. Многие страны недовольны подрывом их конкурентоспособности вследствие заниженного курса юаня, однако они молчат, либо из-за страха перед геоэкономическим могуществом КНР, либо потому, что Китай предлагает им финансовую помощь и торговые возможности (либо из-за комбинации обоих факторов)[706].

Великие державы располагают крепкими валютами, а крепкие валюты, в свою очередь, помогают наращивать могущество. Китай сегодня, пожалуй, бросает самый серьезный вызов системе, основанной на долларе[707]. КНР становится великой державой, и интернационализация юаня является важной частью большой стратегии по реализации этого плана[708]. Тем не менее опасения, что юань «вытеснит» доллар, преувеличены. Как отмечают эксперты, например, Себастьян Моллаби и Олин Уэтингтон, рассуждения о возвышении юаня ошибочны. По их мнению, «глобальный рост китайской валюты будет медленнее, чем обычно предсказывают, и юань, скорее, займет место среди вторичных резервных валют… чем вытеснит доллар в качестве доминирующей валюты. Более того, пока не ясно, хочет ли сам Китай, чтобы юань заменил доллар… Слабые попытки Китая интернационализировать свою валюту отражают подспудные противоречия в стремлении страны трансформировать свою экономическую модель»[709].

Впрочем, учитывая его растущую значимость, юаню вряд ли требуется вытеснять доллар для получения Китаем реальных геополитических выгод. Вспомним исторические прецеденты (возвышение доллара, немецкой марки и японской иены): в этом контексте интернационализация юаня, вероятно, будет идти как бы сама собой по мере роста экономического потенциала КНР, по мере того как другие страны начнут сильнее доверять этой валюте и по мере расширения собственного финансового рынка Китая[710].

Некоторые эксперты полагают, что эти изменения вполне своевременны. В сегодняшнем мире, говорят экономисты вроде Фреда Бергстена, развивающиеся рынки растут быстрее рынка США, а финансовый сектор расширяется образом, который требует наличия у центрального банка активов намного выше реально существующего у США[711]. Если юань станет резервной валютой, Китай может выступать гарантом подобного обеспечения, а не только его поставщиком. Придание юаню статуса резервной валюты также потребует от Китая либерализации финансового сектора и проведения ряда реформ, принципиально важных для национальных интересов Америки.

Но геополитические последствия статуса резервной валюты для юаня не столь однозначны. Возвышение юаня на международной арене свидетельствует о том, что Китай укрепляет свое региональное влияние посредством финансовых каналов, а эта деятельность гораздо менее хорошо изучена, чем распространение влияния с помощью традиционных инструментов[712]. Если юань станет мировой резервной валютой, его доминирование будет проявляться в основном в Азии (хотя более пятидесяти центральных банков мира заявили, что планируют перевести часть своих валютных резервов в юань)[713]. Это обеспечит Китаю важный рычаг давления (с позиций как денежно-кредитной, так и внешней политики) прежде всего на страны Азии и помешает попыткам азиатских стран сократить свою экономическую зависимость от Китая[714]. Согласно отчету Международного расчетного банка за 2014 год, курсовые изменения в паре юань/доллар США значительно повлияли на курсы других азиатских валют по отношению к доллару[715]. За пределами региона, при условии, что ныне около 60 процентов валютных резервов Китая номинированы в долларах, КНР окажется уже не столь уязвимой, как раньше, перед колебаниями курса доллара и переменами в экономической политике США[716]. Мировое признание юаня также предоставит Китаю широкие возможности влияния на международные финансовые организации наподобие МВФ и Всемирного банка. На данный момент правила МВФ не разрешают центральным банкам учитывать резервы в юанях, поскольку эта валюта не является «свободно используемой»[717]. Однако, по данным Юкки Пильмана, главы департамента «Стэндард чартерд бэнк» по центральным банкам и суверенным фондам, ряд ЦБ начал учитывать свои внутренние и зарубежные транзакции в юанях, тем самым демонстрируя дальнейшее ослабление авторитета МВФ.

Самоустраняясь из долларовой системы и сокращая зависимость от низкодоходных государственных облигаций развитых рынков, Пекин получает большую ценовую свободу на глобальных товарно-сырьевых рынках, где Китай зачастую выступает крупнейшим потребителем[718]. Реформированная и заново отбалансированная экономика, которая стремительно расширяет географию импорта, обеспечит китайское правительство новыми рычагами давления на другие страны, особенно там, где Китай все чаще оплачивает растущий импорт в юанях[719]. Интернационализация юаня будет сопровождаться и ростом прямых китайских инвестиций, как предсказывают китайские ученые, что, в свою очередь, подразумевает необходимость защищать зарубежные активы[720]. Ради надежной защиты этих новых зарубежных активов, объясняет китайский политический экономист Ди Дуншэнь, «Пекину придется проецировать свое могущество. Не раз в современной истории суровая власть следовала за капиталом, перемещаясь от передовых экономик к развивающимся странам, независимо от религий, культур и идеологий. Потому Китай, вероятно, откажется от своей внешнеполитической ортодоксии невмешательства для защиты зарубежных инвестиций»[721].

Устойчивое движение Китая по пути интернационализации юаня уже обеспечило КНР новые формы влияния – не только в Азии, но и в мировом масштабе[722]. Даже Тайвань испытывает соблазн подписать валютное соглашение об использовании юаня в расчетах (и этот шаг еще теснее свяжет оба берега пролива). Депозиты в юанях, хранимые в банках Тайваня, выросли с 39 миллиардов юаней в феврале 2013 года до более чем 100 миллиардов юаней в октябре того же года. К середине 2015 года остаток вкладов в юанях на Тайване составлял 336,5 миллиарда юаней[723]. Расчеты и денежные переводы в юанях тоже значительно увеличились в объемах. Подписание валютного соглашения, по словам заместителя председателя Центрального банка Тайваня Ян Цзинлуна, «не только будет способствовать выходу Тайваня на международный рынок юаня… но и поможет стремлению Китая интернационализировать свою валюту»[724].

Даже если указанные зависимости больше символические, чем реальные (многие аналитики говорят, что принятие юаня в качестве мировой резервной валюты гарантирует расширение символического влияния Китая в регионе), эти тенденции способны воздействовать на внешнюю политику КНР, причем последствия сложно спрогнозировать. Китайские эксперты отмечают, что «традиционная зависимость Китая от долларовой системы будет постепенно уступать место более сбалансированным отношениям по мере распространения юаня. Следовательно, конкуренция между великими державами усилится и приведет к двухполюсной – или трехполюсной, учитывая еврозону – глобальной политико-экономической системе в ближайшие десятилетия»[725].

Кроме того, возвышение юаня может сказаться на стоимости ряда американских финансовых рычагов, в особенности санкций. Ряд финансовых санкций – например, в отношении центрального банка Ирана – был эффективен только потому, что мировые расчеты пока ведутся в долларах США. Но ситуация изменится, если страны начнут заключать сделки в юанях или в других валютах. По данным «Файнэншл таймс», Иран и Китай уже приступили к расчетам за нефть в юанях; пускай юань не является свободно конвертируемой валютой, но этот ход позволил Ирану обойти санкции и приобретать китайский экспорт[726]. Российские компании тоже заключают контракты в юанях и других валютах из-за опасений, что западные санкции в отношении Москвы за ее вмешательство в дела Украины приведут к невозможности расчетов в долларах[727].

Если способность Пекина преобразовать статус резервной валюты в геополитическое влияние пока остается гипотетической, другим монетарным инструментом, полностью интегрированным в геоэкономический арсенал Пекина и широко применяемым, является возможность воздействия на кредитные ставки для других стран. Имеется ряд конкретных примеров, подтверждающих готовность КНР использовать этот фактор как геополитический козырь (зачастую применительно к государствам, очутившимся в уязвимом положении). Решение Китая не девальвировать свою валюту в ходе азиатского финансового кризиса 1998 года принесло Пекину признательность всего региона, причем она сохраняется по сей день. Другой пример – стремление Китая получить статус рыночной экономики по европейскому законодательству о защите торговли[728]. Статус страны с рыночной экономикой обеспечит преимущества китайским компаниям, которые обвиняют в демпинге (этот термин характеризует экспорт товаров по цене ниже реальной себестоимости). За последнее десятилетие китайские компании обвинялись в демпинге по широкому ассортименту товаров, от солнечных панелей до мебели для спален и телевизоров[729]. В ходе кризиса еврозоны китайцы довольно откровенно обуславливали свою помощь присвоением КНР статуса рыночной экономики со стороны ЕС[730]. Это обесценивающийся актив (статус временный и истекает в 2016 году), но если европейцы в одностороннем порядке, без участия США, признают Китай рыночной экономикой, можно ожидать серьезного трансатлантического разлада, который ослабит американо-европейское геополитическое сотрудничество – по крайней мере, в краткосрочной перспективе.

Наиболее известный пример китайского влияния – это, конечно, систематическая «скупка» КНР государственного долга США с 2001 года. Чаще всего предполагается, что Китай может устроить масштабную внезапную распродажу своих существенных запасов казначейских облигаций США. Некоторые китайские чиновники в последние несколько лет позволяли себе намекать, что американский долг может быть использован для улаживания экономических и политических разногласий с США (так, в 2010 году генералы НОАК в интервью ведущему информационному агентству Китая «Синьхуа» публично призывали Пекин «избавиться от облигаций США» и тем самым наказать Соединенные Штаты за решение поставить оружие Тайваню)[731].

К счастью, офицеры НОАК не определяют денежно-кредитную политику КНР. Вдобавок, по мнению многих наблюдателей, любая значимая распродажа государственного долга США чревата для Китая существенными издержками, поскольку она приведет к обесцениванию оставшихся резервов. Подобные соображения в сочетании с тем фактом, что государственные облигации США являются сегодня наиболее ликвидными ценными бумагами, лишают Пекин возможности использовать его колоссальные валютные резервы в качестве меры принуждения (стоит отметить, что тут налицо редкий случай единодушия между экономистами и внешнеполитическими стратегами: большинство представителей обеих групп, как кажется, убеждено, что эти резервы не столько источник силы КНР, сколько тяжкое бремя для Пекина)[732]. Один китайский банкир пояснил, менее чем через год после банкротства компании «Леман бразерс», что «за исключением казначейских облигаций США, рассчитывать больше ни на что не приходится. Эти казначейские облигации – безопасное убежище. Для всех, в том числе для Китая, это единственный вариант. Мы ненавидим вас, ребята. Когда вы станете выпускать триллионные облигации, мы поймем, что доллар обесценивается, а потому – мы ненавидим вас, ребята, но ничего пока не можем поделать»[733].

Это, пожалуй, верно. В то же время любая сбалансированная оценка должна учитывать как минимум четыре соображения. Прежде всего, как отметил профессор юридического факультета Йельского университета Дэвид Грюэл в своей статье 2009 года, возможно, «речь идет не совсем об экономике»[734]. Не составит труда вообразить себе ситуации, где ставки будут достаточно высоки для того, чтобы Пекин смирился с экономическими потерями: почти наверняка это Тайвань, а рост напряженности из-за спорных территорий, особенно в Южно– и Восточно-Китайском морях, намекает на наличие и других «зон обострения», принципиально важных для Китая. Совсем недавно прозвучали полуофициальные призывы применить силу, чтобы подтвердить морские притязания Китая в споре с Филиппинами, союзником США, а также с Вьетнамом. Показательным примером может служить анонимная редакционная статья осени 2011 года в «Глобал таймс», рупоре китайского правительства (известном своими националистическими взглядами): «Южно-Китайское море, наряду с прочими уязвимыми морскими районами, сулит высокие риски серьезных столкновений. Если заинтересованные страны не желают менять своего отношения к Китаю, пусть они готовятся к пушечным залпам. Мы тоже должны быть готовы к этому, так как может оказаться, что таков единственный способ разрешить затянувшийся спор»[735].

Вопросы об экономической толерантности Пекина становятся еще насущнее, если вспомнить о том, что рассуждения о «взаимном гарантированном уничтожении», изложенные выше, опираются на гипотезу экономической целесообразности. К подобным допущениям следует относиться с осторожностью, поскольку само накопление Китаем резервов не является экономически рациональным, по крайней мере, с точки зрения экономической теории. Действительно, при всем международном негодовании из-за китайской валютной политики ни одна страна не страдает от этой политики сильнее самого Китая: по оценкам Банка Канады, стоимость несвоевременной корректировки курса юаня составляет около 12 % ВВП КНР (по той же оценке, затраты Соединенных Штатов на компенсацию валютной политики Китая колеблются на уровне около 6 процентов ВВП)[736].

Вероятность сколько-нибудь значимого сокращения «казначейских» резервов КНР нужно оценивать в сопоставлении со стоимостью соответствующих альтернативных вариантов для Пекина, особенно варианта с применением силы. По сравнению с риском военного конфликта с США или одним из союзников Америки цена неожиданного и существенного сокращения запасов американских облигаций может показаться вполне рациональной.

Это заставляет задуматься над «смежным» вопросом: легко недооценить то значительное внутреннее давление, которому подвергается Пекин, продолжая накапливать столь крупный резерв госдолга США. Китайские управляющие государственными резервами стали объектами общественного порицания за сохранение обязательств госпредприятий в ходе финансового кризиса и до сих пор подвергаются критике за «подпитывание» американского потребления. Если коротко, риск резкого сокращения китайских объемов американского долга в настоящее время невелик и мало кем правильно осознается. А Пекин, зарекомендовавший себя безразличным к цене приобретателем этих облигаций, может выступить таким же безразличным продавцом, если вдруг окажется в геополитических обстоятельствах, чреватых конфликтом с США.

Кроме того, любой инвестор с достаточной рыночной долей может пожелать перевести свои активы из одного вида долларовых инструментов в другой. Крупный владелец может приобрести ценные бумаги ипотечных агентств (например, «Фэнни Мэй» и «Фредди Мак») или продать долгосрочные казначейские обязательства и вложить полученные средства в краткосрочные бумаги, чтобы максимизировать сиюминутную доходность. Такая вариативность портфеля способна сказаться на рынке жилья США или внезапно изменить уровень доходности (тем самым ужесточив финансовые условия и отменив многое из того, чего добилась ФРС покупкой активов), без колебаний общего валютного курса, то есть без обесценивания долларовых активов Китая.

Далее, для игроков, владеющих достаточной долей того или иного рынка, сама перспектива подобного шага (или даже намерение приобретать меньше конкретных ценных бумаг в будущем) может стать сигналом к краху рынка. Например, «если китайско-американские отношения ухудшаются из-за экономических и международно-политических вопросов, – объясняет Джонатан Киршнер из Корнельского университета, – вполне вероятно, что макроэкономическая стабильность США окажется под угрозой вследствие долларовых запасов КНР, пусть Китай только обозначит такую возможность»[737]. В мае 2009 года Пекин впервые публично выразил озабоченность по поводу государственного долга США, за чем последовало относительное сокращение объема покупок американских долгосрочных казначейских облигаций[738]. В результате произошло заметное увеличение кривой доходности, ставки на долгосрочные облигации США выросли[739]. Затем Китай возобновил покупки и даже увеличил объемы облигаций, но рынки оценили возможности Пекина в этом отношении.

И последнее: центральные банки могут и должны компенсировать такие колебания – как ФРС в 2008–2009 годах (структурные ограничения не позволили Европейскому Центробанку сделать то же самое), – но любая помеха, сколь угодно кратковременная, может оказаться дорогостоящей. Помимо резкого увеличения ставок по кредитам, временная паника на рынке американских облигаций может усугубить сомнения в способности доллара служить «якорем» мировой финансовой системы, а также сомнения относительно роли США как локомотива глобальной экономики. Кроме того, пространство для маневров ФРС не беспредельно – некоторые экономисты полагают, что покупки за счет резерва лишали ФРС возможности мешать образованию пузыря до 2007 года (а глава Федеральной резервной системы Бен Бернанке заявил об этом публично), – а сами маневры губительны политически[740].

Национальная политика в отношении энергоносителей и сырьевых товаров

Потребление Китаем энергии и природных ресурсов – мощный драйвер геоэкономики в эпоху после холодной войны[741]. Во многом здесь работают структурные факторы. Имея почти «1,4 миллиарда ртов и крепнущий национализм», Китай выстраивает свою геоэкономическую стратегию таким образом, чтобы обеспечивать достижение геополитических целей за рубежом и гарантировать сохранение легитимности компартии дома, тем самым порождая стратегическую уязвимость[742].

В то же время, что кажется парадоксальным, масштаб китайского спроса на ресурсы действует как разновидность геоэкономического рычага[743]. Например, это проявляется в переговорах Пекина по газовым контрактам и в умении добиваться преференций, причем не только во взаимоотношениях со среднеазиатскими поставщиками (тем же Туркменистаном), но и с Россией[744]. Вдобавок сокращение американского спроса на энергию из некоторых регионов, в частности, из Западной Африки, может ознаменовать собой радикальное изменение внешней политики таких стран, как Чад и Ангола; по мере переориентации этими поставщиками своих энергетических потоков на восток, в сторону Азии, в том же направлении начинают двигаться капиталы, а геополитические отношения меняются соответственно[745].

Помимо структурных факторов, можно выделить ряд ситуаций, в которых Китай открыто принимал (или намекал на возможность принятия) сторону энергетической и сырьевой стратегии, «отягощенной» геополитическими мотивами; примеры приводились выше, в том числе эмбарго на импорт редкоземельных металлов в знак выражения недовольства позицией других стран по спорным территориям в Южно– и Восточно-Китайском морях; можно вспомнить и слова Ван Илиня, председателя китайской национальной корпорации морской нефтедобычи (КНКМН), который в 2012 году назвал китайские буровые платформы «мобильной национальной территорией и стратегическим оружием»[746]. Воплощение на практике подобных взглядов случилось в мае 2014 года, когда на фоне обострения обстановки в Южно-Китайском море Китай разместил свою первую глубоководную буровую платформу в точке, которая, как писали СМИ, «являлась наиболее чувствительной из возможных, примерно в 17 милях от крохотного островка, предмета притязаний Китая и Вьетнама»[747]. В прессе прибытие платформы описывалось так: «Мало кто верил, что добыча нефти была основной причиной появления буровой установки „HD-981“, принадлежащей китайской национальной корпорации морской нефтедобычи, то есть государственному энергетическому гиганту»[748]. По замечанию Холли Морроу, специалиста по геополитике энергетических программ из Гарвардской школы имени Джона Ф. Кеннеди, «корпорация – это бизнес и это политика… Дело не сводится к добыче, на кону всегда суверенитет»[749].

Имеются другие случаи, которые занимают, так сказать, промежуточное положение: они относятся к категории «если государство достаточно большое, толика принуждения способна отбрасывать длинную тень на долгое время». В качестве примера возьмем Юго-Восточную Азию, где энергетические компании, ведущие бурение в спорных водах, признают необходимость партнерства с китайскими государственными предприятиями во избежание проблем; так поступает, скажем, филиппино-британская компания «Форум энерджи», которая в партнерстве с КНКМН добывает нефть у банки Рид в Южно-Китайском море[750]. Налицо сохранение тенденции, наблюдавшейся многие годы: теперь и крупные частные энергетические компании, не усматривая альтернатив созданию совместных предприятий как средству выхода на китайский рынок, фактически объединяют интересы с интересами китайских конкурентов.

Природа или воспитание? Геоэкономические возможности Китая

В завершение следует вспомнить о геоэкономических характеристиках, описанных в главе 3, и рассмотреть их применительно к Китаю. Мы увидим страну, хорошо адаптированную к применению геоэкономики, пусть и с рядом уязвимостей и слабостей.

Возможность контролировать исходящие инвестиции

На первом месте готовность и возможности государства использовать отечественный капитал в геоэкономических целях, будь то исходящие портфельные инвестиции или прямые исходящие иностранные инвестиции, долговые обязательства или акционерный капитал. Государственные инвестиционные инструменты для резервов, суверенные фонды благосостояния, государственные банки и госпредприятия – благодаря им Пекин не просто контролирует огромные суммы, но и получает ряд механизмов для направления инвестиций.

Зачастую эти механизмы взаимно дополняют друг друга: капиталы государственных банков и валютные резервы расходуются на финансирование «выхода» государственных предприятий за пределы страны, нередко через зарубежные слияния и поглощения или сделки в стратегических отраслях. В середине 2012 года КНКМН пришла в Канаду, предложив 15,1 миллиарда долларов за приобретение одного из крупнейших канадских производителей энергии, компании «Нексен»; это совместное предприятие призвано обеспечить китайской корпорации ведущую роль в развитии технологий, меняющих североамериканский энергетический ландшафт. Заявка получила одобрение Оттавы и Комиссии по иностранным инвестициям США (у компании «Нексен» есть американские акционеры), и перед КНКМН открылся доступ к прибрежным месторождениям нефти на озере Лонг-лейк в провинции Альберта, а также к миллиардам баррелей третьего по величине в мире хранилища сырой нефти[751]. В январе 2013 года управляющая компания, которая распоряжается колоссальными валютными резервами КНР (известная как ГКВА), объявила о планах по созданию нового департамента софинансирования, чьей задачей будет предоставлять дополнительную ликвидность китайским банкам на кредиты местным компаниям, инвестирующим за рубеж. «В последние годы Центральный банк и ГКВА активно придумывали новые способы использования валютных резервов для поддержки реального сектора экономики и „выхода за рубеж“», если процитировать заявление с веб-сайта ГКВА[752].

Шесть месяцев спустя, в июне 2013 года, премьер Госсовета КНР Ли Кэцян провел заседание кабинета министров, в ходе которого, согласно официальным китайским СМИ, заявил, что правительство будет поддерживать отечественные предприятия в их стремлении «выйти наружу» и готово сделать управление золотовалютными резервами Китая более «инновационным»[753]. Вскоре после этого Центральный банк КНР поддержал первоначальные инициативы ГКВА собственными обширными планами, объявив в августе 2013 года, что изучает возможность учреждения нового агентства для вложения значительной части триллионов резервов страны в иностранные инвестиции в целях получения наибольшей прибыли[754]. Мир осознал, что может скрываться за этим заявлением, когда китайские СМИ сообщили в апреле 2015 года, что Китай намерен инвестировать около 62 миллиардов долларов своих валютных резервов в амбициозный проект нового Шелкового пути, повсеместно расцениваемый как геостратегическая попытка Пекина расширить влияние в Азии и диверсифицировать транспортные маршруты в обход «узких горлышек», в настоящее время контролируемых американским флотом[755].

Что касается той части портфеля ГКВА, которая по-прежнему вложена в государственные облигации США, для нее сохраняется возможность того, что, пусть это сколь угодно «иррационально» с чисто экономической точки зрения, китайское правительство вполне способно использовать свое положение крупного кредитора для оказания давления на США[756]. (Показательно, что, если сравнивать со значительными ресурсами, которые администрация Соединенных Штатов вкладывает в прогнозирование разного рода маловероятных, но потенциально катастрофических угроз безопасности, прогнозированием геоэкономических потрясений и их последствий фактически пренебрегают.)

Внутренние параметры рынка

Геоэкономическая активность КНР отчасти воплощается в стратегических преимуществах размеров рынка и темпов роста. По некоторым оценкам, китайский ВВП на душу населения вырос с 6 процентов от уровня США в 1980 году до 22 процентов в 2008 году, а индийский – с 5 до 10 процентов[757]. В исследованиях Роберта Куна функционирование внутреннего рынка увязывается с широко разрекламированной «Китайской мечтой» Си Цзиньпина, согласно которой Китай должен стать «умеренно обеспеченным обществом» примерно к 2020 году – за счет удвоения ВВП на душу населения к 2020 году и за счет перемещения 70 процентов китайского населения в города к 2030 году – и сделаться «развитой страной» к 100-летию создания Китайской Народной Республики[758]. Китаю в итоге суждено обойти США в абсолютном выражении и стать крупнейшей экономикой мира (это звание Соединенные Штаты удерживают приблизительно столетие с четвертью). Пока Китай продолжает это свое восхождение, поставки будут и далее постепенно смещаться с Запада на Восток, тем самым нанося немалый психологический и финансовый урон США.

Хотя другие страны, от Нигерии до Индонезии и Индии, тоже развиваются быстро, им нечего противопоставить геоэкономическому могуществу Китая. Даже если Китай выделяется среди прочих государств размерами рынка и темпами роста, этих характеристик самих по себе недостаточно, чтобы объяснить геоэкономический потенциал КНР. На самом деле здесь нужно учитывать четыре дополнительных фактора, которые показывают, каким образом Китай трансформирует силу своего внутреннего рынка в геоэкономический рычаг. По порядку: во-первых, Пекин строго контролирует доступ на свой внутренний рынок; во-вторых, Китай имеет возможность переориентировать внутренний спрос на геополитические цели; в-третьих, в теории и на практике налицо общее согласие относительно того, что китайский внутренний рынок слишком велик, чтобы его игнорировали другие государства; в-четвертых, траектория роста такова, что другие страны сознают цену последствий для попыток помешать Пекину. Все вместе, эти характеристики внутреннего рынка существенно облегчают для КНР использование торговли и инвестиций в качестве рычагов государственного управления.

Влияние на сырьевые и энергетические потоки

В главе 3 были выделены три базовые переменные, определяющие, насколько успешно та или иная страна сможет, посредством своей энергетической и сырьевой политики, воздействовать на свое геоэкономическое положение: это сила монополий (владение рынком), сила монопсонии (влияние, проистекающее из статуса ведущего мирового потребителя) и позиция посредника между крупнейшими продавцами и покупателями. В настоящее время Китай может претендовать только на один из этих «титулов» (наиболее активного в мире потребителя энергии), однако страна ухитряется использовать и другие преимущества, так сказать, восполняя данное «упущение».

Наверное, лучшим из свежих примеров будет тридцатилетний контракт на поставки газа из России. Сделка, о которой объявили в мае 2014 года, после десяти лет переговоров, характеризуется явным преобладанием интересов Пекина[759]. Также этот контракт демонстрирует стремление Китая найти маршруты поставки энергоресурсов в обход морских путей, контролируемых ВМС США. По итогам сделки должно произойти увеличение поставок газа в регион (что приведет к снижению цен). Данная сделка между Россией и Китаем удостоилась пристального внимания прессы, однако всего годом ранее Китай заключил соглашение с Туркменистаном, вдвое больше по объемам, чем контракт с Москвой[760]. На фоне нарастания опасений по поводу российского неоимпериализма по всей Средней Азии туркменские чиновники поспешили охарактеризовать соглашение с Китаем как «новое стратегическое партнерство» между двумя странами[761]. Но эти поставки пойдут по транзитным трубопроводам, а потому они вполне могут оказаться жертвой той «трубопроводной политики», от которой всегда страдают конечные потребители.

Ключевое значение для мировой финансовой системы

Среди всех геоэкономических характеристик Китая роль страны в мировой финансовой системе остается наименее используемой в сравнении с потенциалом. Китаю еще предстоит либерализовать рынок капитала, а его внутренний финансовый сектор по-прежнему является недостаточно развитым во многих отношениях (особенно это касается фондового рынка и рынка облигаций). Несмотря на значительный прогресс и постепенное «созревание», Китай в мировой финансовой системе уже выступает той силой, которая трансформирует его экономическую мощь в геополитическое влияние. По мере того как все большая доля торгового оборота ведется в юанях и по мере пополнения рядов финансовых центров (помимо существующих в Гонконге, Сингапуре и Соединенном Королевстве), Китай перестает служить только поставщиком капитала и приобретает новый статус финансового посредника. В ходе развития финансового рынка страны Пекин может позволить себе различные «эксперименты» с санкциями, прежде всего с монетарными.

Подводя итоги, скажем, что использование КНР геоэкономических инструментов обеспечивает надежное дипломатическое влияние на политику других стран. Эриберто Араужу и Хуан Пабло Карденал утверждают, что, «приобретая компании, эксплуатируя природные ресурсы, развивая инфраструктуру и предоставляя кредиты по всему миру, Китай неуклонно добивается – мирным путем – своего экономического господства»[762]. Но, учитывая, что побочные последствия могут оказаться столь же важными геополитически, как и намеченные цели, данная политика служит «присвоению» значительного количества мировых энергетических ресурсов, поддерживает диктаторов и режимы, враждебные Соединенным Штатам Америки, заставляет сплачиваться регионы, опасающиеся роста военного могущества Китая, и, возможно, увеличивает угрозу конфликта за ресурсы[763].

Глава шестая

Внешняя политика и геоэкономика США в историческом контексте

Первые 150 лет существования страны американская внешнеполитическая традиция была тесно переплетена с экономической логикой. К сожалению, соображения международной политической экономии сделались в нынешних Соединенных Штатах забытым искусством.

Роберт Зеллик, бывший президент Всемирного банка и торговый представитель США

Нынешняя нерешительность США в сфере применения геоэкономики обусловлена рядом факторов – отсутствием надлежащего (президентского) руководства, способного объединить обе партии; доминированием экономических санкций в качестве сознательно выбираемого геоэкономического инструмента; запутанной бюрократической политикой, что проявляется в постоянном изменении геоэкономических решений, принимаемых Государственным департаментом и лицами, ответственными за приоритет внешнеполитических интересов Америки в предпринимаемых шагах[764]. Все эти факторы в совокупности настолько важны, что США вряд ли смогут лучше осознать выгоды полноценного применения геоэкономики без целенаправленного устранения их влия-ния.

Впрочем, сами по себе данные факторы не полностью объясняют амбивалентность политики США. Многие президенты Соединенных Штатов пытались использовать геоэкономические методы государственного управления – и неизменно утрачивали энтузиазм (вспомним, к примеру, отказ Вудро Вильсона от «долларовой дипломатии»), даже если они и их советники продолжали признавать, обсуждать и применять эти методы, причем куда изощреннее, чем происходит сегодня. Также США на протяжении своей истории привыкали полагаться на санкции, однако ранее американская политика прежних лет все-таки предполагала использование других геоэкономических инструментов, чего не наблюдается в наши дни. А при том, что бюрократическая политика является давним бичом геоэкономической деятельности Америки (судя по отчетам о заседаниях конгресса, впервые о данной проблеме заговорили в 1950-х годах), текущие бюрократические ограничения оказались неожиданными (подробнее см. в главе 9).

Можно и нужно выделить еще одного «виновника» нынешнего двойственного отношении к геоэкономике в Соединенных Штатах; это проблемы с исторической памятью. В последние десятилетия американские политики словно забыли о традиционной роли геоэкономики во внешней политике страны.

Даже для стороннего наблюдателя внешнеполитических дебатов в США в последние годы не составит труда обнаружить эти исторические «слепые пятна». Как отмечает один аналитик, «пока… все правительства мало-помалу склоняются к экономическим методам, так или иначе», но Китай и Россия сегодня «делают это способами, немыслимыми для США»[765]. Экономика и политика, согласно комментариям прессы, признаются «относительно самостоятельными и автономными сферами деятельности», а в той степени, в какой одна сфера оказывает влияние на другую, «экономическая рациональность должна определять политический выбор», а не наоборот[766]. Американские чиновники и эксперты допускают, например, что потенциальное торговое соглашение между США и ЕС, так называемое Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство (ТТИП), «можно рассматривать как своего рода второй слой клея для укрепления трансатлантических отношений»[767]. Но «называть ТТИП экономическим НАТО будет… серьезной ошибкой»[768]. Эти утверждения отражают широко распространенное мнение об «исконной» аполитичности рынков, которые следует защищать от геополитических амбиций и ни в коем случае не позволять им превратиться в арену конкуренции государств[769].

Так было не всегда. США объявили войну Британии в 1812 году только после того, как многолетнее эмбарго не привело к изменению поведения последней. «Долларовая дипломатия» Уильяма Говарда Тафта в долгосрочной перспективе провалилась, особенно в Азии: она «побудила Японию и Россию к расширению сотрудничества в разделении Маньчжурии, оттолкнула от США британских и французских союзников, фактически уничтожила целостность Китая и выставила американскую дипломатию одновременно наивной и неуклюжей»[770]. Однако не имеет значения, были подобные геоэкономические стратегии успешными или нет; важно то, что у США долгая и обширная история их применения. На протяжении большей части своего существования Соединенные Штаты регулярно осознавали значимость геоэкономических инструментов для достижения стратегических преимуществ – и применяли эти инструменты.

Но в последние десятилетия Америка начала воспринимать геоэкономику, ее роль в управлении государством в целом и ее историческую роль в американской внешней политике в частности совершенно иначе. Творцы американской политики стали трактовать экономику как отдельную сферу деятельности, которую следует оберегать от произвола государственной власти. В меморандуме президенту Никсону в 1969 году Ричард Купер, тогда молодой сотрудник Совета национальной безопасности, а впоследствии известный гарвардский экономист и один из руководителей администрации США, признавал растущий «раскол» между внешней политикой как таковой и внешнеэкономической политикой, причем характеризовал этот раскол как нечто между необходимым и желательным для достижения целей США в либеральной торговой среде[771]. «Учитывая общее направление развития либеральной торговой среды, – пояснял Купер, – оформилось мнение, что внешнеэкономическую политику нужно освободить от влияния сиюминутных политических соображений»[772].

По мере усугубления этой «раздвоенности восприятия» в последующих администрациях США экономика все больше становилась исключительной прерогативой экономистов, практически недоступной для внешнеполитических ведомств, и потому, не считая санкций, американское руководство благополучно забыло о геоэкономике. Так возник тот структурный разлад, который существует по сей день. Преодоление этого разлада должно начинаться с восстановления исторической памяти о применении Америкой геоэкономических методов и с определения того момента, когда все изменилось и почему. Более глубокое понимание истории – а вместе с тем, возможно, и более ясное национальное самоопределение – будет иметь решающее значение для выяснения того, где и как геоэкономику следует вводить в американские стратегические расчеты в качестве способа отстаивания национальных интересов США.

Американская революция 1914 года: геоэкономика выживания

В годы после Войны за независимость отцы-основатели утверждали, что Соединенные Штаты не способны добиться подлинной независимости без превращения в экономически зрелую и самодостаточную страну. Томас Джефферсон высказал это мнение в письме государственному деятелю, впоследствии вице-президенту Элбриджу Джерри в мае 1797 года. Англичане и французы, писал Джефферсон, «желают монополизировать торговлю и влияние на нас, и они на самом деле сумели этого добиться. Когда мы замечаем, что им принадлежат мастерские, где производится все, что нам нужно… что они владеют, открыто или тайно, значительной частью нашего судоходства… что они стремительно присваивают наши банки и государственные средства, тем самым подчиняя себе наши государственные финансы… когда они демонстрируют, что посредством вышеозначенного воздействия на все ветви власти могут заставить наше правительство плясать под свою дудку, и вполне в состоянии подчинить интересы этой страны волей другой державы, – когда мы все это замечаем и осознаем, думаю, никто не станет утверждать, будто мы обладаем истинной независимостью».

Сложно найти более яркий пример геоэкономических тревог и намерений.

Джефферсон озвучивал общее понимание того факта, что наиболее серьезные угрозы молодой Америке были геоэкономическими по своей природе. Бенджамин Франклин никогда не забывал о необходимости отстаивать геополитические интересы США экономическими методами. Прекрасно понимая, что Европа представляет собой очевидный источник угрозы американской безопасности, он предлагал Америке развивать торговлю в обмен на дружбу и сотрудничество европейских государств[773]. Томас Пейн в статье «Здравый смысл» объяснял, что «в наши планы входит торговля, и она, при разумной ее организации, обеспечит нам мир и дружбу со всеми народами Европы, поскольку в интересах всей Европы иметь в лице Америки открытый порт. Ее торговля всегда будет защитой». Пейн не питал никаких иллюзий относительно того, что экономические интересы Америки возможно отделить от европейских. Скорее, он предлагал воспользоваться геоэкономикой. Именно благодаря торговле США в состоянии стравить европейские государства между собой в мировой политике. «Предоставляя европейским государствам равный доступ к американским портам, – говорилось в другом тексте, – мы добьемся того, что каждое будет заинтересовано помешать прочим угрожать независимости Америки»[774]. Александр Гамильтон, отец американского капитализма, подчеркивал, что «торговля есть оружие в борьбе за власть» (этот тезис вряд ли пользуется популярностью у сегодняшних разработчиков торговой политики[775].)

Выказывая единодушие (что случалось редко), Гамильтон и Томас Джефферсон разделяли приверженность применению геоэкономических методов во внешней политике. Джефферсона по праву вспоминают как творца одного из величайших геоэкономических успехов в истории Америки: в апреле 1803 года он руководил покупкой 828 000 квадратных километров территории между Миссисипи и Скалистыми горами, которая удвоила площадь американских земель по цене всего четыре цента за акр (15 миллионов долларов в общей сложности). Экономическое рацио здесь очевидно; Джефферсон хотел обеспечить американским фермерам из долины реки Огайо выход к Мексиканскому заливу через реку Миссисипи (река была для этих фермеров важнейшим каналом транспортировки излишков зерна и мяса). Но за решением стояли также более фундаментальные, геополитические мотивы. В мае 1802 года Джефферсон признался Джеймсу Монро, что «мы имеем все основания опасаться уступки Испанией Луизианы и Флориды Франции». Он знал, что Соединенные Штаты не могут позволить себе военное противостояние с Францией Наполеона Бонапарта; но еще он понимал, что если Франция присвоит себе вышеозначенные территории, это окажется для нее стимулом продолжить движение на запад и утвердиться там, где находятся, по мнению Джефферсона, стратегические запасы Америки. Он предупреждал американского посла во Франции Роберта Ливингстона, что «день, когда Франция завладеет Новым Орлеаном, станет для нас приговором; далее ничто не будет ее сдерживать. Это событие зафиксирует союз двух наций, которые совместно способны обеспечивать свое исключительное право на плавание в океанах»[776].

Подобно более поздним администрациям США и конгрессу, первые руководители Америки охотно допускали применение санкций в качестве инструмента геополитики. Джефферсон считал, что экономические санкции могут быть использованы для мирного давления на другие государства, и вводил эмбарго для защиты американских моряков и предотвращения войны с Британией.

Как бы предвосхищая длительные вашингтонские дебаты о политике США в отношении Ирана, в ноябре 1808 года Джефферсон заявил, что имеются все три способа отреагировать на британскую воинственность – эмбарго, война или «покорение и взятие дани». Однако, подобно большинству его преемников, Джефферсон не располагал идеальным пониманием надлежащего использования санкций. Эмбарго 1807 года на британские товары провалилось, и в итоге его пришлось отменить. Американская экономика пострадала, американское общественное мнение выступало против этой политики, а на действиях британцев эмбарго не сказалось вовсе. В 1815 году Джефферсон, продолжая размышлять о геоэкономике, писал французскому экономисту Жану-Батисту Сэю, что в период войны «перехват торговли… становится могучим оружием в руках врага», и восхвалял протекционизм как средство, с помощью которого возможно избавить страну от «угрозы попадания во внешнюю зависимость»[777].

В ходе Гражданской войны Союз северных штатов Америки успешно угрожал Великобритании применением торговых санкций, полным прекращением торговли, в том числе прекращением поставок зерна, и потерей миллиардов долларов, вложенных в американские ценные бумаги. Это геоэкономическое принуждение, наряду с готовностью США использовать военную силу, подозрениями относительно вмешательства в ситуацию французов и британским отвращением к рабству, стало тем фактором, который побудил Лондон отказаться от поддержки конфедератов[778]. Несколько лет спустя, когда военные действия сменились послевоенным восстановлением, американские лидеры продолжали обращать внимание на геоэкономические возможности – не только ради возрождения Америки, но и для укрепления ее позиций на международной арене. Государственный секретарь Уильям Сьюард договорился с Россией о покупке Аляски в марте 1867 года, увеличив территорию страны более чем на 586 000 квадратных миль по цене приблизительно 2 цента за акр (в общей сложности 7,2 миллиона долларов). Договорившись об аналогичных территориальных приобретениях в Панаме и на Гавайях, «Сьюард заложил фундамент, благодаря которому Соединенные Штаты сделались великой континентальной державой и международной империей»[779].

В декабре 1898 года, после испано-американской войны, Соединенные Штаты заплатили 20 миллионов долларов за приобретение Филиппин. Озабоченный, подобно нынешним политикам, будущим Китая и желавший скорейшего возвращения Америки в Азию, Артур Макартур-младший, назначенный в 1900 году военным губернатором Филиппин, не сомневался в том, что «единственным открытым полем деятельности, которое представляет собой привлекательный объект для практического экономиста, является Дальний Восток». Он полагал, что «мирное овладение Филиппинским архипелагом… абсолютно необходимо для поступательного отстаивания американских национальных интересов». Макартур считал этот шаг «этапом на пути к обретению влияния, а также политического, коммерческого и военного превосходства на Востоке» и «созданием базы для надежной защиты американских интересов»[780].

Иными словами, геоэкономика, выражаясь фигурально, была в крови американских лидеров с первых дней республики. На фоне угрозы со стороны европейских хищников, располагая малыми возможностями проецирования военной силы, отцы-основатели исходили из соображений целесообразности и инстинктивно использовали экономические инструменты для защиты молодых и уязвимых Соединенных Штатов. По мере изучения и покорения североамериканского континента их преемники десятилетия за десятилетиями прибегали к тем же методам для расширения американских стратегических горизонтов в Азии и Латинской Америке. Пускай даже некоторые из отцов-основателей, например, Бенджамин Франклин, со временем изменили свои взгляды на базовые вопросы рыночной ориентации, отказались от меркантилизма в пользу свободной торговли, представление о значимости геоэкономики оставалось неизменным. В XIX веке оформилась следующая политическая формула: военная сила дома, чтобы сохранить целостность страны и подчинить племена коренных американцев, и геоэкономика за рубежом, чтобы обеспечить богатство и расширение границ американской империи.

Американцы, начиная с Александра Гамильтона и далее, отчетливо сознавали, что американская экономика существует внутри международной системы торговли и инвестиций, которая опиралась на морскую мощь, промышленный потенциал и технические возможности Великобритании. На протяжении многих поколений геоэкономика в США увязывалась с вопросом о том, каким образом контакты американской экономики с британской системой можно развивать для максимизации процветания и безопасности Америки. Но с Первой мировой войны ведомая Великобританией глобальная коммерческая система стала разрушаться (процесс ускорился в 1940-х годах), Лондон на глазах утрачивал свое могущество и политическую волю к сохранению этой системы, тем самым вынуждая Вашингтон решать, как лучше адаптироваться к новому мировому порядку.

Мировые войны: геоэкономика тотальной войны

Начало войны в 1914 году ознаменовало коренные изменения в отношениях Америки с геоэкономикой. Накануне Первой мировой войны политика экономического отрицания сделалась неотъемлемым элементом британской стратегической мысли. Как вспоминал в своих мемуарах министр иностранных дел Великобритании виконт Грей, «целью дипломатии… было обеспечить установление максимальной блокады, которая виделась возможной без разрыва с Соединенными Штатами»[781]. Британцы, нужно признать, едва не перестарались. К счастью для Лондона, германская неограниченная подводная война в Атлантике вскоре «помогла США более четко осознать перспективы», особенно после потопления лайнера «Лузитания» в мае 1915 года[782]. Как ни странно, после вступления американцев в войну в 1917 году США ввели еще более драконовские меры экономической блокады, чем британцы, чтобы не допустить поставок в Германию. США в полном объеме поддерживали продовольственное эмбарго против Германии, затем, в июле 1917 года, запретили весь экспорт в нейтральную Скандинавию, а также распространили этот запрет на Нидерланды. Опыт, вынесенный Америкой из ужасов мировой войны в 1917–1918 годах, быстро избавил страну от убежденности в том, что принципы торговли с нейтральными государствами должны соблюдаться в ходе боевых действий[783].

Примерно тогда же Вудро Вильсон стал публично критиковать концепцию «долларовой дипломатии». Выступая в Индепенденс-холле 4 июля 1914 года и рассуждая о природе свободы, Вильсон сформулировал свою позицию таким образом: «Нет на свете человека, больше меня заинтересованного в распространении американского бизнеса вплоть до дальних уголков земного шара… [Но] если американское предпринимательство в зарубежных странах, особенно в тех зарубежных странах, которые недостаточно сильны, чтобы нам сопротивляться, принимает форму принуждения и эксплуатации народных масс этих стран, его следует ограничить и ни в коей мере не поощрять. Я готов сделать для американцев все, что позволяют совершить деньги и дух предпринимательства, кроме подавления прав других людей»[784].

Для Вильсона, однако, «долларовая дипломатия» являлась лишь образцом злоупотребления геоэкономическими инструментами во внешней политике. В целом он продолжал рассматривать эти инструменты как легальные и необходимые средства отстаивания соответствующих национальных интересов страны. Это очевидно из его упорного стремления установить экономическую блокаду после вступления США в войну. Но к 1919 году в Вашингтоне сместились акценты – от победы в Великой войне к куда более сложной задаче гарантирования мира, и Вудро Вильсон пришел к выводу, что Лига Наций способна предотвратить новую войну посредством введения «абсолютного» бойкота против стран-агрессоров. «Бойкотируемое государство – такое государство, которое близко к капитуляции, – пояснял Вильсон. – Если применять это экономическое, мирное, тихое, но смертоносное средство, уже не возникнет необходимости в применении силы. Это ужасное средство. Оно не потребует жертв за пределами бойкотируемой страны, но окажет давление на народ, давление, которого, по моему мнению, не выдержит ни одна современная нация»[785].

Даже несмотря на возрождение американского изоляционизма после Первой мировой войны, геоэкономическая политика продолжала осуществляться – более того, активно проводилась в межвоенный период. «Разочарование в войне и в международных обязательствах, которые к этой войне привели, а также экономическая неопределенность препятствовали полноценному участию США в мировых делах в межвоенный период», – как отмечается в исследовании сотрудника Государственного департамента, суммирующем национальные настроения того времени. США устали от военных дилемм Европы, и президент Вильсон совместно с разработчиками внешней политики обратился к перспективам американских частных инвестиций за рубеж; инвестиционные доллары виделись им способом увеличения влияния Америки в мире[786].

План Дауэса, например, позволил американским банкам ссудить Германии достаточно денег для того, чтобы страна получила возможность выплатить наложенные на нее репарации Франции и Соединенному Королевству. Последние же использовали полученные платежи для обслуживания своего военного долга перед Соединенными Штатами. Экономическую политику Берлина видоизменили под иностранным руководством одновременно с принятием рейхсмарки в качестве новой валюты. Иностранный контроль над немецкими финансами прекратился (а последние части оккупационных войск покинули немецкие земли) лишь в 1929 году, в соответствии с планом Юнга[787].

В 1934 году администрация Рузвельта учредила Экспортно-импортный банк, задачей которого было содействие развитию торговли с Советским Союзом. Однако в конце 1930-х годов сфера ответственности банка расширилась. «В июне 1938 года, – как указывается в одном документе, – банк сделал свое первое латиноамериканское вложение, которое, как казалось, было продиктовано соображениями внешней политики: речь о соглашении с правительством Гаити о выкупе облигаций на 5 миллионов долларов, подлежащих выпуску американской строительной компанией в рамках реализации обширной программы общественных работ в стране»[788].

Администрация Рузвельта умело препятствовала проникновению Германии в Западное полушарие и сравнительно широко использовала торговлю, чтобы держать Германию на коротком поводке. «В период с 1934 по 1945 год было заключено двадцать девять соглашений о взаимной торговле между США и странами Латинской Америки»[789]. Администрация также испытывала соблазн привлечь Экспортно-импортный банк для создания помех возвышению Японии: упирая на «единственный шанс все-таки сохранить демократическую форму правления в Тихоокеанском регионе», министр финансов Генри Моргентау-младший добился выделения Китаю кредита в размере 25 миллионов долларов в декабре 1938 года[790].

Через полтора года после начала Второй мировой войны в Европе программа ленд-лиза 1941 года (официальное название – «Закон по дальнейшему обеспечению защиты США»), позволившая Соединенным Штатам поставлять Великобритании, Франции и Китаю, а позднее СССР и другим союзным государствам военное снаряжение и имущество, на практике покончила с декларируемым американским нейтралитетом. Поставки на общую сумму около 50,1 миллиарда долларов (что равно примерно 660 миллиардам долларов в сегодняшних ценах) составили 17 процентов совокупных военных расходов Соединенных Штатов. Из этой суммы 31,4 миллиарда долларов пришлись на долю Великобритании, 11,3 миллиарда достались СССР, 3,2 миллиарда – Франции, 1,6 миллиарда – Китаю, а оставшиеся 2,6 миллиарда поделили между собой прочие союзники[791].

Министр обороны Генри Стимсон считал программу ленд-лиза «объявлением экономической войны»[792]. В Лондоне многие рассматривали ее как разновидность экономической войны против Великобритании. Это убеждение было отчасти обоснованным: программа обеспечивала контроль над британским экспортом, позволяла в одностороннем порядке устанавливать уровень британских золотых и долларовых резервов и принуждала Великобританию к уступкам в вопросах послевоенного урегулирования в рамках новой экономической системы. Кроме того, программа ленд-лиза сама по себе ликвидировала любые сомнения Вашингтона относительно «беззастенчивого» применения геоэкономической власти – по крайней мере, в период смертельной угрозы.

Интересно, что будь альянс Америки и Великобритании менее крепким, англичане могли бы добиться более выгодных условий по программе ленд-лиза. На протяжении восьми лет действия программы американцы выставляли Великобритании условия куда жестче, нежели французам или СССР. Несмотря на обширную американскую помощь Москве, сложившиеся взаимозависимости между Советским Союзом и Соединенными Штатами не породили у Сталина личной заинтересованности в сотрудничестве с США ради формирования послевоенного либерального капиталистического мироустройства. Решение Вашингтона воздержаться от экономического давления на СССР в ходе войны отчасти диктовалось опасениями по поводу возможности сепаратных мирных переговоров Москвы с Гитлером (наподобие пакта о ненападении 1939 года), а отчасти – желанием получить поддержку Советского Союза в разгроме Японии[793].

После вступления во Вторую мировую войну Америка снова столкнулась с необходимостью радикально пересмотреть свои взгляды на нейтралитет и права нейтральных стран. Эту трансформацию возглавили сам Рузвельт, его министр финансов Генри Моргентау, помощник министра Гарри Уайт и вице-президент Генри Уоллес; они обозначали для страны «новый курс» на экономическую войну, выходивший далеко за пределы того, о чем помышляли британцы с их санкциями и эмбарго. США стали весьма широко толковать понятие контрабанды и отказались от идеи, что блокада должна быть физической, чтобы считаться блокадой, причем эти преобразования сопровождались заявлениями, куда более морализаторскими, чем юридические и прагматические доводы, приводившиеся британцами. «Нравоучения вовсе не исчезли из политики США, они просто приобрели иное направление и содержание»[794].

Пожалуй, свидетельства применения геоэкономики в американской внешней политике этого периода можно счесть довольно обильными, но нельзя сказать, что подобное давалось легко. Бюрократические разногласия внутри правительства США мешали эффективному установлению эмбарго в ходе Второй мировой войны. Двое членов Внешнеэкономической администрации (органа, созданного на короткий срок для преодоления указанных противоречий) так обобщили эту ситуацию:

Даже после нашего вступления в войну… распределение обязанностей между ведомствами [правительства США] учреждений, ответственными за реализацию конкретных программ, было далеким от совершенства. Прежде всего экономическая война казалась этакой притягательной новинкой, и буквально каждый имел собственное мнение о том, как ее нужно вести… Комиссии по экономической войне… полагалось обеспечивать координацию и руководство, но она собиралась редко и была упразднена после попадания скандала между Уоллесом и Джонсом на страницы газет. Только президент мог примирить враждующие стороны, а у него обыкновенно находились более важные дела[795].

В сфере разработки и реализации геоэкономической политики у американской политической бюрократии богатый «послужной список» негативного свойства; думается, что к нынешним сетованиям охотно присоединили бы свой голос вчерашние и позавчерашние внешнеполитические стратеги Америки.

Внешняя политика тех лет, кроме того, была не более последовательной, чем является сегодня. Вот показательный пример, образчик парадоксальности американской геоэкономической дипломатии: в январе 1943 года Швеции пригрозили «справедливым наказанием» за несоблюдение нейтралитета, а полтора года спустя госсекретарь США Корделл Халл вернулся к этой теме и на сей раз предупредил Швецию о «возмездии», если та и впредь будет соблюдать указанные обязанности (по выражению Халла, «ничто кроме эмбарго и коренного изменения в шведской политике по отношению к Германии не удовлетворит нас [т. е. союзников]»)[796]. Это еще одно напоминание о том, что постоянство далеко не всегда является «визитной карточкой» американской дипломатии.

Но эти геоэкономические усилия были лучше обеспечены ресурсами, были амбициознее и «встроеннее» в стратегию США, чем нынешние. В 1943 году учредили Совет по экономической войне, который собрал в Вашингтоне свыше 200 рыночных аналитиков со всего мира и привлек около 3000 экспертов ради защиты доллара, укрепления текущего положения США и сохранения положительного сальдо импорта[797]. В июле 1944 года представители союзных стран подписали Бреттон-Вудские соглашения во имя улучшения международного экономического сотрудничества и во избежание ужасов новой мировой войны. Государственный секретарь Халл объяснял: «Свободная торговля неотделима от мира; высокие тарифы, торговые барьеры и нечестная экономическая конкуренция сопряжены с войной… Если мы добьемся свободы торговых потоков, то есть устраним хотя бы ряд дискриминаций и препятствий… чтобы одна страна впредь не завидовала смертельно другой, а уровень жизни во всех странах повысился, вследствие чего исчезнет экономическое недовольство, порождающее войны, тогда мы получим реальный шанс на прочный мир»[798]. Целью, разумеется, представлялся прочный мир на американских условиях. Болдуин отмечает, суммируя широко распространенное мнение, что «применение Америкой торговой политики для построения международного экономического порядка, основанного на либерализации торговли после Второй мировой войны, является одной из наиболее успешных в мировой истории попыток оказания влияния с использованием инструментов экономической политики»[799].

Конечно, другие экономические методы, например, помощь (особенно план Маршалла), стабилизация валюты и поощрения частных инвестиций, также фигурировали в качестве элементов американской внешней политики. Но ключом к успеху стала именно торговая политика Америки. Это осознавалось уже в ходе Бреттон-Вудской конференции 1944 года. Участник конференции в статье для «Нью-Йорк таймс» писал: «Коммерческая политика… является важнейшей для всего шоу, поскольку нет практически никого, кто верил бы в эффективность механизмов построения нового мира без учета американской торговой политики, которая устраняет тарифные барьеры и делает возможным выполнение крупнейшей в мире страной-кредитором своей целевой функции покупателя»[800].

Послевоенный период и начало холодной войны: золотой век американской геоэкономики

После войны геоэкономические поползновения Америки обрели истинный размах благодаря экономическому господству США и экономической же изолированости СССР. В первые послевоенные годы начало формироваться представление об экономических факторах как основной причине Второй мировой войны, и творцы американской политики предложили преимущественно геоэкономический план по достижению прочного мира в Европе и за ее пределами. Программу ленд-лиза пролонгировали и превратили в одну из первых форм американской послевоенной помощи. В правительстве США вспыхнули жаркие дебаты относительно того, стоит ли включать Советский Союз в число получателей послевоенного ленд-лизовского финансирования; одни политики считали подобную либерализацию необходимой, другие рассматривали экономические рычаги как способ «умиротворения» Советов. Но к 1946 году Трумэну надоело нянчиться с Москвой, он заявил, что «устал терпеть капризы русских», и в следующем году обсуждение переместилось с расширения послевоенного финансирования к применению геоэкономического давления[801].

Все эти факторы наконец сошлись воедино в июне 1947 года, когда государственный секретарь Джордж Маршалл, выступая в Гарвардском университете, произнес знаменитую фразу о том, что «Соединенные Штаты должны сделать все, что в их силах, дабы содействовать восстановлению пошатнувшегося экономического здоровья мира, без которого невозможны политическая стабильность и прочный мир. Наша политика направлена не против какой-то конкретной страны или доктрины, а против голода, бедности, отчаяния и хаоса. Ее целью должно стать возрождение работоспособной экономики, чтобы сложились политические и социальные условия, в которых могут существовать свободные институты»[802].

Хотя в основе Европейской программы восстановления лежала борьба с угрозой коммунизма, Маршалл ни словом не обмолвился ни о коммунизме, ни о Советском Союзе. В секретном меморандуме, подготовленном месяцем ранее, Джордж Кеннан советовал ему ни в коем случае не поддерживать распространенное среди американцев мнение, будто «усилия по восстановлению эффективной экономики… не прилагались бы администрацией, не будь коммунистической угрозы»[803]. Упорное стремление Кеннана замаскировать геоэкономический «фундамент» новой политики США (даже в период, по сути, максимального преобладания геоэкономического мышления в стратегии Америки) показывает, сколь редко геоэкономические мотивы признавались публично, – и объясняет, кстати, почему концептуальные основы геоэкономики с таким трудом находят публичное признание в Соединенных Штатах, даже когда геоэкономические факторы выступают драйверами политики.

Чиновники администрации Трумэна, включая Кеннана, понимали, конечно, геоэкономические цели плана Маршалла. В своем секретном меморандуме Кеннан утверждал, что «американские усилия по оказанию помощи Европе» следует направлять на устранение «экономической растерянности, которая делает европейское общество уязвимым перед различными тоталитарными движениями и на которую ныне опирается русский коммунизм»[804]. В октябре того же года заместитель госсекретаря Роберт Ловетт предупреждал, что страны Западной Европы «покорятся СССР», если план Маршалла не будет реализован[805]. 22 августа 1949 года президент Трумэн заметил, что «программы военной помощи и программа восстановления Европы являются составными частями общей политики. Восстановление экономики и оборона неразрывно связаны… Экономическое восстановление замедлится при широком распространении навязчивого страха военной агрессии»[806]. Кеннан считал, что США не нужно превращать западноевропейские страны в своих сателлитов, а следует «развивать на евразийском континенте самостоятельность, и как можно быстрее, чтобы снять с наших плеч бремя двухполярности. На мой взгляд, основное преимущество плана Маршалла заключается в том, что он позволяет преодолеть этот барьер»[807].

Приблизительно в то же время США договорились с европейскими союзниками о введении совместного эмбарго против Советского Союза. Реализуемая посредством Координационного комитета (КоКом), эта инициатива первоначально предусматривала запрет экспортировать в СССР около 130 товаров, признанных стратегическими. Но совокупность факторов – победа китайских коммунистов над Чан Кайши, успешное испытание советского атомного оружия в 1949 году, переход Вашингтона к более жесткой стратегии «сдерживания» (во многом основанной на идеях Кеннана) и развязывание войны на Корейском полуострове в июне 1950 года – побудили КоКом расширить введенное эмбарго. Преодолев возражения Европы, США распространили это эмбарго на Китай и расширили список запрещенных товаров, включив в него не только стратегические, но и значимые экономически позиции («конкретные элементы в ключевых отраслях промышленности, обладающие значительным военным потенциалом»[808]).

Какие бы опасения по поводу холодной войны ни возникали к январю 1953 года, многие из них развеялись в июле. В январе Эйзенхауэр сменил Трумэна на посту президента (это была первая смена руководства США в период холодной войны); в марте умер Сталин, а в июле Корейская война завершилась созданием демилитаризованной зоны. Осознав коренное изменение стратегического ландшафта, американские внешнеполитические стратеги (именно внешняя политика продолжала определять торговлю между Востоком и Западом) тоже поспешили изменить курс на противоположный. Президент Эйзенхауэр занял свой пост как приверженец идеи получения относительной прибыли от торговли с Востоком, и эта перспектива требовала от него смягчить условия эмбарго. Спустя восемь месяцев Эйзенхауэр учредил Комиссию по внешней экономической политике, поручив ей следующую задачу: «Национальные интересы в области внешнеэкономической политики очевидны. Нужно получить… максимально высокий доход от торговли и наиболее эффективно использовать капиталы и ресурсы. Тот факт, что данные успехи будут способствовать укреплению наших военных союзов, лишь подчеркивает важность этих мер. Сила союзников имеет решающее значение для безопасности нашей страны»[809].

Эйзенхауэр добился своего. В 1953–1954 годах КоКом сократил количество «запретных» позиций для Советского Союза на 50 процентов. Зато китайский список остался неизменным – отчасти вследствие желания оказать максимум давления на Китай в ходе Корейской войны, а отчасти вследствие компромисса с оппонентами Эйзенхауэра, сопротивлявшимися его планам по расширению торговли между Востоком и Западом.

Европейские союзники продолжали ратовать за дальнейшее ослабление эмбарго в отношении СССР. К тому времени многие уже осознали, что эмбарго не помогло сдержать развитие Советского Союза и не ограничило его военный потенциал (что показал, к примеру, успешный запуск первого искусственного спутника Земли в октябре 1957 года). Поразительно, что европейские члены КоКом упирали на этот дефицит экономических последствий в качестве аргумента о необходимости дальнейшего ослабления эмбарго, однако в США все рассуждения сводились исключительно к оправданию сохранения эмбарго по моральным и символическим основаниям[810]. В 1958 году, под ощутимым давлением союзников, КоКом снова сократил список «запретных» товаров, от 282 позиций, согласованных в 1954 году, до 155. Отличительной особенностью дискуссий по ослаблению эмбарго была их сосредоточенность на соображениях безопасности и внешней политики – разногласия касались лишь того, каков наилучший способ достижения поставленных целей, никто не ставил под сомнение сами эти геоэкономические цели. В частности, никто как будто не обращал внимания на отсутствие капиталистических, рыночных принципов в политике США по отношению к Китаю и к Советскому Союзу.

Когда президент Кеннеди занял Овальный кабинет в 1961 году, он имел собственные геоэкономические причины поддерживать ослабление эмбарго КоКом. Для Кеннеди дальнейшее ослабление эмбарго имело смысл не потому, что запрет экспорта не привел к реальным экономическим последствиям, а потому, что он считал такое ослабление потенциальным способом достичь компромисса с СССР. Стратегию, известную как «гибкое реагирование», разработал глава отдела политического планирования Государственного департамента Уолт Ростоу (тоже, по совпадению, первоклассный экономист и один из немногих экономистов на этом посту)[811]. Тактику «гибкого реагирования» приняло НАТО, озабоченное ядерной угрозой Европе, однако она не принесла успехов на экономическом фронте. Заложенное в нее стремление к компромиссу являлось неискоренимой проблемой и ставило эту стратегию и тактику в зависимость от хорошего поведения Москвы, которого так и не дождались (во всяком случае, любые признаки такого поведения были сметены кубинским ракетным кризисом 1962 года).

Примерно тогда же в геоэкономический «фокус» американских творцов внешней политики времен холодной войны попал остальной мир. В 1960 году комиссия, созванная избранным президентом Кеннеди, высказалась в пользу либерализации торговли между Востоком и Западом в пользу поддержки развивающихся стран в качестве средства давления на СССР (отчет этой комиссии получил название «Доклада Болла», по имени председателя комиссии Джорджа Болла)[812]. По сравнению с 1950 годом, когда товарооборот со странами соцлагеря был ничтожно малым, к 1960 году, согласно докладу Болла, эти страны обрели «возможность экспортировать излишки и начинают использовать эти излишки для достижения своих коммерческих и внешнеполитических целей»[813].

Строгая экономическая логика позволяла трактовать нарастание торговли с СССР и некоммунистическим миром как позитивный тренд, однако в Вашингтоне оценивали ситуацию иначе. Будучи приверженной либеральным экономическим принципам и опасаясь расширения советского влияния, администрация США считала проникновение «коммунистической» торговли на эти рынки реальной проблемой, пусть даже испытывала нечто вроде неохотного признания, а не откровенный страх: «если этому суждено случиться, то США должны гарантировать, чтобы СССР соблюдал, насколько это возможно, правила свободного рынка»[814]. Опять-таки, доклад Болла, как и предыдущие обсуждения торговли между Востоком и Западом, показателен своей сугубой сосредоточенностью на внешней политике США (верность принципам капитализма и свободного рынка фигурировала в нем только как символическая «рамка») и на фактическом подчинении экономических инструментов геополитическим целям Америки; если коротко, это чисто геоэкономический подход.

Геоэкономические «мускулы» Америки продолжали укрепляться при президенте Джонсоне. В 1964 году, например, США воспользовались расколом между Москвой и Бухарестом и предложили Георге Георгиу-Дежу, председателю Государственного совета Румынии, пакет экономических стимулов и нормализацию торговых отношений[815]. Государственный департамент к 1964 году стал ратовать за ослабление эмбарго на сугубо геоэкономических основаниях: там признавали, что в вопросах торговли с Востоком «объем отношений, каким бы он ни был, является достаточным для того, чтобы использовать эту торговлю в качестве инструмента внешней политики Соединенных Штатов и реализации задач США в коммунистических странах»[816].

Ощутив растущую общественную поддержку инициатив по расширению торговли между Востоком и Западом, президент Джонсон пообещал в своем обращении к нации в 1965 году «изучить способы расширения мирной торговли с этими странами [Восточной Европы] и Советским Союзом» и учредил комиссию для рассмотрения данного вопроса. Выводы в отчете этой комиссии (известной как комиссия Миллера, по имени ее председателя Джея Ирвина Миллера из «Камминс энжин компани») дополнительно подчеркнули полезность торговой политики в качестве эффективного инструмента достижения внешнеполитических целей США; еще более поразительно то, что подчинение экономики геополитическим целям рассматривалось как полностью диктуемое принципами свободно-рыночного капитализма[817]. В тот исторический период, который совпал с работой комиссии Миллера, геоэкономика и либеральная рыночная экономика сосуществовали вполне комфортно.

Наконец, хотя высокопоставленные политики США фокусировали внимание на Европе и Советском Союзе в первые годы после Второй мировой войны, Вашингтон также проявлял немалую озабоченность экономической жизнеспособностью и геополитической стабильностью Южной Кореи и Японии. После войны за Южную Корею политика США в отношении этой страны опиралась на стремление не допустить политического или экономического краха, не говоря уже о коммунистической революции. Поэтому США сделали геоэкономический выбор по оказанию помощи Южной Корее – от субсидий и грантов до льготных кредитов Экспортно-импортного банка[818]. В Японии все обстояло по-другому, поскольку Токио упорно сопротивлялся неоднократным попыткам США открыть японские рынки для иностранных товаров и изменить прочие экономические практики, трактовавшиеся как неблагоприятные для экономических интересов Америки. Но даже здесь геополитический фокус США (в центре которого оставался СССР) заставил Вашингтон отказаться от полномасштабной торговой войны с Японией.

Война во Вьетнаме, коллапс коммунизма, угроза терроризма и упадок геоэкономики

Истоки нынешней предрасположенности Америки использовать политические военные инструменты в ущерб геоэкономическим можно проследить до эпохи холодной войны. Даже в пору расцвета геоэкономического государственного правления в США ряд наиболее значимых политических тактик периода холодной войны «инстинктивно» обеспечивал уклон в сторону военно-политических методов. Сдерживание и разрядка могут служить двумя наглядными примерами. В своей знаменитой «Длинной телеграмме» 1947 года из Москвы и в статье под псевдонимом «Х» в журнале «Форин эфферс» в 1948 году Джордж Кеннан утверждал, что советская внешняя политика отражает «неуклонное стремление к ослаблению и ликвидации всех соперников и конкурирующих сил». Посему он советовал США принять «политику твердого сдерживания, призванную противостоять русским несокрушимой силой везде, где они проявят признаки посягательства на интересы мира и стабильности»[819].

В тот период было далеко не очевидно, что доктрину сдерживания необходимо рассматривать прежде всего с точки зрения военной силы. К ужасу Кеннана, произошло именно так, однако этот процесс был постепенным и осуществлялся посредством различных «уточнений» базовой концепции сдерживания. В другом историческом документе, например, известном как протокол СНБ-68 (часто его характеризуют как следствие кеннановской гипотезы сдерживания), директор отдела планирования Государственного департамента Пол Нитце и его коллеги в 1950 году писали, что Соединенные Штаты должны «обладать превосходящим могуществом сами по себе или в надежной кооперации с близкими по духу нациями», чтобы противостоять СССР. Без «превосходящей объединенной военной силы, имеющейся в наличии и легко мобилизуемой», объясняли они, «политика сдерживания… представляет собой не более чем блеф». Далее протокол СНБ-68 предупреждал, что американская «военная сила становится опасно неадекватной»[820]. Очевидно, что сдерживание все чаще проявлялось в масштабных военных усилиях под эгидой НАТО. В то же время минималистская внешнеэкономическая активность СССР означала, что, хотя геоэкономические рычаги постоянно применялись на протяжении большей части холодной войны, в Вашингтоне понимали малую степень их воздействия на политику Советского Союза и на сплоченность стран Варшавского договора.

Отсюда вовсе не следует, что американские геоэкономические меры совершенно не сказывались на СССР. В начале 1960-х годов якобы противоречивое поведение США (мнимый отказ от принципов капитализма во имя национальной безопасности) вызвало ярость советского лидера Никиты Хрущева. Советский Союз в ту пору активно развивал свою нефтяную отрасль, как по стратегическим соображениям, так и в надежде продавать нефть и газ на Запад за твердую валюту, необходимую Москве для того, чтобы закупать западные технологии. К сожалению, недостатком производственного процесса было применение стальных труб широкого диаметра для перекачки нефти от скважин до НПЗ и точек потребления[821]. Вместо того чтобы продавать такие трубы в больших объемах, Соединенные Штаты организовали согласованный бойкот – через КоКом, НАТО и двусторонние договоренности с такими странами, как Япония[822]. Разъяренный Хрущев бросил, как передают, своим советникам: «Черт побери, кем эти капиталисты себя возомнили, что вдруг перестали вести себя как капиталисты?»[823]

Какова бы ни была роль ранних тактик холодной войны наподобие сдерживания и его «уточнений» в определении приоритетов США в военных и дипломатических отношениях с Советским Союзом, только в правление Джонсона и Никсона влияние геоэкономики стало заметно ослабевать. Это в значительной степени связано с Вьетнамом; в эпоху ядерного оружия было, пожалуй, неизбежно, что развязывание вооруженного конфликта и участие американских войск в сражениях в Юго-Восточной Азии привлечет внимание политиков к применению военной силы[824].

Но дело не только в этом. В середине 1960-х годов начали проявляться последствия развития торговли между Востоком и Западом. К принятию «Западно-восточного торгового акта» в декабре 1969 года уже было ясно, что этот акт отличается от того, на что надеялись Джонсон и комиссия Миллера в 1965 году. Как ни удивительно, законопроект 1969 года предлагал гораздо более либеральные условия, чем хотелось Никсону и Киссинджеру; впервые за годы холодной войны конгресс опередил администрацию в желании либерализовать торговлю между Востоком и Западом. В своем отчете по экспортному контролю для нового законопроекта банковский комитет сената особо отмечал, что с момента принятия закона о контроле экспорта обстоятельства изменились; теперь контролировать экономическое развитие СССР вряд ли возможно, а потому действующий закон о контроле экспорта лишь вредит американским компаниям[825]. (Примечательно, что точно такой же аргумент приводили те, кто выступал против экономических санкций в отношении России вследствие ее действий на Украине.) Экономическая значимость Советского Союза больше не могла считаться оправданием экспортного контроля.

Сам Никсон, похоже, ценил геоэкономику не слишком высоко. Подобно Эйзенхауэру, Никсон скептически воспринимал торговлю как инструмент обеспечения политической либерализации в СССР (однажды он заметил, что «не признает философию, согласно которой наращивание торговли ведет к улучшению политических отношений. На самом деле верно как раз обратное. Улучшение политических отношений ведет к росту торговли»)[826]. При этом нельзя утверждать, что Никсон располагал альтернативными геоэкономическими стратегиями, будь то касательно торговли между Востоком и Западом или в рамках холодной войны в целом. Наоборот, Никсон и его советники рассматривали разрядку как преимущественно геополитическую меру, почти не имеющую геоэкономического содержания[827]. Экономические вопросы мало что значили во внешней политике Никсона. Для предыдущих администраций, более склонных к использованию геоэкономики (Трумэна, Кеннеди и Эйзенхауэра), неумолимый распад бреттон-вудской системы валютных курсов, привязанных к доллару США, являлся бы «главной угрозой интересам Соединенных Штатов и целостности антисоветской коалиции в 1969 году – еще большей угрозой, чем та, которую олицетворял Хо Ши Мин в далеких джунглях Индокитая»[828]. Но для Никсона опасения по поводу монетарного единства отнюдь не являлись принципиальным вопросом внешней политики. «Мне плевать на стоимость лиры!» – сказал он как-то своим сотрудникам[829].

В этом Никсон не был одинок. Медленно, но неуклонно Вашингтон начал отворачиваться от геоэкономики. Политолог А.М. Дестлер отмечает, что «перемены в настроениях прогрессировали и проявились в начале 1960-х годов, когда лидеры конгресса пожаловались на Государственный департамент, который не сознает и не отстаивает экономических интересов США». В 1962 году конгресс вынудил президента Кеннеди учредить Координационный совет по торговле в составе администрации как первый шаг на пути к новому этапу торговых переговоров[830]. Радикальный сдвиг случился в 1971 году, когда Никсон отказался от привязки доллара к золоту и потребовал от союзников признания экономических интересов США[831]. Действительно, своим решением «порвать» с золотом Никсон устранил любые сомнения в том, что он готов подчинить экономические интересы геополитическим целям. (Киссинджер отсутствовал, когда Никсон принимал решение и информировал европейских союзников; эту ситуацию сам Киссинджер позднее описывал как одну из наиболее критических за все годы работы в правительстве.)[832]

Аналогичным образом, когда американские фермеры, желавшие превратить свой урожай в наличные, одержали победу в жарком споре, продавать ли зерно СССР по политическим соображениям, творцы внешней политики США действовали по обстоятельствам. Для Киссинджера, который утверждал, что «американский урожай зерновых является важным активом», «простая продажа зерна за золото» была ошибкой: ведь зерно могло купить год или два «смирного поведения СССР»[833]. Этот эпизод, вошедший в историю как «Великое зерновое ограбление 1972 года», дал понять, что творцам внешней политики больше не следует полагаться на геоэкономические инструменты. Минули те дни, когда экономические инструменты могли применяться ради исключительно геополитических выгод[834].

Если Никсон изначально не доверял геоэкономическому подходу, нефтяной кризис 1973–1974 годов и общее распространение экономической нестабильности в середине 1970-х годов окончательно лишили его веры в эти инструменты, особенно когда речь заходила об экономических уступках для достижения геополитических целей. К середине 1970-х американский и западный рынки в полной мере оценили возможности либерализации торговли между Востоком и Западом. Эти рынки, пишет Добсон, оказывали «все большее влияние на политику; они по-прежнему поддерживали разрядку, но в первую очередь ориентировались на продажи и прибыли, а обмен экономических преимуществ на цели внешней политики казался им неравноценным»[835]. Вскоре и конгресс занял ту же позицию, опираясь на исследования специалистов. Итоговый отчет Комитета по вопросам международной экономической политики, радикально отличаясь от доклада комиссии Миллера четырехлетней давности, рекомендовал сократить «запретные» списки США до уровня КоКом и устранить «кабальное» лицензирование – не столько по соображениям национальной безопасности, сколько для того, чтобы сделать американские компании более конкурентоспособными. Свидетельствуя об ухудшении отношения к геоэкономике, этот отчет не только предлагал администрации ввести статус полезного партнера для СССР, но и предостерегал от «стремления использовать этот статус в качестве политического инструмента»[836].

Кроме того, бюрократические реорганизации после Уотергейта, совпавшие по времени с пиком экономической нестабильности в США, способствовали перекладыванию ответственности за геоэкономические шаги с Государственного департамента и руководителей внешней политики в администрации. В этот период появилось минимум три доклада о текущей внешней политике США и, по выражению Добсона, «вопросам экономического воздействия на нерыночную экономику»[837]. Задачей комиссии по экономической политике, созданной президентом Фордом в сентябре 1974 года под председательством министра финансов, было «консультировать президента по всем вопросам национальной и международной экономической политики… курировать разработку, координацию и проведение всей экономической политики США и действовать в качестве координационного центра принятия решений в сфере экономической политики»[838].

Еще одним важным шагом на том пути постепенного отказа от геоэкономики стало отрицание Фордом политики разрядки, которое обернулось определенным ужесточением взглядов на моральное превосходство капитализма и ремилитаризацией холодной войны. После поражения при «Великом зерновом ограблении» Киссинджер как будто утратил интерес к геоэкономическим способам ведения холодной войны и сосредоточился на подготовке соглашения СНВ-2 по ядерному оружию. Затем случился кризис в Анголе, когда советские самолеты перебросили в Африку кубинские войска для участия в местной гражданской войне. Это было воспринято как серьезная эскалация конфликта «Восток – Запад», побудило Киссинджера одобрить план ЦРУ по поддержке антикоммунистических сил и усугубило внимание творцов политики к военным аспектам конфликта в ущерб его геоэкономическому измерению.

Президент Картер занял свой пост, не скрывая опасений по поводу «воинствующего антикоммунизма» своего предшественника. Но в конце лета 1977 года (первого года президентства Картера) слагавший свои полномочия директор ЦРУ Джордж Г. Буш нарисовал президенту тревожную картину упадка в армии США. С этого началась масштабная модернизация военной системы. НАТО приступило к модернизации в 1978 году; Брежнев и Картер согласовали переговоры по ОСВ-2 в 1979 году; через год появились силы быстрого развертывания. В июле того же года дополнительная директива Белого дома (так называемая директива PD-59) ознаменовала окончательный переход администрации Картера к военно-политическому давлению. Эта директива требовала «мобилизации систем обороны и контроля с учетом длительных конфликтов» в сочетании с «гибким применением военно-воздушных сил, стратегических сил и сил общего назначения ради военных целей, которые будут выбираться после вовлечения в конфликт»[839].

Поразительно, насколько все изменилось за пятнадцать лет, с начала 1960-х годов[840]. Хантингтон отвергал идею о том, что экономические инструменты не должны зависеть от внешней политики США, убеждал, что «экономические возможности и экономические отношения должны служить базовыми целями внешней политики США, стимулируя сотрудничество между Востоком и Западом, сдерживая советскую экспансию и распространяя американские ценности»[841]. По Хантингтону, неспособность оказать активное сопротивление советской централизованной, плановой экономике привела к ситуации, когда СССР «явно получает больше преимуществ… чем Соединенные Штаты… Необходим новый подход к сложившейся ситуации, подход, в котором изменения в характере американо-советских экономических отношений будут связаны и обусловлены прогрессом в достижении политической безопасности… Разрядка должна быть всеобъемлющей и взаимной»[842].

Но Хантингтон и Картер «унаследовали» положение дел, при котором им было доступно лишь несколько экономических кнутов и пряников. «Использование экономического могущества ради внешней политики, – писал Хантингтон, – вызывает колоссальные затруднения: тут и бюрократический плюрализм и инерция, интересы конгресса и групповые политики, конфликтующие устремления союзников, а самое главное – воплощающая резкий контраст военной силе всепроникающая идеология, которая поддерживает, а не отрицает подчинение экономического могущества государству»[843]. Он резюмировал так: «По моему мнению, мы должны готовиться к применению экономической дипломатии»[844].

Даже будь у Хантингтона шанс восстановить геоэкономику «в правах», события в мире сделали бы это невозможным. Иранский кризис с заложниками 1978–1979 годов, последующий рост цен на нефть и ввод советских войск в Афганистан заставили США сосредоточиться на военно-политических действиях. Несмотря на все проблемы между США и СССР в годы президентства Картера, тот факт, что торговля между Востоком и Западом развивалась на протяжении всех этих кризисов и эскалаций, свидетельствует о нахождении Америкой нового баланса коммерческих и геополитических интересов.

Да, при Картере наблюдались кратковременные всплески внимания к геоэкономике. В первые дни иранского кризиса с заложниками Соединенные Штаты заморозили иранские активы, поскольку, по выражению президента Картера, лидеров Ирана следовало «привести в чувство… Думаю, отнять у них около двенадцати миллиардов долларов ликвидных активов будет хорошим способом привлечь их внимание»[845]. Наиболее значимым примером использования геоэкономики при Картере (на фоне неуклонного «разворота» к военно-политическим шагам) стало эмбарго на поставки зерна СССР вследствие ввода советских войск в Афганистан. Рассуждая о сложных условиях принятия геоэкономических мер в тот период, Стю Айзенштат, близкий советник Картера, выступал против зернового эмбарго в значительной степени потому, что считал: если это действие объяснять внешнеполитическими основаниями, конгресс наложит на него вето. Вдобавок Соединенные Штаты нарушат условия коммерческих контрактов и заслужат репутацию неблагонадежного партнера. Картер проигнорировал эти возражения. Эмбарго провалилось, по мнению многих скептиков, полагающих геоэкономическую дипломатию неэффективной, и Рейган его отменил. Соединенные Штаты даже заключили с СССР новое соглашение о поставках зерна в августе 1983 года, «содержавшее унизительный пункт, который обязывал США не использовать контроль экспорта в качестве инструмента внешней политики»[846].

К концу президентства Картера идеологическая оппозиция коммунизму (спровоцированная масштабным нарушением прав человека в СССР) в совокупности с принципиальной позицией по советской агрессии против Афганистана настроили американскую администрацию на демонстрацию «морального антикоммунизма» как организующего принципа внешней политики США[847]. «Мораль и экономика вернулись в качестве движущих сил американской политики», – писал Уолтер Рассел Мид, характеризуя эволюцию внешней политики Картера[848]. Но холодная война продолжалась. И, как это было в порядке вещей в годы холодной войны, морально-экономическая направленность внешней политики США требовала адекватного восприятия Советского Союза. Американская капиталистическая система изображалась не просто как отличная от коммунистической или противоречащая ей, что было свойственно дням Трумэна и Эйзенхауэра, не просто как самоориентированная, что было характерно для дней «реализма» Киссинджера, но как превосходящая советскую морально. Поразительно, что экономику и геоэкономику по-прежнему пытались сочетать, однако общественное мнение усвоило, что Соединенные Штаты не могут позволить себе заниматься геоэкономикой, вследствие соображений внутренней экономической безопасности, а в целом, с учетом того, что «перепрофилирование» экономических инструментов ради достижения геополитических, а не сугубо экономических целей стало рассматриваться как вмешательство государства в экономику либерального капитализма, геоэкономика сделалась, так сказать, морально подозрительной[849].

Эта комбинация морали и экономики сохранилась и при Рейгане. Генри Бьенен и Роберт Гилпин в 1980 году так описывали настроения общества в отношении геоэкономики: «Данное разделение международной экономики и политики (то есть дипломатии и рынка) часто нарушается самими США, но упомянутый идеал справедливо остается целью американской внешней политики… Американское видение деполитизированной и недискриминирующей торговли не только способствовало беспрецедентному развитию мировой торговли, но и значительно укрепило гармонию интересов США и их союзников»[850]. Внутренняя экономическая нестабильность продолжала играть важную роль в падении интереса к геоэкономике, особую тревогу вызывала эффективность американского экспорта. В 1989–1991 годах США фактически отказались от эмбарго и выступили в авангарде «перестройки», организуя совместные предприятия в России и бывших странах Восточного блока. В 1992 году КоКом преобразовали в форум сотрудничества, дабы помогать России и странам Восточной Европы в экономическом развитии.

После распада Советского Союза американские планировщики политики и видные интеллектуалы сосредоточились на поддержании статуса, который порою именуют «однополярным миром»[851]. По мере утверждения постсоветской реальности в Вашингтоне крепло убеждение, что этому новообретенному господству Америка обязана своей победой в холодной войне – победой не вследствие многолетней хитроумной тактики (причем намного больше геоэкономической, чем обычно признается), а благодаря «праведности» политических и экономических идеалов и «врожденному превосходству» демократического капитализма над социализмом. Если вспомнить заявления президентов Картера, Рейгана и Джорджа Буша-старшего, может показаться, что победа США была предопределена. Призыв президента Буша к «новому мировому порядку» и стремление президента Билла Клинтона всемерно расширять свободный рынок и демократию свидетельствовали о том, что экономическая либерализация и расширение человеческих свобод сделались приоритетами Вашингтона[852].

Американская дипломатия сфокусировалась на «переходе» республик бывшего СССР к демократическому капитализму, и экономическая составляющая этого процесса по-прежнему сводилась к сугубо экономическим результатам. Торговля ради торговли, финансовые и инвестиционные реформы ради укрепления, ускорения, углубления и интеграции рынков. Так называемое «Вашингтонское соглашение» представляло собой совокупность экономических мер, пригодных для всякой рыночной экономики (возникло даже выражение «золотая смирительная рубашка» для обозначения неспособности того или иного правительства отклоняться от соблюдения «рецепта» по внутренним экономическим причинам, не говоря уже о геополитических). Конечно, в ту пору бытовало общее убеждение в том, что экономическая либерализация, укрепляя мир и стабильность, способствует реализации геостратегических интересов США. И когда оказалось, что эти экономические реформы чрезмерны и проводятся слишком быстро («нагружая» политику указанных стран сверх порога выносливости), Вашингтон не продемонстрировал готовности забыть об экономических «рецептах» ради геополитических целей.

По стратегии национальной безопасности США 1997 года можно оценить, насколько геоэкономика уступила военно-политическим методам управления постсоветским пространством. Выделив пять зон, в которых США имели стратегические интересы – Европа, Азиатско-Тихоокеанская зона, мировая экономика (в особенности Азия и Латинская Америка), мир в регионах от Ближнего Востока до Гаити и борьба с «ростом угроз нашей безопасности», – администрация Клинтона уточнила, что Соединенные Штаты «должны располагать дипломатическими и военными средствами для решения перечисленных проблем. Мы должны содержать надежные и мобилизованные вооруженные силы. Мы намерены обеспечить это посредством выборочного увеличения объемов финансирования на модернизацию вооружения и снаряжения наших военнослужащих»[853].

Пускай с 1994 года одной из задач администрации, согласно стратегии национальной безопасности, является «поддержание экономического возрождения Америки», геоэкономические инструменты – помимо привычного размахивания экономическими санкциями и абстрактной веры в свободу торговли как средство политической либерализации – перестали считаться неотъемлемым элементом американской внешней политики[854]. Военно-политические инструменты окончательно закрепились в представлениях политиков США о том, каким образом показывать миру свою силу и лидерство.

Это представление в какой-то степени можно назвать партийным. В громкой статье 1996 года, которая помогла вывести идеи неоконсерваторов на первый план внешней политики США, Уильям Кристол и Роберт Каган утверждали, что «главной целью американской внешней политики должно стать сохранение и укрепление… стратегического и идеологического превосходства», которое страна обрела после коллапса Советского Союза. США должны «четко заявить, что тщетно пытаться конкурировать с американским могуществом, будь то размер армии или технические возможности». Признавая, что США тратят на оборону больше, чем следующие шесть крупных держав, вместе взятые, авторы предположили, что американцы «могут даже захотеть и далее обеспечивать такое неравенство в оборонной стратегии», дабы «сохранить свое военное превосходство вне зависимости от глобальных угроз в ближайшей перспективе»[855]. Конечно, в этот период США и европейские правительства мало чем помогали экономически России Бориса Ельцина, чтобы определить направление ее развития (несмотря на обилие советов по «шоковой терапии»); плоды этого упущения мир переживает сегодня[856].

События 9/11, вероятно, сделали переход к еще более милитаризированной стратегии национальной безопасности неизбежным. США потребовалось сосредоточиться на наращивании военной мощи для предотвращения угроз не только со стороны иностранных государств, но и со стороны негосударственных субъектов, изъявляющих враждебные намерения и располагающих соответствующими возможностями. Этот период характеризуется началом борьбы с финансированием терроризма, «Аль-Каида» и ее филиалы едва ли уязвимы перед геоэкономическим принуждением; напомним, что после 11 сентября 2011 года Америка использовала преимущественно наземные силы, боевые самолеты и беспилотные дроны[857].

Текущая озабоченность США угрозой исламского терроризма, вполне понятная после событий 9/11, чревата рядом издержек. В 2010 году один комментатор вспомнил о разговоре несколькими годами ранее с заместителем директора по планированию политики в министерстве иностранных дел КНР. По словам китайского чиновника, большая стратегия Китая состояла в том, чтобы «найти способы отвлечь вас, американцев, суетой на Ближнем Востоке»[858]. Нет ничего удивительного в том, что бывший министр обороны США Роберт Гейтс предупреждает: «Любого будущего министра обороны, который опять посоветует президенту направить крупные американские сухопутные силы в Азию, на Ближний Восток или в Африку, ждет проверка на душевное здоровье»[859].

Не станем утверждать, будто американская геоэкономическая история после вьетнамской войны не ведала успехов. После событий 9/11 президент Джордж У. Буш начал новый раунд многосторонних торговых переговоров в катарской столице Доха, чтобы показать всему миру, что США не отступают и не намерены сводить свои отношения с Ближним Востоком исключительно к военным вопросам и вопросам безопасности[860]. При Буше-младшем также удалось заключить новые торговые соглашения с Иорданией, Марокко, Бахрейном (отчасти это был способ поощрить указанные страны за сотрудничество с США в противостоянии с «Аль-Каидой»).

Были предприняты важные шаги по обеспечению энергетической безопасности, пусть даже они были направлены в основном на ликвидацию выявленных геоэкономических уязвимостей. Всего за полгода до арабского нефтяного эмбарго в октябре 1973 года, объявленного Западу, президент Никсон заявил о разработке пакета энергетических геоэкономических стратегий, нацеленных на преодоление дефицита топлива, который ощущался по всей стране, и на сокращение структурной зависимости США от импорта нефти[861]. 27 ноября Никсон подписал чрезвычайный закон о распределении запасов нефти, вводивший контроль ценообразования, производства и транспортировки нефти. Решение ОПЕК использовать нефть в качестве стратегического оружия после арабо-израильской войны октября 1973 года привело к четырехкратному росту цен на нефть, и Генри Киссинджер созвал в Вашингтоне конференцию по энергетике[862]. Наконец, благодаря запуску своего проекта «Независимость»[863], Никсон стал первым в череде президентов и кандидатов в президенты США, вплоть до сегодняшнего дня, кто поставил перед обществом цель сделать Соединенные Штаты энергетически независимыми[864].

Разумеется, постепенная интеграция Китая в мировое сообщество – начавшаяся именно тогда и еще далекая от завершения – может служить примером относительно успешного использования Америкой геоэкономических инструментов. Но те, кто утверждает, будто интеграция Китая является наглядным примером эффективности геоэкономики США, выдают желаемое за действительное. Безусловно, историческое «открытие» Китая в 1972 году способствовало стремлению Никсона привлечь КНР на сторону Запада, и исходная стратегия Никсона опиралась на геоэкономические стимулы[865]. Но из слов Никсона и Киссинджера следует, что большинство экономических инициатив было для них второстепенным[866]. В любом случае, после «открытия» Китая и возникновения вопроса об интеграции КНР в повестке дня последующих администраций США, во многом тактика свелась к произнесению «заклинаний о свободной торговле как панацее для политической либерализации. Минуло больше сорока лет с начала усилий Вашингтона по интеграции Китая в международную систему, и полученные выгоды – по преимуществу экономические и коммерческие»[867].

Что изменилось?

Этот краткий экскурс в американскую историю подтверждает, на основании накопленного опыта, что сравнительно недавнее «отделение экономики от внешней политики и политики безопасности США отражает отказ от ранней американской политики», если цитировать бывшего торгового представителя США и президента Всемирного банка Роберта Зеллика[868].

Точка зрения мистера Зеллика и тех, кто с ним согласен, видится долгожданным исправлением исторической несправедливости[869]. Но если Соединенные Штаты и вправду столь умело применяли когда-то геоэкономическую дипломатию, почему Вашингтон фактически отказался от этих инструментов, не считая санкций? Что такого особенного в текущем историческом моменте, из-за чего сменяющие друг друга администрации словно забыли о предыдущем успешном опыте США в этой области?

Да, налицо очевидное смещение фокуса внимания среди тех, кто разрабатывает, кто творит внешнюю политику; Карибский кризис, Вьетнам, конфликты на Ближнем Востоке, советские военные авантюры в Анголе, Мозамбике, Центральной Америке и Афганистане – после всего этого Америка вынужденно сосредоточилась на военной составляющей холодной войны. Вдобавок ответ в значительной степени кроется в материальных факторах, описанных выше: в экономической нестабильности США, впервые за несколько поколений, и во внутриполитическом признании роли торговли.

Бюрократические и организационные факторы также играют важную роль. Американский политолог А.М. Дестлер описывает, каким образом начиная с «золотого разворота Никсона… и далее укреплялась связь между внутренней и международной экономической политикой»[870]. Торговая комиссия Белого дома постепенно превратилась из органа с малочисленным персоналом и ограниченными полномочиями в Управление торгового представителя США, наделенное широкими полномочиями по координации всех торговых переговоров с Китаем. Этот орган чутко реагирует на инициативы конгресса и внутренние экономические интересы, к 1992 году в его аппарате числилось 160 человек, а два представителя имели статус, равный статусу полномочного посла.

С институциональной точки зрения главным проигравшим оказался Государственный департамент. «Пока длилась холодная война, влияние экономического комплекса ощущалось в том, возможно ли было отделить экономические проблемы от соображений безопасности, – объясняет Дестлер. – При наличии сильного министерства финансов, все более активного аппарата торгового представителя и надежных внешних контактов зачастую это получалось. Но интересы национальной безопасности сохраняли приоритет, ими президенты занимались в первую очередь. Падение Берлинской стены в 1989 году и крах СССР в 1991 году поставили этот приоритет под сомнение»[871].

Как представляется, наиболее полезный ответ на вопрос, почему США отказались от геоэкономики, связан не столько с эволюцией традиций внешней политики, сколько с развитием экономических теорий – и, что, возможно, еще важнее, с изменением готовности экономистов воспринимать себя и свою дисциплину как составные части реалий государственной власти. Любопытное и отчасти провокационное мнение на сей счет излагает профессор права Йельского университета Дэвид Грюэл, который полагает, что опыт нынешних творцов политики США (тот самый разрыв между логикой и задачами экономики и государственного управления) представляет собой сравнительно недавнее явление и знаменует разворот сложившегося тренда. На самом деле, говорит Грюэл, если попытаться определить «золотой век» сотрудничества экономистов и внешнеполитических ведомств Соединенных Штатов, выясняется, что всему виной период после 1945 года. Приблизительно с Адама Смита и его критики меркантилизма ненулевая сумма либеральной (и неоклассической) экономики, которая ратует за либерализацию, конфликтовала с исторически традиционной логикой нулевой суммы в межгосударственной политике[872]. Лишь на мгновение в истории США эту напряженность удалось временно ослабить, благодаря, по выражению Грюэла, «значительным преимуществам (для США) идеологии холодной войны»[873]. Утверждение этой либеральной экономической доктрины – в диапазоне от исходной идеи Адама Смита до теорий Милтона Фридмана – вполне соответствовало целям внешней политики США того времени. В ходе этого уникального конфликта СССР оказался противником свободной торговли, «из чего следовало, что любая выгода для свободной торговли становилась выгодой западного мира» в его стремлении победить в холодной войне. «Ах, сколь просто было, кажется, составлять большую стратегию в те дни!»[874]

На самом деле именно в это якобы краткое мгновение «счастья» либеральная экономика пережила свое интеллектуальное возвышение – каковое, по мнению ряда ученых, включая Грюэла, Болдуина и других, во многом обязано «удачному совпадению» предписаний либеральной экономической мысли и целей внешней политики США[875]. Отсюда не вытекает, что упомянутые дисциплинарные конфликты между экономикой и внешней политикой отсутствовали на ранних этапах истории страны (напомним, что это был период довольно активного применения геоэкономики Соединенными Штатами); это лишь означает, что классические и неоклассические экономические теории не являлись главенствующими в упомянутый длительный период. Скорее преобладавшие во власти «хоругвеносцы» экономической мысли в девятнадцатом и начале двадцатого столетия куда больше и охотнее воспринимали экономику как инструмент государственной власти[876].

По завершении холодной войны ортодоксия неоклассической экономической мысли сохранилась наряду с ее следствием – разрывом между творцами внешней политики и неоклассическими экономистами (которые продолжали считать экономику и рынки областями, свободными от геополитического вмешательства). Опять же, какое-то время это не имело серьезного значения; примерно первые два десятилетия после холодной войны Соединенные Штаты не сталкивались с полноценными стратегическими вызовами, которые потребовали бы вспомнить о былом «счастливом браке» неоклассических теорий и внешнеполитического курса страны. Однако дисциплинарная напряженность между неоклассической экономикой и внешней политикой США, пребывавшая в латентном состоянии, сегодня проявляется вновь – об этом свидетельствуют, например, обилие комментариев относительно провала попыток «разработать [внешнюю] политику, которая объединит национальную безопасность и наши экономические интересы»[877]. И потому всякая осознанная попытка вернуть геоэкономике заслуженное место во внешней политике США должна заново оценить базовые посылки и «строить гипотезы вне границ… признанных дисциплинарных конвенций»[878].

США сегодня столкнулись со множеством государств, среди которых немало развивающихся, и эти государства сознательно и охотно используют ряд экономических инструментов для укрепления своей власти и влияния (сюда равно относятся геоэкономические и геополитические инструменты). Зачастую результаты их действий противоречат постулатам и теориям неоклассической экономики. Для политиков США признание этого факта не означает необходимость поступать аналогичным образом. Зато оно позволяет осознать, что многие важнейшие стратегические задачи Америки представляют собой случаи, где инструменты неоклассической экономики применяются отдельно от тех инструментов, которые традиционно их направляли[879]. Возможно, стоит напомнить совет Кейнса и других ранних неоклассических экономистов, которые, создавая Бреттон-Вудскую систему, четко понимали, что находятся внутри – и руководствуются – текущих реалий государственного управления во всех его аспектах, и осознавали опасность воображения обратного[880].

Как показано в главе 7, эти геоэкономические факторы, даже если они присутствуют в расчетах, сегодня не определяют решения Вашингтона.

Глава седьмая

Геоэкономический потенциал Америки

Использование экономического могущества для достижения целей внешней политики сталкивается с серьезными препятствиями… Но если война слишком важна, чтобы оставлять ее генералам, то, конечно, и коммерция в данном контексте слишком важна, чтобы оставлять ее банкирам и бизнесменам.

Сэмюел П. Хантингтон, американский политолог, 1978 год

Возвышение Китая можно счесть, пожалуй, наиболее значимым внешнеполитическим вызовом для Америки[881]. Если это так, то в своих отношениях с Китаем Соединенные Штаты стратегически и в обозримом будущем должны руководствоваться в первую очередь геоэкономическими соображениями. По мере перехода Китая к модели роста, основанной на увеличении потребления, по мере постепенной, но неуклонной интернационализации юаня и по мере уверенного отступления от доллара экономическая зависимость КНР от Соединенных Штатов уменьшается – как и сомнения в том, стоит ли бросать геоэкономическую «перчатку» американскому могуществу.

Генри Киссинджер объяснял примерно через год после банкротства «Леман бразерс»: «Сокращение китайского экспорта в Америку и смещение акцентов китайской экономики на рост внутреннего потребления и увеличение расходов на развитие инфраструктуры приведут к возникновению иного экономического порядка. Китай станет меньше зависеть от американского рынка, тогда как растущая зависимость соседних стран от китайского рынка наверняка укрепит политическое влияние Китая»[882]. При этом не следует сбрасывать со счетов наращивание военной мощи КНР или предполагать, что Китай неизбежно откажется, рано или поздно, от применения силы; скорее, отсюда вытекает, что, независимо от степени вероятности военного конфликта с участием КНР, Китай сегодня обладает мировым влиянием во многом благодаря динамизму своей экономики. Лесли Гелб формулирует так: «Народы мира уже воспринимают Китай как будущего экономического лидера, пускай он по-прежнему значительно отстает от США по большинству параметров. Он [Китай] воспринимается как растущий, а США – как страна в упадке. И на таком восприятии основывается могущество»[883].

Есть и более простая причина, почему любое возможное стратегические соперничество между Соединенными Штатами и Китаем будет, скорее всего, геоэкономическим, а не военным: геоэкономика в целом проще и дешевле[884]. В главе 1 отмечалось, что геоэкономика также та область, где Китай намного меньше уступает США.

Если следующее значимое для мира стратегическое соперничество будет спровоцировано ростом могущества Китая и окажется прежде всего геоэкономическим, перспективы Соединенных Штатов выглядят туманными: Америка хорошо снаряжена, но плохо подготовлена. Тридцать лет пренебрежения побудили забыть о той роли, которую геоэкономика исторически играла во внешней политике США, и исказили представление об ее надлежащей роли. Следовательно, США используют свой текущий геоэкономический потенциал, мягко говоря, неэффективно. Однако нужно помнить, что этот потенциал огромен.

Раньше озвучивания прогнозов и гипотез обычно ставится диагноз. Как можно охарактеризовать нынешнее положение геоэкономики во внешней политике США? Правда ли, что геоэкономика полностью исчезла из американской внешней политики в последние несколько десятилетий? Или же творцы внешней политики по-прежнему, сознательно и добровольно, практикуют геоэкономику, пусть не слишком удачно? Или они практикуют геоэкономику, но не теми способами, которые нравятся или подходят им самим?

Надежная геоэкономика – или удачный маркетинг?

Во многих случаях США очевидно проводят экономическую политику, в которой можно выявить геополитические цели. Кроме того, геополитические соображения можно усмотреть в ряде политических решений – так, стратегические и внешнеполитические факторы явно должны учитываться при анализе задач Транстихоокеанского партнерства (ТТП) и Трансатлантического торгово-инвестиционного партнерства (ТТИП). Чем ближе срок завершения переговоров по обоим соглашениям, тем больше американские чиновники рассуждают о национальной безопасности и геополитике, дабы заручиться поддержкой конгресса[885]. Точно так же генерал Колин Пауэлл добивался одобрения Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА) в 1993 году; во многом это своего рода «маркетинг постфактум», призванный «продать» эти соглашения конгрессу и американской общественности[886].

Как и в случае с НАФТА двадцать пять лет назад, геополитические соображения, несомненно, принимаемые во внимание, не являются основными в переговорах по ТТП и ТТИП. Вместо этого, в полном соответствии со многими текущими американскими политическими тактиками, которые можно трактовать как опирающиеся на геоэкономическую логику, экономические, а не геоэкономические соображения определяют, как разрабатываются эти тактики и будут ли они применяться.

Возьмем в качестве примера ТТП. Это соглашение задумывалось в первую очередь вовсе не как геоэкономический ответ на рост китайского геоэкономического могущества и принуждения в Азии, но как «выстрел милосердия» в безрезультатный раунд переговоров в Дохе в рамках ВТО[887]. Заключая соглашение по вопросам, которые вызвали жаркие споры на переговорах в Дохе, политики надеялись, что ТТП откроет путь к возобновлению контактов в Дохе[888]. Декабрьский отчет научно-исследовательской службы конгресса США за 2013 год объясняет эту логику: «Прежние торговые соглашения, наподобие НАФТА, опирались на новые политические идеи… которые одновременно обсуждались в ходе Уругвайского раунда… Одобрение НАФТА со стороны Канады, Мексики и США способствовало успешному завершению Уругвайского раунда. Сегодня одобрение всеобъемлющего и амбициозного соглашения о Транстихоокеанском партнерстве может послужить для колеблющихся членов ВТО сигналом о том, что либерализация торговли может произойти без них и, возможно, приведет к усилению международного сотрудничества»[889].

Конечно, торговые соглашения типа ТТП способны обеспечить то и другое. Соединенные Штаты могут разрабатывать тактики, экономические и геополитические по своему содержанию, во многом таким же образом, каким другие страны разрабатывают меры по достижению одновременно экономических и геополитических целей – вспомним «стратегические инвестиции» Китая в Африку. Но если бы ТТП задумывалось как инструмент реализации внешней политики США в отношении Китая, в результате мы получили бы совершенно иное соглашение.

Показательно для понимания того, в какой степени ТТП не является внешнеполитическим инструментом, следующее: когда администрация Обамы решила далее развивать ТТП (на основе планов, составленных в последние месяцы работы администрации Буша), название этого соглашения изменили. Первоначально говорилось о Транстихоокеанском стратегическом экономическом партнерстве, именно такое соглашение заключили в 2005 году Бруней, Новая Зеландия, Чили и Сингапур. Отбрасывание слова «стратегическое» показывает, что отношение администрации Обамы к этим переговорам ни в коей мере не опиралось на геополитические соображения, исходно предполагавшиеся самим характером соглашения.

Наглядно иллюстрирует отсутствие внешнеполитических идей в содержании ТТП валютная сфера, то есть обсуждение вопроса, должно ли это соглашение включать в себя положения относительно валютного регулирования. Пекин ясно дал понять, что рассматривает статус мировой резервной валюты для юаня в качестве важнейшей геоэкономической цели и значимого вклада в мировое проецирование могущества Китая в будущем[890]. Арвинд Субраманьян и Мартин Кесслер из Питерсоновского института международной экономики считают, что в Азии уже складывается «блок юаня», поскольку семь из десяти восточноазиатских валют ныне реагируют на курс юаня оперативнее, чем на курс доллара[891]. По внешнеполитическим основаниям США следовало бы добиваться внесения в ТТП пункта, который бы как минимум ограничивал укрепление глобальной роли юаня в качестве инструмента китайской финансовой и денежно-кредитной политики и проецирования государственной власти или в качестве способа ослабления американского стратегического господства в Азии. Более того, политик, желающий сдержать рост могущества Китая, мог бы пойти дальше – например, внести в ТТП пункт, почти наверняка неприемлемый для большинства экономистов, но фактически запрещающий статус мировой резервной валюты для любых денежных единиц, если те принадлежат авторитарным, нерыночным государствам[892].

Хотя этот вопрос выходит за рамки данной книги, стоит отметить, что Соединенные Штаты имеют веские экономические причины включить валютное регулирование в условия ТТП. Поскольку Китай продолжает искусственно сдерживать стоимость своей валюты ради экспортных преимуществ, такое регулирование в рамках ТТП, категорически запрещающее подобное, безусловно помогло бы Америке оказать давление на Китай, чтобы тот сделал свою валюту более рыночной. То есть США, на геополитических и экономических основаниях одновременно, вроде бы заинтересованы во внесении в условия ТТП правил валютного регулирования. Действительно, эта идея получила поддержку обеих партий в кругах творцов политики США, и ее озвучивают такие международно признанные экономисты и политики, как Фред Бергстен, Саймон Джонсон и Роберт Зеллик[893].

Сопротивление этой идее исходит, как правило, от министерств финансов, которые регулярно предостерегают от чрезмерной «политизации» денежно-кредитной сферы посредством внедрения «обсуждения монетарных проблем» наподобие стоимости валют в условия торговых соглашений[894]. Эти доводы предполагают, что вопрос пока не политизирован в значимой степени (шаткое предположение, учитывая, что Китай публично формулирует свои монетарные действия в геополитических терминах, не говоря уже о том, насколько валютные интервенции способствовали мировому финансовому дисбалансу в последние годы – и опосредованно спровоцировали трудности внутренней политики, особенно в сфере безработицы). Опасения по поводу того, что Соединенные Штаты рискуют излишне политизировать валюту вследствие внесения соответствующих пунктов в торговые соглашения, также не учитывают того обстоятельства, что действующее законодательство США уже рассматривает валюту как инструмент торговли. Причина, по которой министр финансов США обязан предоставлять полугодовые отчеты о случаях манипулирования валютой по всему миру, такова: конгресс установил это требование в рамках закона о торговле и конкуренции 1988 года[895]. Именно такого рода исторические искажения ведут к тому, что геоэкономика воспринимается как нечто «ненормальное» в современной американской политике.

Второй фактор, помимо валюты, который творцы внешней политики США словно забыли учесть при подготовке ТПП, – это условия, касающиеся деятельности государственных предприятий (ГП). Такие предприятия представляют собой базовый геоэкономический механизм, при помощи которого китайское правительство добивается геополитического влияния за рубежом. Достаточно упомянуть лишь один из нескольких примеров, приведенных выше: Китай доказывал свои права на воды Южно-Китайского моря, передав нефтяную платформу, принадлежащую одной национальной нефтяной компании, во владение другой государственной нефтяной компании (которая затем разместила платформу в исключительной экономической зоне Вьетнама). Этот шаг привлек внимание западных СМИ и политического руководства. Далее азиатская пресса сообщила, что китайским госпредприятиям было приказано временно заморозить планы по углублению деловых контактов с Вьетнамом[896]. Китайские эксперты по внешней политике в интервью местным СМИ открыто признавали геополитические мотивы этих действий[897].

В условиях ТТП нет раздела, посвященного деятельности ГП, и нет никаких признаков того, что делегаты США на переговорах интересуются чем-либо кроме «равных правил игры» для частных компаний и ГП; более того, торговые представители США отнюдь не стремятся обсуждать этот вопрос прежде оговаривания сугубо коммерческих моментов. В результате пространство для маневров в сфере деятельности ГП в рамках соглашения значительно сужено, и это признают чиновники из администрации Обамы[898].

В ходе переговоров по ТТП американские чиновники действительно обсуждали (хотя бы бегло) вопросы валютного регулирования и деятельности ГП. Однако если оценить те области, которые при переговорах полностью игнорировались, мы получим представление о том, сколь мало внимания уделяется при подготовке ТТП внешнеполитическим соображениям. Например, отсутствует любое упоминание об увеличении геополитически мотивированных случаев экономических и торговых злоупотреблений в Восточной Азии. Далее, ТПП не учитывает рычаги государственного контроля (другими словами, инструменты государственного капитализма), допускающие принятие геоэкономических мер. «Лицом» сегодняшнего государственного капитализма могут выступать государственные предприятия и инвестиционные фонды, но именно уникальный внутренний банковский сектор этих стран – своего рода финансовый «водопровод» – позволяет им использовать иные формы государственного капитализма. Характер и масштабы государственного контроля могут различаться, однако нынешние государственные капиталисты, ряды которых возглавляют Пекин и Москва, ухитряются управлять практически всеми ключевыми параметрами национального банковского сектора, включая ставки межбанковского рынка, ставки по депозитам и облигациям, спреды, крупные кредитные решения и списание плохих долгов.

Прежде чем полностью отказывать ТТП в возможности считаться инструментом внешней политики, следует, впрочем, рассмотреть еще один аспект этого соглашения. Каковы бы ни были геополитические выгоды более разумного (с геоэкономической точки зрения) партнерства, эти выгоды также чреваты издержками – которые, с позиций внешней политики, могут перевешивать выгоды. Пожалуй, с учетом сказанного выше, поддержание основанной на соблюдении правил системы остается для США наилучшей стратегией по обеспечению текущих геополитических задач Америки; возможно, политики также считают, что Соединенным Штатам больше подходит стратегия, которая маскирует это понимание. Ведь США до сих пор производят общественные блага в масштабах, превосходящих любую другую страну, в том числе поддерживают порядок в мире; система правил во многом призвана облегчить выполнение этих задач, и потому США много потеряют, если она рухнет.

С другой стороны, перед нами, быть может, различие между, если воспользоваться сленгом баскетбольных болельщиков, «большим мячом» и «маленьким мячом» – то есть между стратегией и тактикой. Быть может, США не реагируют публично на геоэкономические поползновения Китая или Катара вполне осознанно, поскольку полагают, что адекватная реакция нанесет урон или поставит под угрозу другие, гораздо более крупные геополитические выгоды, которыми пользуются Соединенные Штаты. А потому, подобно Джону Мейнарду Кейнсу, Гарри Декстеру Уайту и прочим английским и американским официальным лицам, которые понимали, что формула Бреттон-Вудских соглашений 1944 года наиболее выгодна для американских национальных интересов того времени, сегодняшние представители США вполне могут считать такую позицию обоснованной, пусть и по собственным, современным причинам. Однако прийти к такому выводу после тщательной оценки того, какая именно торговая политика максимизирует геополитические преимущества США, совсем не то же самое, что прийти к аналогичному выводу на основе укоренившегося убеждения, будто вопросы внешней политики не имеют значения для вопросов торговли.

О чем говорит история ТТП? Исключили ли представители США внешнеполитические интересы как выходящие за рамки соглашения после тщательного анализа – или же внешнюю политику «вытурили», просто-напросто «забыв» о ней? Или это даже принципиальная позиция? Закладывались ли в проект ТПП какие-либо геополитические соображения? Если да, можно было бы ожидать прописывания каких-то более или менее очевидных внешнеполитических выгод. Ничего подобного обнаружить не удалось.

Разумеется, лишь потому, что ТТП до сих пор не стал геополитическим инструментом для США, нельзя делать вывод, что вашингтонские разработчики политики избегают соблазна использовать все факторы, в том числе внешнеполитические и соображения национальной безопасности, чтобы добиться поддержки общественности и конгресса. На самом деле некоторые представители Белого дома из той группы, что настояла на исключении слова «стратегическое» в названии партнерства, сделались со временем наиболее ревностными сторонниками ТТП по внешнеполитическим основаниям и теперь именуют ТТП «идеальным примером взаимовыгодного сочетания экономической и стратегической логики в американской торговой политике»[899].

Поразительно похожую историю можно поведать о Трансатлантическом торгово-инвестиционном партнерстве. Многие в Белом доме и в аппарате торгового представителя США выражали свое несогласие осенью 2012 года, когда госсекретарь Хиллари Клинтон охарактеризовала ТТИП как стратегический проект и назвала его «экономическим аналогом договора о НАТО в сфере безопасности»[900]. Чаще всего указывалось на то, что ТТИП представляет собой образчик чрезмерно политизированной торговой политики. Однако полтора года спустя, когда российская агрессия на Украине и принуждение к сотрудничеству на постсоветском пространстве стали поводом для торговых чиновников США и ЕС проявить единодушие, некоторые из тех же американских политиков обратились к общественности и конгрессу с призывами немедленно учредить «экономическое НАТО»[901].

Подобная шизофреническая раздвоенность вряд ли удивительна. Администрация США объединяет множество ведомств, каждое из которых обладает собственными бюрократическими полномочиями; когда дело доходит до принятия ответственности за конкретный политический выбор, причины, которые признаются весомыми в этих ведомствах, сильно различаются между собой. Посему ведущие организации и те чиновники, которым поручено разрабатывать торговую политику США (они составляли проекты ТТП и ТТИП и вправе решать, заключать или нет соглашение о свободной торговле с конкретной страной), в целом не считают геополитические факторы значимыми для торговли, но другие ведомства и институты (тот же конгресс) могут иметь собственное мнение по указанным вопросам. Внешняя политика, которой в значительной степени пренебрегает аппарат торгового представителя США, вызывает обычно пристальное внимание конгресса[902]. «С точки зрения национальной безопасности это соглашение крайне важно», – объяснял сенатор от Коннектикута Крис Мерфи на публичном заседании по ТТИП в сентябре 2013 года; еще он сказал, что выступал против предыдущих торговых соглашений, будучи членом палаты представителей, но поддерживает ТТИП[903]. «Именно геополитические опасения заставили многих из нас пересмотреть свои взгляды»[904]. Если коротко, рассуждать на потребу аудитории – это одно; разрабатывать торговое соглашение с учетом геополитических соображений (то есть заниматься геоэкономической дипломатией) – совсем другое. Проблема не столько в том, что американские политики не способны превратить эти два торговых соглашения в геоэкономические инструменты, сколько в том, что они даже не рассматривают такую возможность. Более того, подобная мысль многим политикам вообще не приходит на ум.

За нашими настоятельными призывами к США заново развивать геоэкономику стоит не стремление обеспечить некий конкретный результат, а желание изменить контекст обсуждения вопроса. Не исключено, что, если американские политики начнут использовать геоэкономические инструменты активнее или по-другому, пострадают другие важные интересы США. В каждом случае тактика должна быть специфической и опираться на данные обстоятельства и факты. Но прежде чем переходить к практике, творцам нашей политики следует определиться с правилами обсуждения геоэкономических вариантов, особенно с тем комплексом оснований, которые будут считаться значимыми и валидными. В настоящее время, выступая против тех или иных потенциально геоэкономических действий, американские политики, как правило, зачастую даже не ссылаются на необходимость соблюдения внешнеполитических интересов США. Дебаты не начинаются с принятия общих геополитических рамок; дело вовсе не в том, что противники данного геоэкономического шага попросту предпочитают иной способ максимизации внешнеполитических выгод США. Нет, эти политики нередко упоминают о некоем наборе «незыблемых» экономических принципов и институтов. Всякий раз, когда конкретный геоэкономический шаг грозит нарушить эти экономические принципы (или даже намекает на подобную возможность), указанные принципы объявляются неприкосновенными. Между тем на самом деле этим экономическим принципам обыкновенно мало что угрожает в целом, не говоря уже о том, что они вполне могут не сочетаться наилучшим образом с целями внешней политики США. Увы, для многих призрака угрозы для существующей системы правил достаточно, чтобы прекратить всякое обсуждение.

В итоге геоэкономические альтернативы попросту не просчитываются – а со временем и подавно перестают рассматриваться как возможности. Подобная узость мышления ограничивает дискуссионное пространство, лишает обсуждение ясности и не позволяет адекватно оценивать все параметры той или иной ситуации. По иронии судьбы, отказ от обсуждения данных вопросов также ставит под угрозу те самые экономические принципы и институты, которые так норовят «защитить» противники геоэкономики. Подобно всем принципам и институтам, международный экономический порядок и те институты, на которые возложена ответственность за управление этим порядком, должны обладать некоторой степенью подчиненности политике; так они эволюционируют и адаптируются. Слишком усердные попытки изолировать эти институты от тактических стимулов, порождаемых геополитическими интересами США, видеть в определенных вариантах геоэкономического поведения исключительно угрозу институциональному здоровью этих организаций, означают, что рано или поздно «защитники» этих институтов сделают их ненужными. Просить США (или любую другую страну) защитить институциональное здоровье, скажем, ВТО или МВФ, только ради того, чтобы эти организации существовали далее, значит вредить интересам Америки – и интересам самих институтов.

Конечно, и помимо приверженности «священным» экономическим принципам есть множество оснований полагать, что основанная на правилах система по-прежнему остается важнейшим геополитическим активом Америки[905]. Однако на практике этот довод сталкивается с двумя проблемами. Первая заключается в убеждении, будто первоначальные преимущества указанной системы сохраняются в неизменности вплоть до настоящего времени. Это не так. Система могла обеспечивать какую угодно геополитическую «прибыль» для США в десятилетия после Второй мировой войны, однако она гарантирует все меньше стратегических «процентов» по мере возвышения развивающихся стран (нередко прибегающих к геоэкономическим методам)[906]. Китай учредил более десятка параллельных структур, которые, по мнению аналитиков, призваны коренным образом изменить международный порядок – в ущерб Соединенным Штатам и на пользу Пекину[907]. Это борьба за власть, как объяснил один высокопоставленный европейский чиновник, когда США не удалось отговорить сорок шесть стран (в том числе торговых партнеров Америки, кроме одного) присоединиться к программе нового китайского Азиатского банка инфраструктурных инвестиций[908]. «Мы далеко ушли от мира 1945 года»[909]. Вторая проблема состоит в том, что если американские политики действительно отвергают различные геоэкономические варианты вследствие заботы о благополучии основанной на правилах системы и ее геополитической ценности, тогда от внешней политики США можно было бы ожидать немалых усилий по укреплению и развитию этой системы.

Вскоре после отставки с поста председателя Объединенного комитета начальников штабов адмирал Майк Маллен рассказал о том, как это могло бы выглядеть. Когда его попросили прокомментировать черновой вариант проекта экономической дипломатии, подготовленный командой госсекретаря США Хиллари Клинтон, Маллен заявил, что этот «эскиз красиво изображает гору». Далее необходимо «преобразовать эскиз в новое видение для упорядочения нашей внешней и экономической политики». Маллен уподобил эту задачу по ее масштабам и целям внешней политике Америки после Второй мировой войны. Как и в первые послевоенные годы, когда все государственные служащие понимали, что их усилия – военные, экономические или дипломатические – направлены на восстановление либерального экономического порядка, так и сегодня, по словам Маллена, Соединенным Штатам требуется новое видение, чтобы реализовывать свои устремления в эпоху «после Бреттон-Вудских соглашений». Это видение должно объяснять, почему и каким образом наши ценности и интересы изменились за последние десять лет[910].

Будь американские политики в самом деле убеждены, что «основанная на правилах система» представляет собой один из важнейших геополитических активов Америки, задача, которую описывал Маллен, не нуждалась бы в постановке, поскольку мы увидели бы усилия по укреплению порядка, подобного тому, который существовал в годы после Второй мировой войны. Но не похоже, чтобы нынешний американский советник по национальной безопасности, госсекретарь и министр обороны разрабатывали некую обновленную версию Бреттон-Вудских соглашений. Совсем наоборот: руководители США позволили провести реформу МВФ, которая фактически угрожает интересам Америки – в частности, она значительно усиливает влияние Китая в организации (при сохранении за Америкой уникального права вето). По мере роста активности Китая на международном рынке кредитования Вашингтон двигался в противоположном направлении, ликвидируя Экспортно-импортный банк и прекращая финансирование зарубежных клиентов, желающих приобретать американские товары. Администрация США также не выразила ни намека на готовность уделить хотя бы толику того внимания, которое отводится политическим кризисам и проблемам безопасности на Ближнем Востоке, планам Китайской Народной Республики по учреждению многосторонней альтернативы Всемирному банку. «Я долго искал слово, чтобы описать сложившуюся ситуацию, и мне кажется, что лучше всего подойдет „отступление“, – пишет Эдвин Труман, бывший чиновник министерства финансов, ныне сотрудник Питерсоновского института международной экономики. – Мы отступаем, избавляясь от своего центрального положения на международной арене»[911].

Разумеется, это «халатное» отношение к геоэкономике становится важным, только когда соображения внешней политики и экономические тактики диктуют разнонаправленные курсы. Как отмечалось в главе 6, за последние несколько десятилетий сближение внешнеполитических интересов США с либеральными экономическими «рецептами» привело к тому, что подобные «разночтения» сделались редкостью. Но недавняя история с ТТП показывает, что время таких «счастливых союзов» истекает. И потому вполне разумно ожидать углубления разрыва между экономическими и геополитическими интересами.

Отсюда вытекает важный вопрос: если допустить, что геоэкономика так или иначе сумеет вернуть себе место в политической повестке дня, каким образом американским политикам следует оценивать приемлемость и неприемлемость конкретных форм геоэкономического государственного управления?

Конечно, тут может помочь четкое представление о базовых ценностях. Забавно, что, вопреки всем своим усилиям по разделению торговой политики и внешней политики США, американские торговые переговорщики немалого достигли в той области, которая, в различных составляющих, отражает могущество Америки. Перефразируя гарвардского экономиста Дэни Родрика: вообразите, что мировую торговую сеть разрабатывали Бангладеш и Мозамбик. Насколько велики шансы того, что эта система будет сильно отличаться от той, которая существует сегодня?[912] Именно потому, что данная система приносит пользу Америке, политики США усиленно стремятся соблюдать «нейтралитет» торговли, инвестиций и финансирования, которые вместе составляют основанный на правилах мировой порядок и осеняют этот порядок авторитетом роулзианской беспристрастности[913], игнорирующей национальные интересы конкретных стран.

Увы, сколь бы яростно Америка (или любая другая страна) ни цеплялась за этот порядок, основанный на правилах, и каким бы внутренним авторитетом и логикой ни обладала такая система, проблема в том, что внутренний авторитет не выходит за пределы страны. «Те, кто планирует распространение свободного рынка в мировых масштабах, – напоминает философ Джон Грей, – всегда настаивали на том, что правовые рамки, которые определяют и закрепляют этот тренд, должны находиться вне досягаемости любого демократического законодательного органа. Суверенные государства могут пожелать для себя членства во Всемирной торговой организации; но только эта организация, а не законодатели любого суверенного государства, устанавливает содержание понятия свободной торговли и налагаемых на нее ограничений. Правила игры на рынке должны отвергать всякую возможность ревизии на основе демократического выбора»[914].

Кроме того, мировые финансовые рынки не только, в конечном счете, зависят от могущества США; эти рынки будут выглядеть совершенно иначе, если на них перестанут оказывать влияние американские геополитические соображения. Страны Персидского залива негласно признают, что приобретение американских ценных бумаг является для них ценой гарантий безопасности, как это было для Германии в период холодной войны. Еврозона для США настолько же геополитический проект, насколько ее можно назвать экономическим проектом. Принципиально разные истории Мексики и Аргентины показывают, что геополитика становится определяющим фактором в принятии Америкой решений относительно экономики других стран.

Обретение ясного понимания того, что в основе нынешней системы лежат американские интересы и могущество США, не должно приводить к мысли, что эта система работает только в интересах США. Наоборот, крупнейшим ее бенефициаром сегодня вполне можно признать Китай. К 2011 году, спустя десять лет после вступления в ВТО, китайский импорт из других стран-членов ВТО существенно вырос, среднегодовой чистый прирост составил свыше 100 миллиардов долларов[915]. Выраженный в долларах ВВП КНР учетверился, экспорт увеличился почти пятикратно в течение этого десятилетия[916]. При этом тот факт, что Китай и другие страны усиленно пытаются нарушить целостность системы, возглавляемой США, следует воспринимать как намек на определенные системные реформы, которые, если их осуществить, окажутся в пользу национальных интересов этих стран[917].

Помимо «размытых» критериев обсуждения и ошибочных исходных посылок, имеется третья проблема, мешающая политикам США использовать геоэкономические методы: неправомерные сопоставления и двойные стандарты. Доводы против геоэкономики зачастую как будто опираются на убеждение, что политики действуют в «лучшем из миров», хотя реальность почти всегда в этом разубеждает (или вовсе опровергает такую убежденность). Подобные доводы обыкновенно фокусируются на издержках применения конкретного геоэкономического метода государственного управления, например, не сравнивая эти затраты с наилучшими альтернативами или даже не учитывая упомянутых альтернатив. Действительно, «выбор дается дорогой ценой, – заметил как-то Дэвид Болдуин. – Решение использовать экономическую дипломатию (или любую другую политику) имеет свою цену»[918].

Кроме того, даже когда делаются попытки сравнить издержки, это сравнение часто проводится между странами, а не между вариантами. Такую линию рассуждений можно усмотреть, к примеру, в аргументах против конкретной геоэкономической политики в силу того, что «она обойдется нам дороже, чем им». Аналогичным образом, когда касается ожидаемых выгод, налицо тенденция пессимистически оценивать эффективность любой геоэкономической политики без какой-либо оценки эффективности альтернатив; например, нам говорят, что против Ирана санкции вряд ли сработают, но альтернативы – война или согласие с ядерными амбициями Тегерана – попросту не рассматриваются[919]. Успех обычно зависит от степени вовлеченности, особенно в сфере внешней политики, и конкретный геоэкономический метод вполне может иметь низкую вероятность успеха – но оставаться наилучшим вариантом.

Наконец критики применения геоэкономических подходов нередко попадают в ловушку оценки геоэкономических результатов по экономическим, а не по геополитическим показателям. Решение президента Картера заморозить иранские активы в ходе кризиса с заложниками было принято вопреки жесткому противодействию министерства финансов и банковского сообщества США, которые уверяли, что этот шаг способен отпугнуть иностранцев от открытия счетов в американских банках. «Уолл-стрит джорнэл» писала: заморозка активов «подпитывает широко распространенное мнение всего мира о том, что наша администрация не слишком заботится о стоимости доллара США и святости принципа частной собственности»[920]. Бывший сотрудник министерства финансов Роберт Карсвелл, полностью убежденный в крупных затратах, каковые повлекут за собой подобные меры, доказывал, что такие шаги можно предпринимать только после исчерпания «всех возможных вариантов многостороннего сотрудничества», пускай даже это будет означать «радикальный пересмотр американских целей». Лучше так, чем жертвовать принципами. Отказ от односторонних действий может быть «отличным способом защитить доллар, но это не совсем удачный способ продемонстрировать решимость на фоне кризиса с заложниками»[921].

Даже с четкими правилами обсуждения геоэкономических вариантов (изучение альтернатив, необходимость сбора доказательств в пользу сохранения «основанной на правилах системы» и так далее) политикам во многом придется действовать почти наугад. Наверняка будут непростые случаи, разные люди неизбежно станут по-разному оценивать порог приемлемости. Многие политики, при условии сохранения текущего порядка на основе правил как геополитически выгодного для Соединенных Штатов, посчитают большинство геоэкономических методов, сколь угодно «прибыльных» потенциально, как минимум нейтральными по своему воздействию на эту систему. Приверженность такому взгляду будет сдерживать США гораздо сильнее, чем многие другие государства, особенно в ситуациях кратковременного принуждения; но даже в рамках этой системы остается достаточно пространства для совершенствования геоэкономической модели Америки.

Хотя соображения внешней политики не являлись основными при подготовке соглашений по ТТП и ТТИП, в обоих случаях доводы в пользу внимания к этим соображениям заслуживают того, чтобы к ним прислушаться. Если все сделать правильно, ТТП и ТТИП могут принести США важные геополитические выгоды, но не потому, что американское правительство сформулировало эти цели заранее (геополитические выгоды для США могли бы быть гораздо выше, если бы администрация изначально на них ориентировалась). По одной оценке, ТТП может стоить Китаю не менее 100 миллиардов долларов в год за счет потерянного дохода и сокращения экспорта вследствие неучастия в партнерстве, не говоря уже о последствиях «изгнания» из консорциума, который способен превратиться в ядро будущей системы геоэкономического реагирования на возвышение КНР[922]. Кроме того, именно в Азии, а не в других регионах мира, экономика и торговля часто воспринимаются как геополитические тактики[923]. Потому отказ США от заключения этой сделки будет, вероятно, расценен нашими союзниками и противниками как прежде всего геополитический крах и свидетельство отступления США из Азии, о чем неоднократно предупреждал Ли Куан Ю[924].

Если оценивать сквозь ту же геоэкономическую призму, Трансатлантическое торгово-инвестиционное партнерство США и Европейского союза сулит укрепление безопасности за счет создания экономического альянса, который поможет наладить дипломатические отношения и сформировать международную систему, выгодную для национальных интересов Америки. Экономические выгоды очевидны – ТТИП способно принести мировой экономике к 2025 году до 223 миллиардов долларов, а американский экспорт может увеличиться почти на 124 миллиарда долларов[925]. Это, безусловно, улучшит общую ситуацию (и, следовательно, проецирование силы) для США и их ближайших союзников. Но ТТИП способно также оказать геополитическое и геоэкономическое воздействие на весь мир. «Если США могут заключить Транстихоокеанское и Атлантическое партнерства, они установят стандарты и откроют доступ на рынок двум третям мировой экономики»[926]. С точки зрения национальной безопасности эти и другие геополитические преимущества делают ТТП и ТТИП, даже при всех ограничениях, важнейшими условиями проецирования силы США в будущем[927].

Структурные ограничения

Американская осторожность в отношении использования геоэкономики отчасти носит институциональный характер, отчасти же она вызвана структурными ограничениями. Дело в том, что конкретные геоэкономические инструменты просто лучше подходят одним странам, чем другим. Учитывая существующие структурные реалии, Соединенные Штаты, вероятно, никогда не обретут способность использовать торговлю и инвестиции для достижения целей внешней политики, особенно в краткосрочной перспективе, так сказать, операционально или принудительно. Следовательно, самый важный вопрос заключается не в том, насколько США предрасположены к геоэкономическому применению торговли и инвестиций, а в том, каким образом Америка будет реагировать на увеличение масштабов применения геоэкономических инструментов другими странами (и насколько она к этому готова).

Кибератаки – еще один геоэкономический инструмент, который по совокупности структурных и идеологических причин (достаточно весомых) вряд ли принесет особую пользу США. В странах наподобие России и Китая отсутствуют реальные правовые и общественные ограничения на киберактивность; кроме того, эти страны охотно используют похищенные хакерами данные для получения экономических и геополитических выгод, причем через подконтрольные государству каналы. Соединенные Штаты потратили миллиарды долларов на разработку наступательного кибероружия, но на сегодняшний день применили это оружие в единственном случае (в контексте традиционной военной операции)[928]. За этим «нежеланием» скрывается озабоченность геополитическими последствиями. Если вспомнить недавний внутренний скандал вследствие выявления доступа АНБ к большим данным, можно сказать, мягко выражаясь, что у Вашингтона возникнут сложности с применением в мирное время кибероружия, которое широко применяется рядом стран, прежде всего Китаем и Россией. Тем не менее президент Обама заявил лидерам американского бизнеса в сентябре 2015 года: «Если мы захотим перейти в наступление, у множества стран появятся серьезные проблемы»[929].

При всей значительности разрыва между геоэкономическим потенциалом США и готовностью правительства использовать этот потенциал в торговле и в сфере кибербезопасности нигде разрыв не ощущается сильнее, чем в финансовой и денежно-кредитной политике. Вдобавок, за исключением киберсферы, никакая другая «отрасль» геоэкономического могущества США не пережила столь глобальных изменений. В главе 3 отмечалось, что Соединенные Штаты больше не обладают монополией на происхождение капитала, на посредничество в финансовых делах и на аккумуляцию капитала. Этот факт затрудняет применение финансовых санкций и вынуждает больше полагаться на многостороннюю дипломатию. Даже если забыть о санкциях, отсюда следует, что другие страны получают новые возможности оспаривать лидерство США, не стесняя себя в заимствованиях. А возникновение крепких валют и центральных банков с глубокими карманами за пределами США означает, что Вашингтон больше не может диктовать, получит ли конкретная страна финансовую помощь или кредитный «спасательный круг» в период кризиса.

Пускай Соединенные Штаты утратили монополию на эти финансовые и денежно-кредитные рычаги, они все еще сохраняют значительное влияние. Однако нежелание использовать этот потенциал в геополитических целях можно сравнить с геоэкономическими «шорами». Показательно, что накануне возможного военного удара по иранским ядерным объектам осенью 2013 года не обнаруживалось никаких признаков того, что Соединенные Штаты и их союзники намерены воспользоваться последствиями полномасштабного валютного кризиса в Иране. Варианты подобного вмешательства (валютные интервенции, например) подразумевают высокие риски, решения принимаются не сгоряча. Но то же самое (и даже в большей степени) касается войны, особенно с применением ядерного оружия. Напомним, что США не просто фиксировали возможность такого вмешательства на фоне слабости национальных валют в ХХ столетии, но и действительно вмешивались (программа ленд-лиза в годы Второй мировой войны определяла курс фунта стерлингов, а угроза обрушить этот курс помогла уладить конфликт вокруг Суэцкого канала в 1956 году, – оба шага, кстати, были против ближайшего союзника, Великобритании); отсюда видно, насколько изменились принципы Америки за минувшие десятилетия. Подобные действия немыслимы сегодня, при любых условиях и обстоятельствах.

Дело не в том, что американским политикам следует более активно использовать финансовую и денежно-кредитную политику в качестве геоэкономических инструментов. Просто хватит обманывать себя, убеждать себя в том, что эти области изолированы или могут быть изолированы от геополитики. История доказывает, что денежные и финансовые инструменты являлись элементами американской внешней политики многие десятилетия. Мы призываем совместить их с мощными (и чреватыми высокими рисками) военными и дипломатическими инструментами. Отказаться от них и прибегнуть к военным методам (в особенности если те потребуют от США немалых экономических и человеческих жертв) будет катастрофической ошибкой.

Даже в отсутствие выраженной готовности вашингтонских чиновников признавать современные реалии денежно-кредитной и финансовой сферы США по-прежнему извлекают ряд геополитических преимуществ из глобальной роли доллара. Тот факт, что международные финансовые рынки предпочитают работать в долларах, обеспечивает США власть, которой лишены другие страны. Увы, невозможно точно предугадать, при каких обстоятельствах этот геоэкономический инструмент следует применить, но это не означает, что его нужно игнорировать[930]. Нефть и прочие сырьевые товары оцениваются в долларах, что избавляет США от курсовых шоков, связанных с внезапными изменениями цен на сырье. Глобальная роль доллара является своего рода страховкой: в периоды финансовых или военных потрясений все вкладываются в доллар, тем самым повышая покупательную способность США и укрепляя возможности страны по реагированию на международные кризисы. Также Вашингтон располагает уникальной возможностью иметь значительный бюджетный дефицит – и проводить заимствования в собственной валюте. За шестьдесят лет доминирования доллара эти преимущества настолько закрепились в мышлении американских политиков, что они принимаются как данность (особенно разработчиками внешней политики и сотрудниками министерства обороны). Если они исчезнут, это заставит США стремиться к новым компромиссам между геополитическими целями и высокими внутренними затратами на достижение внешних целей. Учитывая взаимозависимость различных геоэкономических инструментов, привычка Соединенных Штатов полагаться на финансовые санкции делает защиту текущей глобальной роли доллара насущной задачей.

Все это свидетельствует о том, что наблюдаемое «изгнание» геоэкономики из внешней политики США сегодня объясняется не столько идеологическим дискомфортом или бюрократическим параличом, сколько исходным непониманием. Например, геоэкономические инструменты и методы управления государством не признаются эффективными вопреки тому, что когда-то они считались таковыми. Эта проблема проявляется на всех уровнях внешней политики США. В вопросах общей стратегии, к примеру, несмотря на широко распространенное убеждение в том, что возвышение Китая является главной угрозой для американской внешней политики ближайших десятилетий, Соединенные Штаты как будто не в состоянии отказаться от привычной сосредоточенности на Ближнем Востоке (пусть даже администрация Обамы громко объявила – но дальше слов дело не пошло – о повороте к Азии в 2011 году).

Можно предположить, что события на Ближнем Востоке изрядно затруднили для США этот объявленный поворот. Но даже если допустить такую возможность, некоторые решения все равно сложно оправдать; чего стоит хотя бы сознательное, пусть и вполне обоснованное, решение Обамы уделить пристальное внимание мирному процессу на Ближнем Востоке в начале его второго президентского срока. Возможно, было время, когда достижение мира между Израилем и Палестиной виделось эффективной стратегией обеспечения стабильности в регионе. Но в ситуации, когда переговоры по ядерной программе Ирана достигли своей кульминации, когда в Египте случились революция и контрреволюция, когда Сирия и Ирак грозили втянуть регион в межрелигиозную распрю, восемнадцать месяцев, с февраля 2013-го по июнь 2014 года, когда упомянутые переговоры наконец провалились, явно не были таким временем. Да и в случае заключения мирного соглашения трудно понять, каким образом оно помогло бы реализации актуальных задач США в регионе, будь то улаживание сирийского конфликта и устранение его дестабилизирующего влияния на Ирак, или разрешение кризиса с иранской ядерной программой способом, мирным и приемлемым для США и их союзников, или планы по восстановлению стабильности в Египте на условиях, которые гарантировали бы исполнение договорных обязательств (в том числе техническое обслуживание Суэцкого канала и признание Израиля)[931].

Игнорирование геоэкономики творцами американской внешней политики порождает проблемы и помимо четкой расстановки приоритетов. Как отмечалось в самом начале этой книги, Вашингтону также мешает приверженность военно-политическим методам в достижении целей, каковы бы те ни были. Когда США наконец удостоили плотного дипломатического внимания растущую угрозу со стороны ИГИЛ в Сирии и Ираке, например, американские усилия по-прежнему сводятся преимущественно к тактическим военным достижениям, вопросам готовности войск и поставок вооружений, и лишь некоторые спрашивают, что именно сделало ИГИЛ более успешной, чем другие радикальные исламские группировки (иными словами, откуда у ИГИЛ деньги). ИГИЛ исходно фокусировалась на добывании средств, в колоссальных объемах. Если бы военные и разведывательные усилия США были направлены на отслеживание и пресечение финансовых потоков ИГИЛ, сегодня положение американцев и их союзников в регионе было бы куда прочнее и не потребовало бы столь обильных расходов.

Помимо идеологического противодействия, бюрократического паралича и игнорирования геоэкономики, имеется еще ряд случаев, когда ожидалась демонстрация геоэкономических «инстинктов» США, но когда практическое воплощение оказывалось затруднительным, даже при полноценном задействовании Государственного департамента. Применительно к «арабской весне» первоначальная реакция США была однозначно геоэкономической. В мае 2011 года президент Обама обозначил ряд мер, среди которых были предоставление кредитных гарантий и выделение средств Египту и Тунису, списание миллиардного долга Египта в обмен на реализацию проектов по созданию рабочих мест и образованию для молодежи, активно участвовавшей в революции, и «перепрофилирование» Европейского банка реконструкции и развития на инвестирование в Северную Африку. В основе этой программы лежали две новые инициативы – учреждение регионального инвестиционного фонда Ближнего Востока и Северной Африки (МЕНА-ИФ) и регионального торгово-инвестиционного партнерства (МЕНА-ТИП). Обе инициативы были разработаны администрацией США в 2011 году, на заре «арабской весны»[932]. В 2013 году Государственный департамент запросил у конгресса 770 миллионов долларов на финансирование МЕНА-ИФ, дабы «эффективно использовать возможности, открывшиеся благодаря „арабской весне“, поддержать те страны, которые движутся к проведению демократических и экономических реформ, необходимых для удовлетворения пожеланий граждан и обеспечения долгосрочной стабильности в регионе»[933]. По сути, конгресс просили поверить администрации «на слово» в отношении расходования этих 700 миллионов долларов. Контроль за одобрением конкретных проектов и общим расходованием средств не предполагался[934]. Неудивительно, что конгресс отверг запрос о финансировании[935].

Когда администрация Обамы не смогла преодолеть оппозицию Капитолия, это устремление воспользоваться геоэкономическими инструментами исчезло. МЕНА-ИФ остался без поддержки, регион продолжил жить, как жил, а администрация утратила всякий интерес к этой инициативе[936]. Вдобавок, несмотря на всю свою амбициозность, программа предусматривала слишком скромное, по мнению скептиков, финансирование (конечно, по сравнению с мерками Саудовской Аравии или ОАЭ), чтобы стимулировать значимые реформы.

В отличие от МЕНА-ИФ, проект МЕНА-ТИП не предусматривал крупных ассигнований от конгресса или финансовой помощи. Вместо этого он опирался на активную дипломатию и переговоры с государствами региона по стимулированию торговых и инвестиционных реформ, которые должны были привести, как полагали многие, к заключению соглашения о свободной торговле с США. Но, подобно МЕНА-ИФ, проект МЕНА-ТИП принес мало геополитических выгод. Переговоры о возможном доступе на рынок США быстро свернули, итоговые перспективы выглядели весьма скромными[937].

Несмотря на точную оценку ситуации в арабском мире после народных восстаний как наиболее подходящей для геоэкономических инициатив, проекты МЕНА-ИФ и МЕНА-ТИП оказались провальными. Администрация Обамы, в данном случае полностью положившаяся на Государственный департамент, пыталась применить эти геоэкономические инструменты, но не сумела привлечь на свою сторону конгресс или предложить достаточно стимулов и проявить политическую волю для осознания ценности и пользы МЕНА-ИФ и МЕНА-ТИП региональными правительствами[938]. Оба проекта можно признать адекватной геоэкономической реакцией США на «арабскую весну». Но они не были реализованы и не смогли укрепить доверие к Америке.

Идем далее. Среди других планов администрации Обамы было предложение о списании миллиардного долга Египта в обмен на осуществление проектов, адресованных египетской молодежи; это предложение отстаивал прежде всего Государственный департамент, а потому оно вызвало своего рода межведомственную ревность. Вопросы о распределении средств провоцировали бюрократические споры и проволочки, а еще оказалось чрезвычайно сложно отыскать надежного египетского контрагента для ведения переговоров. Все закончилось тем, что революция и контрреволюция состоялись задолго до выработки четкого плана расходования этих средств. Отчасти смущенные тем, насколько затянулась эта кампания по обмену долга на развитие, сотрудники Государственного департамента позже взялись за обеспечение финансирования Туниса.

Наконец в некоторых случаях проблема заключается не столько в том, что Соединенные Штаты не в состоянии или не желают давать достойный геоэкономический ответ, сколько в том, какова степень агрессивности применения геоэкономических инструментов и, что еще важнее, учитывают ли американские политики относительные экономические и геополитические преимущества при принятии решений.

Рассмотрим санкционную политику США последних лет. В июне 1998 года президент Клинтон в интервью «Си-би-эс ньюс» сделал знаменитое заявление: США «как будто счастливы применять санкции в тот период, когда мы сокращаем нашу помощь иностранным государствам, которые согласны с нами… Нам грозит опасность очутиться в положении тех, кто наказывает всех, несогласных с нами, и не помогает каждому, кто с нами согласен»[939]. Приблизительно тогда же республиканцы в конгрессе, включая Джесси Хелмса и Джона Эшкрофта, выражали озабоченность тем, что без санкций, по словам Хелмса, Америке «останутся пустая болтовня или отправка морской пехоты. Без санкций США практически лишатся возможности влиять на события мирным путем. Санкции не являются идеальным способом и не всегда годятся к применению, но зачастую это наше единственное оружие»[940]. Следует отметить, что, похоже, санкции представляли собой единственный геоэкономический инструмент, известный Хелмсу и его коллегам.

По состоянию на сентябрь 2014 года в США действовало двадцать шесть санкционных программ и тысячи санкций в отношении отдельных лиц и компаний – это вдвое больше, чем при президенте Клинтоне, – причем санкции налагались на такие разные страны, как Куба, Беларусь и Сирия[941]. Администрация Обамы подвергла санкциям больше субъектов, чем любая другая администрация США (или даже несколько администраций вместе).

Отчасти причина того, что санкции стали занимать все более важное место во внешней политике США, заключается в простом факте: Америка научилась их использовать. Администрация Клинтона трансформировала свои сомнения в ценности санкций в значимые преобразования, стала вводить «умные санкции» против физических и юридических лиц, а не против национальной экономики в целом (мексиканским и колумбийским наркобаронам под санкциями – из так называемого «списка Клинтона» – стало гораздо труднее отмывать свои грязные деньги). После терактов 9/11 Соединенные Штаты снова реформировали свой подход к целевым санкциям, на сей раз использовав возможности мировой финансовой системы в качестве мультипликатора силы. Вашингтон начал блокировать незаконные финансовые переводы и воспользовался главенством доллара в мировых финансах для прекращения деятельности «подозрительных» банков. Кроме того, опираясь на лидирующую роль Америки на финансовые рынках, чиновники США принялись превращать банки всего мира в этакие дополнительные правоохранительные органы, ставя их перед простым выбором: либо соблюдать введенные США санкции, либо отказываться от операций с долларом[942]. Такое «обуздание» мирового финансового сектора, в свою очередь, позволило американским чиновникам применять различные технологические новшества, которые основательно изменили финансовую и банковскую деятельность во всем мире: тот факт, что почти все денежные переводы теперь сделались виртуальными, означает, что корреспондентские отношения банков легче проследить и оборвать (то же касается систем электронных платежей).

Главные объекты текущих американских санкций – Иран и Россия – являются принципиально различными примерами. Иран не слишком хорошо интегрирован в международный финансовый рынок, многие санкции в его отношении накладывались Советом безопасности ООН, а предмет санкций – иранская ядерная программа – развивался десятилетиями и остается в исключительной компетенции Тегерана. Не обремененные необходимостью учитывать экономические издержки, опираясь на широкую международную поддержку, американские стратеги предложили метод максимальной экономической изоляции. Напротив, Россия гораздо больше интегрирована в глобальные рынки, санкции против нее вводили преимущественно США и ЕС, а не Совет безопасности ООН, и сами санкции были вызваны военным конфликтом с участием России и другого государства. Эти факторы требовали подхода, куда более «чувствительного» для экономик США и ЕС и более взвешенного, они оставляли России «пути выхода» в быстро меняющейся обстановке. В той мере, в какой американские санкции приносили успех в столь несхожих случаях, по ним можно судить с достаточной мерой справедливости о важности и эффективности санкционной политики США в целом.

Оценка успешности санкций – задача куда более сложная, чем представляется большинству аналитиков. Санкции, подобно любому другому геоэкономическому инструменту, могут применяться ради нескольких целей и ради нескольких аудиторий – сигнализировать о серьезности намерений противникам, демонстрировать решимость союзникам, посылать недвусмысленные сообщения третьим лицам, указывать на готовность действовать или наносить экономический урон. Нередко перечисленные цели служат дополнением к основной поставленной задаче, которая обычно сводится к изменению поведения конкретного режима или его политики. Гэри Сэймур, эксперт Белого дома по контролю над вооружениями и оружием массового уничтожения при первой администрации Обамы, утверждал в 2013 году, что «санкции заставили Иран временно ограничить реализацию своей ядерной программы. Но достаточно ли этих мер и угрозы введения дополнительных санкций, чтобы вынудить Иран отказаться от ядерной программы целиком, – вопрос спорный»[943]. Сегодня мы знаем ответ на этот вопрос.

Санкции против России, возможно, повлияли в некоторой степени на поведение Москвы в ходе украинского кризиса, но до сих пор не привели к коренным изменениям российской политики. При этом важно поступательное движение, о чем слишком часто забывают. Проблема в том, что эффект оценивается по неверной посылке (мол, Москва вела бы себя иначе, не будь санкций), а это порождает необоснованные ожидания.

Наконец, санкции могут породить эффект домино, ведущий, пусть непреднамеренно, к аналогичному результату. Возьмем в качестве примера Армению, где правительство какое-то время поддерживало идею экономического соглашения с ЕС, поскольку финансовые проблемы России сказывались на экономике Армении[944]. На Балканах финансовые ограничения России вследствие санкций заставили балканских партнеров Москвы задуматься над тем, способна ли Россия выполнить свои обещания по развитию энергетической инфраструктуры[945].

Относительный успех санкций против Ирана и России стал возможным благодаря очередным нововведениям в самом характере санкций, наряду с коллективными действиями дома и за рубежом. Соединенные Штаты применили новейшие финансовые инструменты, чтобы «утихомирить» Иран, и в период правления Буша и Обамы располагали широкой международной поддержкой. Закон 2010 года о полномасштабной проверке Ирана, санкциях и прекращении сотрудничества «создал прецедент», впервые в истории наделив «министра финансов США правом требовать от американских банков прекращения корреспондентских отношений с иностранными банками, которые сознательно участвуют в крупных сделках с перечисленными иранскими банками»; это цитата из доклада о воздействии санкций на иранскую экономику[946]. К моменту публикации доклада в феврале 2013 года министерство финансов уже «провело разъяснительную работу с более чем 145 зарубежными финансовыми институтами из более чем 60 стран, а также с иностранными правительствами, регулирующими органами и прочими профессиональными группами и организациями»[947].

Достижения несомненны, но они дались непросто и не были предопределены. Со стороны казалось, что происходит устойчивое увеличение давления при твердой поддержке союзников, но на деле все было куда сложнее, чем уверяли заголовки СМИ. Относительно усиления санкций доводы «за» и «против» почти всегда предсказуемо делятся по, так сказать, бюрократической линии. Экономические доводы против ужесточения санкций, как правило, сводятся к рассуждениям о провоцировании «каскада» непредсказуемых и неконтролируемых экономических последствий. Подобные доводы (мол, никто не способен предугадать затраты и риски) практически невозможно опровергнуть. Экономические анализы и прогнозы, на которые ссылаются в качестве основы такого мнения, нередко оказываются ошибочными – снова и снова пресловутые катастрофические последствия так и не наступают. Когда в июле 2014 года Вашингтон и Брюссель обсуждали возможность введения так называемых секторальных санкций в отношении банковского и энергетического секторов России, многие видные экономические обозреватели заявляли, без всякого намека на иронию, что невозможно спрогнозировать размах экономического катаклизма, но он почти наверняка будет суровее, чем ожидалось[948]. Когда же, после всех заламываний рук, эти секторальные санкции все-таки ввели, в печальном положении экономики еврозоны мало что изменилось[949]. США между тем зафиксировали самый низкий уровень безработицы и самые высокие темпы роста в годовом выражении за остаток 2014 года. А цены на нефть и газ вовсе не взлетели, даже опустились до рекордных минимумов за несколько месяцев после ужесточения энергетических санкций США и ЕС против России.

Еще одной проблемой, как показали в 2014 году санкции США и ЕС против России, является отсутствие готовности оказывать ощутимое давление на союзников – либо для обеспечения эффективности санкций, либо чтобы помешать попыткам этих союзников отколоться. Потребовалось почти семь месяцев, чтобы убедить Францию приостановить продажу военной техники в Россию; когда Франция наконец согласилась, ее решение было продиктовано продолжением вмешательства России в дела Украины, а не давлением США[950].

Для США стратегическое терпение может стать важнейшим фактором обеспечения эффективности санкций. Эти меры подействуют – рано или поздно. После семи лет последовательного ужесточения санкций в отношении Ирана Вашингтон наконец добился своего в 2013 году. Экономические трудности, вызванные этими парализующими санкциями – и усугубленные пренебрежением к экономике в правление Махмуда Ахмадинежада, – усилили недовольство правящим режимом и сыграли свою роль в избрании Хасана Роухани на пост президента Ирана. Кроме того, санкции, безусловно, повлияли на готовность иранского режима приступить к переговорам в Женеве и заключить соглашение в 2015 году.

После того как Международное агентство по атомной энергии подтвердило, что Иран «выполнил свои обязательства по важнейшему соглашению от ноября 2013 года относительно приостановки ядерной программы», США и ЕС решили вознаградить Иран посредством смягчения санкций[951]. Отзыв санкций общей стоимостью в 4,2 миллиарда долларов за полгода со стороны Соединенных Штатов и Европейского союза в январе 2014 года стал, кажется, тем фактором, который побудил Иран приостановить реализацию ядерной программы[952]. Создается впечатление, что принуждение и поощрение равно сказались на поведении Ирана.

Иранский опыт показал, что новая увлеченность Вашингтона санкциями страдает существенным пороком: зачастую проще наложить санкции, нежели их снять, о чем свидетельствует и ядерное соглашение 2015 года. Наложение и снятие санкций играют позитивную роль в изменении поведения других стран. Так или иначе, нет сомнений в том, что экономические санкции остаются эффективным – и развивающимся – геоэкономическим инструментом Соединенных Штатов.

Подобно санкциям, политика помощи США, как кажется, становится более геоэкономической, даже в условиях заморозки соответствующих бюджетов в 2011–2013 годах в ходе войн администрации с конгрессом и сокращения расходов[953]. Транш в размере 1 миллиарда долларов, подготовленный Вашингтоном для Египта после мучительно медленных внутренних согласований, едва ли был способен обеспечить адекватную «переходную траекторию» или укрепить американское влияние на Каир – особенно если сравнить этот транш с планом помощи Египту от стран Персидского залива, которые были готовы выделить 40 миллиардов долларов в следующие пять лет. Невозможно оценить, гарантируют ли крупные суммы лучшие результаты, но есть весомые основания предполагать справедливость такого мнения. Безработица в Египте выросла за два года после свержения Мубарака; цены на продовольствие взлетели на 50 % с 2010 по 2013 год, а ВВП страны снизился на те же 50 процентов. Иностранные инвестиции сократились с 10 миллионов долларов при Мубараке в 2013 году до 1,5 миллиона долларов. Этого было достаточно, чтобы собрать миллионы подписей под петицией, призывавшей сместить Мурси по экономическим причинам; эта петиция циркулировала по стране за несколько недель до военного переворота. (В петиции, в частности, говорилось: «Бедным у нас по-прежнему нет места, поэтому мы не хотим тебя»[954].) Степень влияния крупнейших арабских доноров на Каир между тем показывает, пускай доказательства косвенные, что финансовая помощь Египту (причем своевременная) на ранних этапах перехода к стабильности могла бы усилить геополитическое влияние США.

Миллиард долларов, выделенный Соединенными Штатами, – не просто скромная сумма в сравнении с расходами стран Персидского залива на Египет (или, если уж на то пошло, с многомиллиардными пакетами экономической помощи и инвестиций, которые Китай и Россия посулили Египту в 2015 году); она мизерна даже по историческим стандартам США[955]. Сравнительно недавним исключением из общего отступления Соединенных Штатов от геоэкономики в последние десятилетия видятся 3 миллиарда долларов ежегодной финансовой помощи, обещанной Египту и Израилю в 1979 году в Кэмп-Дэвиде (это соглашение стало важнейшим этапом египетско-израильского примирения, которое, в свою очередь, стало основой американской политики на Ближнем Востоке на три с лишним десятилетия)[956]. Однако, учитывая нынешний внутриполитический климат Америки и внутренние экономические проблемы, вряд ли стоит ожидать от США такой щедрости и таких стратегических амбиций в ближайшее время.

За рамками неуклонно «худеющих» бюджетов помощи, по мнению экспертов, одной из основных проблем США с точки зрения конвертации долларов помощи в рычаги внешней политики является доверие. Соединенные Штаты обильно инвестировали в такие страны, как Пакистан и Египет. Если забыть о кризисах наподобие военного переворота и последовавшего за этим насилия в Египте летом 2013 года, данные страны вполне отдают себе отчет в том, что их действия, сколь угодно малоприятные для Вашингтона, ни за что (почти ни за что) не приведут к прекращению этой помощи[957]. Тем не менее некоторые сигналы убеждают, что США готовы рассматривать возможности ужесточения условий выделения помощи и более прямолинейно увязать эти доллары с поддержкой внешнеполитических целей Америки, прежде всего демократических реформ, но не геополитических целей. Государственный секретарь США Джон Керри в ходе визита в Африку в мае 2014 года, когда обсуждались перспективы Демократической Республики Конго, предложил увеличить американскую финансовую поддержку ДРК до 30 миллионов долларов при единственном условии – что президент Жозеф Кабила не станет переизбираться после завершения своего нынешнего, второго срока[958]. Также, вопреки существенному давлению со стороны египетских официальных лиц и общих союзников, вроде Саудовской Аравии, США отложили предоставление гражданской финансовой помощи Египту почти на год, а некоторых категорий военной помощи – почти на два года вследствие насилия летом 2013 года. При этом давление стран Персидского залива, озабоченность утратой влияния среди развивающихся стран арабского мира и появление «Исламского государства» на Синайском полуострове побудили администрацию США восстановить ежегодную помощь Египту в полном объеме в марте 2015 года (без проведения каких-либо реальных реформ Каиром)[959]. Но все же у США сохраняются широкие возможности ставить геополитические цели в рамках системы распределения иностранной помощи.

В завершение: никакое измерение внешней политики США не обладает большим геоэкономическим потенциалом, нежели энергетика. Исторический сдвиг в мировом производстве энергии трансформирует геополитический ландшафт. Соединенные Штаты ведут мир в будущее разнообразных и зачастую локализованных источников энергии. Возобновляемые источники, уголь, атом и гидроэнергетика останутся востребованными, зато нас ожидает подлинная революция в сфере нефти и газа. Помимо экономических преимуществ, эта диверсификация поставок устранит со стола те геополитические козыри, которые отдельные поставщики давно пытаются использовать в своих интересах. У США здесь уникальное положение, позволяющее использовать новые геоэкономические (энергетические) инструменты для реализации своих геополитических задач в ближайшее десятилетие и далее. Будучи, возможно, наиболее перспективным направлением развития геоэкономики США, энергетика заслуживает подробного рассмотрения. Мы сделаем это в следующей главе.

Итоги изучения геоэкономического потенциала Америки

Американский геоэкономический потенциала по своей сути позитивен. Но Вашингтону следует тщательно проанализировать множество вопросов – и начать с общего отношения страны к восстановлению геоэкономики как неотъемлемой части американской внешней политики. Скептики утверждают, что относительно прямолинейные попытки увязать экономическую и геополитическую повестки дня обернутся крахом. Но нельзя попросту ничего не делать. В любом случае, вернейший способ избежать движения по нисходящей спирали – это признать очевидное: США существуют в мире государств, охотно прибегающих к геоэкономическим инструментам для проецирования своей силы и достижения геополитических целей, зачастую подрывая национальные интересы Америки и разрушая основанный на американских правилах экономический порядок.

Признание этого факта политиками США не означает, что страна должна применять адекватные меры в ответ. Наоборот, в долгосрочной перспективе процветание и безопасность Америки основаны, цитируя Бенна Стейла и Роберта Литана, на «либеральном, опирающемся на правила международном экономическом и политическом порядке, к которому люди всего мира стремятся присоединиться… Просвещенная американская финансовая дипломатия всегда будет соответствовать этим принципам»[960]. Кроме того, возможные геоэкономические «рецепты» нужно сопоставлять с альтернативами, причем в крайних случаях альтернативой может быть и война. Тут официальным лицам необходимо обеспечить надлежащие рамки обсуждения и проводить сравнение различных вариантов и потенциальных компромиссов.

Также история знает прецеденты более адекватного применения экономической дипломатии, которая уравновешивает цели открытости и безопасности; изменения не обязательно должны быть искажениями. Как отмечалось выше, в ходе Второй мировой войны в США учредили Совет по экономической войне, задачей которого было защищать доллар и жизненно важный импорт на выгодных условиях[961]. Америка впоследствии создала экономическую «разведывательную» инфраструктуру, которая действовала в период холодной войны и поставляла информацию, необходимую для победы.

Конечно, США не следует снова учреждать орган для ведения «экономической войны». Но уроки из прошлого нужно извлекать. Например, смириться с неудобной реальностью, которая демонстрирует, что рынки представляют собой неизбежный фронт войны с терроризмом[962]. После того как это было весьма неохотно признано на межведомственном уровне в итоге событий 9/11, правительство приступило к реализации ряда инициатив, получивших широкое одобрение в качестве средств борьбы с терроризмом без необходимости жертвовать жизнями американцев и американскими свободами[963]. Меняющие парадигму подходы и инструменты нередко кажутся невозможными и даже кощунственными – вспомним попытки убедить союзников по НАТО в эффективности концепции ядерного «гибкого реагирования» на пике холодной войны или новые формы санкций, направленных на энергетический сектор и центральные банки противников. После упорной битвы за признание эти подходы и инструменты стали принципиально важными для сдерживания ядерных амбиций Северной Кореи и Ирана.

Если коротко, жизненно важные и просто важные национальные интересы США снова стоят на кону в нынешней, совершенно изменившейся ситуации. На сей раз цель состоит в воздействии на поведение государств, которые имеют значительные экономические и финансовые «мускулы» и в некоторых случаях (пусть не во всех) используют эти рычаги для реализации политики, способной нанести ущерб национальным интересам США. Один аналитик так сформулировал задачу, стоящую перед разработчиками политики: «Надлежит переписать правила дипломатии, дабы лучше ориентироваться» в мире, где влияние «определяется экономической силой»[964]. Соединенные Штаты обладают такими геоэкономическими активами. Вопрос лишь в том, насколько эффективно они будут использовать эти активы, в том числе, как показано в главе 8, на международной энергетической арене.

Глава восьмая

Геоэкономика энергетической революции в Северной Америке

Благодаря буму в американской нетрадиционной добыче нефти и газа США превращаются из многолетнего и уязвимого импортера энергоресурсов в обладателя нового стратегического актива.

Меган Л. О’Салливан, профессор Гарвардской школы имени Джона Ф. Кеннеди

На протяжении многих десятилетий энергия оставалась стратегической уязвимостью США[965]. Постоянно растущий американский спрос на нефть формировал внешнюю политику страны и ложился в основу стратегии национальной безопасности, причем вынуждая порой заключать нежелательные союзы и принимать на себя непростые обязательства – дабы гарантировать доступ к энергии по доступным ценам.

Сегодня положение дел меняется. Соединенные Штаты очутились в самом центре энергетической революции, вызванной широким использованием новых технологий, и благодаря этой революции имеют все шансы сделаться ведущим мировым производителем сырой нефти, природного газа и сжиженного газа[966]. В ближайшее десятилетие и далее это обещает Америке значительные геоэкономические выгоды.

Стремление обеспечить поступления энергии формировали мировую дипломатию и «силовую парадигму» более столетия – вспомним «манию» строительства угольных станций для снабжения европейских флотов перед Первой мировой войной, решение Японии вторгнуться в 1941 году в Голландскую Ост-Индию, соперничество периода холодной войны за Ближний Восток, войну в Ираке 1991 года и активность Китая на Ближнем Востоке, в Африке и в Латинской Америке в последние годы. В минувшем столетии скудость запасов энергии (и страх сокращения этих запасов) определяли всю систему глобальных вызовов и ответов.

Нынешний исторический сдвиг в мировом производстве энергии меняет геополитический ландшафт. Соединенные Штаты находятся в авангарде движения к гораздо более диверсифицированному и локализованному производству энергии. Возобновляемые источники энергии, уголь, атом и гидроэнергетика будут использоваться по-прежнему, причем уголь сохранит статус наиболее широко применяемого ресурса, но налицо кардинальные перемены в нефтяной и газовой отраслях. Помимо экономических выгод, указанная диверсификация лишит отдельных поставщиков энергии тех геополитических козырей, которыми они размахивали на протяжении многих десятилетий. Все великие державы окажутся затронутыми этой революцией. А Соединенные Штаты получат уникальную возможность использовать этот новый геоэкономический инструмент для достижения своих геополитических целей по всему миру в обозримом будущем.

Новый энергетический ландшафт: новый газ и новая нефть

В начале 2010-х годов заголовки СМИ выражали озабоченность «пиковыми ценами на нефть» и потенциальной зависимостью США от импорта сжиженного природного газа (СПГ). Сегодня мы живем в другом мире[967]. За последние семь лет мировое производство энергии начало постепенно перемещаться из традиционных центров добычи энергоресурсов в Евразии и на Ближнем Востоке. Новые энергетические источники обнаруживаются по всему миру, в том числе в водах Австралии, Бразилии и Африки, а также, в меньшей степени, в Восточном Средиземноморье (Израиль, Кипр). Но Соединенные Штаты стали лидером в добыче нетрадиционного газа и нефти. Основной движущей силой этой трансформации явился новый метод добычи. За два минувших десятилетия инноваторы Северной Америки модернизировали и сумели скомбинировать две технологии, чье применение насчитывает более тридцати лет: это прецизионное горизонтальное бурение, которое проникает сквозь сланец, и метод гидроразрыва пластов, при котором в скале высоким давлением создается трещина – «канал» для нефти или газа. Следствия этой революции сегодня формируют экономические контуры нового мирового энергетического ландшафта.

Рассмотрим резкое увеличение объемов добычи природного газа в США. После подтверждения эффективности новой технологии Геологическая служба США оценила прирост запасов технически извлекаемого газа: более чем на 680 % с 2006 по 2013 год. При нормах потребления 2013 года Соединенные Штаты, по прогнозам, располагают достаточными объемами природного газа, чтобы удовлетворять внутренний спрос на протяжении минимум восьмидесяти пяти лет[968]. Добыча сланцевого газа росла ежегодно более чем на 50 процентов с 2007 по 2014 год, и ожидается, что эта тенденция в целом сохранится до 2040 года[969]. В итоге сланцевый газ скоро будет доминировать на газовом рынке США. Если в 2007 году на сланцевый газ приходилось всего 5 процентов американской добычи, то в 2013 году – уже свыше 40 процентов[970]. Раньше американцы активно строили терминалы для приемки иностранного газа, а теперь американские компании ведут конкуренцию за строительство новых станций по экспорту американского СПГ.

Развитие технологий нефтедобычи сулит не менее привлекательные перспективы. Общая добыча сырой нефти в США выросла с 5,6 миллиона баррелей в день в 2010 году до 9,4 миллиона баррелей в марте 2015 года (это почти соответствует ежедневным объемам нефтедобычи в Саудовской Аравии)[971]. Новые технологии способствовали значительному увеличению добычи сланцевой нефти (ЛННК) в таких районах, как Баккен в Северной Дакоте и Игл-Форд в Техасе. С 2008 по 2014 год Америка увидела рост добычи ЛННК на 56 процентов – в абсолютном выражении эта цифра выше суммарного объема добычи восьми из двенадцати стран ОПЕК[972]. Баккен преодолел порог добычи в 1 миллион баррелей в день в декабре 2013 года. Длительный спад нефтедобычи в США сменился подъемом: с 2008 по 2014 год общий объем производства увеличился на 77 процентов[973].

США имеют все шансы стать энергетической сверхдержавой и сохранить этот статус на долгие годы[974]. Опираясь на добычу нетрадиционных нефти и газа, Америка в 2013 году опередила Россию и стала ведущим мировым производителем этих видов энергии[975].

Существенно то, что другим странам будет непросто повторить американский прорыв. Революция случилась именно в Северной Америке не только благодаря удачной геологии. Следует отметить уникальное сочетание целого ряда факторов – наличие капиталов, поддержавших принятие рисков, права собственности, гарантирующие частным владельцам право на разработку подземных природных ресурсов, плотная сеть частных трубопроводов, развитая и конкурентоспособная сфера переработки нефти, отраслевая структура, формируемая множеством независимых операторов и предпринимателей, а не монополией государственных нефтяных компаний; все это создало благоприятные условия для развития нетрадиционной добычи. Необходимой геологией располагают и некоторые другие страны, однако им, в отличие от США и Канады, недостает перечисленных дополнительных факторов. Многие могут приступить к разработке нетрадиционных методов добычи, но в этом случае процесс окажется более долгим и дорогостоящим, а риски видятся почти неприемлемыми.

Вплоть до недавнего времени такие поставщики газа, как Катар и Нигерия, ориентировались на удовлетворение растущего спроса США на энергоресурсы (и ожидали, что рост будет продолжаться едва ли не вечно). Сланцевая революция заставляет их сегодня осваивать новые рынки. Сначала экспорт переориентировался на Европу (2010–2011 годы), а затем был частично перенаправлен в Азию, где потребность в СПГ продолжает расти, особенно после катастрофы на АЭС в Фукусиме. С учетом этих изменений инвесторы добиваются разрешений на строительство новых терминалов СПГ, что позволит США начать экспорт сжиженного природного газа. Прогнозы разнятся, но большинство аналитиков согласно в том, что этот экспорт будет стимулировать американское производство СПГ в следующем десятилетии и приведет к увеличению объемов мировых поставок[976]. Интеграция международных рынков газа потребует многолетних инфраструктурных инвестиций (и даже так не достигнет уровня мирового нефтяного рынка), но укрепление взаимодействия между североамериканским, европейским и азиатским рынками наверняка поможет дополнительно снизить стоимость СПГ для Азии и даже, возможно, для Европы на ближайшее десятилетие.

Добыча нетрадиционной нефти в США оказывает аналогичное влияние на мировые нефтяные потоки. Импорт нефти неуклонно снижался на протяжении последних лет вследствие падения спроса, вызванного рецессией 2008 года, ростом энергетической эффективности (прежде всего на транспорте) и, главное, увеличением добычи ЛННК. Соединенные Штаты начали «возвращать» импорт, и первыми пострадали те страны, нефть которых ближе всего по составу к ЛННК. Импорт из Нигерии и Анголы, например, сегодня находится на самом низком уровне с 1990-х годов. По мере развития этой тенденции трансатлантические нефтяные потоки между Востоком и Западом будут «мелеть». Поставщикам с Ближнего Востока и из Африки придется продавать свой товар на азиатских рынках. В ближайшие десятилетия, как ожидается, Китай и Индия как минимум удвоят импорт ближневосточной нефти[977]. В конкретных цифрах: число нефтяных танкеров, идущих через Индийский океан и Малаккский пролив в Восточную Азию, вырастет в два или даже три раза в ближайшие десять лет благодаря сланцевой революции. Страховщики, разумеется, скорректируют страховые премии с учетом этого перенаправления потоков, но вопрос о том, кто должен защищать сырьевые товары и свободный транзит по морским путям, становится все более важным.

Энергия меняет международный геополитический ландшафт

Недавняя история учит осторожности в прогнозировании будущего глобальных энергетических рынков. Однако не подлежит сомнению, что североамериканская энергетическая революция трансформирует мировые рынки, и мы можем наблюдать, как эти экономические силы меняют геополитический ландшафт. В первую очередь североамериканская энергетическая революция будет способствовать диверсификации мировых поставок и наделит США новым и мощным геоэкономическим инструментом.

Большая часть кардинальных геополитических последствий этой энергетической революции связана с тем неоспоримым фактом, что поставки из США, Канады и Мексики в дополнение к объемам из стран, не входящих в ОПЕК, существенно снизят мировые цены на нефть на постоянной основе. Исторически ОПЕК использовала сокращение объемов добычи для стабилизации мировых цен на нефть. Ведутся жаркие споры относительно готовности и способности ОПЕК прибегать к этому методу, однако сокращение добычи остается важным фактором регулирования цен на нефть на мировых рынках[978]. Когда спрос велик, а предложение недостаточно, цены обычно стремятся вверх. Такие колебания способны замедлить темпы роста мировой экономики, что в конечном итоге ведет к снижению спроса на нефть и заставляет понижать завышенные цены. В последние годы, при наличии дефицита в несколько миллионов баррелей в день на мировом рынке, ОПЕК располагала возможностью держать цены на нефть на уровне 90–110 долларов за баррель. В середине 2014 года стало понятно, что ОПЕК переосмысливает свою стратегию. С середины июня 2014 года цена нефти марки Brent упала почти на 25 процентов, со 115 долларов до менее чем 40 долларов за баррель (это самая низкая цена с 2009 года); этот неожиданный спад побудил Агентство энергетической информации пересмотреть прогноз по добыче нефти в США в сторону снижения – до 8,9 миллиона баррелей в день в 2016 году[979]. Аналитики компании «Голдман Сакс» предполагают, что цены восстановятся и достигнут 60 долларов за баррель, то есть примерной маржинальной стоимости добычи сланцевого газа[980]. По словам Джеффа Дайтерета, руководителя исследовательского департамента независимого инвестиционного банка «Симмонс энд Ко», заявления Саудовской Аравии, ведущего государства-члена ОПЕК, «показывают, что организация, возможно, готова перейти от стратегии удержания цен на уровне около 100 долларов за баррель к стратегии сохранения рыночной доли… при условии отсутствия дна для цен на нефть»[981]. В июне 2015 года ОПЕК сообщила, что сохранит потолок добычи в 30 миллионов баррелей в сутки, и это маркировало переход от сокращения поставок к их увеличению в конкуренции за долю на мировом энергетическом рынке[982]. Аналитики «Голдман Сакс» также полагают, что ОПЕК превысит свою квоту в 30 миллионов баррелей в день, сохраняя цены в диапазоне 50–60 долларов за баррель в многолетней перспективе[983]. Саудовская Аравия, Ирак и Россия вели нефтедобычу в 2015 году на рекордных уровнях, причем еще до того, как на мировой нефтяной рынок вернулся Иран.

Если цены на нефть останутся сравнительно низкими в течение длительного периода времени, каждое правительство, которое зависит от углеводородных доходов как основного источника пополнения государственной казны, окажется под внутренним давлением. Шок ощутят столь разные страны, как Вьетнам и Индонезия в Азии, Россия и Казахстан на евразийском пространстве, Колумбия, Венесуэла и Мексика в Латинской Америке, Нигерия и Ангола в Африке и, конечно, Иран, Ирак и Саудовская Аравия на Ближнем Востоке[984]. У каждой из перечисленных стран разные возможности выдержать такой удар – здесь все зависит от продолжительности периода низких цен, структуры экономики и способности ее институтов адаптироваться к падению доходов. В числе сильнее всего проигравших от падения цен на нефть окажутся страны, не особенно дружественные Соединенным Штатам и их союзникам, – Венесуэла, Иран и Россия. Как отмечает профессор Гарвардского университета Мартин Фельдштейн, «эти страны привыкли полагаться на нефтяные доходы для финансирования деятельности своих правительств… [и] даже при 75–80 долларах за баррель правительствам этих стран придется изыскивать дополнительные источники финансирования тех популистских программ, которыми они обеспечивают себе общественную поддержку»[985]. Но когда цены на нефть упадут и эти страны испытают немалый шок, данное потрясение скажется на стабильности всей международной системы[986].

Разработчикам политики следует учитывать сценарий, при котором ряд стран-поставщиков энергии подвергнется финансовым деформациям и соответствующей политической нестабильности, но в первую очередь они должны оценивать последствия ценового кризиса для стран, которые использовали нефть как геополитический рычаг, обычно в целях противодействия американским интересам.

Россия – та страна, которая пострадает больше прочих от энергетического бума в США в следующем десятилетии. Она обладает собственными немалыми запасами сланцевой нефти в Западной Сибири, которые могут разрабатываться в среднесрочной и долгосрочной перспективах, но непосредственным эффектом «нетрадиционной революции» окажется ослабление позиций России сразу в нескольких отношениях. Во-первых, сланцевая революция в США (и, в отдаленном будущем, возможно, в Европе) в конечном счете уменьшит способность России использовать энергоресурсы в геоэкономических целях. Нет, эта революция не избавит Европу полностью от российского влияния, поскольку Россия останется крупнейшим поставщиком энергии на континент практически в любой ситуации. Россия поставляет в Европу нефть марки Urals, нефтепродукты и природный газ; все три категории товаров попадают в зону риска по объемам поставок (с увеличением экспорта США) и по цене (из-за избытка предложения). Но в будущем европейские страны, особенно на востоке, должны стать менее зависимыми от российских энергоносителей и, следовательно, менее уязвимыми перед геоэкономическим принуждением со стороны Москвы[987]. Если США со временем отменят запрет на экспорт сырой нефти (это приоритетная задача палаты представителей и сената в конгрессе 114-го созыва, который работает с января 2015 по январь 2017 года), американская сырая нефть неизбежно разрушит давнюю российскую монополию на энергетическое обеспечение Европы[988]. Дело не в том, что Вашингтон будет направлять американскую сырую нефть предпочтительным клиентам; подобно всякому другому экспорту, этой нефтью будут торговать частные компании, заинтересованные в максимальной прибыли. Расширение доступа к американской нефти для европейских потребителей позволит этим странам получить альтернативу российской нефти (в настоящее время Европа импортирует из России около 30 процентов всех поставок нефти). Аналогичным образом, реальная возможность для Европы выбирать поставщиков нефти заставит Россию жестче конкурировать на мировом рынке и сократит доходы от продажи углеводородов соседним европейским странам[989].

Даже если «нетрадиционная революция» ограничится США и Канадой, дополнительные объемы сырья на рынке должны – как было в 2010–2011 годах – обеспечить европейским странам больше рычагов в переговорах с Россией[990]. Если Европа продолжит прилагать усилия по интеграции своего рынка СПГ, будет строить терминалы, способные принимать природный газ из США и других стран, и расширять инфраструктуру, диверсификация поставок лишь увеличит энергетическую безопасность континента; это, безусловно, даст Европе больше возможностей по управлению кризисами наподобие того, когда Россия прекращала поставки газа на Украину в 2006, 2009 и 2014 годах, в разгар конфликта вокруг Крыма и на востоке Украины[991]. Кроме того, если, конечно, позволит противоречивая внутренняя политика ЕС, разработка европейских сланцевых месторождений – с намерением воспроизвести американский энергетический бум – поможет континенту остановить общий спад добычи (традиционного) газа и укрепит положение таких буферных стран, как Украина и Польша, вечных жертв российского энергоресурсного принуждения.

Во-вторых, Россия также может столкнуться с дестабилизирующими политическими последствиями устойчивого падения цен на нефть, а снижение цен на нефть приведет к снижению привязанных к нефтяным экспортных цен ОАО «Газпром» на газ. При цене на нефть ниже 40 долларов за баррель в августе 2015 года и с рублем на грани краха российские ожидания экономического роста выглядят беспочвенными[992]. Без энергетической «подпитки» чрезвычайно персонализированной российской политической системы Владимир Путин может обнаружить, что его влияние уменьшается, и это чревато политическими переменами. Другие страны региона воочию увидят, как рушится мнимое благополучие России и, возможно, ее внутренняя стабильность, а влияние Москвы на ближнее зарубежье существенно ослабнет.

Это может показаться крайне благоприятной перспективой для США и других западных стран, однако они должны учитывать то обстоятельство, что ослабленная Россия – вовсе не обязательно Россия, доставляющая меньше хлопот. Если коротко, политики, прогнозируя долгосрочное будущее американо-российских отношений, должны исходить из факта существования менее стабильной и более конфликтной России. Особенно если Путину наследуют националистические политические силы или если Путин станет еще агрессивнее; тогда Россия может попытаться гарантировать свое влияние на ближнее зарубежье более прямыми способами, как было в Грузии в 2008-м и на Украине в 2014 году.

Сланцевая революция в энергии также будет иметь преимущественно негативные последствия для производителей энергоресурсов из Персидского залива и отрицательно скажется на их влиянии на международную систему. Они менее уязвимы, чем Россия в краткосрочной перспективе, но монархии Персидского залива во главе с Саудовской Аравией также должны тревожиться из-за значительного и устойчивого снижения цен на энергоресурсы. Рост добычи в США неизбежно обернется сокращением импорта нефти из этого региона; впрочем, не стоит забывать, что поставки с Ближнего Востока уже некоторое время не занимают важного места в общей структуре нефтяного импорта Америки, а это означает, что геополитические амбиции США на Ближнем Востоке не пострадают вследствие североамериканской энергетической революции[993].

Эр-Рияд, скорее всего, продолжит свои попытки играть стабилизирующую роль на международных энергетических рынках, но сегодня Саудовская Аравия сталкивается с такими трудностями в снижении нефтедобычи, каких не испытывала в прошлом. Саудовская Аравия отреагировала на арабские восстания и на нестабильности в регионе повышением расходов на общественные нужды дома и экономической и силовой помощью своим соседям. Безубыточная цена на нефть, то есть при которой бюджет сбалансирован, для монархии составляла примерно 70 долларов за баррель в 2010 году, потом подскочила до 85 долларов за баррель и достигла 104 долларов в 2015 году[994]. Высокая рождаемость в предыдущие десятилетия означает, что чрезвычайно молодое население страны предъявляет высокие требование к образованию, здравоохранению, инфраструктуре, а самое главное – к наличию рабочих мест. Отсутствие значимых изменений, например, открытия обильных месторождений природного газа или диктуемых динамикой цен технологических улучшений, наряду с быстрыми темпами роста внутреннего спроса на энергоресурсы (для поддержки привычных темпов экономического развития) сулит Саудовской Аравии выход на собственный «пик экспорта» в 2020-х годах – страна начнет потреблять больше энергии, чем она будет экспортировать[995].

Эр-Рияду хорошо известны это демографическое давление и связанные с ним экономические проблемы, отсюда настойчивое стремление диверсифицировать свою экономику. Аналитики предупреждают, что долгосрочное бюджетное положение Саудовской Аравии не является стабильным и длительное падение цен на нефть окажется проверкой способности Эр-Рияда предоставлять государственные услуги (эта способность служит основой легитимности режима). Однако подобная проверка грозит затянуться на много лет, учитывая огромный «страховой полис» монархии, разновидность геоэкономического инструмента: речь о почти 740 миллиардах долларов валютных резервов[996]. Посему мир, где цены на нефть невысоки, вряд ли будет угрозой существованию Саудовской Аравии в ее нынешнем виде, однако возможен рост внутреннего напряжения – с непредсказуемым исходом. Кроме того, такой мир сделает Эр-Рияд потенциально менее готовым конкурировать столь же агрессивно, как ранее, за геоэкономическое влияние, особенно если саудовцы лишатся возможности выделять колоссальные (и ожидаемые) суммы на финансирование предпочтительных для себя режимов в Египте и в других странах региона.

Еще больше проблем может возникнуть у правящего режима Ирана. Согласие Тегерана на переговоры по ядерной программе могло быть продиктовано именно сланцевой революцией, которая благополучно заменила для США подпавшую под санкции иранскую нефть и не позволила нефтяным ценам выйти на пик. (При этом угроза ужесточения санкций США и ЕС против Ирана и отключения от системы SWIFT вполне может считаться «побочной»[997].) По заключении в июле 2015 года «ядерной сделки» с постоянными членами Совета безопасности ООН и Германией и ввиду (если соглашение не сорвется) частичного ослабления санкций в течение года Тегеран намерен увеличить добычу нефти: с приблизительно 3 миллионов баррелей в сутки в июле 2015 года до 4 миллионов баррелей в сутки к середине 2016 года[998]. Долгосрочные цели Ирана куда более амбициозны – к 2020 году Тегеран надеется достичь нефтедобычи на уровне примерно 6 миллионов баррелей в день (это даже больше, чем до введения санкций). Эти прогнозы, вероятно, слишком оптимистичны и потребуют около 100 миллиардов долларов иностранных инвестиций, но Тегеран наверняка получит значительные доходы от продажи энергоносителей и сможет успешно оказывать энергетическое давление на регион. Вдобавок «выплеск» иранской нефти на рынок станет дополнительным фактором влияния на мировые цены на нефть в среднесрочной перспективе[999].

Крупнейшие мировые производители энергии в совокупности имеют все основания беспокоиться в связи с развитием добычи нетрадиционных носителей, а вот потребители энергии могут рассчитывать на выгоды, казавшиеся немыслимыми лишь несколько лет назад. Конечно, снижение цен на энергоносители может стать экономическим благом для страны-импортера этих ресурсов. Подобно тому как резкий рост цен на нефть после эмбарго ОПЕК 1973 года породил серьезные проблемы для развивающихся стран, обременив их долгами минимум на десятилетие, нынешнее снижение цен на энергоносители станет благом для таких экономик; оно «перебросит» реальные доходы от производителей к потребителям. В особенности Китай и Индия, учитывая ожидаемый рост спроса на нефть с их стороны на 40 и на 55 процентов соответственно, окажутся в наилучшей позиции для удовлетворения своих потребностей в энергии и смогут решать одновременно другие неотложные задачи[1000]. Это верно также для Японии и Южной Кореи, которые импортируют немало энергоносителей.

Кроме того, Китай может воспользоваться сегодняшним энергетическим бумом в иных целях, даже если отвлечься от усилий по разработке собственных китайских (весьма обильных) запасов сланцевого газа (возникли проблемы геологического характера, не хватает воды для применения метода гидроразрыва, запасы залегают глубоко, крестьяне сопротивляются, а стоимость разработки высока). Будучи крупнейшим в мире импортером нефти и крупнейшим потребителем энергии, Китай немало выиграет от снижения цен на нефть, вызванного поставками американской, канадской и аргентинской ЛННК[1001]. Менее очевидно, однако не менее важно то обстоятельство, что сланцевая революция способна изменить отношения Пекина с государствами, богатыми сырьем[1002]. В долгосрочной перспективе – и при условии, что Китай сможет реализовать свои программы добычи сланцевой нефти и газа – Пекин будет в состоянии уменьшить свою зависимость от стран Африки и Ближнего Востока, которые пока обеспечивают основной объем поставок[1003]. КНР больше не придется предлагать экономическую помощь или инвестиции, чтобы гарантировать бесперебойное поступление нефти из Африки и других регионов. Но такая перспектива – дело далекого будущего, если оно вообще возможно. Спрос Китая на нефть и газ будет неуклонно возрастать, а потому сложно сказать, сможет ли китайский сланцевый газ конкурировать с российским и казахстанским газовым экспортом и поставками СПГ. Что касается ЛННК, здесь положение КНР выглядит еще уязвимее, и в обозримом будущем Китай явно продолжит импортировать сырую нефть из стран Персидского залива и России (для переработки на совместных предприятиях) или будет покупать нефтепродукты в Персидском заливе и Сингапуре.

Также «нетрадиционная революция» может способствовать неожиданному улучшению отношений между Россией и Китаем, причем Китай будет играть в этих отношениях главную роль. На протяжении десятилетий эти страны – несмотря на очевидную рациональную основу для долгосрочного партнерства между крупнейшим в мире производителем энергоресурсов и крупнейшим мировым потребителем энергии, с общей границей длиной 2600 км – соперничали вместо того, чтобы объединиться ради общей цели. История, подозрительность и идеология по-прежнему создают серьезные проблемы. Тем не менее Россия все активнее стремится осваивать энергетические рынки Дальнего Востока, дабы компенсировать потери от добычи нетрадиционных носителей и желания Европы сократить экспорт российского газа, а Китаю нужны дополнительные энергоресурсы для удовлетворения растущего спроса, этого фундамента роста экономики. Ситуация меняется медленно, но все указывает на то, что Москва и Пекин движутся навстречу, а не отдаляются друг от друга, к заключению крупных энергетических сделок и строительству трубопроводов[1004]. Примером может служить газовый контракт на 400 миллиардов долларов, подписанный Китаем и Россией в мае 2014 года. Этот контракт между «Газпромом» и китайской Национальной нефтегазовой корпорацией заключен на тридцать лет и требует строительства трубопроводов и других объектов инфраструктуры для ежегодной перекачки 38 миллиардов кубометров газа в Китай. Реализация подобных сделок будет основой для укрепления геополитических отношений Пекина и Москвы (причем КНР будет доминировать, а Россия пойдет на беспрецедентные уступки из-за сохраняющегося санкционного давления Запада).

Другие дружественные азиатские страны, например, Япония, Южная Корея и Индия, тоже с нетерпением ожидают притока ЛННК и природного газа на мировые энергетические рынки[1005]. Эти азиатские страны рассчитывают на глобальный «выплеск» СПГ в ближайшие годы. Разумеется, эти ожидания сопряжены с другими факторами, но резкое увеличение поставок газа и нефти через Южно-Китайское море увеличивает издержки потенциального конфликта (с Китаем) в этом районе и может, в зависимости от внешней политики Пекина, предъявить дополнительные стимулы для развития сотрудничества. Но больше эти страны надеются на то, что капитализация газового рынка и развитие рынка реальных товаров снизят ту цену, которую Азия сегодня платит за газ. Подобно европейским экспортным ценам «Газпрома», цены на СПГ для Азии преимущественно привязаны к цене нефти, поэтому увеличение предложения американской ЛННК и снижения мировых цен на нефть обернется снижением цен на СПГ для Азии – наряду с экспортом американского СПГ в Азию.

Источники американских преимуществ

Другим странам придется адаптироваться к новому энергетическому ландшафту, а Соединенные Штаты благодаря своему уникальному положению среди великих держав смогут получить выгоду от изменившейся ситуации. Насколько хорошо американские лидеры способны понять, обозначить и применить эту силу – вот фактор, который будет определять геополитику новой эпохи.

На протяжении всей истории США мощная и динамичная экономика служила основой международного влияния страны – военного, дипломатического, экономического и культурного. Что важнее всего, нетрадиционные энергоносители сделают экономику США сильнее. Североамериканская энергетическая революция продолжит «подстегивать» рост ВВП США по трем каналам. Первый и самый очевидный таков: быстрое развитие североамериканской газо– и нефтедобычи позволит создавать новое богатство и новые рабочие места в энергетическом секторе; по оценке агентства энергетического консалтинга IHS, бум нетрадиционных энергоносителей принес США 2,1 миллиона рабочих мест в 2013 году[1006]. Во-вторых, поскольку у США едва ли не самая низкая себестоимость газа в мире, американские производители обладают «исходным» конкурентным преимуществом в любой сфере, которая подразумевает использование газа в качестве сырья. Энергоемкие отрасли промышленности, такие как нефтехимическая и даже сталелитейная, составляющие более половины обрабатывающей промышленности по выпуску продукции, уже получают пусть скромный, но ощутимый стимул. Достаточно лишь одного свидетельства возрождения нефтехимии в США: крупные игроки вроде «Дау» объявили, что в следующем десятилетии введут в строй производства емкостью более 5 миллионов тонн этилена. В-третьих, энергетический бум сулит косвенные прибыли – по инвестициям в инфраструктуру, строительство и услуги. Исследование компании «Маккинси» 2013 года предполагает, что, с учетом всего сказанного выше, энергетический бум повысит ВВП США на 2–4 процента (то есть на 390–690 миллиардов долларов)[1007]. Естественно, некоторая часть этой прибыли (в занятости и инвестициях) будет колебаться вследствие влияния ЛННК на мировые цены на нефть вниз и приведет к сокращению показателя бурения нефтяных и газовых скважин в США, а затем будет достигнуто новое равновесие спроса и предложения. (Действительно, с осени 2014 года нефтяная промышленность США существенно сократила расходы и избавилась от почти 86 000 рабочих мест[1008].)

Американские политики должны составить внятное и свободное от партийных догм понимание этой новой геоэкономической силы и ее значимости для Америки. Североамериканская энергетическая революция должна положить конец разговорам об «упадке» США, дома и за рубежом, от Пекина до Берлина. Снижение спроса на иностранные энергоносители и уменьшение зависимости от стран-поставщиков, с которыми США имеют напряженные и нестабильные отношения, увеличат стратегическую уверенность Америки, а не только стимулируют экономику. Можно уже обнаружить следствие этого бума, например, в том, каким образом Соединенные Штаты публично выразили свое недовольство финансированием со стороны таких стран, как Саудовская Аравия, Катар и прочие, радикальных исламистов в Сирии и Ираке[1009]. А не случись североамериканского энергетического бума, Вашингтон вряд ли бы столь же оперативно ввел санкции против России из-за ее вмешательства в дела Украины.

Однако, как отмечалось ранее, уменьшение зависимости от импортной энергии не следует путать с полной энергетической независимостью от событий за пределами Америки. Соединенные Штаты по-прежнему связаны с мировыми энергетическими рынками, более того, имеют возможность играть на последних более активную роль. По мере сокращения импорта сырой нефти американская нефтедобыча будет расти, что позволит увеличить экспорт нефтепродуктов на мировые энергетические рынки[1010]. Но всякое резкое сокращение мировых поставок нефти все равно станет оказывать влияние на цену бензина на заправках и тормозить развитие мировой экономики. Это означает, что США заинтересованы в сохранении стабильных международных энергетических рынков. Особенно это верно для Ближнего Востока, где Соединенные Штаты будут и далее отстаивать свои жизненно важные национальные интересы, в том числе в сферах борьбы с терроризмом, противодействия распространению ядерного оружия и обеспечения региональной безопасности, для защиты союзников в регионе (того же Израиля) и контроля над мировыми потоками энергии[1011].

Потому американским лидерам нужно четко и последовательно объяснить, равно американской нации и иностранной аудитории, что североамериканская энергетическая революция не изменит национальных интересов США (подробнее см. в главе 10). Соединенные Штаты останутся могущественнейшей державой мира практически по любым меркам, но они не в состоянии изолировать себя от потрясений глобальной экономики – даже при условии, что их перспективная экономика и сохранение долларовых цен на энергоносители минимизируют относительные последствия этих потрясений. Америка сохранит свои текущие национальные интересы, в том числе защиту всеобщего достояния, например, важных морских путей, по которым ведется торговля сырьем (энергоносителями и другими товарами). Ни американская общественность, ни союзники и противники за рубежом не должны думать, будто североамериканская ЛННК заставит США отгородиться от мира. Вашингтону придется убедить в этом весь мир – и особенно своих партнеров на Ближнем Востоке, учитывая совпадение сроков североамериканской энергетической революции с объявлением о «повороте» к Азии и неопределенность американской политики в регионе.

При этом администрация США должна принять на себя обязательство по защите нового энергетического изобилия. До сих пор почти исключительно компании частного сектора осуществляли североамериканскую энергетическую революцию, а деятельность велась преимущественно на частных, не на федеральных землях[1012]. Тем не менее благоприятная правовая и нормативная среда имела важное значение для ускорения этих изменений. Лидерам на федеральном и региональном уровнях предстоит отыскать надлежащий баланс между экологическими и прочими рисками сланцевой революции и общими экономическими и геоэкономическими выгодами[1013]. Также Соединенным Штатам следует адаптировать старую энергетическую инфраструктуру и создать новую инфраструктуру для того, чтобы в полной мере использовать преимущества нетрадиционных нефти и газа.

«Заточка» геоэкономических инструментов

Североамериканская энергетическая революция сулит «острее наточить» инструменты геоэкономической дипломатии, будь то санкции, торговые переговоры, отношения с союзниками или конкуренция. Недавний опыт Ирана показывает, сколь важна диверсификация поставок энергоносителей для обеспечения собственной безопасности на рынке поставщиков энергии. Санкции после окончания холодной войны стали называть «куриной дипломатией», подразумевая, что страна, которая вводит санкции, чувствует себя лучше, как после куриного бульона, не прибегая к военной силе. Однако беспрецедентные санкции против Ирана вряд ли были бы возможны без североамериканского энергетического бума[1014].

В отличие от менее успешных ранних санкций против Ирана, Ирака, Судана и Ливии, которые вводились в период нефтяного изобилия, международное сообщество поддержало широкомасштабные санкции в отношении Ирана на фоне дефицитного нефтяного рынка с высокими ценами. Поддержка союзников и других стран, не желавших суровых геоэкономических мер против Ирана, потребовала убедительных доказательств того, что устранение иранской нефти с международного рынка не приведет к резкому скачку цен на нефть. В законодательстве США даже появилась норма, позволяющая администрации отказаться от применения ряда санкций в отношении потребителей иранской нефти, если будет сочтено, что полное удаление иранской нефти с мирового рынка обернется экономическим спадом из-за роста цен. Но президенту Обаме не пришлось использовать эту норму. Неуклонный рост добычи ЛННК в США компенсировал рынку потерю свыше 1 миллиона баррелей в день иранской нефти. Затем администрация успокоила опасения по поводу скачков цен на нефть и в конечном счете добилась поддержки сурового санкционного режима, который нанес существенный урон иранской экономике и побудил Тегеран сесть за стол переговоров. Еще предстоит оценить, был ли этот эпизод историческим курьезом – или залогом будущего.

Возрождение энергетики США также снабжает новым инструментом американских торговых дипломатов. На момент написания данной книги, как подробно обсуждалось в главе 7, Вашингтон вел активные переговоры по двум крупнейшим многосторонним торговым соглашениям – с Европейским союзом и с рядом стран Тихоокеанского региона. Американский закон одобряет экспорт природного газа в страны, с которыми США имеют соглашения о свободной торговле. Предложения о строительстве терминалов СПГ для поставок газа в такие страны одобряются автоматически, тогда как остальным странам предстоит проверка – будет ли торговля с ними в национальных интересах США. Учитывая стремление многих государств Азии и Европы диверсифицировать поставки энергии, в том числе за счет американского природного газа, стремление к подобному особому торговому статусу приобретает дополнительную ценность. По сути, связь между торговыми соглашениями и разрешением на импорт природного газа была тем фактором, который убедил Японию (желавшую газа после катастрофы на АЭС Фукусима, «обескровившей» всю ядерную энергетику страны) присоединиться к переговорам по ТТП.

США обладают возможностью использовать «энергетическую дипломатию» в качестве нового геоэкономического инструмента для укрепления альянсов и партнерских отношений. Америка должна поддерживать такие страны, как Польша и Украина, желающие диверсифицировать поставки энергоносителей и снизить свою зависимость от России за счет самостоятельной добычи сланцевого газа и сланцевой нефти. Если позволят политика ЕС и законодательные нормы, разработка огромных запасов сланцевого газа в Польше сделает эту страну одной из «звезд» единой Европы – способной вдобавок успешно противостоять все более агрессивному Кремлю[1015]. Польская экономика, в настоящее время шестая по величине в Европе, росла в последние два десятилетия более чем на 4 процента в год – быстрее любой другой экономики ЕС[1016]. В 2013 году Польша добыла 4,2 миллиарда кубометров традиционного газа, но импортировала 9,6 миллиарда кубометров из России и 1,8 миллиарда кубометров из остальной Европы. Примерно 60 процентов польского газа сегодня поступает из России, потому Польша настойчиво ищет международной помощи для разработки своих сланцевых месторождений, едва ли не крупнейших в Европе[1017]. Правда, перспективы Польши и Украины выглядят мрачными. По состоянию на конец 2015 года, обе страны почти не добились реального прогресса в разработке сланцев – в Польше потому, что пока не выявили богатых пород, а на Украине – из-за конфликта в регионе залегания сланцев.

Если заглянуть в будущее, Соединенные Штаты также могли бы использовать свою сланцевую энергетику, чтобы успокоить союзников, которые находятся под давлением со стороны поставщиков энергоресурсов. Вообразим ситуацию, когда Россия вновь пытается прибегнуть к геоэкономическим рычагам воздействия на страны Восточной Европы, ограничить поставки газа или увязать политические уступки с поставками энергии по разумным ценам. США могут поддержать любого союзника, очутившегося в такой ситуации, через своевременное и одобренное обществом направление экспертов из частного сектора и инвесторов, задача которых – помочь этой стране в разработке собственных сланцевых ресурсов. Подобные действия не приведут к немедленному росту добычи (развитие сланцевых технологий затягивается на годы даже при самых благоприятных условиях), но прибытие экспертов и инвесторов станет недвусмысленным выражением американской геоэкономической солидарности.

Точно так же Соединенные Штаты смогут использовать свои нетрадиционные энергоносители в качестве нового элемента системы дипломатических отношений с другими странами, от Аргентины и Алжира и до (самое главное) Китая. У США множество разнообразных интересов в Китае, однако в сфере энергетической безопасности, по крайней мере, интересы Вашингтона и Пекина скорее сходятся, чем расходятся. Будучи активными потребителями энергии, обе страны заинтересованы в стабильной и растущей глобальной экономике, которая отчасти зависит от надежных поставок энергоносителей по разумным ценам. Другая общая цель – найти способы сокращения выбросов парниковых газов, чтобы свести к минимуму влияние хозяйственной деятельности человека на климат. Учитывая огромный и растущий спрос КНР на энергоносители, китайскую энергетическую политику можно назвать всеобъемлющей: она распространяется на нефть, газ, гидроэлектрику, атомную энергию, уголь и возобновляемые источники энергии. Соединенные Штаты продемонстрировали, что ликвидация угольных электростанций или их перепрофилирование на газ могут стать великолепным способом быстрого сокращения выбросов парниковых газов. Эта общая заинтересованность в диверсификации поставок энергоресурсов и сокращения выбросов парниковых газов свидетельствует о наличии энергетическо-экономического «узла», который может стать фундаментом американо-китайского сотрудничества.

Пекин воспринимает сланцевую революцию в США как возможность, которая со временем способна принести КНР не менее успешные результаты. Однако, как отмечалось выше, геология Китая не слишком удачная, а большинство проблем, с которыми сталкивается КНР, относится к категории институциональных: их решения не могут быть импортированы, поскольку таковые конфликтуют с основополагающими принципами китайской экономики и китайского общества[1018]. С учетом важной роли США на Ближнем Востоке и в защите сырьевых товаров, на которые Китай полагается в своем развитии, дальнейший диалог можно расширить за пределы разработки месторождений[1019]. И такой диалог уже начался, о чем говорит совместное американо-китайское заявление по изменению климата и сотрудничеству в области производства экологически чистой энергии, сделанное на высшем уровне в ноябре 2014 года; если Китай на международной арене поведет себя разумно, этот диалог продолжится[1020]. Наоборот, враждебность Китая лишит Вашингтон стимулов помогать Пекину в преодолении текущих серьезных проблем в сфере энергетики.

Наконец, сланцевая революция может обеспечить США лидерство в общем стремлении человечества к более решительным мерам в противодействии изменениям климата. Природный газ, будучи углеводородом, дает минимум на 50 процентов меньше углекислого газа, чем уголь. Политика по сокращению выбросов в Соединенных Штатах наделяет Вашингтон авторитетом и побуждает занять более твердую позицию по отношению к другим странам, не желающим снижать выбросы[1021].

Геоэкономика североамериканской энергии

Эти перемены представляют собой новую главу в мировой истории энергетики и геополитики. По мере превращения США в нетто-экспортера энергоресурсов (к 2020 году) мир сможет оценить давление на поставщиков в привычном балансе предложения и спроса на этом рынке. Геоэкономическое могущество традиционных производителей энергии, таких как Россия, Иран и монархии Персидского залива, будет падать. ОПЕК окажется непросто вернуть себе былую роль регулятора мировых цен на энергоносители и, как следствие, былое геоэкономическое влияние. В целом большинство потребителей одобрит такую диверсификацию поставок и потенциальное снижение цен на энергоносители.

Соединенные Штаты получат уникальный шанс воспользоваться геоэкономическими возможностями, которые предоставляет разворачивающаяся на наших глазах североамериканская энергетическая революция, и внешняя политика США должна учитывать изменение статуса страны в энергетической сфере. Североамериканская энергетическая революция будет способствовать возрождению экономики Америки. Неуклонное сокращение зависимости США от импорта энергоресурсов и потенциал экспорта гарантируют высокий уровень геополитической свободы и влияния. Соединенные Штаты обретут новые геоэкономические инструменты, которые смогут использовать для поддержки союзников и друзей и для начала диалога с Китаем по трансформации энергетической инфраструктуры с целью развития глобальной экономики в двадцать первом столетии. В главе 9 рассматриваются вопросы энергетики и многие другие, а также предлагаются конкретные геоэкономические «рецепты» для США на предстоящий период.

Глава девятая

Американская внешняя политика в эпоху экономического могущества

Нет более сложной административной задачи, стоящей перед правительством Соединенных Штатов, чем задача руководства различными программами экономической помощи и необходимость обеспечивать их соответствия целям внешней политики.

Сводный доклад президентской комиссии по изучению программы помощи (доклад Дрейпера), август 1959 года

В предыдущих главах были рассмотрены базовые инструменты и принципы геоэкономического могущества, приведены примеры использования геоэкономики различными странами в качестве инструмента государственной политики и было разъяснено, каких изменений эти новые реалии требуют от внешней политики США. В совокупности изученные принципы и примеры привлекают внимание к двум фундаментальным выводам: во-первых, следует признать геоэкономику особой разновидностью внешней политики, обладающей собственным набором тем, допущений и организующих факторов; во-вторых (о чем говорится в данной главе), необходимо переориентировать внешнюю политику Америки под наступившую эпоху геоэкономики, аналогично тому, как было сделано в период холодной войны и после событий 11 сентября 2001 года.

Учитывая стабильное применение геоэкономических инструментов Китаем, Россией и другими странами, наивно ожидать, что сама эта тема (и ставки в игре) станет менее актуальной в ближайшее время. Поэтому основное внимание Вашингтона должно сосредоточиться на новом организационном принципе внешней политики США, который формулируется так: какими способами Америка сможет сохранять за собой мировое лидерство в эпоху геоэкономических приоритетов?

Разработка специфического геоэкономического видения для внешней политики США и перевод этого видения в практическую деятельность – непростая задача. Она требует принятия конкретных решений, рекомендации относительно которых изложены в конце этой главы. Но поскольку общие взгляды могут, как говорится, различаться в деталях, стоит заранее предусмотреть и предложить некий единый контекст. Соответственно, в первой части главы кратко характеризуются четыре урока, извлеченных из предыдущих глав; они послужат основой для рекомендаций по конкретным политическим решениям.

Урок 1

Могущество нации зависит в первую очередь от показателей экономики страны и ее способности мобилизовывать и распределять свои ресурсы

Первый комплекс вопросов, на который геоэкономически направленная внешняя политика США должна отвечать, касается мобилизации и распределения ресурсов. Можно думать что угодно о глобальных расходах и инструментах, посредством которых они регулируются, но неизбежно возникает ряд важных условий. Прежде всего, следующее: если принять, что внешняя политика США стала чрезмерно милитаризированной за годы после событий 9/11, необходимо получить ответ на вопрос, каковы выгоды Соединенных Штатов, с позиций проецирования силы, от этих военных расходов?

Опираясь на огромные массивы эмпирических данных, эксперт по международным отношениям Дэн Дрезнер делает вывод, что «полезность военной мощи куда более сомнительна, чем кажется сторонникам силового приоритета»[1022]. По мнению Дрезнера, урок для американской внешней и финансовой политики очевиден: чрезмерное увлечение военной мощью «плохо продумано». Чтобы избежать упреков в двусмысленности, уточним: сама по себе военная мощь отнюдь не бесполезна, однако она обеспечивает меньшую отдачу. Цитируя Дрезнера, «чрезмерная увлеченность военной мощью, в ущерб остальным проявлениям власти, приносит отрицательную доходность»[1023]. Налицо насущная потребность направить ресурсы министерства обороны на поддержку применения геоэкономических инструментов ради отстаивания национальных интересов США.

Урок 2

Если могущество определяется геоэкономически, то внимание, компетенции и приоритеты творцов внешней политики США должны изменяться соответственно

Один из главных выводов по материалам глав 2–4 состоит в том, что геоэкономические силы и инструменты ныне играют важнейшую роль в дипломатической деятельности. Это справедливо для США не меньше, чем, скажем, для России. Например, наша способность изолировать Иран экономически оказалась наилучшим способом приостановить реализацию иранской ядерной программы без войны. Другой пример – Россия: стратегия Москвы по укреплению зависимости своих соседей является в равной степени геоэкономической и военной, а стремление Кремля продолжать военную интервенцию на Украине отчасти сдерживается пониманием потребности учитывать экономические интересы России и Запада. Но если сравнивать Вашингтон и Москву, лишь последняя сознает, как представляется, ценность геоэкономических инструментов и диапазон их применения. Американской внешней политике нужна переоценка своих целей и принципов с учетом этих реалий. Однако от старых привычек, как известно, тяжело избавиться, поэтому американские дипломаты по-прежнему предпочитают фиксироваться на кризисах военно-политического характера, а проецирование геополитического влияния посредством экономики полагают делом слишком сложным, слишком медленным – и никак не связанным с решением насущных проблем современности.

Вашингтонские политики зачастую лишь в ретроспективе приходят к пониманию геополитической значимости вопросов, ошибочно сочтенных ранее сугубо экономическими. На протяжении многих лет правительство США почти не обращало внимания на правила работы «обязательных» совместных предприятий и на нормы локализации, когда другие страны требовали от западных компаний, желающих выйти на местные рынки, создавать совместные предприятия с национальными (нередко государственными) фирмами или размещать критически важную инфраструктуру на территории данной страны и передавать интеллектуальную собственность. Но когда администрации Обамы пришлось изучить различные варианты санкций против России вследствие украинского кризиса, многолетняя практика такой «ползучей» локализации затруднила положение США, сузила пространство для маневра и обернулась ростом издержек на возможные действия[1024].

Существует также тенденция ошибочно полагать, будто кризисы носят преимущественно военный характер, и при этом нередко пренебрегают значительной экономической составляющей. Сравним, например, количество человеко-часов, потраченных правительством США на определение размеров и состава афганских сил национальной безопасности, – и на размышления о том, как обеспечить экономическую жизнеспособность Афганистана; можно вспомнить и споры о том, вооружать ли иракских курдов или добиваться развития и укрепления здоровья их экономики.

Адекватная реакция и проецирование геоэкономической силы требуют свежего взгляда на внешнюю политику Америки и политику в сфере национальной безопасности, на привычку концентрироваться на традиционном военном подходе; отсюда задача перераспределения нашего далеко не беспредельного дипломатического влияния и необходимость должным образом организовать расходование времени и сил нашего руководства. Это означает, что следует уделять больше внимания театрам геоэкономических действий, в особенности Азиатско-Тихоокеанскому региону. Кроме того, должна присутствовать готовность к занятию жесткой позиции в отношении международного экономического принуждения и отказа от экономических нормативов, в том числе со стороны Китая и России.

Наконец наделение внешней политики США геоэкономической логикой требует пересмотра наших теснейших силовых альянсов в эпоху геоэкономики. Особенно это касается Европы и азиатских союзников Америки. Соглашения наподобие ТТП и ТТИП, безусловно, служат укреплению экономик Европы и Азии, дружественных США, и делают сильнее американских союзников и партнеров, посему они могут считаться позитивными геополитическими шагами. Но внутренней экономической мощи недостаточно. Добиться от этих альянсов геоэкономической эффективности наряду с эффективностью военной, каковую они обеспечивали последние семьдесят лет, весьма непросто, однако нет иного пути получить геополитические выгоды от применения подобных экономических инструментов.

Трансатлантический и азиатский альянсы специально разрабатывались под углом военно-политического реагирования на угрозы безопасности. Когда российское геоэкономическое принуждение и фактическая военная интервенция на Украине стали неоспоримым фактом, обнаружилось, что при столкновении с угрозами геоэкономического характера или в обстоятельствах, побуждающих применить геоэкономические методы, Соединенные Штаты и ЕС, как правило, лишь бессильно разводят руками, и это бессилие наблюдает весь мир. Как отмечалось ранее, почему понадобилось оказывать колоссальное политическое давление на Францию, дабы та приостановила поставки вооружений в Россию в разгар скандала вокруг Крыма? И почему пришлось давить на Германию и Соединенное Королевство ради введения санкций, хотя кризис угрожал, казалось бы, безопасности Европы, а не США? Хуже того, Вашингтон был вынужден рассматривать вопрос о введении санкций против России на основе допущения, что любые потери американских компаний почти наверняка обернутся неожиданной прибылью для французских, британских и немецких фирм.

Если коротко, любые сколько-нибудь серьезные попытки творцов внешней политики США вернуть геоэкономике достойное место в арсенале американской дипломатии должны предусматривать вовлечение наших союзников в открытую и содержательную дискуссию. Американским чиновникам следует оставлять геоэкономике больше пространства в этих союзнических отношениях и донести до наших ближайших союзников тот факт, что, по мнению Вашингтона, нынешняя геоэкономика подразумевает ответы на геоэкономическое принуждение всякий раз, когда таковое случается, и разработку способов (вместе с союзниками) применения геоэкономических инструментов для решения геополитических задач Запада, а также сотрудничество с партнерами в деле восстановления авторитета геоэкономики как элемента западной стратегии.

Урок 3

Большинство важнейших геополитических вызовов США составляют случаи, когда государства (нередко развивающиеся страны) используют геоэкономику в качестве основного международного инструмента

Понимание сути того, что делается, как правило, повышает шансы на итоговый успех. Обозревая глобальный ландшафт, мы видим, что геоэкономика сегодня, как говорится, на марше. Россия, Китай и страны Персидского залива активно используют геоэкономические методы, а Индия демонстрирует подобные намерения, и геоэкономическое измерение внешней политики приобретает отчетливые очертания для большей части населения мира. С точки зрения наиболее насущных задач внешней политики США и их союзников геоэкономика выступает важнейшим фактором. Будь то возрастающая уверенность и все более агрессивная тактика Китая и России или стремление стран Персидского залива добиться влияния в своем неспокойном регионе, эти примеры при всем их различии обладают минимум одной общей характеристикой. Налицо использование инструментов либеральной экономики и управления финансами ради давления на другие государства, категорически вопреки тем принципам и «наставлениям», которые существовали издавна. Осознание этого факта, в свою очередь, должно побудить Америку к пересмотру ряда собственных основных внешнеполитических установок. Также необходимо осознать новые проблемы политики и определить новые «границы терпения».

Прежде всего, это означает, что нужно тратить больше дипломатической энергии и политического капитала на решение вопросов, лежащих в основе этой переоценки геоэкономических инструментов (кибербезопасность, экономический шпионаж и государственный капитализм). Еще нужно по-новому взглянуть на большинство указанных инструментов самостоятельно, избавиться от некоторых либеральных (или неоклассических) экономических иллюзий, утративших былую актуальность. Было бы полезно, используй Россия и Китай Всемирную торговую организацию и Международный валютный фонд в качестве рутинных элементов своей геополитики? Конечно. Но реальность отличается, и чем дольше американские политики будут воспринимать эти институты в соответствии с первоначальным замыслом, а не в их нынешнем состоянии, тем сложнее будет отслеживать и карать злоупотребления. То же самое справедливо для инструментов и институтов денежно-кредитной политики и суверенного долга, закупок, инвестиций и новых форм протекционизма, которые могут служить двойной цели, то есть применяться для геоэкономического принуждения.

Правительству США также потребуется обновить свои «границы терпения». Упомянутые международные экономические институты создавались для порождения «гравитационного поля», которое побуждало бы страны к устойчивому движению по пути реформ; как таковые, они являются механизмами реализации широко распространенного убеждения в том, что иностранные инвестиции изменят Китай и Россию сильнее, чем Китай и Россия способны изменить мировой рынок[1025]. При достаточном времени, стабильном экономическом росте и постоянном притоке капитала в США и Европу, гласят доводы, Китай и страны Персидского залива неизбежно окупят эти инвестиции. Государственных инвесторов сменят частные, нелиберальные режимы сменятся на либеральные. (Даже в случае с Россией стремление поскорее интегрировать Москву в глобальную экономику отчасти диктовалось желанием использовать экономические взаимосвязи для сдерживания агрессии. Как доказали события на Украине, Кремль обнаружил, что ситуацию можно перевернуть, тем самым усилив необходимость для Запада наращивать потенциал борьбы с дезинформацией и отслеживать действия прокремлевских агентов влияния[1026].) Но подобный «птолемеевский» взгляд на рыночные отношения требует наличия куда более привлекательных мировых экономических институтов, нежели те, какими мир располагает в настоящее время.

Если сформулировать иначе, каковы должны быть «границы терпения» Америки при побуждении развивающихся стран к реформам? Меняет ли Китай правила игры быстрее, чем действующие нормы меняют сам Китай? Если да, готовы ли мы действовать? Какими геоэкономическими ресурсами мы располагаем, чтобы переломить ситуацию в сторону более благоприятного баланса для США? Опять-таки, учитывая масштаб военных операций и траты на силовое предотвращение предполагаемых угроз национальным интересам США, американским чиновникам следовало бы проявить больше внимания к геоэкономическим инструментам, способным помочь в достижении тех же целей.

Урок 4

Сталкиваясь с действиями стран, которые не проводят различия между государственной политикой и интересами частных компаний, мы должны укреплять взаимодействие между нашей экономикой и политикой в области национальной безопасности

Соединенные Штаты должны облегчить межведомственное взаимодействие по тем щекотливым вопросам, которые касаются всех без исключения интересов и полномочий исполнительной власти США. Решение использовать национальную валюту как фактор торговой политики, например, или оказать геоэкономическое давление на Иран помимо санкций требует одобрения всех профильных ведомств администрации США. В других случаях наверняка возникнут новые проблемы, которые не будут укладываться в существующие бюрократические и организационные «шаблоны». Рассмотрим технологические вопросы, такие как кибершпионаж и конфиденциальность данных. В обоих случаях США несут немалый урон от кибератак, в том числе мотивированных геоэкономически, и этот урон выше, чем в развивающихся странах. Но ни правительство США, ни нынешние международные институты не готовы отражать эти государственные и негосударственные атаки, жертвами которых чаще всего становится американский частный сектор. Когда же потенциально жесткая позиция США в отношении геоэкономического принуждения или злоупотребления рискует войти в противоречие с политикой безопасности и военными приоритетами, последние побеждают практически всегда.

Что именно, с практической точки зрения, должна подразумевать такая геоэкономически ориентированная американская внешняя политика? Чего она потребует? Мы полагаем, что она будет вдохновляться следующим президентско-парламентским видением:

Внешняя политика США должна измениться под мир, в котором экономические интересы зачастую перевешивают традиционные военные императивы и в котором геоэкономические подходы нередко оказываются наиболее надежным способом защиты американских национальных интересов. Необходимо также систематически оценивать жизнеспособность внутренних экономических источников проецирования силы.

Неизбежно будут возникать ситуации, когда безопасность страны и наши демократические ценности побудят нас к действиям за рубежом. Мы всегда будем сталкиваться с международными угрозами. Но возрождение геоэкономики как основополагающего принципа американской внешней политики означает, что в этих ситуациях – и фактически в каждом решении по внешней политике – мы должны задавать себе три вопроса: как это повлияет на экономическое положение Америки в мире? как мы можем использовать геоэкономические инструменты для достижения наших стратегических интересов? и как мы намерены формировать новые экономические тренды, чтобы добиться геополитических результатов, выгодных Соединенным Штатам, нашим союзникам и друзьям и основанных на правилах мирового порядка?

Внешняя политика США в эпоху геоэкономики: двадцать рекомендаций

Далее встает сложная задача по переводу этого видения в конкретные шаги. Мы предлагаем двадцать политических «рецептов»; это ни в коей мере не исчерпывающий список, но в совокупности они способны значительно улучшить и развить геоэкономические показатели США.

Рекомендация 1

Ничто не будет сильнее способствовать геоэкономическому успеху Америки и ее стратегическому будущему, чем устойчивый экономический рост Соединенных Штатов[1027].

Экономисты много спорят между собой, но налицо согласие обеих партий (вдобавок поддерживаемое МВФ) относительно того, что развитие США в следующем десятилетии потребует скорейшего увеличения объема государственных и частных инвестиций, а также сокращения расходов по госпрограммам в долгосрочной перспективе[1028]. Предполагается, что к 2016 году не связанные с обороной расходы достигнут своего минимума в процентах от ВВП с начала 1960-х годов и продолжат падение. В результате финансирование науки и НИОКР окажется на самом низком уровне за последние сорок лет, а Китай обгонит США в качестве крупнейшего инвестора в НИОКР за пять лет[1029]. На федеральном уровне и в большинстве штатов расходы на образование в 2015 году были меньше, чем до рецессии 2008–2009 годов, и в некоторых случаях демонстрировали 10-процентное падение в пересчете на одного ребенка[1030]. По оценке бюджетного комитета конгресса, расходы федерального бюджета на инфраструктуру составляют около 60 % от требуемых на поддержание текущих темпов экономического роста. Напротив, по данным Торгово-промышленной палаты США, которая ссылается на экономический анализ, проведенный университетом Мэриленда, «целенаправленное и долгосрочное привлечение инвестиций в инфраструктуру со стороны всех государственных и частных источников в ближайшие 15 лет позволит увеличить количество рабочих мест почти на 1,3 миллиона и повысит реальный ВВП на 1,3 процента к 2020 году и на 2,9 процента к 2030 году»[1031].

Даже если сосредоточиться только на государственном долге и бюджетном дефиците и даже если единственным критерием оценки расходов принять долгосрочные последствия для финансового здоровья страны, комплекс общественных инвестиций (в инфраструктуру, образование, фундаментальную науку и НИОКР) немедленно стимулирует развитие и одновременно улучшит соотношение госдолга и ВВП в более долгосрочной перспективе. Возвращение к более приемлемым базовым средним показателям федеральных инвестиций поможет США справиться с другим серьезным препятствием на пути устойчивого экономического роста, а именно – с бременем государственных программ. Вспоминая рейгановскую поддержку НИОКР в 1980-х годах, либертарианец и компьютерный инженер Джим Манци утверждает, что аналогичные федеральные усилия необходимы и сегодня; он характеризует расходы на фундаментальные исследования как «инфраструктурные», схожие с расходами на образование, транспорт и коммунальные услуги, поскольку все они формируют экосистему инновационной экономики. Манци совершенно прав: Соединенные Штаты должны ввести отдельной строкой в федеральный бюджет расходы на образование, инфраструктуру и науку (вместе с НИОКР), подразумевающие возвращение к более привычным историческим уровням финансирования этих сфер. Кроме того, США нужно задуматься об издержках государственного финансирования; Эрскин Боулз, сопредседатель двухпартийной комиссии Симпсона – Боулза, указывал, что сокращения в рамках секвестра 2012 года оказались бесполезными.

Рекомендация 2

Президент должен говорить о геоэкономической политике

Следующий президент должен показать стране и миру позитивное видение геоэкономически ориентированной внешней политики, опираясь на согласие нации на перемены, большие и малые, которые для этого потребуются. Без одобрения геоэкономики со стороны президента условные рефлексы военно-политического свойства продолжат определять политику Вашингтона и формулировать бюрократические ответы Америки на международные вызовы.

Рекомендация 3

Конгрессу следует провести содержательные слушания о возможности для США использовать экономические инструменты в целях получения геополитических преимуществ

В значительной степени необходимые для США геоэкономические решения невозможно принять без одобрения конгресса. Конституция отводит конгрессу важную роль в разработке торговой политики США, но последним значимым вкладом парламента в этой области стал закон о торговле 1984 года. Спустя тридцать лет настал срок для широкого законодательного вмешательства в существующие правила и нормы, регулирующие торговую политику США.

Рекомендация 4

Следует перенаправить средства из Пентагона на отстаивание национальных интересов США через использование геоэкономических инструментов

Запрос на финансирование Государственного департамента в 2016 финансовом году составил 50,3 миллиарда долларов, тогда как общий бюджет министерства обороны на тот же период равняется 585,2 миллиарда долларов[1032]. Доля Государственного департамента – 8,6 процента от запроса министерства обороны, и это соотношение несовместимо с эпохой геоэкономического проецирования силы.

Рекомендация 5

Необходима единая трактовка геоэкономики всеми органами исполнительной власти, ответственными за американскую внешнюю политику и национальную безопасность

Чтобы обнаруживать признаки использования геоэкономики и сознавать ее значимость для внешней политики США, американскому правительству следует добиться общего понимания того, что такое геоэкономика. Подобные концептуальные рамки позволят как минимум отличать геоэкономические инструменты от иных форм влияния, а также помогут оценить их эффективность в конкретных ситуациях; еще они обеспечат политикам основу для сопоставления геоэкономических вариантов с другими политическими альтернативами.

Рекомендация 6

Завершить первый раунд переговоров по ТТП

Геополитическая стратегия США в Азии не будет успешной без заключения соглашения о ТТП, которое обеспечит региону «всестороннее и полноценное торговое партнерство»[1033]. Пускай ТТП зарождалось как инициатива по ослаблению торговых барьеров, геополитические факторы позволили в результате «послесобытийного маркетинга» добиться общественной поддержки, и перспективы одобрения законопроекта конгрессом сейчас реальны, как никогда, благодаря усилиям администрации Обамы. Безусловно, ТПП могло бы уделять больше внимания определенным геополитическим интересам США (причем таким образом, чтобы защищать экономические интересы Соединенных Штатов, например, в отношении регулирования деятельности государственных предприятий и валютных курсов). Но все же ТТП, при всем своем несовершенстве, является главной геоэкономической составляющей «поворота к Азии», объединяет азиатских друзей Америки и способствует взаимодействию американских партнеров в Западном и Восточном полушариях[1034].

Рекомендация 7

Заключить соглашение о ТТИП с европейскими союзниками Америки

Ничто не будет сильнее способствовать развитию трансатлантических геоэкономических отношений – особенно если обе стороны превратят это торговое соглашение в инструмент расстановки и реализации геоэкономических целей. Подобно соглашению о ТТП, всякое соглашение такого масштаба потребует пристального и устойчивого внимания президента, и тем более это верно для соглашения, которое представляет собой попытку выйти за рамки шаблона свободной торговли двадцатипятилетней давности. Можно предположить наличие в ТТИП четко прописанных обязательств по выработке совместных мер против экономического принуждения в геополитических целях со стороны третьих лиц. Уроки, извлеченные из санкций США и ЕС, также могут быть включены в это соглашение. Отдельный раздел по энергетике поможет определить необходимые гарантии и общую реакцию на дальнейшие шаги в рамках «трубопроводной политики» на континенте. Учитывая маловероятность завершения переговоров по ТТИП в правление президента Обамы, отметим, что остается все меньше и меньше сложностей, которые обеим сторонам предстоит преодолеть для включения в документы ТТИП комплексных геоэкономических положений.

Рекомендация 8

«Перезагрузить» текущие альянсы с целью фокусировки не только на военно-политических, но и на геоэкономических действиях

На протяжении десятилетия или даже долее экономические отношения Америки со многими ближайшими союзниками отставали от сотрудничества в сфере безопасности. Применительно к ЕС мы должны заключить соглашение о ТТИП, которое будет не только способом взаимно ослабить рыночные барьеры, но и инструментом противостояния геоэкономическому принуждению и злоупотреблениям, и позволит отстаивать западные геополитические интересы (можно вообразить себе раздел документа, обязывающий обе стороны разработать комплекс мер по общей реакции на геоэкономическое принуждение со стороны третьих лиц – не важно, направлено ли это принуждение на государство-участника ТТИП или на какую-то страну, не подписавшую соглашение). Соединенным Штатам и Европейскому союзу также следует выработать согласованную позицию о целесообразности присвоения Китаю статуса страны с рыночной экономикой.

Чтобы побудить Европу принять на себя ответственность за соблюдение собственных интересов в сфере безопасности, конгрессу, в рамках пересмотра бюджета НАТО, нужно потребовать от государственного секретаря гарантий того, что ЕС добился значительного прогресса в диверсификации поставок энергоносителей и подготовке к угрозам прекращения поставок (разумеется, с одобрения президента). Степень, в которой частные компании пострадают в результате очередных санкций США, тоже должна быть изучена при согласовании списка стран и компаний, европейских и прочих, претендующих на экспортные лицензии США.

Это же касается наших союзников в Азии. Как отмечалось выше, завершение первого раунда переговоров по ТТП, в том числе с Японией, будет важным шагом по пересмотру и укреплению американо-японского альянса. Но на этом нельзя останавливаться. Вашингтон должен возглавить коллективное противодействие экономическому принуждению в регионе. Усилия США по расширению экономического взаимодействия со странами-членами АСЕАН полезны, однако вполне вероятно, что Америке придется найти новые геоэкономические рычаги с опорой на своих азиатских союзников[1035].

Отношения с Канадой и Мексикой следует всемерно развивать, используя двадцатую годовщину НАФТА как повод обозначить новую повестку дня в североамериканском сотрудничестве. По словам мексиканского министра иностранных дел Хосе Антонио Меаде, НАФТА не нужно возобновлять ради соглашения как такового; нет, оно призвано возродить «идею динамичной Северной Америки»[1036]. Восстановление и оживление экономик Канады, Мексики и Соединенных Штатов и обеспечение высокой конкурентоспособности должны опираться на широкую общественную поддержку, ликвидацию транспортных и сервисных барьеров, строительство инфраструктуры для новых торговых коридоров, согласование нормативных требований и на придание антимонопольной политике континентального размаха[1037].

Подобное углубление торговых и инвестиционных отношений, при надлежащей организации, приведет к появлению обновленных стандартов корпоративного управления, объединению норм трудового права и охраны окружающей среды (во всех перечисленных областях НАФТА отстает от более поздних торговых соглашений)[1038]. Институты под эгидой НАФТА, например, Североамериканский инвестиционный фонд при Всемирном банке, способны предоставить столь необходимое для США финансирование инфраструктурных проектов через Североамериканский банк развития[1039]. Все эти меры не только укрепят положение Соединенных Штатов дома и тем самым повысят потенциал проецирования силы за рубежом, но и сделают соседей Америки стабильными и процветающими и заставят отказаться от привычки во всем полагаться на «незаменимые» США.

Рекомендация 9

Разработать геоэкономическую политику взаимоотношений с Китаем в долгосрочной перспективе

Экономический разворот Америки к Азиатско-Тихоокеанскому региону запоздал в сравнении с нашими дипломатическими и военными усилиями. Однако Азия – именно тот регион, где более всего важна экономика. В рамках текущего устранения вышеозначенного дисбаланса наша стратегия должна измениться с учетом этих реалий. Завершение переговоров по ТТП – неотъемлемый элемент этого процесса, но слишком часто ТТП характеризуют как символическое достижение, преподносят как «ягодку» обновленной региональной политики США. На самом деле нужно стремиться к тому, чтобы в Вашингтоне и в столицах региона это соглашение воспринималось как начало, а не как финал пути.

Вашингтону также следует сформулировать четкие и надежные критерии безопасности для урегулирования морских и территориальных споров. Госсекретарь Клинтон удостоилась похвалы равно от республиканцев и демократов за «внедрение» США в территориальные споры относительно Южно– и Восточно-Китайского морей; она составила своего рода кодекс поведения, сохранив при этом нейтралитет (сама Клинтон заявила в 2012 году, что «ни одна сторона не должна предпринимать никаких шагов, которые нагнетали бы напряженность, или поступать так, будто она собирается прибегнуть к принуждению или запугиванию»)[1040].

Впрочем, последующее невнимание Америки к региону фактически свело на нет эти усилия, что спровоцировало рост агрессивности китайского руководства. Как справедливо отмечают исследователи, Китай продолжает «финляндизировать» Юго-Восточную Азию, позволяя региональным правительствам «номинально сохранять независимость, но в целом они действуют в контексте внешней политики Пекина»[1041]. Китай охотно использует геоэкономические методы воздействия на своих соседей и на остальной мир, дабы увеличить число стран, вынужденных поддерживать хорошие отношения с КНР[1042]. И мало что сделано – Вашингтоном и прочими, – чтобы сдержать геоэкономическое наступление Китая[1043].

Дабы подкрепить свою позицию по разрешению региональных территориальных споров, Соединенным Штатам необходимо опираться на недавно озвученные предостережения относительно применения силы и дать понять Пекину, что экономическое принуждение тоже чревато негативными последствиями. США следует укреплять сотрудничество с азиатскими странами, от Японии до Индии, с целью защиты от экономического принуждения, выявлять основные уязвимости и содействовать устойчивому развитию и диверсификации экономики, а также предложить союзникам Америки в регионе такую политику, которая бы гарантировала, что если один союзник пострадает от экономического принуждения, другой не воспользуется этим обстоятельством.

Налицо как минимум несколько позитивных признаков. Отдельные аналитики выделяют случаи, когда страны на периферии Китая осознавали свою уязвимость перед китайскими геоэкономическими манипуляциями и начинали разрабатывать осознанную политику противодействия. Напомним о растянувшейся на десятилетия дискуссии о предпочтительности недемократий перед демократиями в геоэкономическом измерении; Хуфбауэр, Шотт, Эллиот и Эгг утверждают, что демократии «по своей природе» более чувствительны к экономическому давлению, чем автократии[1044]. Поэтому демократии на периферии Китая, как и прочие демократические государства мира, вынуждены прибегать к сугубо геоэкономическим защитным мерам в своей торговой политике: торговля с третьей стороной, импортозамещение, контрабанда и программы ресурсосбережения[1045]. При этом в пылу споров обычно забывают о способности демократий эффективно мобилизовывать население и частный сектор, который в нормальных условиях, как правило, игнорирует правительство[1046].

В то же время следует хотя бы наметить общий подход к решению двух задач, вызывающих наибольшую обеспокоенность Пекина: это обеспечение энергетических потребностей Китая «в обмен» на такую внешнюю политику КНР, которая откажется от агрессии и вернется к умеренности, а еще помощь в развитии внутреннего потребления[1047].

Рекомендация 10

Также в рамках разворота к Азии США следует геоэкономическими инвестициями помочь Индии сделаться тихоокеанской державой

Две последние администрации США совершенно обоснованно признавали, что отношения между Индией и Америкой должны стать одним из важнейших партнерств двадцать первого столетия. Вашингтон продемонстрировал свою приверженность стремлению Индии войти в ряды глобальных игроков – поддержал обращение Индии о вступлении в состав Совета безопасности ООН, оказывал стабильное содействие усилиям по нераспространению ядерного оружия, углублял сотрудничество в сфере обороны, в том числе в Индийском океане, инициировал трехсторонний стратегический диалог с Индией и Японией и развивал отношения с Индией в рамках Восточно-Азиатского саммита, Азиатского регионального форума, совета министров обороны АСЕАН и прочих региональных инициатив в сфере безопасности. Причем все эти шаги предпринимались вопреки тому тревожному факту, что Индия является, пожалуй, наиболее «крепким орешком» среди стран мира, когда речь заходит о торговле. Остается лишь надеяться, что при премьер-министре Моди ситуация постепенно изменится к лучшему.

Тем не менее усилия США по становлению Индии как составного элемента широкого индо-тихоокеанского театра вполне оправданны по нескольким причинам – они помогают укрепить существующий баланс сил в Азии и предоставляют странам-членам АСЕАН способы диверсифицировать свои экономическое и силовые отношения. До сих пор эти усилия США ограничивались в основном сферой безопасности. Вашингтону следует предусмотреть аналогичные геоэкономические инвестиции, особенно с учетом того, что почти любая крупная американская инициатива в Центральной Азии и Тихоокеанском регионе предусматривает дальнейшее возвышение Индии и сотрудничество с США. Идея нового Шелкового пути (не путать с китайской инициативой «одной дороги», которая также охватывает Центральную Азию и которую потому иногда называют китайским Шелковым путем) предполагает увязать будущую стабильность в Афганистане с рынками и ценностями Индии и с концепцией Индо-Тихоокеанского экономического коридора; планы по расширению экономического взаимодействия США и АСЕАН предполагают то же самое для наших партнеров в Юго-Восточной и Восточной Азии. Потому США следует и далее поддерживать индийские инфраструктурные проекты, как вытекает из соглашения о совместной деятельности, подписанного президентом Обамой и премьер-министром Моди[1048].

При такой ставке на Индию, которая развивается экономически и укрепляется в регионе, поддержка стремления Индии к международному влиянию – например, давнего желания присоединиться к Азиатско-Тихоокеанскому экономическому партнерству – кажется безусловно необходимой для США. Мы должны также укреплять наше экономическое сотрудничество с Индией, в частности, приступить к переговорам о соглашении наподобие торгового соглашения между США и ЕС. Наиболее же значимым шагом стратегии США будет реализация на практике Индо-Тихоокеанского экономического коридора. Этот экономический коридор с новой энергетической и транспортной инфраструктурой ослабит экономическую зависимость Бирмы от Китая и станет ответом на планы Пекина по прокладке собственного коридора от Индийского океана в Южный Китай.

Дополнительные меры по укреплению геоэкономических отношений Индии и США могут предусматривать использование совместных фондов развития[1049]. Индия является ведущим донором помощи в своем регионе; возможно, стоит оценить геополитический потенциал сотрудничества с США в помощи другим странам. Администрации США не следует забывать о методе развития инфраструктуры и моделировать подобные инициативы по образцу японского Фонда развития Индии. В целом Индия испытывает дефицит капитала, иначе она стала бы еще более привлекательной экономически, и здесь Соединенные Штаты вполне способны оказать необходимое содействие.

Рекомендация 11

Разработать долгосрочную геоэкономическую политику в отношении России

Одна из главных азбучных истин, верная практически для всех школ международных отношений, гласит, что опасно сводить ситуацию в какой-либо стране к личности ее лидера. Если и есть исключения, подтверждающие данное правило, это Россия Владимира Путина, где изучение личности Путина – лучший способ понять и попытаться предсказать поведение страны. Многие давние сторонники России считают, что сила и угроза применения силы являются для Путина единственным языком общения; немало эмпирических данных, в том числе слов самого мистера Путина, подкрепляют эту точку зрения[1050].

Несомненно, путинская Россия – тот самый случай, когда геоэкономические методы Вашингтона и Европейского союза нуждаются в дополнительном «аргументе» в виде военного блока НАТО. По счастью, пускай медленно, Соединенные Штаты и ЕС сумели найти адекватный ответ на российскую агрессию посредством создания сил быстрого реагирования НАТО («прототип» был создан в январе 2015-го, а развертывание ожидается в 2016 году)[1051]. Эти меры, наряду с жесткими санкциями со стороны США и ЕС, составили основную часть ответа Америки. Однако, учитывая сам характер новых вызовов (канцлер Германии Ангела Меркель и президент Обама справедливо заявили, что военного решения этих проблем не существует) и по-настоящему сильную геоэкономическую стратегию, которой президент Путин следует после своего возвращения к власти в 2012 году, фокуса на военной силе и на санкциях явно недостаточно.

Требуется осмысленная геоэкономическая стратегия. Это подразумевает тесное сотрудничество с союзниками, ужесточение позиции США по заполнению экономических «пустот», порождаемых санкциями, сокращение зависимости Европы от российских нефти и газа, увеличение экономической помощи соседям России в бывшем советском пространстве (в том числе наращивание объемов частного западного инвестирования в противовес российскому и китайскому государственному инвестированию, чего отчаянно добиваются многие среднеазиатские и восточноевропейские лидеры) и сдерживание неоимпериалистических амбиций Москвы[1052]. Рынок уже выразил свое осуждение агрессивному поведению Москвы, чему способствовали, безусловно, угроза санкций США и ЕС и резкое падение цен на нефть с середины 2014 года[1053]. Дарвиновская логика глобальных рынков позволяет извлекать полезные уроки, но еще остается много места для позитивных действий одного государства (или группы государств) против другого. Контакты с ЕС по разработке новой совместной политики, которая, помимо прочего, позволит карать за любые попытки геоэкономического принуждения и запугивания в российском ближнем зарубежье, не только побудят европейцев действовать более решительно, но и обозначат готовность альянса выступать единым фронтом; это сигнал Москве и другим странам, у которых возникнет желание прибегнуть к подобной тактике.

Рекомендация 12

Превратить энергетическую революцию в долгосрочные геополитические выгоды

Стратегические преимущества, которые Соединенные Штаты могут извлечь из бума нетрадиционных энергоносителей, столь же значимы, как сами инновации в добыче ресурсов[1054]. Однако геополитические выгоды Америки могут остаться таковыми лишь на бумаге, если нетрадиционным энергоносителям не уделят того внимания, которого они заслуживают. Как отмечалось в главе 8, энергетика в качестве геоэкономического инструмента обладает огромным потенциалом, и упорное стремление России использовать энергоресурсы в геополитических целях может способствовать достижению американского политического консенсуса в этом отношении.

Соединенные Штаты должны начать с отмены действующих ограничений на экспорт сырой нефти. Повышение эффективности мирового рынка энергии и возможность более уверенно и обоснованно выступать против эмбарго на экспорт в других странах (вспомним эмбарго Китая на редкоземельные металлы) будет явным геополитическим преимуществом. Кроме того, правительство США должно ускорить процесс утверждения проектов по транспортировке СПГ, в настоящее время излишне бюрократический и дорогостоящий. Система одобрения заявок может и должна быть изменена, например, благодаря устранению необходимости согласовывать проекты, которые подразумевают поставки СПГ в страны, имеющие соглашения о свободной торговле с США.

При содействии союзников США следует укреплять взаимозависимость, эффективность и стабильность мировых газовых рынков[1055]. «Нетрадиционная» энергетическая революция должна стать фундаментом новых отношений Америки с европейскими и азиатскими союзниками. Если говорить о ближайших соседях, неразумная административная политика (в частности, запрет экспорта) может привести к непредвиденным последствиям для Канады и Мексики. Снятие этих запретов и развитие необходимой инфраструктуры для связывания энергосетей обеспечит нашим соседям геополитические выгоды от сланцевого бума. Поэтому нужно одобрить проект трубопровода «Кистоун»[1056].

Долгосрочная стратегия существования в мире «после ОПЕК» также подразумевает переосмысление роли стратегического нефтяного резерва и схемы управления стратегическими запасами Международного энергетического агентства. Учитывая, что волатильность цен на энергоресурсы может быть не менее губительной для экономического развития, чем стабильно высокие цены, представители сферы национальной безопасности США – в тесном сотрудничестве с разработчиками политики из министерств энергетики и финансов и Государственного департамента – должны изучить способы превращения существующего стратегического нефтяного резерва в «балансир» на случай, если другие страны не заходят или не смогут проделать то же самое в будущем. Кроме того, мировой порядок в эпоху «после ОПЕК» наверняка столкнется с ростом нестабильности в региональных державах. Россию, Нигерию, Венесуэлу, Иран и, возможно, даже Саудовскую Аравию ожидают тяжелые времена, если добыча сланцевых нефти и газа продолжит оказывать давление на цены на энергоносители. Соединенные Штаты поэтому должны искать способы помочь дружественным странам справиться с потенциальными последствиями этой ситуации, а также использовать другие геоэкономические инструменты (при необходимости) для «умиротворения» государств-«изгоев».

Вдобавок США стоит трактовать энергетику как ключевую сферу ТТИП и настаивать на создании Тихоокеанской энергетической зоны, призванной связать североамериканских поставщиков энергии с потребителями в Азии. США должны включить раздел по энергетике в документы ТТИП ради сокращения энергетической зависимости Европы от России. Эти положения необходимо дополнить условиями быстрого урегулирования споров, чтобы избежать по возможности контрактных разногласий; подобный раздел может послужить образцом для аналогичных соглашений в других регионах.

Еще Соединенным Штатам следует возглавить усилия по созданию Тихоокеанской энергетической зоны, которая объединит Северную Америку (США, Канада и Мексика), Японию, Корею и, быть может, Китай, если тот «обуздает» свою текущую внешнюю политику. Цель заключается в создании комплексной энергетической сети, которая, за счет поставки североамериканской энергии на азиатские рынки, устранит дефицит энергии, позволит ввести общие нормативы и приведет к постепенной ликвидации диспаритета цен на газ. Такой проект может стабилизировать отношения между Соединенными Штатами и Китаем и способен ослабить напряженность в отношениях Китая и его соседей (во многом возникающую и усиливающуюся благодаря действиям государственных энергетических компаний), а еще позволит США увереннее противостоять попыткам экономического принуждения. И последнее – этот проект поможет справиться с геополитическими последствиями многомиллиардного газового контракта, заключенного в 2014 году между Россией и Китаем.

Рекомендация 13

Бороться с изменениями климата

Когда бывший глава американского Тихоокеанского командования адмирал Сэмюел Дж. Локлир-третий являлся старшим офицером по контролю враждебных действий со стороны КНДР, напряженность в отношениях между Китаем и Японией и увеличение числа компьютерных атак были поставлены в вину КНР. Но в ответ на вопрос, каковы основные угрозы безопасности США в Тихоокеанском регионе, адмирал назвал климатические изменения. Подобно многим другим геоэкономическим проблемам, борьба с изменениями климата требует согласованной внутренней и внешней политики, иначе задача не будет реализована[1057].

Геоэкономический подход со стороны Соединенных Штатов может предусматривать, в том числе, включение соответствующих положений в важнейшие торговые соглашения, например, в ТТП или в соглашение между США и ЕС. Сегодня большинство экологических условий в торговых и инвестиционных соглашениях нацелено на гарантирование равных условий конкуренций на основе экологических стандартов США, а не на стимулирование стратегических перемен. Помимо включения указанных условий в торговые соглашения, также следует изучить потенциальную значимость новых двусторонних соглашений, будь то «урезанные» договоры о свободной торговле или двусторонние инвестиционные договоры.

Рекомендация 14

Ослабить угрозу государственных геоэкономических кибератак

Расходы на противодействие геоэкономическим кибератакам падают преимущественно на американские и в меньшей степени на европейские компании, которые являются ведущими разработчиками инновационных технологий и производителями соответствующих товаров. По той же причине США (о чем говорят открыто) теряют больше, чем находят, при любой эскалации конфликтов в киберпространстве. Это пока вынуждает Соединенные Штаты воздерживаться от ответных геоэкономических кибератак, даже в тех случаях, когда Вашингтону удается установить источник атаки и выявить виновное государство. Рамки провоцирования США (возможный ответ Америки обычно трактуется как «причинение немалого экономического ущерба или лишение жизни») намеренно не уточняются, и потому другие страны испытывают соблазн проверить эти границы.

США следует увеличить издержки противника на геоэкономические кибератаки – двумя основными способами. Во-первых, Вашингтону надлежит разрешить частным американским компаниям защищаться самостоятельно, прежде всего уточнить правила реагирования на вражеские атаки (позволить компаниям принимать собственные решения – прибегать ли к так называемому «обратному хакерству», то есть к взламыванию компьютеров злоумышленников, или защищаться таким образом, чтобы свести на нет потенциальный урон). Во-вторых, чтобы смягчить последствия подобных атак (когда уход с одного рынка нередко компенсируется переключением на другие рынки), Соединенные Штаты должны развивать дипломатические контакты для проведения согласованных предупредительных мер, причем начать следует с включения обязательств по сотрудничеству в киберсфере в документы ТТИП, а затем распространить эти обязательства на отношения с прочими крупным экономиками мира.

Сотрудничество по кибербезопасности для предотвращения краж интеллектуальной собственности и коммерческих тайн в рамках ТТИП может принимать различные формы и предусматривать разную плотность контактов. На базовом уровне речь идет о взаимодействии с ЕС по изучению возможной реакции на эти вызовы (и по принудительному обмену технологиями). Специфические меры могут быть следующими:

– использование раздела 301 закона о торговле 1974 года, разрешающего компенсационные пошлины и производные от них в качестве «лекарства» от кибератак против частных американских компаний, одобренное и реализуемое совместно с ЕС и обязательное для американского и европейского рынков;

– обновление раздела 337 (который позволяет США не пропускать пиратскую продукцию на американский рынок), включение сюда кибератак и согласование с законодательством ЕС;

– принятие закона, который позволит американским и европейским компаниям, пострадавшим от кибершпионажа, подавать судебные иски против фирм, явно извлекших выгоды из хищения данных, с учетом особенностей законодательства каждой страны.

Кроме того, США, Европейский союз и другие страны могли бы принять согласованные меры по экономическому (или, более узко, финансовому) воздействию на иностранные компании, уличенные в краже данных и/или в ином получении выгод от присвоения коммерческих тайн и интеллектуальной собственности. Компании британской короны в 1700-х годах резко снизили свои издержки благодаря статусу субъекта контрактных обязательств, и во многом подобно этому свод правил, нацеленный на фирмы-нарушители, способен существенно увеличить для них стоимость заимствований. Такие ограничения могут вводиться для определенных типов контрактов и/или для конкретных стран (например, для тех, кто уже попадал под подозрение), а условия могут быть следую-щими:

– увеличение стоимости заимствования (к примеру, для всякой сделки, где американская или европейская фирма пострадала от кибератаки, контракты не подлежат защите в судах США и ЕС, что значительно увеличивает стоимость кредита для «подозрительных» компаний);

– усиление бдительности, побуждающее компании сообщать о случаях кибершпионажа;

– ответные меры, в том числе согласованные карательные действия и санкции, адекватные нанесенному ущербу, против любых государств или государственных органов, виновных или причастных к похищению данных американских и европейских фирм, коммерческих тайн или интеллектуальной собственности.

Также, учитывая трудности с доказательством вины, следует, возможно, изменить судебную практику (презумпция невиновности, бремя доказывания и пр.), аналогично условиям урегулирования споров с государственными предприятиями, внесенными США в проект соглашения о ТТП. Еще стоит, пожалуй, изучить возможность выделения пострадавшим компаниям компенсации, намного превышающей понесенный урон, что послужит стимулом к нанесению ответного удара.

Рекомендация 15

Укреплять экономические основы демократии и мира на Ближнем Востоке и в Северной Африке

Спустя несколько лет после объявления президента Обамы об учреждении двух новых фондов, совместно с Египтом и с Тунисом, ни одному фонду не удалось набрать первоначальный капитал. Спустя несколько лет после представления Америкой нового видения региональной торговой политики нет никаких признаков прогресса на этом пути. Вместо того Вашингтон тратит время на улаживание внутренних разногласий и иные помехи озвученным обязательствам.

Соединенные Штаты должны немедленно представить средне– и долгосрочную экономическую политику для Ближнего Востока и Северной Африки, нацеленную на укрепление американского влияния и на стабилизацию этих обществ. В последние несколько лет, по мере сворачивания арабских революций, США по необходимости фокусировались на текущей стабилизации – и добились, скажем прямо, незначительных результатов; широкое и перспективное видение чрезвычайно актуально, поскольку отсутствие такого видения – затрудняет наши возможности и в краткосрочной перспективе.

Стратегия должна опираться на модернизации инвестиционного фонда МЕНА (МЕНА-ИФ) и Торгово-инвестиционного партнерства (МЕНА-ТИП), на приведение их деятельности в соответствие с инициативой президента Обамы. Для МЕНА-ИФ целью должна стать деятельность, строго контролируемая конгрессом, но достаточно гибкая для того, чтобы адаптироваться к быстро изменяющимся условиям в регионе. Для МЕНА-ТИП необходимо соответствие первоначальной концепции: партнерство должно предоставлять доступ на рынки странам, реально заинтересованным в развитии, должно объединить существующие двусторонние соглашения о свободной торговле, свести всю совокупность отдельных соглашений в единое, обновленное целое, на которое будут опираться в торговых отношениях все государства-участники (кумулятивный процесс), а также партнерство должно стимулировать своих членов посредством особых, «выделенных» линий экономической помощи, выделяемой по ряду четких критериев.

США следует изменить правила предоставления помощи Египту. Египетское правительство не перестает надеяться, что финансирование со стороны США рано или поздно вернется на уровень до «арабской весны», и это будет своего рода знак одобрения политической обстановки в стране. Впрочем, с самого свержения Мубарака Египет демонстрировал, скорее, движение по принципу «шаг вперед, два шага назад». Даже если будут налицо существенные успехи в установлении демократии, американская помощь Египту все равно «упрется» в министерство международного сотрудничества, этакий египетский Таммани-холл[1058]. Следовательно, нужно пересмотреть способы оказания этой помощи и устранить, если возможно, помеху в лице министерства международного сотрудничества. При этом необходимо повысить прозрачность распределения помощи и ужесточить контроль за этим процессом. В нынешних обстоятельствах значительная помощь от демократических стран будет контрпродуктивной, однако Вашингтон мог бы поддерживать гражданские инициативы на территории Египта. Эти геоэкономические меры позволят внести хотя бы малый вклад в стабилизацию ситуации в Египте, что является важнейшей целью американской политики на Ближнем Востоке.

С Тунисом следует начать переговоры о свободной торговле. Это единственный оплот демократии, единственная страна, вставшая на демократический путь после событий января 2011 года. Администрация Обамы выделила более 350 миллионов долларов на переход Туниса к демократии, в основном на укрепление внутренней и внешней безопасности, развитие демократических ценностей и системы управления, а также на поддержку устойчивого экономического роста[1059]. Тунисское руководство предпринимает надлежащие шаги – ратифицировало демократическую конституцию, проводит реформы, предусмотренные соглашением с МВФ, и организует выборы[1060]. Сегодня Тунис считает заключение соглашения о свободной торговле с Соединенными Штатами главной задачей правительства. Помимо дипломатического жеста доброй воли по отношению к США, это соглашение, по меткому замечанию бывшего председателя комиссии по регламенту палаты представителей Дэвида Драйера, гарантирует проведение структурных реформ и «обеспечит ресурсами устойчивое демократическое развитие и процветание Туниса»[1061]. Хотя для самих США, если вспомнить, что численность населения Туниса всего 10 миллионов человек, экономические последствия такой сделки будут минимальными.

Далее, США должны предусмотреть региональное целевое инвестирование с привлечением средств частного сектора. Начать возможно с привычных каналов – перенаправить капитал, прежде всего излишки капитала из стран Персидского залива и Азии, на инвестиции в инфраструктуру Египта, Иордании, Туниса, Йемена и других стран с переходной экономикой на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Инвестиционный механизм должен включать три основных элемента: (1) межгосударственный целевой фонд (контролируемый третьей стороной, скажем, Всемирным банком или США), имеющий возможность привлекать государственные и частные средства; (2) проектную группу и секретариат для помощи странам региона в подаче заявок и для координации стороннего финансирования (например, от Европейского банка реконструкции и развития, Исламского банка инфраструктурного финансирования, Всемирного банка и пр.); (3) общественный форум из представителей государств-инвесторов для обсуждения региональных проблем и трудностей переходного периода, а также для содействия в определении целей, средств, квот конкретной страны и решения различных оперативных вопросов.

Этот план отличается от текущего положения дел по нескольким параметрам – в первую очередь своей ориентацией на частный сектор. В отличие от нынешнего «довильского» контекста[1062], этот план «арабоцентричен» и фокусируется на инвестициях, а не на суверенных займах; в отличие от локальных инициатив по финансированию инфраструктуры, капиталы предполагается направлять напрямую в частный сектор; самое же главное, пожалуй, состоит в том, что потенциальные инвесторы из Совета стран Персидского залива получают полноправное место за столом. В случае успеха этот план будет способствовать появлению столь необходимого местного руководства в указанных странах, что станет хотя бы частичной компенсацией за экономическую уязвимость региона.

Финансовая жизнеспособность плана зависит от поддержки со стороны стран Персидского залива, которые, надо признать, соперничают между собой за влияние на Каир. Ведущая роль Соединенных Штатов, скорее всего, будет состоять в публичном призыве к реализации такого проекта и в предложении поддержать план, обращенный к странам Персидского залива; причем следует указать на общие стратегические интересы этих стран (стабилизация как лучшая «профилактика» исламского радикализма). Еще Вашингтон должен подчеркнуть преимущества этого многостороннего плана конкретно для стран Персидского залива (например, статус основного акционера и проценты по инвестициям).

Наконец, Довильское партнерство следует сделать постоянно действующим органом, аналогом АТЭС для Ближнего Востока и Северной Африки, несмотря на нынешнюю ситуацию в регионе. АТЭС представляет собой организующий принцип экономической интеграции и ускорения внутренних реформ в Азиатско-Тихоокеанском регионе, а подобный орган в совершенно отличном (и гораздо более сложном) регионе Ближнего Востока и Северной Африки будет способствовать укреплению демократии и стимулировать экономические реформы. В частности, он позволит странам региона согласовать общую программу расширения внутрирегиональной и межрегиональной торговли. «Богорские цели» АТЭС[1063], то есть задача создания зоны свободной торговли в Тихоокеанском регионе за двадцать лет, предлагают модель для подражания[1064]. Как отметил египетский министр финансов Хани Димиан, не нужно заново изобретать принципы экономической интеграции для Ближнего Востока и Северной Африки[1065]. Чтобы подобный орган появился, требуется активная поддержка международного сообщества, которая не даст свернуть нынешние региональные экономические и политические реформы. Соединенные Штаты и другие страны должны и далее финансировать этот процесс, дабы общественные расходы стимулировали экономическое развитие региона.

Рекомендация 16

Переориентировать помощь США на следующее поколение развивающихся рынков, особенно в Латинской Америке и Африке[1066]

Государственный банк развития Китая и бразильский банк BNDES располагают кредитными портфелями, объемы которых превосходят портфель Всемирного банка. Более половины мировой помощи в развитии поступает из ЕС и из стран, входящих в ЕС, но предоставление этих средств обусловлено выполнением ряда критериев[1067]. Канада также активно выделяет помощь и предлагает инвестиции странам, обладающим полезными ископаемыми, которые интересуют канадские фирмы; речь о Монголии, Перу, Боливии, Гане и даже об истерзанной конфликтами Демократической Республике Конго. Некоторые аналитики видят здесь растрату корпоративного капитала, другие рассуждают о неприкрытой меркантильности. Так или иначе, Канада преследует свои цели[1068].

США следует отреагировать на этот тренд следующим образом:

– Изучить возможности присоединения Канады и Соединенных Штатов к Тихоокеанскому альянсу. Это коалиция, куда входят Чили, Колумбия, Мексика и Перу, ратующая за свободную торговлю и открытую экономику[1069]. Имея сегодня статус наблюдателя, США должны добиваться полного членства в альянсе и расширять сотрудничество с его членами[1070].

– Инициировать новый план для Центральной Америки. Цель этого плана состоит в повышении безопасности, улучшении управления и содействии экономическому развитию региона при поддержке Мексики, Колумбии, Панамы и Канады[1071]. Кроме того, США следует искать способы преодоления сложностей во взаимодействии с региональными правительствами в рамках этой инициативы, устраняя при необходимости причины и следствия слабого управления и фокусируя общественные ожидания.

– Создать структуру финансирования развития. Американская структура по финансированию развития поможет противостоять распространению влияния развивающихся стран на Африку, Центральную Азию и Латинскую Америку и значительно улучшит перспективы США – обеспечивая при этом регулярные ежегодные поступления в казну Соединенных Штатов. Лидеры американского бизнеса постоянно говорят о том, что США уже давно не имеют внятной стратегии конкурирования с Китаем на этих и на прочих развивающихся рынках. Упомянутые рынки сулят высокий доход от инвестиций, открывают доступ к природным ресурсам и предлагают возможности по углублению отношений со стратегически важными странами[1072]. Вышеназванная финансовая структура обеспечит государственную поддержку американским компаниям, работающим за рубежом, и покажет, что правительство США не сидит сложа руки, пока китайские и российские государственные предприятия захватывают контроль над стратегически важными рынками (эта тенденция грозит геополитическим интересам Америки в указанных регионах).

Поскольку государственная помощь неуклонно сокращается (упала с 70 до 13 процентов от бюджета развития только за последнее десятилетие), достижение поставленных целей потребует дополнительных инвестиций со стороны частного сектора. В настоящее время лишь небольшая доля ежегодно выделяемых средств на поддержку развития предусматривает привлечение частных капиталов. Корпорация зарубежных частных инвестиций (КЗЧИ), государственный орган по управлению частными инвестициями, вложил в 2014 году 2,58 миллиарда долларов и вернул налогоплательщикам 269 миллионов долларов (при чистом ресурсе, за вычетом чистого расхода, 56 миллиардов долларов)[1073]. Менее масштабные, разрозненные частные инициативы контролируются Агентством по международному развитию (через кредитный департамент), Агентством по торговле и развитию, корпорацией «Миллениум челлендж»[1074], Государственным департаментом и Экспортно-импортным банком. Несмотря на все эти усилия, правительство США не располагает всеобъемлющим набором инвестиционных инструментов (с распределением долей, долговыми и прочими продуктами), необходимым для привлечения частных инвестиций на сложные и рискованные рынки.

Благодаря этому США стоят особняком среди своих коллег по G7. Европейские и азиатские финансовые учреждения, например, голландская FMO, японский Банк международного сотрудничества и немецкий банк развития KFW, наряду с международными организациями наподобие Международной финансовой корпорации (кредитный орган Всемирного банка для частного сектора), являются лидерами в области привлечения частных инвестиций и предлагают широкий выбор финансовых инструментов, в том числе долевое участие. Они также вкладывают значительную часть своих ресурсов в бизнес, принадлежащий местным владельцам в развивающихся странах, при условии, что эти инвестиции предназначены для стимулирования развития (по сравнению, КЗЧИ ограничена в финансировании долгов и обязана привлекать американские компании к любой планируемой инвестиции).

Китай увеличил прямые иностранные инвестиции в страны с низким уровнем дохода (преимущественно в Африке) примерно в двадцать раз с 2003 по 2009 год. Эти финансовые потоки быстро сделались инструментами Пекина по реализации геополитики и распространению влияния. Банк БРИКС и Азиатский банк инфраструктурных инвестиций способны превзойти в расходах Всемирный банк и прочие региональные банки развития, вследствие чего имеют возможность вытеснять «проамериканские» многосторонние инвестиции и подрывать влияние США в частном и государственном секторах.

КЗЧИ видится наиболее привлекательной и эффективной организацией, на основе которой можно учредить неоднократно упоминавшуюся новую американскую финансовую структуру развития. Потребуется внести ряд изменений в правила корпорации, допустить долевое участие, а также использование методов распределения рисков, разрешить инвестиции фактически в любые компании, поддерживающие развитие, и в местные бизнесы в приоритетных странах-партнерах (которые будут отбираться и по геополитическим соображениям), создать одно или несколько новых финансовых «окон», непосредственно связанных с развитием (такие проекты должны иметь общие цели развития и общие финансовые показатели), получить одобрение конгресса на инвестиционный бюджет на постоянной и многолетней основе (сегодня бюджет обсуждается ежегодно) и объединить силы и соответствующие ресурсы других ведомств, чтобы корпорация могла предлагать полный набор финансовых продуктов, избегая межведомственной конкуренции, дублирования функций и упреков в неэффективности расходов.

– Модернизация инструментов проецирования силы на основе двух наших величайших национальных достояний: технологий и предпринимательства. В эпоху беспрецедентного уровня безработицы среди молодежи американское предпринимательство как геоэкономический инструмент остается недооцененным. Нужно забыть о нынешнем, во многом тактическом подходе, и постараться применять технологии и предпринимательство как полноценные инструменты дипломатического арсенала. Один из возможных вариантов – сотрудничество с «Венчур фор Америка» для запуска инициативы в глобальном масштабе. Эта программа, по образцу «Тич фор Америка»[1075], набирает и обучает лучших выпускников колледжей, которые проводят два года в «окопах» сферы развития; предполагается, что эти выпускники впоследствии станут предпринимателями[1076].

– Введение превентивных контрактных санкций. Вашингтон должен модернизировать давно известную концепцию «одиозного долга»[1077], предусмотреть практическое применение нового типа санкций, так называемых превентивных санкций, которые позволят полагаться на силу кредитных рынков в борьбе с жестокими клептократическими режимами. Идея заключается в том, чтобы прописывать в контрактах условие неисполнимости после даты заключения соглашения[1078]. Применительно, скажем, к режиму Асада в Сирии или режиму Каддафи в Ливии США смогут, таким образом, признать любые коммерческие контракты, подписанные после указанной даты, не подлежащими исполнению на территории действия американских законов. В идеале остальные крупные финансовые центры (Великобритания, Сингапур и Гонконг, пожалуй, из них самые важные) последуют этому примеру. В результате режимам, подпавшим под санкции, придется платить за кредиты намного больше.

– Публикация свидетельств, на основании которых администрация США и конгресс выносят решение о санкциях. Когда указанные свидетельства предоставляются конгрессу, они обычно не объявляются секретными. Почему бы не сделать следующий шаг и не делиться этой информацией с общественностью в ряде случаев? Даже угроза подобной публикации может оказать сдерживающее воздействие на коррумпированных лидеров и стать информационным оружием против президента Путина и других мировых руководителей, склонных манипулировать общественным мнением.

Рекомендация 17

Уточнить правила применения геоэкономических методов

Нынешняя система прогибается под давлением новых сил, появления которых не предполагали существующие правила и институты – это и возрождение государственного капитализма, и целый ряд рыночных ограничений, куда более опасных, чем тарифы. Международное торговое право существенно ослабило тарифные преграды между крупнейшими экономиками, и страны мира начали прибегать к антирыночным практикам, которые в значительной степени «иммунны» к действующим правилам (валютные манипуляции, локальные инновационные политики, сознательное игнорирование прав интеллектуальной собственности и нарушение режимов регулирования). Чем больше общественность в США и по всему миру узнает об этих новых преградах, тем слабее становится внутренняя поддержка стабильной свободной торговли и зарубежных инвестиций, вследствие чего возникают очевидные препятствия на пути Америки к формулированию правил мировой конкуренции.

Генеральное соглашение по тарифам и торговле и Всемирная торговая организация в свое время предложили способ избавиться от проблемы тарифов, а сегодня Соединенные Штаты должны найти способы борьбы с наиболее выраженными формами современного протекционизма, тем паче что такие формы используются для геоэкономического принуждения. Завершение первого раунда переговоров по ТТП и заключение полноценного соглашения о ТТИП станут реальными шагами в нужном направлении, но это лишь приближение к глобальному ответу на подобные вызовы[1079].

Такой глобальный ответ потребует нескольких кардинальных изменений. Во-первых, Соединенные Штаты должны выйти за пределы нынешней торгово-инвестиционной среды, принять расширенный геоэкономический подход, который опирается на весь комплекс условий конкуренции как на организующий принцип и предусматривает применение международного антимонопольного законодательства, валютных практик и регуляторной политики (в том числе финансового регулирования и норм управления данными), а также меркантилистской политики в области налогообложения, например, налога на добавленную стоимость и налоговых льгот для экспортеров. Важнейшим фактором в выводе американского производства за рубеж и создании там миллионов рабочих мест, скажут многие экономисты, были пакеты финансовых стимулов, которые Китай и другие страны предлагали транснациональным компаниям, чтобы побудить их к переезду[1080]. Кто-то упомянет китайские налоговые льготы для экспортеров, которые в 2010 году обошлись Китаю в 20 процентов от годовых государственных расходов. Нынешние торгово-инвестиционные правила попросту не учитывают эти реалии и потому категорически не соответствуют геополитическим целям Америки.

Проблема не только в устаревшем и неполном своде правил, но и в том, каким образом США добиваются их исполнения. В мире конкурирующих глобальных поставок и совокупных потоков капитала правила торговли, которые сфокусированы на тарифах, национальных условиях и режимах наибольшего благоприятствования, совершенно устарели – и позволяют некоторым странам оказывать давление на несговорчивых соседей посредством геоэкономики. Эти порочные практики заразны, и там, где они используются или хотя бы обсуждаются, правительство испытывает соблазн прибегнуть к подобным методам, внося по необходимости незначительные изменения.

Рекомендация 18

Если Америка хочет эффективно использовать свой геоэкономический потенциал, ей понадобятся надлежащие бюрократические структуры и сигналы, многие из которых могут исходить только из Белого дома

Движение в обозначенном направлении потребует упорных и решительных действий от сменяющих друг друга американских администраций, способных избавить Вашингтон от привычки полагаться на военно-политические методы в ущерб геоэкономическим инструментам, особенно когда речь заходит о дипломатическом влиянии США и о распределении времени и сил руководства страны.

Внешняя политика США была и останется пропагандистской. Причина того, что геоэкономический подход не получал достаточного внимания в последние десятилетия, проста: нет ни одной организационно-бюрократической структуры, которая отстаивала бы этот подход. В рамках существующей системы имеются два подразделения администрации, которые отвечают за координацию международной экономической политики США: Международный экономический директорат при Совете по национальной безопасности (СНБ), где, как правило, трудятся люди с опытом инвестиционного банкинга и управления финансами (часто проработавшие много лет в министерстве финансов или МВФ), и Национальный экономический совет (НЭС), курирующий внутренние и международные «профильные» вопросы. Последний, особенно в президентство Обамы, предпочитает избегать международных дел – отчасти чтобы избежать дублирования функций СНБ, а отчасти из-за обилия внутренних проблем.

Нужна новая административная структура, перед которой следует поставить задачу донести до политиков и общества значимость геоэкономики и, как отмечалось выше, обеспечить согласование внутренней и внешней политики США. Действуя при Совете национальной безопасности, эта структура будет набирать кадры (в приблизительно равной пропорции) из Государственного департамента, национальной разведывательной службы, министерств обороны, финансов и торговли, а также из управления торгового представителя. Она заменит собой нынешний Международный экономический директорат. Новая структура должна взять на себя две важнейшие обязанности. Во-первых, она должна выявлять случаи геоэкономического принуждения по всему миру и координировать международные ответные меры, если национальные интересы США оказываются под угрозой. Во-вторых, она должна превратить геоэкономику в эффективный инструмент американской внешней политики – с тем, чтобы восстановить утраченный баланс и лишить военно-политический подход того преобладания, которое наблюдалось последние три десятилетия. Там, где неизбежно будут возникать конфликты между сугубо экономическими и геополитическими интересами, этой новой структуре не следует закрывать на них глаза; наоборот, она должна получить полномочия по внедрению геоэкономики в межведомственное взаимодействие (при этом сугубо экономические интересы будут в зоне ответственности экономических ведомств). Между тем на НЭС нужно возложить обязанности по координации международной экономической политики, чтобы заполнить пустоту в решении более простых международных экономических задач.

Кроме того, необходимо сделать так, чтобы руководство страны научилось правильно расставлять приоритеты между важным и срочным. Имеется бесчисленное множество мелких, рутинных процессов (планирование рабочих поездок, прохождение управляющего сигнала по инстанциям, выполнение конкретных задач наподобие телефонных звонков зарубежным коллегам, совещания в конгрессе и т. д.), которые осуществляются едва ли не в автоматическом режиме, зачастую с мощным кумулятивным эффектом. Нужна президентская директива, чтобы распространить геоэкономический подход на все этапы разработки политики и чтобы сберечь время и силы руководства страны при реализации геоэкономических стратегий.

Наконец, исполнительной власти следует научиться правильно оценивать ситуацию в сфере национальной безопасности (например, учитывать те сложности с государственными предприятиями, о которых говорилось выше) и правильно руководить взаимодействием структур внешней и внутренней политики по вопросам, нередко чреватым важными внутриполитическими последствиями и потому подлежащим рассмотрению конгресса. Использование валюты в качестве торгового инструмента и поиск способов экономического давления на Иран помимо санкций – вот примеры подобных действий, которые, учитывая все компромиссы и столкновение интересов, в том числе национальной безопасности, под силу организовать только Белому дому.

Рекомендация 19

Принять новые правила взаимодействия с конгрессом

Одна из причин, по которой американские официальные лица столь охотно одобряют силовые меры для решения проблем внешней политики, заключается в том, что, как ни парадоксально, для политических институтов США силовые решения проще геоэкономических альтернатив. Военные интервенции, как в Ливии, не требуют одобрения конгресса, а едва какая-то страна становится театром военных действий, средства начинают поступать из различных источников, как правило, многократно превышая суммы, каковые эта страна могла ожидать в отсутствие американских войск. Благодаря указу о применении военной силы от 2001 года, продолжающему действовать до сих пор, исполнительная власть не запрашивала согласие конгресса на текущие военные антитеррористические операции в Пакистане и Йемене, например. Для сравнения вспомним многолетние и во многом провалившиеся переговоры между администрацией Обамы и конгрессом о выделении 1 миллиарда долларов Египту, хотя президент Обама в мае 2011 года назвал это решение принципиальным ответом США на демократическое восстание. Источники финансирования для стран, которые рассматриваются как зона действий войск США, тоже гораздо более многочисленны, нежели для стран, где войска отсутствуют, даже если эти страны имеют важное стратегическое значение. С началом кризиса на Украине весной 2014 года лишь ценой огромных усилий, после нескольких недель обсуждения, конгресс разрешил Государственному департаменту предоставить из своего фонда финансирования зарубежных операций (целевого фонда для Ирака, Пакистана и Афганистана) кредитные гарантии Украине после отстранения от власти президента Януковича[1081].

Даже в сфере санкций, где налицо, пожалуй, наивысший уровень сотрудничества между исполнительной властью и конгрессом, последний нередко оказывается тем ограничителем, который лишает творцов внешней политики пространства для маневра. Многие комментаторы отмечают, что на переговорах 2013–2014 годов с Ираном представителям администрация не хватало полномочий для того, чтобы отменить некоторые, наиболее суровые санкции, утвержденные конгрессом, и потому американская сторона на переговорах добилась меньшего, чем могла бы. Политикам и законодателям нужно принять новый подход, нацеленный на максимальное доверие в введении и в снятии санкций[1082].

За пределами санкций ситуация гораздо хуже. Бюджет экономической помощи продолжает сокращаться. Судьба ТТП и ТТИП будет решаться именно в конгрессе. Страны G20 выдвинули США требование реализовать на практике изменения, согласованные в 2010 году, по голосованию и операциям Международного валютного фонда[1083]. Добавим сюда отказ конгресса возобновить лицензию Экспортно-импортного банка и одобрить деятельность КЗЧИ – картина вырисовывается удручающая. Можно сказать, что конгресс США часто выступает серьезным препятствием на пути последовательной и всеобъемлющей реализации американской геоэкономической стратегии.

Рекомендация 20

Увеличить преподавание геоэкономики в университетах

Чтобы освоить навыки, необходимые в долгосрочной перспективе для реализации этой амбициозной геоэкономической повестки, академическая подготовка должна выйти далеко за узкие дисциплинарные границы. Университеты должны использовать междисциплинарный подход, а научные фонды – финансировать преподавание[1084].

Политические рекомендации, содержащиеся в этой главе, буде их удастся реализовать в полной мере, сделают США важным геоэкономическим игроком на международной арене. Они позволят Америке должным образом реагировать на геоэкономическое принуждение, применяемое авторитарными режимами в странах Азии и Европы против своих соседей. Они дадут индустриальным демократиям новые инструменты распространения влияния в региональных и мировых масштабах. Еще они укрепят систему американских альянсов и тем самым будут содействовать сохранению текущего регионального и глобального баланса сил. Но эти меры, конечно, не получится применить в один день, а во многих случаях – даже через год или два. Они требуют принципиального пересмотра внешней политики США, в том числе роли президента, и осознания конгрессом того факта, что геоэкономические инструменты нередко служат национальным интересам Соединенных Штатов. Подробнее об этом см. следующую главу.

Глава десятая

Геоэкономика, большая стратегия США и американские национальные интересы

Никогда не позволяйте другим определять повестку дня.

Джеймс Бейкер, бывший госсекретарь США

Соединенным Штатам предстоит выживать в нестабильном, сложном и зачастую опасном мире на протяжении десятилетий, и потому встает вопрос, какой должна быть их внешняя политика. Какие цели должны стать приоритетными в международных отношениях, какие стратегии и инструменты следует разрабатывать и применять в эпоху ограниченных ресурсов для достижения этих целей? Способны ли Соединенные Штаты, перефразируя бывшего госсекретаря Уоррена Кристофера, избежать движения от кризиса к кризису? Арнольд Тойнби справедливо заметил, что великие нации не гибнут по чьей-то воле, а совершают самоубийство.

После Пёрл-Харбора Рузвельт и Черчилль выработали большую стратегию ведения войны: сначала победить Германию, затем Японию. Определенность этой стратегии – четкая формулировка целей, способов и средств, ресурсов и инструментов, приоритетов и долгосрочных результатов – была очевидна всем, кто жаждал поражения стран Оси, и эта стратегия осуществлялась (с ежедневными тактическими корректировками) до конца войны. Важно указать, что США вышли из этого конфликта значительно сильнее и влиятельнее, чем были в его начале; налицо базовая характеристика успешной стратегии и, возможно, лучшее доказательство того, что у нынешней Америки такой стратегии нет.

Идеи, содержавшиеся в экономической программе 2011 года, представленной государственным секретарем Хиллари Клинтон, ознаменовали собой первые шаги в этом направлении[1085]. Клинтон заявила: «Наши международные отношения и экономическая политика связаны неразрывно. Сегодня нашей важнейшей задачей является не военное сдерживание единственного противника, а утверждение нашего глобального лидерства в период, когда власть все чаще оценивается и реализуется экономически»[1086]. Джордж Шульц и Джеймс Бейкер, оба бывшие государственные секретари и министры финансов США, наверняка поддержали бы такую концепцию и такую постановку политических целей.

Опираясь на предложенное видение, Клинтон обозначила четыре основные направления деятельности: обновление внешнеполитических приоритетов США с большим акцентом на экономику; экономическое реагирование на стратегические вызовы; активизация коммерческой дипломатии (или «дипломатии рабочих мест») для стимулирования американского экспорта, открытия новых рынков и обеспечения конкурентоспособности американских компаний; развитие дипломатического потенциала США для выполнения этой грандиозной программы[1087].

Пока Клинтон занимала свой пост, ей удалось добиться некоторого прогресса. Будучи убежденной сторонницей торгового соглашения с Европой, она приводила откровенно геоэкономические аргументы в пользу такого договора и, в сотрудничестве с администрацией Обамы, готовила соглашение, принципиально отличное от предыдущих торговых соглашений; предполагалось, что новый договор, среди прочего, будет учитывать стратегические аспекты трансатлантических отношений. Комментируя события «арабской весны», госсекретарь Клинтон отметила, что для достижения успеха политическое пробуждение Ближнего Востока должно повлечь за собой экономическое пробуждение, и во многом благодаря ее усилиям был одобрен первый пакет государственной финансовой помощи региону (о котором президент Обама сообщил в мае 2011 года) в размере 4 миллиардов долларов – в том числе зачет миллиардного долга Египту. Что, пожалуй, важнее всего, именно Клинтон и ее сотрудники разработали концепцию «разворота к Азии», которая (это отнюдь не совпадение) была представлена публике в ту же неделю в октябре 2011 года, когда госсекретарь озвучила свою экономическую программу. Вдобавок Клинтон настаивала на более жестких санкциях в отношении Ирана, чем следовало из предложений скептически настроенных прочих ведомств.

Кроме того, Государственный департамент в последние несколько лет приобрел полезный новый опыт, отчасти за счет создания дополнительных структур (в том числе офиса главного экономиста и бюро по энергетическим и природным ресурсам), а отчасти за счет внутренних программ повышения квалификации. Разработаны новые коммуникационные инструменты для специалистов по экономике, позволяющие яснее представлять те проблемы (роль государственных предприятий, например, или китайское влияние на Латинскую Америку), которые способны оказать негативное воздействие на национальные интересы США. Постепенно внедряется практика коммерческой дипломатии и предъявляются соответствующие требования к деятельности руководителей департамента. После оценки системы поощрений и карьерных возможностей для сотрудников среднего и старшего звена в экономическом блоке были разработаны новые экономические критерии стимулирования, предусматривающие присутствие экономики в стратегической повестке Америки.

Однако при всей несомненной полезности перечисленных шагов этих усилий пока явно недостаточно. В 2013 году Роберт Зеллик писал, что «администрация время от времени рассуждает на интересующие нас темы. Но ведет она себя удивительно пассивно, как если бы сомневалась в своем выборе. Одних только рассуждений здесь мало»[1088]. Безусловно, Зеллик прав. Никакому министерству, пускай оно сколь угодно заинтересовано в возрождении геоэкономики в качестве инструмента внешней политики США, не добиться успеха в одиночку. Учитывая разнообразие компетенций различных ведомств, этот «поход» должен возглавить Белый дом. Только президент в состоянии «навязать» свое видение, основанное на наблюдениях и анализе творцов политики США и всех прочих, кто призывает к превращению геоэкономики в эффективный внешнеполитический метод. Но действия администрации Обамы в Египте, Сирии и на Украине, «разворот к Азии», ТТП и ТТИП – все говорит о том, что политика США возвращается, так сказать, к старым привычкам[1089].

На протяжении четырех десятилетий холодной войны стратегическая элита США, равно демократическая и республиканская, а также американская общественность в целом принимали большую стратегию Вашингтона. Джордж Кеннан обрисовал концепцию сдерживания в своей статье 1947 года в «Форин эффер», подписанной псевдонимом «Х», и рекомендовал США такой подход, который препятствовал бы проникновению Советов на западные территории, защищал бы национальные интересы и интересы Запада и помешал бы Москве утвердить «злокозненный» международный порядок; кроме того, в статье говорилось, что внутренние противоречия советской империи в конечном счете приведут ее к гибели. Сложно вообразить более четкую большую стратегию США – или ту, которая больше была обречена на успех, поскольку СССР распался в 1991 году.

Но нужно подчеркнуть, что эта американская большая стратегия зависела от американских же военных инструментов и от НАТО (ядерное оружие, военный потенциал сдерживания, контроль над вооружениями). Экономические вопросы стали рассматриваться в контексте большой стратегии США только вследствие тезиса, что Америка с крепкой экономикой способна проводить силовую, даже агрессивную, и эффективную политику безопасности за рубежом.

Примечательно, что западная стратегия в отношении Советского Союза практически не содержала геоэкономических мер в годы после инцидента в Тонкинском заливе[1090] и последующего вмешательства Америки в войну во Вьетнаме. Не считая санкций, время от времени вводившихся против Москвы (например, эмбарго на поставки пшеницы из-за советского вторжения в Афганистан и строгого запрета на передачу технологий), Вашингтон вплоть до падения Берлинской стены был озабочен исключительно военным превосходством над противником (или военным же паритетом).

В итоге грандиозная победа Запада в американо-советском противостоянии, достигнутая благодаря стратегии геополитической агрессии Рональда Рейгана и дипломатическим талантам Джорджа Буша-старшего, опиралась больше на военно-политические, чем на геоэкономические инструменты, и это обернулось рядом последствий в годы после распада Советского Союза.

С 1990-х годов Соединенные Штаты вели, без особого успеха, поиски новой большой стратегии, которая соответствовала бы новой эпохе. Возможно, такая стратегия рано или поздно отыскалась бы сама собой, но случились нападения «Аль-Каиды» 11 сентября 2001 года на Нью-Йорк и Вашингтон, за которыми последовала десятилетняя война в Афганистане и Ираке. Можно лишь догадываться. На деле же произошло вот что: как и в ходе Второй мировой войны, холодной войны, корейской войны, войны во Вьетнаме, балканской войны и операции «Буря в пустыне», администрация США и конгресс сосредоточились на военных инструментах, чтобы уничтожить террористическую организацию «Аль-Каида» и чтобы победить в двух крупных международных конфликтах. Споры по вопросам национальной безопасности в Вашингтоне касались размера и отдельных статей военного бюджета, в том числе противоракетной обороны, тактических возможностей и военных стратегий, а также велись вокруг представления об успешности кампаний в Ираке и Афганистане. Такое военизированное мышление стояло и за нападением США и НАТО на Ливию, спровоцировало общественную дискуссию по поводу того, должны ли Соединенные Штаты использовать силу, чтобы изменить баланс сил в Сирии и одолеть ИГИЛ, и, разумеется, определило шаги США в стремлении остановить иранскую ядерную программу.

Если не учитывать экономических санкций против Ирана, поистине поразительно, сколь редко общественное мнение Соединенных Штатов, страны с крупнейшей и самой мощной экономикой в мире, вспоминает об экономических инструментах как средстве достижения геополитических целей. Когда администрация и конгресс сталкиваются с подобными геоэкономическими возможностями, будь то экономическая помощь Египту и Иордании или переговоры по ТТП и ТТИП, все сводится к бюрократическим разногласиям внутри администрации, сопротивлению конгресса, не слишком осведомленного о потенциале этих геоэкономических инструментов, и проблемам внутренней политики США.

После событий 9/11 США оказались в окружении множества международных проблем: это и возвышение Китая, и возрождение российской политики, систематической дестабилизации Евразии и всего мира, и хаос на Ближнем Востоке, и сохраняющаяся угроза терроризма в сочетании с угрозой применения оружия массового уничтожения. Здравомыслящие политики – редкость в любую эпоху, а потому, вероятно, США следует вернуться к основному ориентиру своей внешней политики – отстаиванию американских национальных интересов в качестве основы большой стратегии – и вспомнить о том, что геоэкономические инструменты, применявшиеся ранее и охарактеризованные в данной книге, способны помочь в решении этой задачи[1091].

Жизненно важные национальные интересы

Под жизненно важными национальными интересами подразумеваются условия, необходимые для безопасной жизни, сохранения и укрепления американского благополучия и свобод. Перечислим эти интересы США: (1) предотвращение применения оружия массового уничтожения, крупных террористических атак и кибератак на Америку; (2) поддержание мирового баланса сил, в том числе через систему альянсов, и предотвращение появления гегемона-конкурента в Евразии; (3) обеспечение выживания американских союзников и активного их сотрудничества с США в становлении международного либерального порядка, основанного на демократических ценностях и главенстве закона и сулящего процветание Соединенным Штатам; (4) предотвращение возникновения враждебных государств или стран-«изгоев» у американских границ; (5) обеспечение жизнеспособности и стабильности основных мировых систем (торговля, финансовые рынки, энергоресурсы, окружающая среда).

Чрезвычайно важные национальные интересы

Чрезвычайно важные национальные интересы представляют собой условия, которые, если они не выполняются, наносят серьезный ущерб, но не ставят под угрозу способность правительства США гарантировать безопасность, свободу и процветание американской нации.

Эти интересы США таковы: (1) предотвращение и уменьшение вероятности применения ядерного, биологического и химического оружия в любом регионе мира; (2) предотвращение распространения оружия массового уничтожения и систем его доставки; (3) содействие утверждению международных правовых норм и механизмов по урегулированию конфликтов мирным путем; (4) содействие благополучию американских союзников и друзей и защита их от внешней агрессии; (5) развитие демократии, процветания и стабильности в Западном полушарии; (6) предотвращение и (если это возможно, за умеренную цену) прекращение крупных конфликтов в стратегически важных регионах; (7) обеспечение лидерства в ключевых военных и прочих стратегически значимых технологиях, прежде всего в информационной сфере; (8) предотвращение геноцида.

Американское военное превосходство будет иметь принципиальное значение в отстаивании наших национальных интересов. Что касается международной дипломатии, Соединенные Штаты, по выражению бывшего госсекретаря Мадлен Олбрайт, являются здесь «незаменимой нацией». При этом геоэкономические инструменты, о которых столько говорилось на этих страницах, видятся особенно актуальными применительно к каждому из перечисленных жизненно и чрезвычайно важных американских национальных интересов.

Проблема нынешней Америки в том, что, после многих десятилетий внимания к силовой составляющей американской внешней политики, Вашингтон инстинктивно тяготеет к использованию военно-политических инструментов, даже когда они частично или полностью неприменимы к конкретным внешним вызовам.

Как мы подробно постарались показать выше, Китай, по нашему мнению, стремится реализовывать большую стратегию, которая должна покончить с лидерством США в Азии и изменить баланс сил в этом обширном и важном регионе. Пускай Китайская Народная Республика осуществляет амбициозную программу военной модернизации, в ходе реализации этой стратегии в обозримом будущем она станет полагаться в первую очередь на геоэкономические, а не на военные инструменты.

Экономическая сила азиатских союзников Америки и Индии будет ключевым показателем их способности противостоять китайскому экономическому принуждению и тем фактором, который позволит сохранить текущий баланс сил в Азии.

Стабильный и единый Египет будет проводником национальных интересов США на Ближнем Востоке. Опять-таки, американская военная мощь мало чем может помочь Египту в преодолении нынешних колоссальных экономических проблем.

Жесткие международные экономические санкции в конечном счете заставили Иран сесть за стол переговоров и подписать соглашение – вот классический образец эффективного использования геоэкономических инструментов.

Будущее Иордании (которое зависит в значительной степени от жизнеспособности ее экономики) станет важнейшим условием мира и стабильности на Ближнем Востоке.

Путинская Россия, похоже, предпринимает попытки воссоздать времена СССР и восстановить свое господство над ближайшими соседями и даже над отдаленными регионами, о чем свидетельствует военное вмешательство в сирийский конфликт. Союзники по НАТО в Восточной Европе в этой ситуации настаивают на гарантиях военного присутствия США и должного проецирования силы, однако будущее Украины, Грузии, Азербайджана и стран Центральной Азии определится вовсе не военными возможностями Америки. Единственная надежда Украины в противостоянии подрывной политике Москвы заключается в стабилизации экономики, что, в свою очередь, почти целиком зависит от применения Америкой и Европой геоэкономических инструментов – торговли, кредитов, грантов и помощи международных финансовых институтов.

Если экономические проблемы Мексики приведут к глубокому и затяжному кризису на наших южных границах, Соединенным Штатам, несомненно, придется во многом отказаться от участия в ряде международных миссий и от исполнения ряда своих обязательств.

В годы Второй мировой войны, на протяжении почти всей холодной войны и после нее, а также сразу после событий 9/11 военно-политические инструменты совершенно обоснованно становились основными средствами внешней политики США. Ведь именно военное могущество Америки помогло победить Германию и Японию, объединило и сохранило НАТО, обеспечило японо-американский союз, сумело сдержать СССР и ликвидировало большую часть руководства «Аль-Каиды». Но в предстоящие годы американская военная мощь никак не облегчит экономическое давление Китая на страны Азии, не поможет спасти Египет, не обеспечит независимость Украины от Москвы и не позволит Мексике сделаться стабильной современной демократией.

Либо США начнут использовать свой геоэкономический потенциал куда более решительно и умело, либо американские национальные интересы все чаще будут оказываться под угрозой. Внутренняя экономическая сила США в предстоящие десятилетия должна становиться актуальнее для отстаивания американских национальных интересов и для выявления международных угроз и возможностей, чем наполнение колоссального оборонного бюджета (хоть последний, безусловно, важен для глобальных целей США). Если вспомнить слова Мао, международные власть и влияние, необходимые для процветания Америки и склонения баланса сил в ее пользу, должны проистекать не только из числа штыков, но и из силы и геополитического измерения американской экономики. Осознают ли администрации и конгресс эту потребность, признают ли они и примут ли эту несомненную реальность и значимость геоэкономической повестки дня – таков важнейший вопрос американской большой стратегии наших дней.

Примечания

1

Здесь требуется уточнение. Конечно, на протяжении большей части минувшего столетия Соединенные Штаты использовали геоэкономическую политику на уровне большой стратегии, осуществляя инвестиции, поддерживая свободную торговлю и основанный на правилах международный порядок. Эти действия в долгосрочной перспективе гарантировали процветание, торжество демократического плюрализма и благополучие международной системы, следовательно, делали мир геополитически более безопасным для Америки и служили национальным интересам США. Тем не менее «риторическая» («на словах») приверженность Америки этим действиям существенно расходилась с практикой оперативного применения Вашингтоном экономических инструментов для решения текущих геополитических проблем, будь то возвышение Китая, украинский экономический кризис, неоимпериалистические амбиции России, крах экономики Египта и так далее. Как поясняется в главе 7, мы не ставим под сомнение значимость основанного на правилах порядка, но наблюдаем мало признаков того, что администрация США в самом деле считает усилия по его поддержанию частью согласованной и «систематизированной» геоэкономической политики.

2

Terminal High Altitude Area Defense, противоракетный комплекс подвижного наземного базирования для высотного заатмосферного перехвата ракет средней дальности. – Здесь и далее примеч. ред.

3

Политика «Act East» (букв. «Действуй на Востоке») была предложена Национально-демократическим альянсом Индии и его руководителем, премьер-министром страны Н. Моди, в 2014 г. Эта политика считается развитием идей, заложенных в инициативу 1990-х годов «Смотри на Восток» и подразумевавших укрепление сотрудничества Индии со странами АСЕАН. Новая политика призвана распространить влияние Индии за пределы территорий АСЕАН, на всю зону национальных интересов страны – от Корейского полуострова до Австралии и Океании. См. Саджанхар А. Политика Индии «Act East» – проблемы и возможности // Современные глобальные вызовы и национальные интересы: XVI Международные Лихачевские научные чтения, 19–21 мая 2016 г. СПб.: СПбГУП, 2016. С. 217–220.

4

Leslie H. Gelb, «GDP Now Matters More than Force», Foreign Affairs, November/December 2010, 35.

5

Michael Mandelbaum, The Road to Global Prosperity (New York: Simon and Schuster, 2014), xvi – xvii.

6

David Baldwin, Economic Statecraft (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1985), 58–59.

7

Ibid.

8

Фрэнсис Фукуяма впервые заговорил о «конце истории» в 1989 году; он заявил, что имеется позитивное движение текущей истории, о чем свидетельствует крах авторитарных (правых и левых) режимов, на смену которым приходят либеральные правительства. В более поздней статье о «будущем истории» он признавал, что несколько поспешил с выводами. См. «The End of History», National Interest, Summer 1989, and «The Future of History», Foreign Affairs, January/February 2012.

9

Бывший госсекретарь Хиллари Клинтон озвучила сходные соображения, представляя свою программу экономического государственного управления; имеются в виду речь об экономическом государственном управлении, произнесенная на заседании Экономического клуба Нью-Йорка 14 октября 2011 года, и речь о перспективах такого экономического управления, произнесенная в сингапурском университете управления 17 ноября 2012 года. Эти предложения с высокой трибуны поддержали многие комментаторы, среди которых выделим Лесли Гелба («ВВП сейчас важнее армии»), Роберта Зеллика («Экономика и безопасность в американской внешней политике: назад в будущее?», речь, произнесенная в Гарвардской школе имени Джона Ф. Кеннеди 2 октября 2012 года), и Ричарда Хаасса (книга «Внешняя политика начинается дома»).

10

Clinton, «Delivering on the Promise of Economic Statecraft».

11

«Экономическое государственное управление» (1985) Дэвида Болдуина и «Экономическое государственное управление для выживания» (2001) Алана Добсона – два позитивных исключения на фоне дефицита внимания к экономическим методам управления государством. Оба автора оплакивают упомянутое невнимание, а в последующие годы литература по международной политической экономии сделалась еще более теоретической и куда менее релевантной с точки зрения вопросов, как, почему и с какой целью государства используют экономические инструменты в геополитических проектах.

12

См., например, Kim Holmes, Rebound: Getting America Back to Great (Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2013) and Haass, Foreign Policy Begins at Home.

13

См. Mandelbaum, The Road to Global Prosperity, and Francis J. Gavin, Gold, Dollars, and Power: The Politics of International Monetary Relations, 1958–1971 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2004).

14

Jonathan Kirshner, «Political Economy in Security Studies after the Cold War», Department of Government, Cornell University, April 1997.

15

См., например, Richard N. Cooper, «Economic Aspects of the Cold War, 1962–1975», February 2008, available at http://scholar.harvard.edu/ les/cooper / les/chcw.rev-2.pdf.

16

Gelb, «GDP Now Matters More than Force».

17

Разумеется, Кипр внес собственный вклад (посредством неразумных инвестиционных решений) в провоцирование банковского кризиса 2013 года, активно скупая в том числе долговые обязательства Греции. Кроме того, привлекательно низкие налоговые ставки Кипра во многом объясняют популярность острова в качестве офшорной «гавани» для российских вкладчиков. Но многие российские олигархи и богатые инвесторы использовали Кипр в качестве «укрытия», позволявшего избежать не только налогообложения, но и «политических рисков», и полагались на сравнительно надежную судебную систему Кипра в разрешении споров. Чистый отток капитала из России составил 56 миллиардов долларов в 2012 году, в тот самый год, когда Владимир Путин вернулся на пост президента РФ. Значительная доля этих средств принадлежала российским фирмам и олигархам, не желавшим превращать свои ресурсы в «инструменты Кремля по урегулированию внутренних и внешних политических проблем», как пишет журналист «Нью-Йорк таймс» Эндрю Крамер. Несмотря на прочие задействованные факторы, рост российских депозитов на Кипре в целом совпадает по времени с возвращением Путина к власти. Цит. по: Andrew Kramer, «Protecting Their Own, Russians Offer an Alternative to the Cypriot Bank Tax», New York Times, March 19, 2013. Более подробный анализ и обсуждение роли России и ее геоэкономической политики в провоцировании банковского кризиса на Кипре: Ben Judah, «Putin’s Role in Cyprus», New York Times, April 2, 2013; Charles Clover and Courtney Weave, «Russian Money Streams through Cyprus», Financial Times, February 6, 2013.

18

Болдуин подчеркивает этот момент: «Даже когда экономисты обращают свое внимание на экономические санкции или экономические войны, сосредоточенность на экономических целях с великой вероятностью сохраняется… Нанесение экономического ущерба конкретной стране вполне может являться оперативной или промежуточной целью попыток оказать влияние, но почти никогда не является самоцелью». См. Baldwin, Economic Statecraft, 62.

19

Graham Allison and Robert Blackwill, «America’s National Interests», Commission on America’s National Interests, Belfer Center for Science and International Affairs, Harvard University, 2000, http://belfercenter.ksg.harvard.edu/ les /amernatinter.pdf.

20

David Baldwin, «Power Analysis and World Politics: New Trends versus Old Tendencies», World Politics 31, no. 2 (1979): 161–194.

21

Болдуин придерживается того же подхода в своей работе «Economic Statecraft».

22

Эпиграф: Benjamin Constant, цит. по: Albert O. Hirschman, National Power and the Structure of Foreign Trade (expanded ed. [Berkeley: University of California Press, 1980]) (Berkeley: University of California Press, 1945), 145–155.

23

Deborah Cowen and Neil Smith, «After Geopolitics? From the Geopolitical Social to Geoeconomics», Antipode 1 (2009): 22–48; Jean-François Gagné, «Geopolitics in a Post – Cold War Context: From Geo-Strategic to Geo-Economic Considerations?», Etude Raoul-Dandurand 15, University of Quebec, Montreal, 2007; Edward Luttwak, «From Geopolitics to Geoeconomics: Logic of Conflict, Grammar of Commerce», National Interest 20 (1990): 17–23. Другие не менее абстрактные определения геоэкономики: David A. Baldwin, Economic Statecraft (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1985); Renatro Cruz DeCastro, «Whither Geoeconomics? Bureaucratic Inertia in U.S. Post – Cold War Foreign Policy toward East Asia», Asian Affairs 26, no. 4 (2000): 201–222.

24

Мадридский и брюссельский «мозговые центры» Фонда международных отношений и диалога между странами (FRIDE) декларируют: «Геоэкономика означает использование методов управления государством в экономических целях; акцент на относительных экономических выгодах и могуществе; стремление обеспечить контроль над ресурсами; комбинирование интересов государства и деловых кругов; приоритет экономической безопасности по сравнению с прочими формами безопасности». См. Richard Youngs, «Geo-Economic Futures», in Challenges for European Foreign Policy in 2012: What kind of geoeconomic Europe? ed. Ana Martiningui and Richard Youngs (Madrid: FRIDE, 2011), 14.

25

Mark Thirlwell, «The Return of Geo-economics», Interpreter, Lowy Institute for International Policy, May 24, 2010. Столь же широкое определение, предложенное Брэдом Сетсером и Полом Шварцем, трактует геоэкономику просто как «все, что касается одновременно экономики и геополитики» («Geoeconomics, in Pictures», Follow the Money [blog], Council on Foreign Relations, July 31, 2009). Третьи различают геоэкономику и экономическую конкуренцию, характеризуя те инструменты влияния, которые затрагивают эффективность производства, контроль рынка, сальдо торгового баланса, сильную валюту, валютные резервы и так далее; см. Samuel Huntington, «Why International Primacy Matters», International Security 17, no. 4 (1993): 68–83.

26

Французский политический экономист Паскаль Лоро, например, объясняет, что «геоэкономика изучает экономические стратегии, особенно торговые стратегии, которые принимаются государствами в определенных политических условиях для защиты собственных экономик в целом или их строго определенных сегментов, чтобы предприятиям этих стран приобрести технологии или закрепиться в том или ином секторе мирового рынка с конкретными видами продукции или коммерциализировать те или иные продукты». Pascal Lorot, «La geoeconomie, nouvelle grammaire des rivalites internationals», L’information geographique 65, no. 1 (2001), 43–52; Blagoje S. Babić, «Geo-Economics – Reality & Science», Megatrend Review 6, no. 1 (2009): 32, www.webster.ac.at/ les/BlagojeBabic_2008.pdf.

27

См. Ian Bremmer, The End of the Free Market: Who Wins the War between States and Corporations? (New York: Portfolio, 2010); David Cortright and George Lopez, eds., Smart Sanctions: Targeting Economic Statecraft (New York: Rowman and Little eld, 2002); Daniel Drezner, «Trade Talk», American Interest 1, no. 2 (December 2005): 68–76, and The Sanctions Paradox: Economic Statecraft and International Relations (Cambridge: Cambridge University Press, 1999); Richard Haass, Economic Sanctions and American Diplomacy (New York: Council on Foreign Relations Press, 1998); Edward Luttwak, Turbo-Capitalism: Winners and Losers in the Global Economy (New York: Harper Perennial, 2000); Robert A. Pape, «Why Economic Sanctions Do Not Work», International Security 22, no. 2 (Fall 1997): 90–136; James D. Sidaway, «Asia – Europe – United States: The Geoeconomics of Uncertainty», Area 37, no. 4 (2005): 373–377; Matthew Sparke, «From Geopolitics to Geoeconomics: Transnational State Effects in the Borderlands», Geopolitics 3, no. 2 (1998): 62–98; and Brendan Taylor, Sanctions as Grand Strategy (New York: Routledge, 2010).

28

Этот довод впервые приобрел популярность в 1850-х годах благодаря Ричарду Кобдену, который утверждал, что свободная торговля объединяет государства, заставляя каждое из них в равной степени стремиться к богатству и счастью. Данная точка зрения была переосмыслена в «Великой иллюзии» Нормана Энджелла незадолго до Первой мировой войны, а затем в 1933 году. Энджелл считал, что государствам приходится выбирать между новыми способами мышления, а именно мирной торговлей, и «старыми методами» силовой политики. Даже если война когда-то приносила прибыль, модернизация сегодня делает невозможным «обогащение» посредством силы; более того, разрушая торговые связи, война ведет к «коммерческому самоубийству». Dale C. Copeland, «Economic Interdependence and War: A Theory of Trade Expectations», International Security 20, no. 4 (Spring 1999), 5–41.

29

James Allen Smith, Strategic Calling: The Center for Strategic and International Studies, 1962–1992 (Washington, D.C.: Center for Strategic and International Studies, 1993).

30

В последние годы американская внешняя политика подвергается возрастающему давлению: отовсюду слышатся обоснования стратегической необходимости сделать приоритетом внутреннее экономическое возрождение США, с опорой на предполагаемую корреляцию между «упорядочением» американской экономики и способностью Америки проецировать силу за рубежом. В книге с точным названием «Внешняя политика начинается дома» Ричард Хаасс утверждает, что наибольшая угроза для безопасности и процветания Соединенных Штатов исходит изнутри. По Хаассу, это требует «восстановления былой американской силы, дабы страна оказалась в состоянии превзойти своих потенциальных стратегических конкурентов или хотя бы лучше подготовиться к их неизбежному появлению». (Richard Haass, Foreign Policy Begins at Home [New York: Basic Books, 2013], 104). Аналогичные соображения высказывали З. Бжезинский (Zbigniew Brzezinski, Strategic Vision: America and the Crisis of Global Power [New York: Basic Books, 2012], 63–64), К. Холмс (Kim Holmes Rebound: Getting America Back to Great [Lanham, Md.: Rowman and Little eld, 2013]), Дж. Шульц (George Shultz, «Memo to Romney – Expand the Pie», Wall Street Journal, July 13, 2012) и Р. Зеллик (Robert Zoellick, «American Exceptionalism: Time for New Thinking on Economics and Security», Alastair Buchan Memorial Lecture, International Institute for Strategic Studies, London, July 25, 2012).

31

Стратегия национальной безопасности США 2010 года, например, целиком строится на допущении, что национальная безопасность начинается дома и что американское могущество «прирастает изнутри». Версия 2015 года воспроизводит и развивает этот посыл.

32

Ср., например, следующие работы: David Baldwin (Economic Statecraft), Susan Strange («International Economics and International Relations: A Case of Mutual Neglect», International Affairs, 1970), Alan Dobson (US Economic Statecraft for Survival 1933–1991 [New York: Routledge, 2002], 2002), Albert Hirschman (National Power and the Structure of Foreign Trade, expanded ed. [Berkeley: University of California Press, 1980]), Paul Samuelson (Economics, 10th ed. [New York: McGraw-Hill, 1976]), and Klaus Knorr (The Power of Nations: The Political Economy of International Relations [New York: Basic Books, 1975]); Klaus Knorr and Frank Trager (eds., Economics Issues and National Security [Lawrence, Kan.: National Security Education Program, 1977]). Все авторы перечисляют множество инструментов экономического государственного управления, однако в большинстве своем не указывают степень применимости этих инструментов. Мы подробно рассматриваем данное упущение в главах 2 и 3.

33

Данное определение геоэкономики подразумевает целенаправленное поведение (действие или бездействие государства) и сопутствующие факторы (то есть влияние экономических действий других государств на геополитические цели данной страны). Такую интерпретацию разделяют, к примеру, Д. Цургаи и К. Зольберг Шелен, хотя их определения отличаются в терминологическом плане. См., например, Csurgai, «Geopolitics, Geoeconomics and Economic Intelligence», Strategic Datalink, no. 69 (Toronto: Canadian Institute of Strategic Studies, 1998); Søilen, «The Shift from Geopolitics to Geoeconomics and the Failure of Our Modern Social Sciences», Electronic Research Archive, Blekinge Institute of Technology, 2010.

34

Схожие сображения высказывали Бжезинский (Strategic Vision, 63–64), Хаасс (Foreign Policy Begins at Home, 1), Шульц («Memo to Romney– Expand the Pie») и Зеллик («American Exceptionalism»).

35

Обширная литература по теме «коммерческого мира» (по существу, обсуждение верности гипотезы о том, что укрепление экономических связей снижает вероятность конфликта между торговыми партнерами) и дебаты о глобализации в 1990-х и в начале 2000-х годов (споры о том, приведет ли становление единого глобального рынка к снижению вероятности мировых конфликтов) представляют собой, пожалуй, наиболее значимый вклад современной международной политической экономии в изучение того, как экономические явления могут изменять геополитические цели и результаты. См. William Domke, War and the Changing Global System (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1988); Erik Gartzke, Quan Li, and Charles Boehmer, «Investing in the Peace: Economic Interdependence and International Conflict», International Organization 55, no. 2 (2001): 391–438; Edward D. Mansfield, Power, Trade, and War (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1994); Bruce Russett and John R. Oneal, Triangulating Peace: Democracy, Interdependence, and International Organizations (New York: Norton, 2001).

36

Dobson, US Economic Statecraft for Survival.

37

Benn Steil, «Taper Trouble», Foreign Affairs, October 7, 2014.

38

Ibid.

39

Ibid.

40

Robert D. Blackwill, «The Geopolitical Consequences of the World Economic Recession – A Caution», RAND Corporation Occasional Paper, 2009; Jeff Lightfoot, «The Strategic Implications of the Euro Crisis», Fletcher Forum of World Affairs, January 24, 2013; Simon Nixon, «EU’s Next Challenges Are Geopolitical», Wall Street Journal, July 20, 2014; Jonathan Kirshner, «Geopolitics after the Global Financial Crisis», International Relations and Security Network, September 3, 2014; Alexander Mirtchev, «Europe’s Strategic Future: Implications of the Eurozone Crisis», International Relations and Security Network, October 14, 2013.

41

Susan Strange, «International Economics and International Relations: A Case of Mutual Neglect», International Affairs, April 1970, 308.

42

См. Gary C. Hufbauer, Jeffrey J. Schott, Kimberly A. Elliott, and Barbara Oegg, Economic Sanctions Reconsidered (Washington, D.C.: Peterson Institute for International Economics, 2007); Per Lundborg, The Economics of Export Embargoes (London: Croom Helm, 1987); Drezner, The Sanctions Paradox, и «Sanctions Sometimes Smart: Targeted Sanctions in Theory and Practice», International Studies Review (March 2011); Jonathan Kirshner, «Currency and Coercion in the Twenty-First Century», in International Monetary Power (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2006); James Reilly, «China’s Unilateral Sanctions», Washington Quarterly (Fall 2012); David Baldwin, «The Sanctions Debate and the Logic of Choice», International Security 24, no. 3 (1999–2000): 80–107; Richard Haass and Meghan O’Sullivan, eds., Honey and Vinegar: Incentives, Sanctions, and Foreign Policy (Washington, D.C.: Brookings Institution Press).

43

Edward Luttwak, The Rise of China vs. the Logic of Strategy (Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 2012), 40.

44

Ibid., 42.

45

Как отмечалось выше, определение Болдуина относится к тем, которые ближе всего к нашему, оно уделяет внимание не столько целям, сколько средствам, и описывает тот «эмпирически бесспорный факт, что творцы политики используют порою экономические средства для достижения широкого спектра неэкономических целей» (Economic Statecraft, 40). Определение Болдуина отличается от нашего толкования геоэкономики тем, что болдуиновское определение является телеологическим и не может служить инструментом анализа. То есть он придает экономическому государственному управлению более ограничительный характер с точки зрения неэкономических инструментов, и это исключает, например, деятельность в киберпространстве.

46

Так называемые классические случаи геоэкономического государственного управления чаще всего охватывают санкции Лиги Наций против Италии, эмбарго США против Японии, ограничения на торговлю с коммунистическими странами, введенные Соединенными Штатами и Западной Европой, американские санкции против Кубы и санкции ООН против Родезии. См Baldwin, Economic Statecraft, chap. 8 and p. 373.

47

Добсон отмечает, что экономическое государственное управление можно назвать «несуществующей» областью исследований, отчасти из-за предубежденности специалистов по международным отношениям, а также вследствие бытования среди ученых уверенности в том, что экономические инструменты не вполне эффективны в сфере геополитики. Еще он указывает на неготовность либеральных экономистов признавать опору экономики (и даже ее подчиненность) на политические и геополитические факторы (см. US Economic Statecraft for Survival, 4–5). Недавно Р. Зеллик также отмечал, что американские стратеги в области безопасности словно утратили способность комбинировать экономику и внешнюю политику («Currency of Power», Foreign Policy, October 8, 2012).

48

Sanjaya Baru, «Introduction: Understanding Geo-economics and Strategy», presented at the seminar «A New Era of Geo-economics: Assessing the Interplay of Economic and Political Risk», IISS, October 24, 2012.

49

Baldwin, Economic Statecraft, 40.

50

Некоторые пытались это сделать, используя, впрочем, различные определения геоэкономики, геополитики или обеих дисциплин разом. По словам Бабича, геополитика нацелена на утверждение контроля над территориями и населением, эти территории занимающим, тогда как геоэкономика фокусируется на контроле над товарами, технологиями и рынками. Геополитические стратегии опираются на развертывание военной силы или на угрозу ее применения; геоэкономические же стратегии опираются на экономические средства. В-третьих, геополитика, как правило, понимается как игра с нулевой суммой, а геоэкономика не обязательно должна быть таковой. К. Зольберг Шелен, автор книги о геоэкономике, приводит еще одно различие: «Деятельность [в сфере геоэкономики] предпринимается обыкновенно не физическими лицами, представляющими национальное государство, а сотрудниками организаций частного сектора». Klaus Solberg Søilen, Geoeconomics (BookBoon: 2012), 8.

51

Graham Evans and Jeffrey Newnham, The Penguin Dictionary of International Relations (London: Penguin Books, 1998), 197. Рассуждения об оптимальной геополитике: Gearóid Ó Tuathail, Simon Dalby, and Paul Routledge, The Geopolitics Reader (London: Routledge, 1998).

52

Как заметил американский дипломат и ученый середины двадцатого столетия Роберт Штраус-Хупе, геополитика есть «борьба за пространство и власть». Robert Strausz-Hupé, Geopolitics: The Struggle for Space and Power (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1942). См. также Robert D. Kaplan, «Crimea: The Revenge of Geography», Forbes, March 14, 2014.

53

Отметим, что «экономические показатели» в нашем понимании затрагивают исключительно соотношение между общим экономическим здоровьем нации и военной силой; они не включают в себя согласованное использование экономических инструментов или влияния для достижения специфических геополитических целей.

54

Хиллари Клинтон в своей речи об экономическом государственном управлении указывает на ту важную роль, которую экономические возможности играют в качестве составляющей «умной силы», то есть на их роль в активной дипломатии, а также в сохранении статуса сильнейшей армии мира. Speech delivered at the Economic Club of New York, October 14, 2011.

55

Michael Mandelbaum, The Road to Global Prosperity (New York: Simon and Schuster, 2014), xvi.

56

Ibid.

57

На представлении своей программы экономического государственного управления Клинтон также открыто говорила об институциональных изменениях, необходимых для осуществления этих политических сдвигов. См., например, Hillary Rodham Clinton, «Economic Statecraft», remarks to the New York Economic Club.

58

См., например, Zoellick, «The Currency of Power»; David Rothkopf, «Hillary Clinton Ingests the Commerce Department», Foreign Policy, October 14, 2011; R. Nicholas Burns and Jonathon Price, eds., The Global Economic Crisis and Potential Implications for Foreign Policy and U.S. National Security (Washington, D.C.: Aspen Institute, 2009). Причем один из наиболее ярких призывов к такому повороту является одновременно одним из самых ранних. Фред Бергстен в апреле 1971 года, будучи молодым сотрудником СНБ, подал докладную записку своему боссу, советнику президента по национальной безопасности Генри Киссинджеру, в рамках подготовки встречи между Киссинджером и Питом Питерсоном; в записке говорилось: «Однако имеются более глубокие, философские соображения, которые обязательно скажутся на ваших отношениях с Питерсоном: это взаимосвязь между внешнеэкономической политикой и внешней политикой в целом. Будет (с оговорками) правильно сказать, что внешнеэкономическая политика определяла общую внешнюю политику США на протяжении всего послевоенного периода; все наши „экономические“ инициативы (МВФ, МБРР, план Маршалла, переговоры Кеннеди, СПЗ и т. д.) предлагались и осуществлялись по причинам внешнеполитического свойства, и вопросы внешней политики определяли позицию США практически по всем шагам во внешнеэкономической политике…

В настоящее время ощущается нарастающее стремление изменить это соотношение. На самом деле его, вероятно, и вправду следует изменить, в некоторой степени, дабы увеличить „экономическое“ содержание внешнеэкономической политики, по тем же причинам, по которым мы сегодня хотим разделить с союзниками нашу глобальную роль в вопросах политики и безопасности». «Memorandum from C. Fred Bergsten of the National Security Council Staff to the President’s Special Assistant for National Security Affairs (Kissinger)», Foreign Relations of the United States, 1969–1976, Volume III, Foreign Economic Policy; International Monetary Policy, 1969–1972, Document 64, Department of State, Office of the Historian, http://history.state.gov/historicaldocuments/frus1969-76v03/d64.

59

Rothkopf, «Hillary Clinton Ingests the Commerce Department».

60

Nicholas Burns, личная беседа.

61

Zoellick, «The Currency of Power».

62

Историки наподобие Алана Добсона и Фрэнка Гэвина рисуют картину, схожую с описанием Зеллика. По словам Гэвина, на протяжении большей части своей истории, «Соединенные Штаты безжалостно применяли экономические инструменты для вознаграждения друзей и наказания противников всякий раз, когда возникала такая потребность, и редко колебались, если требовалось подчинить финансовые прибыли соображениям геополитики». F. J. Gavin, «Both Sticks and Carrots», Diplomatic History 28 (2004): 607–610.

63

Luttwak, «From Geopolitics to Geo-Economics».

64

См., например, Colin S. Gray and Geoffrey Sloan, eds., Geopolitics, Geography, and Strategy (New York: Routledge, 1999); Jakub J. Grygiel, Great Powers and Geopolitical Change (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006); Walter Russell Mead, «The Return of Geopolitics», Foreign Affairs, May/June 2014; Robert Kaplan, The Revenge of Geography: What the Map Tells Us about Coming Con icts and the Battle against Fate (New York: Random House, 2012).

65

Dobson, US Economic Statecraft for Survival.

66

Практические шаги мало что значат. Поскольку Соединенные Штаты и большинство других стран уже давно разделяют санкции и физическое эмбарго, последние перестали занимать главное место в нынешних дебатах о санкциях.

67

Этот раздел во многом обязан Болдуину, который подробно обсуждает, каким образом «двусмысленность» ряда концепций (внешнеэкономическая политика, меркантилизм и либеральная экономическая мысль, среди прочих), зачастую связанная с геоэкономикой (последнюю он называет «экономическим государственным управлением»), может порождать препятствия, мешающие использованию геоэкономики. См. Baldwin, Economic Statecraft, 48–77.

68

Stephen D. Cohen, The Making of United States International Economic Policy: Principles, Problems, and Proposals for Reform (New York: Praeger, 1977), xvii – xxiii, cited in ibid., 34.

69

Baldwin, Economic Statecraft, 77.

70

Или, цитируя Болдуина, «между изучением таких грубых предметов, как „национальное соперничество и национальная власть“, и изучением национального богатства» (ibid.).

71

Отсюда лишь небольшой шажок от подобного прочтения Адама Смита и его последователей к мнению, будто «доктрина свободной торговли… (а также другие интеллектуальные отпрыски либеральной экономической мысли) отрицает обоснованность применения экономических инструментов для достижения политических целей». John Pinder, «Economic Diplomacy», in World Politics: An Introduction, ed. James N. Rosenau, Kenneth W. Thompson and Gavin Boyd (New York: Free Press, 1976).

72

Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations, 1776, cited in Baldwin, Economic Statecraft, 80.

73

Smith quoted in Baldwin, Economic Statecraft, 81.

74

Ibid., 84, 81.

75

Robert Gilpin quoted in Baldwin, Economic Statecraft, 84.

76

Д. Болдуин и Д. С. Грюэл настаивают на этом. См. Baldwin, Economic Statecraft, 78–85; and Grewal, Networked Power, 235–238, 360–361.

77

John Maynard Keynes, «National Self Sufficiency», Yale Review 22, no. 4 (June 1933).

78

Ibid.

79

Baldwin, Economic Statecraft, 79.

80

Ibid., 85.

81

См. Frank M. Russell, Theories of International Relations (New York: Appleton-Century, 1936), 295; Edmund Silberner, La guerre dans la pensée économique du XVIe au XVIIIe siècle (Paris: Librairie du Recueil Sirey, 1939), 282; Hirschman, National Power and the Structure of Foreign Trade, 6.

82

Edward Mead Earle, «Adam Smith, Alexander Hamilton, Friedrich List: The Economic Foundations of Military Power», in Makers of Modern Strategy: Military Thought from Machiavelli to Hitler, ed. Fred I. Greenstein and Newlson W. Polsby (Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1975), 123–124.

83

Frank M. Russell, Theories of International Relations (New York: Appleton-Century, 1936), 296, cited in Baldwin, Economic Statecraft, 86.

84

F. H. Hinsley, Power and the Pursuit of Peace (London: Cambridge University Press, 1963), 97, cited in Baldwin, Economic Statecraft, 86.

85

Ibid.

86

Baldwin, Economic Statecraft, 77.

87

Russell, Theories of International Relations, 179–203, 282–313; Hirschman, National Power and the Structure of Foreign Trade, 6–10; Silberner, La guerre dans la pensée économique, 125–269.

88

«Foreign Affairs: The Asia Test for Mr. Bush», New York Times, October 9, 1991.

89

«Thinking Ahead: Diplomats: Don’t Forget the Economy», New York Times, November 26, 1996. Уолтер Рассел Мид также утверждает, что «конец истории» в мире после окончания холодной войны позволил сместить фокус от геополитики к развитию экономики и стимулированию нераспространения. Этот провозглашенный конец геополитики сулил «особенно заманчивые перспективы Соединенным Штатам; говорили, что страна сможет меньше вкладывать в международную систему, но больше от нее получать. Она сможет сократить свои расходы на оборону, срезать ассигнования Государственному департаменту, снизить вмешательство в ситуации в горячих точках за рубежом, а мир станет более процветающим и более свободным» («The Return of Geopolitics: The Revenge of the Revisionist Powers», Foreign Affairs, May/June 2014).

90

Thomas A. Stewart with Ricardo Sookdeo, «The New Face of American Power», CNNMoney, July 26, 1993.

91

Lila Shetova, «Putin’s Attempt to Recreate the Soviet Empire Is Futile», Financial Times, January 7, 2014.

92

Ibid.

93

Doug Gavel, «Linda Bilmes on U.S. Engagement in Iraq and Afghanistan: The Most Expensive Wars in U.S. History», John F. Kennedy, School of Government, Harvard University, March 28, 2013; Mark Thompson, «The True Cost of the Afghanistan War May Surprise You», Time, January 1, 2015.

94

Недавние сообщения свидетельствуют о возвращении «Аль-Каиды» в Афганистан. Генерал морской пехоты Джозеф Данфорд отметил, что «там, где в свое время террористов можно было изолировать, как мы намеревались сделать в 2001 году, экстремистские ячейки появляются вновь» (Kristina Wong, «General: Al Qaeda Has Expanded throughout Afghanistan», The Hill, March 12, 2014). Другие свежие материалы на эту тему: Bruce Riedel, «Al Qaeda’s Next Comeback Could be Afghanistan and Pakistan», Daily Beast, January 13, 2014; and Robert Blackwill, «Plan B in Afghanistan: Why a De Facto Partition Is the Least Bad Option», Foreign Affairs, January/February 2011.

95

В отчете 2013 года отмечается, что «Ирак ныне охвачен кровавым, сектантским насилием, которое достигло показателей, наихудших с черных дней коалиционной оккупации. Афганистану угрожает междоусобное кровопролитие, которое начнется, стоит западным силам уйти в конце этого года… Объявленная цель афганской кампании (джихадизм) просто-напросто перебрался в другие страны – в Сомали, Йемен, в пустынные уголки Северной Африки и на поля войны в Сирии». Alan Cowell, «As They Leave Afghanistan, Britons Ask, „Why?“», New York Times, October 17, 2013. См. также Joseph Goldstein, «Afghan Security Forces Struggle Just to Maintain Stalemate», New York Times, July 22, 2015.

96

Robert Kagan, «New Europe, Old Russia», Washington Post, February 6, 2008.

97

Peter Pomerantsev, «How Putin Is Reinventing Warfare», Foreign Policy, May 5, 2014.

98

Австралийский специалист по внешней политике Хью Уайт резюмирует: «Американские чиновники вновь выразили поддержку Японии как своему союзнику в рамках военного договора между Соединенными Штатами и Японией. Однако ясно, что Пекин этим не запугать. Вместо того Китай сделал вывод, что Америка будет стоять в стороне в потенциальном вооруженном конфликте, и потому все чаще идет на агрессивную конфронтацию с Японией». Hugh White, «Sharing Power with China», New York Times, March 19, 2014.

99

Kissinger quoted in Alan P. Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 1933–1991 (New York: Routledge, 2002), 4.

100

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 4.

101

Ibid.

102

Государственный капитализм, по мнению одного политолога, опирается на четырех основных игроков: национальные нефтяные корпорации, государственные предприятия, находящиеся в частном владении, лидеров экономики и суверенные фонды. Государство выступает как ведущий субъект экономической деятельности, оно использует рынки в первую очередь для политической выгоды, поэтому новая глобальная конкуренция между конкурирующими экономическими моделями становится новой нормой. Ian Bremmer, «State Capitalism Comes of Age: The End of the Free Market?», Foreign Affairs, May/June 2009.

103

Ian Bremmer, «State Capitalism and the Crisis», McKinsey Global Insight, July 2009; Ian Bremmer, «The Long Shadow of the Visible Hand: Government-Owned Firms Control Most of the World’s Oil Reserves», Wall Street Journal, May 22, 2010.

104

Joshua Kurlantzick, «The Rise of Innovative State Capitalism», Bloomberg Businessweek, June 28, 2012.

105

United Nations Conference on Trade and Development, World Investment Report 2013, July 2013, http://unctad.org/en/PublicationChapters/wir2013ch1_en.pdf; Adrian Woolridge, «The Rise of State Capitalism: An Economist Special Report», Economist, January 21, 2012.

106

Woolridge, «The Rise of State Capitalism».

107

Оценки общего объема активов суверенных фондов (ФНБ) различаются отчасти вследствие того, что далеко не везде эти оценки включают резервные активы. По данным старшего научного сотрудника Питерсоновского института Теда Трумэна, общие активы суверенных фондов по состоянию на середину 2013 года составляли 4,2 триллиона долларов, в том числе 3,6 триллиона в иностранных активах («увеличение почти на 40 процентов с середины 2010 года»). В отчете KMPG за 2014 год указывается, что суммарные активы суверенных фондов достигли 5,9 триллиона долларов. См. «Sovereign Wealth Funds, 2014», KPMG, http://www.kpmg.com/ES/es /ActualidadyNovedades/ArticulosyPublicaciones/Documents/sovereign-weath-funds-v2.pdf. On total reserves, см. International Monetary Fund, «Currency Composition of Official Foreign Exchange Reserves (COFER)», data as of Q2 2015, http://data.imf.org/?sk=E6A5F467-C14B-4AA8-9F6D-Allie Bagnall and Edwin Truman, «Progress on Sovereign Wealth Fund Transparency and Accountability: An Updated SWF Scoreboard», Peterson Institute for International Economics Policy Brief PB13-19, August 2013.

108

International Monetary Fund, «Currency Composition of Official Foreign Exchange Reserves (COFER)», data as of Q1 2015.

109

Положительное сальдо торгового баланса Китая, например, позволяет Пекину инвестировать растущие валютные резервы в низкорискованные суверенные долги, то есть в те же казначейские облигации США. Сохраняющаяся с 2000 года волатильность цен на сырьевые товары (измеряемая по стандартному отклонению от средней цены) увеличилась приблизительно втрое по сравнению с 1990-ми годами. Эта тенденция нестабильных цен на ресурсы будет усугубляться в последующие годы, в результате чего отдельные страны окажутся жертвами колебаний в производстве. См. James Manyika et al., «Global Flows in a Digital Age: How Trade, Finance, People, and Data Connect the World Economy», McKinsey Global Institute, April 2014, Richard Dobbs et al., «Resource Revolution: Tracking Global Commodity Markets», McKinsey Global Institute, September 2013.

110

Некоторые также относят к демократиям Сингапур. «State Capitalism: Its Return and Implications for U.S. and Global Interests».

111

Hillary Rodham Clinton, «Economic Statecraft», speech at the New York Economic Club, October 14, 2011.

112

Европейские исследователи, например, Мартин Фельдштейн, уже признают «евроэксперимент» провалившимся, причем не из-за «бюрократической бесхозяйственности», а вследствие неизбежных последствий принятия единой валюты весьма разнородной группой стран. Martin Feldstein, «The Failure of the Euro», Foreign Affairs, January/February 2012.

113

Обсуждение последствий североамериканской энергетической революции набирает темп и размах. Свежие работы: Robert Blackwill and Meghan O’Sullivan, «America’s Energy Edge: The Geopolitical Consequences of the Shale Revolution», Foreign Affairs, March/April 2014; «The Petrostate of America», Economist, February 15, 2014; Christof Rühl, «Spreading an Energy Revolution», New York Times, February 5, 2013; Javier Solana, «The Shale Revolution’s Global Footprint», Project Syndicate, November 20, 2013; Leonardo Maugeri, «The Shale Oil Boom: A U.S. Phenomenon», Belfer Center for Science and International Affairs, John F. Kennedy School of Government, June 2013; Alan Riley, «The Shale Revolution’s Shifting Geopolitics», New York Times, December 25, 2012; Carolyn Barnett, «The New Energy Revolution and the Gulf», Center for Strategic and International Studies, Washington, D.C., November 2014; Amy Myers Jaffe and Ed Morse, «The End of OPEC», Foreign Policy, October 16, 2013; Edward L. Morse, «Welcome to the Revolution: Why Shale Is the Next Shale». Foreign Affairs, May/June 2014; Andrew Higgins, «Oil’s Swift Fall Raises Fortunes of U.S. Abroad», New York Times, December 24, 2014.

114

Управление энергетической информации США оценивает «запасы извлекаемого сланцевого газа в Соединенных Штатах в 482 триллиона кубических футов; это на 280 процентов больше по сравнению с оценкой 2008 года». U.S. Government Accountability Office, «Oil and Gas: Information on Shale, Resources, Development, and Environmental Public Health Risks», GAO-12-732, September 2012.

115

Саудовские чиновники также приостановили отправку любой новой помощи Египту до объявления результатов президентских выборов в мае 2014 года. Al-Masry Al-Youm, «Saudi Arabia to Provide Aid to Egypt if Sisi Becomes President», Egypt Independent, April 29, 2014.

116

Homi Kharas, Brian Pinto, and Sergei Ulatov, «An Analysis of Russia’s 1998 Meltdown: Fundamentals and Market Signals», Brookings Papers on Economic Activity, no. 1, 2001, Brookings Institution, Washington, D.C.

117

Пиковый уровень резервов (600 миллиардов долларов) оказался кратковременным, к октябрю 2008 года мировой финансовый кризис снизил эту цифру до 484 миллиардов долларов. Andrew Kramer, «New Anxiety Grips Russia’s Economy», New York Times, October 30, 2008; «Russia’s International Reserves Gain Five Billion Dollars in Seven Days», Pravda.ru, May 12, 2008.

118

Применение Россией финансовых инструментов в ходе кризиса на Украине заставило Соединенные Штаты задуматься об адекватной реакции. «Что касается русских денег, да, конечно, мы обеспокоены очевидной стратегией Кремля на ограбление, скажем так, своих братьев, которые менее сговорчивы – или более уязвимы», как выразился британский министр иностранных дел Филип Хэммонд. «От внимания Кремля не должно ускользнуть единодушное неодобрение, которого может быть вполне достаточно». Andrew Higgins, «Waving Cash, Putin Sows E.U. Divisions in an Effort to Break Sanctions», New York Times, April 6, 2015.

119

Peter Baker, «As Russia Draws Closer to China, U.S. Faces a New Challenge», New York Times, November 8, 2014.

120

В Анголе состоялся расстрел продемократических сил, а спустя несколько дней правительство подписало контракт на 1 520 000 тысяч долларов с китайской «Синопек груп» по разработке прибрежного нефтегазового месторождения; см. Fayen Wong, «China’s Sinopec Buys Marathon’s Angola Oil Fields for $1.52 Billion», Reuters, June 23, 2013, Dulce Fernandes, «Police and Military Crackdown after Women’s Protest in Lunda-Norte», Maka Angola, June 18, 2013, http://allafrica.com/stories /201306181377.html. В Венесуэле Уго Чавес открыто признавал, что китайская помощь была чрезвычайно полезной и позволяла ему проводить внешнюю политику, все более откровенно враждебную интересам США; см. Evan Ellis, «China’s Cautious Economic and Strategic Gamble in Venezuela», China Brief 11, no. 18 (September 30, 2011). Аналогичным образом в Зимбабве диктатура Мугабе позволяет Пекину добиваться выгодных инвестиций, опять-таки в ущерб интересам США; см. Jera, «Chinese Republic of Zimbabwe», The Zimbabwean, March 19, 2014, http://www.thezimbabwean.co/2014/03/chinese-republic-of-zimbabwe; Reagan Thompson, «Assessing the Chinese Influence in Ghana, Angola, and Zimbabwe: The Impact of Politics, Partners, and Petro», Center for International Security and Cooperation, Stanford University, May 21, 2012.

121

Nathan Gill, «China Loans Ecuador $1 Billion as Correa Plans First Bond Sale since 2005», Bloomberg Business, January 24, 2012; Naomi Mapstone, «China-Ecuador: The Love-in Continues», Financial Times, February 17, 2012; Felix Salmon, «How Ecuador Sold Itself to China», Reuters, July 5, 2011.

122

«China and Rio Tinto Complete Guinea Mining Deal», BBC News, July 29, 2010; Tom Burgis, Helen Thomas, and Misha Glenny, «Guinea Reignites $2.5bn Mining Tussle», Financial Times, November 2, 2012.

123

Относительно авиакомпании «Катар эруэйз» как дипломатического актива Катара см., например, Elizabeth Dickinson, «Qatar Punches above Its Weight», The National, September 26, 2012 («Qatar Airways has become one of the country’s most effective – if indirect – diplomatic tools»); Golnaz Esfandiari, «Qatar Conquers Iran’s Airspace», Radio Free Europe/Radio Liberty, November 5, 2011; Jim Krane, «Flying High», Foreign Affairs, September 18, 2014.

124

Esfandiari, «Qatar Conquers Iran’s Airspace».

125

Ibid.

126

Jake Rudnitsky and Stephen Bierman, «Rosneft’s $270 Billion Oil Deal Set to Make China Biggest Market», Bloomberg Business, June 21, 2013; «China Signs $1.4bn Brazil Plane Deal to Kick Off Summit», BBC News, April 12, 2011.

127

Edward Luttwak, The Rise of China vs. the Logic of Strategy (Cambridge, Mass.: Belknap Press of Harvard University Press, 2012). Китай использует закупки самолетов в геополитических целях с июня 1990 года, когда китайское правительство заказало 36 самолетов «Боинг» на общую сумму около 4 миллиардов долларов, стоило президенту Бушу-старшему подтвердить статус наибольшего торгового благоприятствования для Китая. С тех пор КНР приобретает самолеты «Боинг» как бы по итогам встреч на высоком уровне. В 2011 году было закуплено 200 самолетов в ходе визита председателя КНР Ху Цзиньтао в США; в 2012 году купили еще 51 самолет в рамках американо-китайского стратегического и экономического диалога в Пекине и в ходе визита министра финансов США Джека Лью. Совсем недавно, после встречи Си Цзиньпина и Обамы в июне 2013 года, корпорация «Боинг» подтвердила поставку первого из десяти лайнеров 787-й серии компании «Хайнань эйрлайнс».

128

Alison Smale, «Leaked Recordings Lay Bare EU and U.S. Divisions in Goals for Ukraine», New York Times, February 7, 2014; Suzanne Lynch, «Unified EU Response on Ukraine Will Not Be Simple», Irish Times, March 20, 2014; Naftali Bendavid, «Ukraine Wants EU to Be More Forceful», Wall Street Journal, March 17, 2014.

129

Andrew England and Daniel Schafer, «Standard Bank to Sell Control of London Arm for $765m», Financial Times, January 29, 2014.

130

Enda Curran, «Standard Bank Starts Legal Action over Suspected Qingdao Port Fraud», Wall Street Journal, July 10, 2014; Thekiso Anthony Le, «China Syndrome May Hit Standard Bank», Business Day Live, July 13, 2014; Standard Bank Plc Consolidated Annual Report 2011, 7.

131

«Limited Partnership: The Biggest Banks in China and in Africa Team Up Again», Economist, February 1, 2014. (В ответ на вопрос, почему сделка 2008 года с Standard «оказалась… столь разочаровывающей», статья сообщает, что «отчасти это связано с государственным уровнем большинства китайских инвестиций в Африку, которые идут от правительства правительству или передаются через государственные банки развития, по словам Мартина Дэвиса, представителя аналитического агентства из Йоханнесбурга».)

132

«Trying to Pull Together: The Chinese in Africa», Economist, April 20, 2011.

133

В СМИ приводились аналогичные, пускай даже менее внятные, изложения конкретных обстоятельств, которые привели к 230 миллионам мошеннических налоговых претензий со стороны «Hermitage Capital». См., например, Luke Harding, «Bill Browder: The Kremlin Threatened to Kill Me», Guardian, January 25, 2015 («В 2005 году [Браудер] был депортирован из страны. Коррумпированная группа чиновников экспроприировала его „Hermitage Capital“ и использовала этот фонд для выставления фальшивых налоговых претензий. Они похитили 230 миллионов долларов».); cf. Andrew Kramer, «Major Investor in Russia Sees Worldwide Fraud Scheme», New York Times, July 30, 2009 («Мистера Браудера выслали из России на основании политически окрашенного отказа продлить визу в 2005 году, и он перевел свой бизнес, фонд Hermitage Capital, в Лондон. Позже он сказал, что дочерние компании, основанные им в России, вкладывали деньги в „Газпром“, российского газового монополиста, и были использованы третьими лицами для мошеннического возврата налогов на сумму 230 миллионов долларов»).

134

Andrew Kramer, «Moscow Presses BP to Sell a Big Gas Field to Gazprom», New York Times, June 23, 2007.

135

Anders Aslund, «Rosneft Is Foundation of Putin’s State Capitalism», Moscow Times, October 23, 2012. Другой пример: в феврале 2008 года Банк развития Китая (CDB) поддержал 14-миллиардную тайную заявку «Чайналко», государственной горнодобывающей корпорации, на приобретение акций австралийского горнодобывающего гиганта «Рио Тинто». Как указывают Сандерсон и Форсайт, «за первой покупкой акций Rio Tinto (это была крупнейшая зарубежная инвестиция китайской компании в истории) последовали дальнейшие приобретения в 2009 году» (Henry Sanderson and Michael Forsythe, China’s Superbank: Debt, Oil, and Influence – How China Development Bank Is Rewriting the Rules of Finance [Singapore: John Wiley and Sons, 2013], 77–78). Можно предположить, что Госсовет КНР распорядился провести эти сделки, не оставив CDB выбора. Контракты 2008 и 2009 годов в целом не привели к поглощению, но «Чайналко» предложила в 2010 году новый контракт, который удваивал долю китайской компании в «Рио Тинто». Когда переговоры провалились, Китай поместил в тюрьму четырех представителей «Рио Тинто», как бы намекая на свою готовность комбинировать рыночные инструменты и государственную власть ради сделки. Австралийские чиновники заявили, что «китайские инвестиции должны быть коммерческими и бизнес-ориентированными и не должны служить стратегическим политическим целям» (Luke Hurst, «Comparative Analysis of the Determinants of China’s State-owned Outward Direct Investment in OECD and Non-OECD Countries», China & World Economy 19, no. 4 [2011]: 75). Из случая с «Рио Тинто» следует, что ситуация может быть не простой. Даже когда мотивы сделок преимущественно коммерческие, современные государства могут использовать переговорные тактики, во многом доступные только национальным государствам.

136

Элизабет Экономи и Майкл Леви полагают, что стремление Китая запастись топливом, рудой, водой и пахотными землями позволяет оценить, каким образом Пекин применяет все необходимые средства для достижения своей цели. Они справедливо отмечают, что увязывание всех аспектов национального могущества с поиском Китаем ресурсов по всему миру будет и далее иметь социальные и политические последствия для КНР. См. By All Means Necessary: How China’s Resource Quest Is Changing the World (New York: Oxford University Press, 2014).

137

Rosemary Kelanic, «Oil Security and Conventional War: Lessons from a China-Taiwan Air War Scenario», Council on Foreign Relations Energy Report, October 2013.

138

Ian Bremmer, The End of the Free Market: Who Wins the War between States and Corporations? (New York: Portfolio, 2010), 104.

139

Charlie Zhu and Jim Bai, «Argentine Move to Seize YPF Scuppers Sinopec Deal», Reuters, April 18, 2012.

140

Даже после появления ОПЕК на энергетических рынках доминировали «частные» силы спроса и предложения, в основном представленные частными (не государственными) нефтяными компаниями.

141

«China to Increase Loans to Africa by $10 Billion», Wall Street Journal, May 5, 2014.

142

До сих пор основными направлениями китайских государственных иностранных инвестиций являются богатые природными ресурсами страны Африки и Латинской Америки. Тут налицо немалые достижения, особенно в Африке. Инфраструктурные проекты с китайским финансированием реализуются по всему континенту: дороги и мосты в Конго и Сьерра-Леоне, железные дороги в Анголе и Кении, электростанции в Замбии, трубопроводы в Нигерии, телекоммуникационная сеть в Эфиопии, линии электропередачи для стран Южной Африки, плотина стоимостью 600 миллионов долларов в Гане. К концу 2010 года Китай вложил около 40 миллиардов долларов в более 2000 предприятий в пятидесяти африканских странах. Весной 2013 года председатель КНР Си Цзиньпин пообещал вложить еще 20 миллиардов в Африку. Большая часть средств будет направлена на инфраструктурные проекты, которые являются основой индустриализации и экономического развития Африки (Yun Sun, «China’s Increasing Interest in Africa: Benign but Hardly Altruistic», Brookings Institution, April 5, 2013). К примеру, Китай помог ликвидировать дефицит жилья в столице Анголы Луанде. Промышленный и коммерческий банк Китая, располагая доходами от нефти, возвел миллион новых домов в двадцати километрах от города и выполнил обещание, данное ангольским президентом Жозе душ Сантушем своему народу («Kilamba City Flats Sold Out», Agência Angola Press, September 4, 2013); в Латинской Америке Китай инвестировал значительные средства в гидроэлектростанции и сырье (Fernando Menédez, «The Trend of Chinese Investments in Latin America and the Caribbean», China U.S. Focus, December 19, 2013).

143

Китай также поставил Хараре двенадцать реактивных истребителей и 100 военно-транспортных машин на общую сумму 240 миллионов долларов; см. David H. Shinn, «Military and Security Strategy», in China into Africa: Trade, Aid, and Influence, ed. Robert Rotberg (Baltimore, Md.: Brookings Institution Press, 2008), 174. Что касается Венесуэлы, Китай учредил в 2007 году совместный 6-миллиардный фонд с Каракасом и увеличил общий объем его резервов до 12 миллиардов долларов в 2009 году в рамках «стратегического альянса» с правительством Чавеса; см. «Venezuela, China Boost Joint Investment Fund to $12 Billion», Latin American Herald Tribune, 2009.

144

Beth Walker, «China’s Uncomfortable Diplomacy Keeps the Oil Flowing», China Dialogue, November 26, 2012. См. также Dambisa Moyo, Winner Take All: China’s Race for Resources and What It Means for the World (New York: Basic Books, 2012); Jacques deLisle, «China’s Quest for Resources and Influence», American Diplomacy, February 2006.

145

Судан – крупнейший поставщик нефти и дом для свыше 10 000 китайских рабочих; в свою очередь, Китай – крупнейший поставщик оружия в Судан. David Blair, «Oil-Hungry China Takes Sudan under Its Wing», Telegraph, April 23, 2005; Jared Ferrie, «Sudan’s Use of Chinese Arms Shows Beijing’s Balancing Act», Bloomberg Business, April 30, 2012; Peter S. Goodman, «China Invests Heavily in Sudan’s Oil Industry», Washington Post, December 23, 2004; Yitzhak Shichor, «Sudan: China’s Outpost in Africa», China Brief 5, no. 21 (2005).

146

Peter Brookes and Ji Hye Shin, «China’s Influence in Africa: Implications for the United States», Heritage Foundation, Backgrounder #1916, February 22, 2006; United Nations Department of Peacekeeping Operations, «Troop and Police Contributors», March 2014, www.un.org/en/peacekeeping/resources/statistics /contributors.shtml; United Nations Department of Peacekeeping Operations, «UN Mission’s Contributions by Country», March 31, 2014, www.un.org/en/peacekeeping /contributors/2014/mar14_5.pdf.

147

Советник банка CDB Лю Кегу сказал в апреле 2012 года, задолго до резкого падения цен на нефть, которое произошло в конце 2014 года: «Все более важным показателем видится стоимость обслуживания долга, вовсе не обязательно абсолютное выражение в процентах ВВП… Нефть бурить просто. Вы пробиваете дыру в земле, вставляете трубу, и нефть пошла! Затем вы ее транспортируете. Поэтому способность Венесуэлы обслуживать свой долг очень высока». Эрих Ариспе из агентства «Фитч» приходит к совершенно иному, более справедливому выводу относительно Венесуэлы: «Пересмотр прогноза на негативный отражает ослабление политики Венесуэлы, обернувшееся повышенной уязвимостью к колебаниям цен на сырьевые товары и к ухудшению налогово-бюджетных параметров и показателей кредитоспособности, а также к росту политической неопределенности» (quoted in Sanderson and Forsythe, China’s Superbank, 123). В других инвестициях CDB коммерческие соображения, впрочем, играли определяющую роль. Так, CDB предоставил кредит в 10 миллиардов долларов Аргентине в 2010 году по ставке LIBOR плюс 600 базисных пунктов (см. Kevin P. Gallagher, Amos Irwin, and Katherine Koleski, «The New Banks in Town: Chinese Finance in Latin America», Inter-American Dialogue http://www.thedialogue.org/wp-content/uploads/2012/02/NewBanks_FULLTEXT.pdf). В том же году Всемирный банк выделил Аргентине 30 миллионов долларов по ставке ЛИБОР плюс 85 базисных пунктов (см. ZhongXiang Zhang, «China’s Quest for Energy Security: Why Are the Stakes So High?», Review of Environment, Energy and Economics, http://re3.feem.it/getpage.aspx?id=5296). См., например, John Rathbone, «China Lends More than $75bn to Latin America», Financial Times, February 15, 2012.

148

Charles Wolf Jr., Xiao Wang, and Eric Warner, «China’s Foreign Aid and Government-Sponsored Investment Activities», RAND Corporation, 2013.

149

Walker, «China’s Uncomfortable Diplomacy Keeps the Oil Flowing».

150

Ibid.

151

Nathan Crooks and Jose Orozco, «PDVSA Receives $1.5 Billion Housing Loan from Chinese Bank», Bloomberg Business, February 27, 2012; Sanderson and Forsythe, China’s Superbank, 138; Hogan Lovells, «Latin America», http://www.hoganlovells.com/latin-america.

152

Robert Kagan, «League of Dictators», Washington Post, April 30, 2006.

153

Ibid.

154

Ibid.

155

Ibid.

156

Большинство экспертов датируют изменение поведения Китая началом 2009 года, когда китайские корабли неоднократно перехватывали американские суда-наблюдатели в попытках помешать ВМС США вести разведывательную деятельность. См. «Naked Aggression», Economist, March 12, 2009.

157

Бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов адмирал Майкл Маллен неоднократно заявлял, что долг является самой серьезной угрозой для национальной безопасности США; см. Ed O’Keefe, «Mullen: Despite Deal, Debt Still Poses the Biggest Threat to U.S. National Security», Washington Post, August 2, 2011. Также см. Robert Zoellick «The Currency of Power», Foreign Policy, October 8, 2012; Regina C. Karp, Security without Nuclear Weapons? Different Perspective on Non-Nuclear Security (Oxford: Oxford University Press, 1992).

158

После финансового кризиса 2008 года, например, будущее американо-китайских отношений стало рисоваться так: готово ли руководство США «удвоить американский национальный долг, чтобы удовлетворить интересы тех, кто требует экономического роста за счет экспортной модели». Кроме того, по мнению некоторых аналитиков (пусть прогнозы традиционной, ориентированной на экспортный рост экономики весьма печальны), нестабильность, порожденная недавним финансовым кризисом, постепенно лишает США возможности действовать в одностороннем порядке. См. Matthew J. Burrows and Jennifer Harris, «Revisiting the Future: Geopolitical Effects of the Financial Crisis», Washington Quarterly 32, no. 2 (April 2009): 27–38. Others have doubted those strategic effects; см. Robert D. Blackwill, «The Geopolitical Consequences of the World Economic Recession – A Caution», RAND Corporation Occasional Paper OP-275-RC, 2009. Также см. Robert Zoellick, «After the Crisis?», speech at Johns Hopkins University, Baltimore, Md., September 28, 2009, www.cfr.org/international-organizations-and-alliances /zoellicks-speech-after-crisis-september-2009/p20303.

159

Robert E. Rubin and Jacob Weisberg, In an Uncertain World: Tough Choices from Wall Street to Washington (New York: Random House, 2004), 25.

160

Те, кто разобрался в происходящем, призывали оценить содержание самого Кэмп-Дэвидского соглашения. См. «Muslim Brotherhood Calls for Review of Camp David Accord», Bloomberg Business, May 6, 2011.

161

T. J. Chisinau, «Why Has Russia Banned Moldovan Wine?», Economist, November 25, 2013.

162

Svante E. Cornell and S. Frederick Starr, The Guns of August 2008: Russia’s War in Georgia (Armonk, N.Y.: M. E. Sharpe, 2009); «Russia Bans Wine Imports from Neighboring Georgia», National Public Radio, May 16, 2006.

163

Vladimer Papava, «Economic Component of the Russian-Georgian Conflict», Geo-Economics 6, no. 1 (2012): 66.

164

После саммита НАТО в Уэльсе осенью 2014 года грузинский президент продолжал выступать с заявлениями о приверженности Грузии евразийской интеграции: «Я сегодня здесь для того, чтобы встать заодно с вами и, проведя необходимые реформы, ускорить решение нашей задачи – интеграцию в ЕС и НАТО». Speech by President Margvelashvili to the Parliament of Georgia, November 14, 2014, www.parliament.ge/en/media/axali-ambebi/the-speech-by-the-president-of-georgia-mr-giorgi-margvelashvili.page.

165

Paul Taylor, «Analysis: Russia’s Phantom Pain to Hurt Ukraine in EU Pact», Reuters, November 11, 2013.

166

Главный санитарный инспектор РФ заявил, что шоколад, произведенный компанией «Рошен», украинским аналогом «Херши», содержит канцерогенные вещества. Компания «Рошен» представила официальным лицам России сертификаты безопасности от европейских инстанций и от продовольственного агентства ООН, а также пригласила российских инспекторов посетить украинскую фабрику – но не получила никакого ответа от России. Judith Miller, «Chilly Neighbors», City Journal, September 24, 2013.

167

Andrew Kramer, «Russia Steps Up Economic Pressure on Kiev», New York Times, March 23, 2014; Michael Birnbaum, «Russia Pressures Moldova and Ukraine ahead of Signing of EU Association Agreement», Washington Post, June 26, 2014.

168

Давление продолжилось, и Россия сообщила официальным лицам Молдовы, что будет «серьезной ошибкой» налаживать более тесные связи с Европой. Вице-премьер правительства России Дмитрий Рогозин позволил себе публично намекнуть на предстоящую зиму, рассуждая о сотрудничестве с бывшей советской республикой: «Мы надеемся, что вы не замерзнете» (он имел в виду зависимость Молдовы от российского газа). См. David M. Herszenhorn, «Russia Putting a Strong Arm on Neighbors», New York Times, October 22, 2013. В случае Молдовы эмбарго 2006 года на импорт вина (введенное вследствие мнимого несоблюдения производителями стандартов безопасности пищевых продуктов) со временем «переросло» в запрет на ввоз мяса и в «трубопроводную войну» 2014 года. Christian Oliver, «Moldovan Winemakers Struggle as Russia Vies with EU for Influence», Financial Times, April 8, 2014; «Russia Bans Meat Imports from Moldova», Moscow Times, October 27, 2014.

169

John Stevens, «How Russia Hurts UK Dairy Farmers: Sanctions Banning Import of EU Products Leads to Slump in Demand», Daily Mail, August 26, 2015.

170

Andrew E. Kramer, «Russia Burns Dutch Flowers Amid Netherlands’ Inquiry Into Malaysia Airlines Crash», New York Times, August 17, 2015.

171

Pavel Feigenhauer, «Russia Preparing for Global Resource War», Eurasia Daily Monitor, November 14, 2013; Andrew Witthoeft, «Russia Tries to Turn Ukraine East», National Interest, September 9, 2013.

172

Michael Leigh, «Ukraine’s Pivot to Europe?», Real Clear World, November 13, 2013.

173

Chisinau, «Why Has Russia Banned Moldovan Wine?»

174

Согласно результатам опроса, проведенного Международным фондом поддержки электоральной системы, 87 процентов украинцев недовольны состоянием экономики, 79 процентов недовольны политической ситуацией в стране. Тридцать семь процентов респондентов высказались за вступление в ЕС, 33 процента предпочли бы присоединиться к Евразийскому таможенному союзу. Преобладал низкий уровень доверия к национальным лидерам: 69 процентов респондентов частично или полностью не доверяли Януковичу. См. U.S. Agency for International Development, «IFES Public Opinion in Ukraine 2013–Key Findings», December 2013; David M. Herszenhorn, «Facing Russian Threat, Ukraine Halts Plans for Deals with EU», New York Times, November 21, 2013; «Ukraine’s Decision on Association with the EU», U.S. Department of State, Press Statement, November 21, 2013.

175

В декабре 2014 года украинский президент Петр Порошенко сообщил, что его страна должна готовиться к вступлению в Европейский союз к 2020 году. По его словам, «подпись Польши на документе, который ратифицирует соглашение между Украиной и ЕС, знаменует собой исторический момент и означает, что Украина вступает в новую реальность на своем пути к ЕС». Ed Adamczyk, «Poroshenko: Ukraine in EU by 2020», United Press International, December 18, 2014.

176

David Herszenhorn, «Armenia Wins Backing to Join Trade Bloc Championed by Putin», New York Times, December 10, 2014; Benoît Vitkine, «Vladimir Putin’s Eurasian Economic Union Gets Ready to Take On the World», Guardian, October 28, 2014.

177

В период действия предыдущего запрета (2006–2007 годы) на долю России приходилось 60 процентов винного экспорта Молдовы. Впоследствии молдавские виноделы нашли новые рынки сбыта. Накануне последнего эмбарго лишь 29 процентов экспорта шло в Россию, что свидетельствовало об итогах применения геоэкономических рычагов. Тем не менее последний запрет обошелся Молдове в 6,6 миллиона долларов за несколько недель, эта потеря почти эквивалентна месячному товарообороту Молдовы в торговле с соседней Россией. Razvan Hoinaru, «Analysis: Moldovan Wine. A Passage to Europe», Cartier European, October 4, 2013, http://cartiereuropean.com/2013/10/04/moldovan-wine-a-passage-to-europe/; Tessa Dunlop, «Why Russian Wine Ban Is Putting Pressure on Moldova», BBC News, November 21, 2013; Delphine d’Amora, «Russia Prepares Economic Retaliation over Moldova’s EU Deal», Moscow Times, July 16, 2014; Chisinau, «Why Has Russia Banned Moldovan Wine?»

178

d’Amora, «Russia Prepares Economic Retaliations over Moldova’s EU Deal».

179

Victor Chirila, «Moldova’s Last Chance for Reform», European Council on Foreign Relations, December 9, 2014.

180

T. J. Chisinau, «A Geopolitical Hostage: The Path to European Integration Goes through Ukraine», Economist, November 23, 2013.

181

Thorvaldur Gylfason, «Meeting Russia’s Challenge to EU’s Eastern Partner-ship», Vox, January 25, 2014. Такая точка зрения популярна в Европе. «Брюссель спит», – посетовал бывший министр иностранных дел Швеции Карл Бильд, подразумевая реакцию ЕС на события на Украине.

182

Kristi Raik, «Eastern Partnership as Differentiated Integration: The Challenges of EaP Association Agreements», Eastern Partnership Review 15 (December 2013).

183

Ibid.

184

Benn Steil and Robert Litan, Financial Statecraft: The Role of Financial Markets in American Foreign Policy (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2006).

185

Author interview with Douglas Rediker. См. также Heidi Crebo Rediker and Douglas Rediker, «Capital Warfare», Wall Street Journal, March 28, 2007.

186

«The Global Financial Centres Index 15», Long Finance, March 2014, www.long nance.net/images/GFCI15_15March2014.pdf.

187

International Monetary Fund, «Global Financial Stability Report: Moving from Liquidityto Growth-Driven Markets», World Economic and Financial Surveys, April 2014, 71.

188

Susan Lund, Toos Daruvala, Richard Dobbs, Philipp Härle, Ju-Hon Kwek, and Ricardo Falcón, «Financial Globalization: Retreat or Reset?», McKinsey Global Institute, March 2013; James Manyika et al., «Global Flows in a Digital Age: How Trade, Finance, People, and Data Connect the World Economy», McKinsey Global Institute, April 2014.

189

Китайская кампания «выхода вовне», к которой подталкивали потребность в ресурсах и членство Китая в ВТО, отражает стремление вывести госпредприятия КНР на мировые рынки. Кампания стартовала в 2002 году при Цзян Цзэмине, в рамках реализации Пекином планов десятой пятилетки.

190

Lucy Hornby, Jamil Anderlini, and Guy Chazan, «China and Russia Sign $400bn Gas Deal», Financial Times, May 21, 2014; «BP to Sign $20 Billion LNG Supply Deal with China’s CNOOC», Reuters, June 17, 2014.

191

International Monetary Fund, Currency Composition of Official Foreign Exchange Reserves (COFER) data, Q2 2015, http://data.imf.org/?sk=E6A5F467-C14B-4AA8-9F6D-5A09EC4E62A4.

192

Согласно данным МВФ, общая сумма золотовалютных резервов развивающихся экономик составляет 7,5 триллиона долларов. См. Q1 2015 COFER.

193

Yung Chul Park, «Reform of the Global Regulatory System: Perspectives of East Asia’s Emerging Economies», presentation for the World Bank conference in Seoul, June 2009, as cited in Joshua Aizenman, «Hoarding International Reserves Versus a Pigovian Tax-Cum-Subsidy Scheme: Reflections on the Deleveraging Crisis of 2008–9, and a Cost Benefit Analysis», National Bureau of Economic Research, Working Paper, No. 15484, November 2009, 5.

194

Как отмечалось в главе 2, на долю государственных предприятий приходится 80 процентов китайского фондового рынка, 62 процента рынка России и 38 процентов рынка Бразилии. United Nations Conference on Trade and Development, World Investment Report 2013, July 2013, http://unctad.org/en/PublicationChapters/wir2013ch1_en.pdf.

195

Еще одна часто упоминаемая проблема заключается в том, что китайские государственные предприятия не в состоянии выполнить распоряжение правительства и сосредоточиться на «стратегических отраслях» авиастроения, энергетики и телекоммуникаций. «Fixing China Inc»., Economist, August 30, 2014.

196

Даже по чисто экономическим причинам они получают существенную помощь от государства; например, правительство выделило субсидии производителям автозапчастей в общем размере 28 миллиардов долларов с 2001 по 2011 год, дополнительные 10,9 миллиарда обещаны до 2020 года. «Perverse Advantage», Economist, April 27, 2013.

197

Оценки совокупного капитала фондов национального благосостояния (ФНБ, или СФБ) разнятся, в том числе вследствие того, что разные методики включают или исключают из рассмотрения резервные активы. По мнению старшего научного сотрудника Питерсоновского института Теда Трумэна, совокупный капитал ФНБ на середину 2013 года составлял 4,2 триллиона долларов, из которых 3,6 триллиона приходились на иностранные активы («увеличение почти на 40 процентов с середины 2010 года»). Отчет компании KMPG за 2014 год называет цифру 5,9 триллиона долларов. См. «Sovereign Wealth Funds, 2014», KPMG, http://www.kpmg.com/ES/es /ActualidadyNovedades/ArticulosyPublicaciones/Documents/sovereign-weath-funds-v2.pdf. О резервах см. International Monetary Fund, «Currency Composition of Official Foreign Exchange Reserves (COFER)», data as of Q2 2015; Allie Bagnall and Edwin Truman, «Progress on Sovereign Wealth Fund Transparency and Accountability: An Updated SWF Scoreboard», Peterson Institute for International Economics Policy Brief PB13-19, August 2013.

198

Gregory Zuckerman, Juliet Chung, and Michael Corkery, «Hedge Funds Cut Back on Fees», Wall Street Journal, September 9, 2013. And see Hedge Fund Research Global Industry Report, 2013, https://www.hedgefundresearch.com/?fuse =products-irglo.

199

United Nations Conference on Trade and Development, World Investment Report 2013.

200

SWF Institute, «Sovereign Wealth Funds Ranking», updated January 2013, www.sw nstitute.org/fund-rankings. Порой к демократиям причисляют и Сингапур; в отчете Freedom House 2012 года эта страна характеризуется как «частично демократическая».

201

Четыре мегабанка – это ICBC, Китайский строительный банк, Сельскохозяйственный банк КНР и Банк Китая. См. Standard & Poor’s, «China’s Top 50 Banks», September 2013, 51, http://www.standardandpoors.com/spf/swf/ereports/china/China _DimSum/document/AveDoc.pdf.

202

Первый СФБ был создан Кувейтом в 1953 году; число суверенных фондов резко выросло в первом десятилетии двадцать первого века. См. Anna Gelpern, «Sovereignty, Accountability, and the Wealth Fund Governance Conundrum», Asian Journal of International Law 1, no. 1 (2011): 289–320. Edwin Truman defines SWFs as «separate pools of government-owned or controlled assets that include some international assets»; см. Edwin Truman, «Do Sovereign Wealth Funds Pose a Risk to the United States?», remarks at the American Enterprise Institute, February 2008, and Edwin Truman, «Sovereign Wealth Funds: Is Asia Different?», Peterson Institute for International Economics, Working Paper 11–12, June 2011.

203

См., например, Michael Hagan and Heidi Johanns, «Sovereign Wealth Funds: Risks, Rewards, Regulations and the Emerging Cross-Border Paradigm», M&A Journal 8, no. 8 (2008), available at www.mofo.com/docs/pdf/MAJ808 _SovreignWealth.pdf. Авторы пишут: «Обычно называемые сегодня суверенными фондами, или СФБ… эти инвестиционные органы сравнительно недавно вышли с периферии международной финансовой системы и неожиданно оказались в фокусе внимания, что породило целый ряд законодательных проблем и чреватых возможными осложнениями противоречий». Анна Гелперн также дает подробный обзор потенциальных рисков, связанных с деятельностью СФБ; см. «Sovereignty, Accountability, and the Governance Conundrum».

204

Имеется ряд доказательств того, что политические мотивы играют определенную роль в инвестициях СФБ. Бернштейн обнаружил, что, когда принимается в расчет политика, коэффициент кратности прибыли растет, зато оценка падает спустя год после вложения средств (возможно, из-за политических «искажений»). См. Shai Bernstein, Josh Lerner, and Antoinette Schoar, «The Investment Strategies of Sovereign Wealth Funds», Journal of Economic Perspectives 27, no. 2 (Spring 2013): 219–238. См. также So a Johan, April Knill, and Nathan Mauck, «Determinants of Sovereign Wealth Fund Investment in Private Equity versus Public Equity», November 15, 2012, http://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=2181130. Нилл резюмирует данные в отчете о деятельности фондов национального благосостояния за 2012 год следующим образом: «Результаты… нашего исследования позволяют предположить, что СФБ принимают решения об инвестировании в частный акционерный капитал иначе, нежели прочие институциональные инвесторы. Хотя эти результаты не дают ответа на вопрос о том, руководствуются ли СФБ геополитическими мотивами, но такая возможность не исключается. Возможно, стоило бы указать, что в этих инвестициях определенную роль играет геоэкономика. Суверенным фондам, располагающим этими средствами, приходится принимать решения на благо граждан своих стран».

205

Gelpern, «Sovereignty, Accountability, and the Governance Conundrum».

206

Ibid.

207

Steve Johnson, «Norway’s Sovereign Wealth Fund Joins Exodus from Israel», Financial Times, February 2, 2014.

208

Kerin Hope, «Greece Seeks Investments from Libya», Financial Times, June 8, 2010; «Factbox – Libyan Aid and Investment Projects in Africa», Reuters, November 24, 2010; Jeffrey Gettleman, «Libyan Oil Buys Allies for Qadda», New York Times, March 15, 2011.

209

Гамбия внезапно разорвала отношения с Тайванем в конце 2013 года; по состоянию на ноябрь 2014 года официальные дипломатические связи между Банджулом и Пекином отсутствовали, но «следы» китайских инвестиций отыскать легко: планы по строительству «Трансафриканского» шоссе и гидроэлектростанции на реке Гамбия требуют сотрудничества с китайскими финансистами. См. Jessica Drun, «China-Taiwan Diplomatic Truce Holds despite Gambia», Diplomat, March 29, 2014; Jamie Anderlini, «Beijing Uses Reserves Fund to Persuade Costa Rica over Taipei», Financial Times, September 12, 2008; Graham Bowley, «Cash Helped China Win Costa Rica’s Recognition», New York Times, September 12, 2008.

210

Китайская государственная компания построила новое здание Африканского союза в Аддис-Абебе; «подарок» стоил Пекину 129 500 тысяч долларов, но заметно повысил престиж Китайской Народной Республики на всем континенте. David E. Brown, «Hidden Dragon, Crouching Lion: How China’s Advance in Africa Is Underestimated and Africa’s Potential Underappreciated», Strategic Studies Institute, U.S. Army War College, September 17, 2012.

211

Lucy Hornby and Luc Cohen, «No Ties? No Problem as China Courts Taiwan’s Remaining Allies», Reuters, August 6, 2013; Shannon Tiezzi, «Why Taiwan’s Allies Are Flocking to Beijing», Diplomat, November 19, 2013; Ministry of Foreign Affairs, Republic of China (Taiwan), «Diplomatic Allies» [in Chinese], www.mofa.gov.tw/EnOfficial/Regions/AlliesIndex/?opno=f8505044-f8dd-4fc9-b5b5-0da9d549c979; Audra Ang, «China Defends Dealings with Africa», Washington Post, October 31, 2006.

212

Данная корреляция побуждает предположить, что ливийский СФБ «мог являться одной из причин того, почему Африканский Союз, потенциально способный выступить против Ливии, отказался одобрить воздушные удары коалиции, хотя Лига арабских государств и Совет сотрудничества стран Залива высказались в их пользу». Jon Rosen, «Whither the King of Kings?», ISN Insights, April 2011, available at www.africanewsanalysis.com/2011/04/26/wither-the-king-of-kings-how-qaddafis-battle-for-libya-will-impact-africa-by-jon-rosen-for-isn-insights.

213

Имеется в виду американское агентство по изучению политических рисков «Евразийская группа» (Eurasia Group), основанное в 1998 году, ныне крупнейшая международная аналитическая организация в своей сфере деятельности.

214

Ibid.

215

Mohsin Kahn, «The Gulf and Geoeconomics», MENA Source, Atlantic Council, March 7, 2014, available at http://www.atlanticcouncil.org/blogs /menasource/the-gulf-and-geoeconomics.

216

24 добровольных принципа, разработанных и представленных Международной рабочей группой по суверенным фондам накопления богатства в 2008 году; это фактически «правила игры» для крупнейших государственных инвесторов.

217

Asa Fitch, «Qatar SWF Drops Flashy Deals as Foreign Policy Shifts, Report Says», Wall Street Journal, June 16, 2014.

218

В целом, как следует из отчета GeoEconomica, «арабские СФБ не продемонстрировали ни операционной независимости управления, ни экономической и финансовой ориентации, а потому, следовательно, не способствовали укреплению доверия… к Принципам». Ibid.

219

Ashley Lenihan, «Sovereign Wealth Funds and the Acquisition of Power», Journal of New Political Economy, April 2013.

220

Группа авторов так обобщает эти структурные различия: «Проще говоря, СФБ являются рисковыми инвесторами, что влияет (или должно влиять) на характер рисков, которые они готовы нести, на временной горизонт инвестирования, на контрольные показатели (если имеются) оценки эффективности вложений, на спрос на инновации в области управления инвестициями, на типы инвестиций, предлагаемые СФБ инвестиционными компаниями». Gordon L. Clark, Adam D. Dixon, and Ashby H. B. Monk, Sovereign Wealth Funds: Legitimacy, Governance, and Global Power (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2013), 9.

221

Китай и Россия являются двумя такими примерами. Мультибрендовый розничный запрет Индии – еще одно важное ограничение прямых иностранных инвестиций, которое выходит далеко за рамки национальных механизмов безопасности, применяемых во многих странах, включая Соединенные Штаты.

222

Committee on Foreign Investment in the United States, Annual Report to Congress, December 2013, 3; см. также Jonathan Masters, «Foreign Investment and U.S. National Security», Council on Foreign Relations backgrounder, September 27, 2013.

223

Сопоставляя «умные санкции» и «экономическое государственное управление», заместитель директора Бюро экономики и бизнеса при Государственном департаменте США Хосе Фернандес вспомнил о санкциях как методе дипломатии в Древней Греции (Перикл запретил всякую торговлю Афин с Мегарами на том основании, что Мегары поддерживали Спарту). Такое историческое обоснование позволяет США использовать санкции как геополитический рычаг во взаимоотношениях с Ираном, Сирией, Бирмой и Ливией. Jose W. Fernandez, «Smart Sanctions: Confronting Security Threats with Economic Statecraft», speech at the World Affairs Council, San Francisco, July 25, 2012.

224

Согласно МВФ, в конце 2011 года валютные резервы Ирана составляли 106 миллиардов долларов, причем отчасти в евро и в других европейских валютах, и этой суммы было достаточно на покрытие импорта на протяжении тринадцати месяцев. Однако запасы быстро иссякали, и к ноябрю 2012 года Иран объявил, что намерен отказаться от резервов в долларах и евро. Amir Paivar, «Iran Currency Crisis: Sanctions Detonate Unstable Rial», BBC News, October 2, 2012; «Iran Plans to Phase Out Dollar, Euro in Foreign Trade», PressTV, January 15, 2013, www.presstv.ir /detail/2013/01/14/283517/iran-to-phase-out-euro-dollar-in-trade; Thomas Erdbrink and Colum Lynch, «New Sanctions Crimp Iran’s Shipping Business as Insurers Withhold Coverage», Washington Post, July 21, 2010.

225

Помимо «исходного» бюллетеня (Lloyd’s Market Bulletin Ref. Y4463, «IranEU Sanctions», January 20, 2011), компания «Ллойдс» также выпустила расширенный отчет в феврале 2012 года («Sanctions Due Diligence Guidance for the Lloyd’s Market»).

226

Согласно свежему отчету за февраль 2015 года, с 2009 по 2013 год было проведено 193 расследования. Текст отчета: http:// www.treasury.gov/resource-center/international/foreign-investment/Documents/2014%2CFIUS%20Annual%20Report%20for%20Public%20Release.pdf.

227

Geoff Dyer, «Sanctions: War by Other Means», Financial Times, March 30, 2014.

228

Daniel W. Drezner, «Serious about Sanctions», National Interest, Fall 1998, 67–68.

229

David Wessel, «From South Africa to Iran, Economic Sanctions Evolve», Wall Street Journal, December 11, 2013.

230

Betty Glad, An Outsider in the White House: Jimmy Carter, His Advisors, and the Making of American Foreign Policy (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2009), 208.

231

«Russia’s Gazprom Neft to Sell Oil for Rubles, Yuan», Ria Novosti, August 27, 2014; Jack Farchy, «Gazprom Looks to Drop the Dollar to Avoid Sanctions’ Bite», Financial Times, April 7, 2014.

232

Конечно, «нового» в нынешней геополитической схватке в киберпространстве вполне достаточно для того, чтобы причислить кибератаки к новейшим геоэкономическим инструментам. Тем не менее остается интересный вопрос о степени, в какой правильно осознанные кибертактики сочетаются с традициями англо-американской государственности в сфере контроля информационных потоков; можно вспомнить усилия Соединенного Королевства по приобретению влияния на мировые телеграфные и кабельные линии в девятнадцатом столетии и усилия правительства США в годы холодной войны по распространению популярного контента (наподобие «Ридерз дайджест»), а также, возможно, политику спутникового вещания, которое предшествовало появлению Интернета, в Соединенных Штатах. Этот вопрос до сих пор не получил должного рассмотрения и заслуживает отдельного исследования; мы благодарны одному из наших анонимных читателей из Гарвардского университета за то, что он обратил наше внимание на данный факт.

233

Отчет NCIX за ноябрь 2011 года, доклад, по характеристике «Файненшл таймс», «прямо называет китайское и российское правительства ответственными за многочисленные попытки похищения». Geoff Dwyer, «U.S. Takes Aim at China and Russia over Cyber Attacks», Financial Times, November 3, 2011. См. также 2012 Breach Report, available at www.wired.com/images_blogs/threatlevel/2012/03/Verizon-Data-Breach-Report-2012.pdf. В докладе анализируются 620 случаев утечки данных, подтвержденных различными организациями, от Разведывательной службы США до Европейского центра по борьбе с киберпреступностью. Среди прочего в отчете говорится: «Девяносто шесть процентов случаев шпионажа приписывается Китаю, оставшиеся 4 процента отождествить не удалось».

234

Tony Capaccio, «China Most Threatening Cyberspace Force, U.S. Panel Says», Bloomberg Business, November 5, 2012.

235

Adam Segal, «Shaming Chinese Hackers Won’t Work», Guardian, May 30, 2013.

236

«Сегодня очевидно, что интеллектуальная собственность и коммерческая стратегическая информация, хранимая ИТ-системами, доступна и изучается, причем до такой степени, которая угрожает экономическому положению Америки». Richard Danzig, «Surviving on a Diet of Poisoned Fruit: Reducing the National Security Risks of America’s Cyber Dependencies», Center for a New American Security, July 2014, 8.

237

«Russia Accused of Unleashing Cyber War to Disable Estonia», Guardian, May 16, 2007.

238

Joshua Davis, «Hackers Take Down the Most Wired Country in Europe», Wired, August 21, 2007.

239

Ibid.

240

Имеющиеся доказательства страдают от дефицита данных (компании не стремятся раскрывать подробности атак), и этот фактор нельзя недооценивать.

241

Evan Osnos, «China’s 863 Program: A Crash Program for China’s Clean Energy», New Yorker, December 20, 2009.

242

Ellen Nakashima, «U.S. Said to Be Target of Massive Cyber-Espionage Campaign», Washington Post, February 10, 2013. См. также David Sanger, David Barboza, and Nicole Perlroth, «China’s Army Is Seen as Tied to Hacking against U.S»., New York Times, February 18, 2013.

243

На это первоначально обратил внимание специалист по кибербезопасности частной компании, пожелавший остаться анонимным. Эксперт Джеймс Льюис также подчеркивает данное обстоятельство: «Требуется время, чтобы превратить украденную технологию или образец в конкурентоспособный продукт. В некоторых случаях хищения могут не замечать много лет». James Lewis, «Raising the Bar for Cyber Security», Center for Strategic and International Studies, Washington, D.C., February 2013.

244

В журнале «Экономист» объяснялось: «Среди других жертв хакерских атак Международный олимпийский комитет и Всемирное антидопинговое агентство (после Олимпийских игр в Пекине в 2008 году); сайты тибетских и уйгурских активистов и китайских диссидентов; фабрики мысли, занятые изучением Китая (включая его хакерские возможности); и НПО, работающие в Китае. Никакая из этих жертв не имела коммерческой значимости». «Masters of the Cyber Universe», Economist, April 6, 2013.

245

Что касается атак на «Гугл» в 2010 году, эксперты позже сообщили, что хакерам действительно удалось получить конфиденциальные данные, имеющие отношение к объектам наблюдения спецслужб США. См., например, Charlie Osborne, «U.S. Officials Report Chinese Cyberattack on Google Exposed Spy Data», ZDNet, May 21, 2013.

246

Nicole Perlroth, David Sanger, and Michael Schmidt, «As Hacking Against U.S. Rises, Experts Try to Pin Down Motive», New York Times, March 3, 2013.

247

Интервью автора.

248

Включая агентство «Блумберг», компанию «Мандиант» (кибербезопасность), институт «Проект 2049», газеты «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс». Общими усилиями удалось проследить атаки до взвода 61398, официально известного как Второе бюро Третьего департамента управления Генерального штаба НОАК.

249

Ellen Nakashima, «U.S. Decides against Publicly Blaming China for Data Hack», Washington Post, July 21, 2015.

250

Ellen Nakashima, «U.S. Said to Be Target of Massive Cyber-Espionage Campaign», Washington Post, February 10, 2013. Также см. Mandiant, «APT 1: Exposing One of China’s Cyber Espionage Units», April 2013, http://intelreport.mandiant.com.

251

Adam Segal, «Curbing Chinese Cyber Espionage», Global Public Square blog, CNN, May 9, 2011. См. также Mark Thompson, «Execs Say Cyber-Attacks a Top Threat», CNBC Online, February 6, 2013. Опрос журнала «Экономист» показал, что примерно 70 процентов руководителей считают кибератаки «регулярными или нарастающими». Проведенный в феврале 2013 года опрос руководителей выявил, что кибератаки вызывают наибольшую озабоченность. Из 258 опрошенных руководителей 85 процентов признали, что сильно опасаются кибернападений на свои компании (куда больше, чем потери дохода, порчи имущества, падения курса акций или инвестиционных рисков).

252

Jesse Riseborough, «Rio Tinto, BHP Billiton, Fortescue Hit by China Computer Hackers, ABC Says», Bloomberg Business, April 19, 2010.

253

Mark Clayton, «US Hacking Charges against China for Economic CyberSpying: Why Now?», Christian Science Monitor, May 21, 2014.

254

Он сказал, что одна «крупная компания из лондонского листинга» будто бы потеряла около 800 миллионов долларов от хакерских атак. Tom Whitehead, «Cyber Crime a Global Threat, MI5 Head Warns», Telegraph, June 26, 2012.

255

Daniel Schearf, «North Korea’s ‘World Class’ Cyber Attacks Coming from China», Voice of America News, November 21, 2013.

256

Согласно отчету компании McAfee за 2014 год, «консервативная оценка убытка достигает 375 миллиардов долларов, а максимальная может составить 575 миллиардов». См. «Net Losses: Estimating the Global Cost of Cybercrime» (report presented at the Center for Strategic and International Studies, Washington, D.C., June 2014), available at www.mcafee.com/us/resources/reports/rp-economic-impact-cybercrime2.pdf. В 2012 году глава АНБ Кит Александер подсчитал, что убытки США ближе к 114 миллиардам долларов ежегодно; Josh Rogin, «NSA Chief: Cybercrime Constitutes the Greatest Transfer of Wealth in History», Foreign Policy, July 9, 2012.

257

McAfee «Net Losses».

258

Ibid.

259

Zain Shauk, «Malware on Oil Rig Computers Raises Security Fears», Houston Chronicle, February 22, 2013.

260

Mark Clayton, «Energy Sector Cyberattacks Jumped in 2012. Were Utilities Prepared?», Christian Science Monitor, January 7, 2013.

261

В 2012 году вирус «Шамун» стер данные на трех четвертях корпоративных компьютеров «Арамко» (документы, электронные таблицы, электронная почта и пр.) и заменил данные изображением горящего американского флага; см. Nicole Perlroth, «In Cyberattack on Saudi Firm, U.S. Sees Iran Firing Back», New York Times, October 23, 2012. Буквально через неделю катарская корпорация «Расгаз» пострадала, как многие подозревали, от того же вируса; см. Camilla Hall and Javier Blas, «Qatar Group Falls Victim to Virus Attack», Financial Times, August 30, 2012, and Kim Zetter, «Qatari Gas Company Hit with Virus in Wave of Attacks on Energy Companies», Wired, August 30, 2012.

262

Blake Clayton and Adam Segal, «Addressing Cyber Threats to Oil and Gas Supplies», Council on Foreign Relations Energy Brief, June 2013, 2.

263

Ibid.

264

Ibid.

265

Ellen Nakashima, «Iran Blamed for Cyberattacks on U.S. Banks and Companies», Washington Post, September 21, 2012.

266

Perlroth, «In Cyberattack on Saudi Firm, U.S. Sees Iran Firing Back».

267

Clayton and Segal, «Addressing Cyber Threats to Oil and Gas Supplies». Ссылаясь на интервью со специалистами в сфере кибербезопасности, Клейтон и Сегал сообщают: «Некоторые эксперты в области безопасности на условиях анонимности говорят, что нападение на „Арамко“ могло нанести больший урон, проникни хакеры глубже в корпоративную сеть». Абдулла аль Саадан, вице-президент «Арамко» по корпоративному планированию, заявил: «Основной целью этой атаки было остановить поставки нефти и газа на местные и международные рынки. Хвала Аллаху, что этого не случилось» (quoted in «Shamoon Was an External Attack on Saudi Oil Production», Infosecurity, December 10, 2012, http://www.infosecurity-magazine.com/news/shamoon-was-an-external-attack-on-saudi-oil/).

268

Clayton and Segal, «Addressing Cyber Threats to Oil and Gas Supplies».

269

Nakashima, «Iran Blamed for Cyberattacks on U.S. Banks and Companies». Это были «проверки с целью понять, как установить контроль над системой», по словам одного сотрудника.

270

Ibid.

271

Ellen Nakashima, «U.S. Rallied Multinational Response to 2012 Cyberattack on American Banks», Washington Post, April 11, 2014. Америка рассматривала возможность хакерского взлома иранских сетей, но отказалась от этой идеи как от слишком конфронтационной. Также изучался вариант, предложенный директором АНБ и главой киберкомандования США Китом Александером: посредством ряда тайных операций АНБ полностью устранить возможность кибератак, не рискуя побочным ущербом. В конечном счете чиновники отвергли оба предложения.

272

Nakashima, «U.S. Rallied Multinational Response to 2012 Cyberattack on American Banks».

273

Ibid.

274

Associated Press, «Dollar May be Next Screw for U.S. to Tighten on North Korea», New York Times, April 9, 2015.

275

Hugh Son, «JPMorgan Assailed by Russia as Bank Blocks Payment», Bloomberg Business, April 2, 2014; Michael Riley and Jordan Robertson, «FBI Examining Whether Russia Is Tied to JPMorgan Hacking», Bloomberg Business, August 27, 2014.

276

Jessica Silver-Greenberg, Matthew Goldstein, and Nicole Perlroth, «JPMorgan Chase Hacking Affects 76 Million Households», New York Times, October 2, 2014; Matthew Goldstein, Nicole Perlroth, and David Sanger, «Hackers’ Attack Cracked 10 Financial Firms in Major Assault», New York Times, October 3, 2014.

277

Jessica Silver-Greenberg, Matthew Goldstein, and Nicole Perlroth, «JPMorgan Chase Hacking Affects 76 Million Households», New York Times, October 2, 2014.

278

Michael Corkery, Jessica Silver-Greenberg, and David Sanger, «Obama Had Security Fears on JPMorgan Data Breach», New York Times, October 8, 2014.

279

Chris Strohm, «JPMorgan Hack May Be Warning, Says Former NSA Chief», Bloomberg Business, September 3, 2014. См. также Gerry Smith, «Vladimir Putin Employs an Army of Skilled Hackers, Report Finds», Huffington Post, October 28, 2014.

280

McAfee, «Net Losses».

281

«While Warning of Chinese Cyberthreat, U.S. Launches Its Own Attack», National Public Radio, April 2, 2014. Прочие, например Грег Гиллиган, выражали схожие намерения. Комментируя свежий доклад Пентагона, Гиллиган сказал: «Узловая точка – это наличие организованных усилий, предпринимаемых хакерскими группами, которые нападают на бизнес» (он имел в виду постоянные атаки китайских хакеров на ресурсы американских компаний). «Тут не правительство против правительства. Тут не армия против армии. Тут некто нападает на экономические интересы компаний Соединенных Штатов». Tom Gjelten, «U.S. Turns Up Heat on Costly Commercial Cybertheft in China», National Public Radio, May 7, 2013.

282

Jane Perlez, «Xi Jinping Pledges to Work With U.S. to Stop Cybercrimes», New York Times, September 22, 2015.

283

«Will China Keep its Cyber Promises?», Washington Post, October 21, 2015.

284

«While Warning of Chinese Cyberthreat, U.S. Launches Its Own Attack».

285

«Foreign Military Financing Account Summary», U.S. Department of State, Under Secretary for Arms Control and International Security, Office of Plans and Initiatives, www.state.gov/t/pm/ppa/sat/c14560.htm. См. также статьи об американской военной помощи Египту: Ernesto Londoño, «U.S. to Partially Resume Military Aid to Egypt», Washington Post, April 22, 2014.

286

Anne Barnard, «Saudis’ Grant to Lebanon Is Seen as Message to U.S»., New York Times, January 6, 2014.

287

Ibid.

288

Ibid.

289

Ibid.

290

Ibid.

291

Michael P. Croissant, The Armenia-Azerbaijan Conflict: Causes and Implications (Santa Barbara, Calif.: Praeger, 1998); RIA Novosti, «Russia Shipping Arms Worth $1 Bln to Azerbaijan – Report», Sputnik International, June 18, 2013.

292

Judith Miller, «Clintons Urge Ukraine to Spurn Russian Pressure, Sign Deal with European Union», Newsmax, September 21, 2013.

293

Andrew Jacobs, «Asia Rivalries Play Role in Aid to the Philippines», New York Times, November 14, 2013 (в статье говорится, что «излияние» помощи на головы сотен тысяч обездоленных филиппинцев было «превосходством», адресованным главному азиатскому игроку – Китаю).

294

Соединенные Штаты и Китай отреагировали совершенно по-разному. США направили свой флот и морскую пехоту и пообещали выделить 20 миллионов долларов в качестве помощи. Китай, с другой стороны, ограничился поначалу выделением 100 000 долларов, но затем, пристыженный международным сообществом, увеличил свой взнос до ничтожных 1,6 миллиона долларов. Walter Lohman, «What Typhoon Haiyan Taught Us about China», National Interest, November 18, 2013.

295

«Foreign Aid Reaches Record High», Guardian, April 8, 2014.

296

Ibid.

297

«Qatar’s Aid to Egypt Raises Fears on Motives», Wall Street Journal, May 17, 2013.

298

Из обещанных 18 миллиардов долларов 8 миллиардов предназначались на производственные мощности у северного входа в Суэцкий канал, а 10 миллиардов – на гигантский туристический курорт на побережье Средиземного моря. Marwa Awad, «Qatar Says to Invest $18 Billion in Egypt Economy», Reuters, September 6, 2012.

299

Iyad Dakka, «How the U.S. Can Capitalize on a Budding Egypt-Saudi Alliance», World Politics Review, September 10, 2015.

300

Dana Halawi, «Choucair: Firms Must Hire More Lebanese», Daily Star Lebanon, January 29, 2014.

301

Blake Hounshell, «The Qatar Bubble», Foreign Policy, April 23, 2012.

302

Mehreen Zahra-Malik, «Saudi Arabia Loans Pakistan $1.5 Billion to Shore Up Economy», Reuters, March 13, 2014.

303

Farhan Bokhari, «Saudi Arabia Gives Financial Aid to Pakistan», Financial Times, March 14, 2014. «Саудовскую поддержку Пакистану закрепил визит в середине февраля Салмана бен Абдель Азиза аль-Сауда, наследного принца Саудовской Аравии, на фоне разговоров о том, что Саудовская Аравия стремится к укреплению контактов в сфере безопасности с Пакистаном. В феврале старший чиновник пакистанской разведки сказал в интервью „Файненшл таймс“, что Саудовской Аравии нужно „большое количество [пакистанских] солдат, чтобы вести кампанию на йеменской границе и обеспечивать внутреннюю безопасность“».

304

«Pakistan Defends $1.5b Aid from Saudi Arabia», Gulf News, March 19, 2014.

305

Эксперт по странам Персидского залива и глава ближневосточного центра Фонда Карнеги Лина Хатиб объясняет эти региональные споры: «Внешнеполитические решения Катара и их последствия тесно связаны с его давним соперничеством с Саудовской Аравией за региональное влияние. Доха долго оставалась мелким региональным актором в тени Эр-Рияда. Желание Катара увеличить свое политическое влияние привело к конфронтации с Саудитами из-за Сирии и Египта». Lina Khatib, «Qatar and the Recalibration of Power in the Gulf», Carnegie Middle East Center, September 11, 2014, http://carnegie-mec.org/2014/09 /11/qatar-and-recalibration-of-power-in-gulf/hofm.

306

«Qatar’s Emir Visits Gaza, Pledging $400 Million to Hamas», New York Times, October 23, 2012.

307

Claire Provost, «The Rebirth of Russian Foreign Aid», Guardian, May 15, 2011.

308

Sarah Teo, Bhubhindar Singh, and See Seng Tan, «South Korea’s Middle-Power Engagement Initiatives: Perspectives from Southeast Asia», S. Rajaratnam School of International Studies, Singapore, November 28, 2013.

309

Nackhoon Han, «South Korea & ASEAN: To the Next Phase», Fair Observer, March 26, 2012.

310

«National Security Strategy, December 17, 2013 (Provisional Translation)», Government of Japan, Cabinet Secretariat, www.cas.go.jp/jp/siryou/131217an zenhoshou/nss-e.pdf.

311

Отражая послевоенный (имеется в виду холодная война) «дух времени», японская хартия помощи 1991 года прямо запрещает использование иностранной помощи в целях безопасности. Широко трактуемые в Японии как необходимый противовес китайскому геоэкономическому влиянию, реформы Абэ призваны ликвидировать этот запрет на иностранную помощь в геополитических целях и должны направить больше средств на «поддержку зарубежной деятельности японских компаний в регионах, имеющих жизненно важное значение». Ibid.

312

«Но Беларусь тоже, хотя и в гораздо меньших масштабах, пострадала в недавнем прошлом за попытки получить экономическую помощь от Китая». Peter Beaumont, «Russia Makes Latest High-Risk Move to Keep Pieces of Its ‘Near Abroad’ in Check», Guardian, March 1, 2014.

313

Москва применяет ряд весьма суровых торговых санкций против Украины, а президент Путин представил программу помощи, в том числе финансовой на 15 миллиардов долларов, обещал снизить цены на природный газ и продолжить сотрудничество и реализацию совместных проектов в сфере ядерной энергетики, технологий и обрабатывающей промышленности. См. David Herszenhorn and Andrew Kramer, «Russia Offers Cash Infusion for Ukraine», New York Times, December 17, 2013; Darina Marchak and Katya Gorchinskaya, «Russia Gives Ukraine Cheap Gas, $15 Billion in Loans», Kyiv Post, December 17, 2013; «Kiev Testing ‘Pause’ in EU Integration», Kiev Ukraine News Blog, November 15, 2013, http://news.kievukraine.info/2013/11/kiev-testing-pause-in-eu-integration.html.

314

Обсуждение умного, стратегического подхода к Восточному партнерству, включая рекомендации относительно того, как сдерживать все более агрессивную тактику России за счет укрепления давних связей стран Восточного партнерства ЕС: Richard Youngs and Kateryna Pishchikova, «Smart Geostrategy for the Eastern Partnership», Carnegie Foundation Europe, November 14, 2013.

315

Henry Sanderson and Michael Forsythe, China’s Superbank: Debt, Oil and Influence – How China Development Bank is Rewriting the Rules of Finance (New York: John Wiley & Sons, 2012), 41; Pruden Ho, «Chinese Bank Takes Great Leap Forward», Wall Street Journal, September 4, 2012.

316

Sanderson and Forsythe, China’s Superbank, preface.

317

По словам Мартина Дэвиса, директора йоханнесбургской компании Frontier Advisory, «логичнейшим шагом БРИКС было бы создание новых институтов для развивающегося мира наподобие бреттон-вудских. Мы наблюдаем переход власти от традиционного к развивающемуся миру… и этот сдвиг вызывает серьезную геополитическую озабоченность». Mike Cohen and Ilya Arkhipov, «BRICS Nations Plan New Bank to Bypass World Bank, IMF», Bloomberg Business, March 26, 2013.

318

Barry Eichengreen, «Do the Brics Need Their Own Development Bank?», Guardian, August 14, 2014. См. Andrew Higgins and David E. Sanger, «3 European Powers Say They Will Join China-Led Bank», New York Times, March 17, 2015; также см. Sebastian Heilmann, Moritz Rudolf, Mikko Huotari, and Johannes Buckow, «China’s Shadow Foreign Policy: Parallel Structures Challenge the Established International Order», Mercator Institute for China Studies, China Monitor 18 (October 28, 2014).

319

Eichengreen, «Do the Brics Need Their Own Development Bank?»; см. также Dingding Chen, «3 Reasons the BRICS’ New Development Bank Matters», Diplomat, July 23, 2014.

320

Jeremi Suri, «State Finance and National Power: Great Britain, China, and the United States in Historical Perspective», Tobin Project discussion paper on «Sustainable National Security Strategy», January 2014.

321

Ibid.

322

Джереми Сури отмечает, что Пол Кеннеди рассматривает эту историю подробно и подчеркивает необходимость рационального финансирования для поддержания статуса великой державы (см. «State Finance and National Power»). В своем противоречивом тексте Пол Кеннеди утверждает, что страны могут расти и расширяться без прочного финансирования, но не способны поддерживать этот рост и расширение, если сталкиваются с дефицитом капитала вследствие обременительных военных или оккупационных расходов. См. Paul Kennedy, The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000 (New York: Random House, 1987), xv – xxv, 73–139. См. также Jared Diamond, Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies (New York: W.W. Norton, 1997); Michael J. Mazarr, «The Risks of Ignoring Strategic Insolvency», Washington Quarterly 35, no. 4 (2012): 7–22; David Landes, The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and Some So Poor (New York: W.W. Norton, 1998).

323

Сури здесь ссылается на Кеннеди: The Rise and Fall of the Great Powers, 76–86.

324

Пол Кеннеди снова служит наглядным примером. Его работа увязывает финансирование и сохранение статуса великой державы, но не учитывает недавние изменения мирового финансового и денежно-кредитного ландшафта. Дэниел Дрезнер оценивает состояние глобального экономического управления после финансового кризиса в книге The System Worked: How the World Stopped Another Great Depression (New York: Oxford University Press, 2014), 184–185; он отмечает, что относительное влияние Соединенных Штатов несколько сократилось, но остается достаточно устойчивым. Дрезнер указывает прежде всего на контроль Вашингтона над мировой резервной валютой, рынками капитала и владением активами.

325

Charles P. Kindleberger, Power and Money: The Economics of International Politics and the Politics of International Economics (New York: Basic Books, 1970), 204.

326

Daniel Dăianu, «Re-discovering the Values of Bretton Woods», Europe’s World, October 1, 2013; George Melloan, «The Euro Has Been a Smashing Success», Wall Street Journal, March 8, 2010; Russell Shorto, «In Praise of the Euro: A Case for the World’s Most Hated Currency», New Republic, November 8, 2011.

327

Романо Проди, бывший президент Европейской комиссии; цит. по: David Fairlamb, «Euros in Hand, Europe Expects a New Era», Bloomberg Businessweek, January 1, 2002. Также см. Strobe Talbott, «Monnet’s Brand & Europe’s Fat», Brookings Essay, February 11, 2014.

328

Bundesbank Council meeting with Chancellor Schmidt (assurances on operation EMS), November 30, 1978, Bundesbank Archive, declassified 2008.

329

Richard Milne, «Latvia Sees Joining Euro as Extra Protection against Russia», Financial Times, December 30, 2013.

330

Ibid.

331

Джонатан Киршнер, специалист по международной политической экономии из Корнельского университета, предлагает заново оценить взаимосвязь международного статуса доллара и способности США проецировать силу в период после мирового финансового кризиса 2008–2009 годов; он утверждает, что кризис «обвалил» глобальную роль доллара, как и геополитический статус Соединенных Штатов. Jonathan Kirshner, «Bringing Them All Back Home: Dollar Diminution and U.S. Power», Washington Quarterly, Summer 2013.

332

Как объясняет Киршнер в ранних работах, поиски «безопасной гавани» в Соединенных Штатах в период глобального политического противостояния привели к тому, что США фактически не обращали внимания на случавшиеся одновременно политические и финансовые кризисы. См. Jonathan Kirshner, «The Inescapable Politics of Money» in Jonathan Kirshner, ed., Monetary Orders: Ambiguous Economics, Ubiquitous Politics (Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2003). Также см. Jonathan Kirshner, Currency and Coercion: The Political Economy of International Monetary Power (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1995).

333

С 2000 по 2005 год доля мировых резервов в долларах, как указывает анализ МВФ, снизилась на 4,4 процентного пункта по стоимости и на 2,2 процентных пункта по величине. Anna Wong and Ted Truman, «Measurement and Inference in International Reserve Diversification», Peterson International Institute for Economics, Working Paper 07–06, July 2007.

334

Arvind Subramanian, «The Inevitable Superpower: Why China’s Dominance Is a Sure Thing», Foreign Affairs, September/October 2011; Kirshner, «Bringing Them All Back Home»; Sebastian Mallaby and Olin Wethington, «The Future of the Yuan», Foreign Affairs, January/February 2012; Robert Zoellick, «The Currency of Power», Foreign Policy, October 8, 2012.

335

Alan Wheatley, The Power of Currencies and Currencies of Power (London: International Institute for Strategic Studies, 2013), 13.

336

«Финансовый кризис… позволил нам ясно увидеть, насколько неразумно устроена международная денежная система», по словам Ли Жогу, главы китайского Экспортно-импортного банка (Geoff Dyer, David Pilling, and Henny Sender, «A Strategy to Straddle the Planet», Financial Times, January 17, 2011). Бывший главный экономист Всемирного банка Джастин Ифу Лин выразил схожее мнение, сообщив на встрече «Брейгеля», брюссельского экономического мозгового центра: «Господство доллара является основной причиной финансовых и экономических кризисов в мире». См. Michael Barris, Fu Jing, and Chen Jia, «Replace Dollar with Super Currency: Economist», China Daily USA, last updated January 29, 2014.

337

Dyer, Pilling, and Sender, «A Strategy to Straddle the Planet».

338

«Корыстный Вашингтон злоупотребляет своим статусом сверхдержавы и даже провоцирует нарастание хаоса в мире, перекладывая финансовые риски на другие страны… Циклическая стагнация в Вашингтоне вследствие нежелания двух партий согласовать федеральный бюджет и одобрение увеличения верхнего порога госдолга вновь подвергают опасности огромные долларовые активы многих стран, поэтому международное сообщество терзается сомнениями… Развивающимся странам и странам, переходящим к рыночной экономике, следует предоставить более активную роль в крупных международных финансовых институтах, включая Всемирный банк и Международный валютный фонд, дабы они могли точнее оценить последствия преобразований глобального экономического и политического ландшафта. В качестве составной части эффективных реформ можно предусмотреть и введение новой международной резервной валюты, которая должна заменить доминирующий доллар США, чтобы мировое сообщество смогло навсегда избавиться от колебаний, вызванных усилением внутреннего политического хаоса в Соединенных Штатах». «Commentary: U.S. Fiscal Failure Warrants a DeAmericanized World», Xinhua, October 13, 2013. См. также Mark Landler, «Seeing Its Own Money at Risk, China Rails at U.S.», New York Times, October 15, 2013.

339

Доклад 2010 года, среди авторов которого главный экономист Азиатского банка развития Дуньюн Пак использует еще более агрессивную терминологию; в документе предполагается, что увеличение влияния СФБ и решительность в управлении резервами со стороны центральных банков также будут способствовать уменьшению глобальной роли доллара, что ускорит реформу мировой валютной системы. Donghyun Park, «Asia’s Sovereign Wealth Funds and Reform of the Global Reserve System», Nanyang Technological University, 2010.

340

См. «Beijing Symposium on the Future of the International Monetary System and the Role of the RMB», organized by Council on Foreign Relations, November 2011, conference papers available online at www.cfr.org/thinktank/cgs /beijingpapers.html. Также см. Sebastian Mallaby and Olin Wethington, «The Future of the Yuan», Foreign Affairs, January/February 2012.

341

Некоторые аналитики призывают вспомнить валютную систему до Первой мировой войны (британский фунт, немецкая марка и доллар США), но все «системообразующие» резервные валюты в первой половине двадцатого столетия были привязаны к золоту, в отличие от сегодняшних

342

Benn Steil, «The End of National Currency», Foreign Affairs, May/June 2007. См. также Barry Eichengreen, «The Once and Future Dollar», American Interest, May/June 2012.

343

Барри Эйхенгрин остановился на этом в своем выступлении на конференции «Интернационализация юаня: ее последствия для внутренних реформ в Китае и для международной системы» в университете Сан-Диего, 7–8 июня 2012 года. Он отметил, что «на протяжении истории все резервные валюты принадлежали демократическим правительствам». Conference summary available at http://china.ucsd.edu/_ les/renminbi/pdf-rmb-report.pdf.

344

См. отчет МВФ о составе валютных резервов. Обновленный в декабре 2014 года, этот отчет оценивает общий объем резервов иностранной валюты в 12 триллионов долларов. Для сравнения: в марте 2006 года резервы во всем мире составляли 4,9 триллиона долларов, то есть 11 процентов мирового ВВП того времени. По данным ежеквартального обозрения Банка международных расчетов (сентябрь 2006 года), «в период с 1995 по 2005 год все промышленно развитые страны отчитывались перед МВФ, а среди развивающихся стран только 80–90, что равнялось 51–66 % от общего числа развивающихся стран». МВФ не называет страны, пополнявшие резервы, но, принимая во внимание разницу в цифрах, логично предположить, что Китай тогда принадлежал к «уклонистам». Кроме того, изменения в практиках отчетности дополнительно осложняют такие исторические сопоставления. См. http://bis.hasbeenforeclosed.com/publ/qtrpdf/r_qt0609e.pdf.

345

«Соображения безопасности также стимулируют управление резервами в некоторых регионах Азии, где Япония, Южная Корея и Тайвань находятся под дипломатическим и военным покровительством США. Даже если нет очевидной выгоды, сложно вообразить, что они поставят под угрозу свои отношения с США, отказавшись от доллара. Частичный переход к другим валютам видится разумным, но публичная угроза со стороны Японии 1998 года продать облигации США, например… вряд ли повторится». Wheatley, The Power of Currencies and Currencies of Power.

346

Min Zeng, «Big Drop in Foreigners’ Treasury Holdings at Fed Stirs Talk», Wall Street Journal, March 14, 2014; Patrick Jenkins, Daniel Schäfer, Courtney Weaver, and Jack Farchy, «Russian Companies Withdraw Billions from West, Say Moscow Bankers», Financial Times, March 14, 2014.

347

Michael Mackenzie and Philip Stafford, «Belgium Packs Punch in U.S. Treasury Market», Financial Times, April 15, 2014; Martin Wolf, «Debt Troubles within the Great Wall», Financial Times, April 1, 2014.

348

См. www.treasury.gov/ticdata/Publish/mfh.txt, а также Mackenzie and Stafford, «Belgium Packs Punch in U.S. Treasury Market».

349

Mackenzie and Stafford, «Belgium Packs Punch in U.S. Treasury Market».

350

Tyler Durden, «The ‘Shocking’ Buying Spree of America’s Mysterious Third Largest Treasury Holder Ramps Higher», Zero Hedge, April 15, 2014.

351

Аналитики «Бэнк оф Америка / Меррилл Линч» считают, что Китай, скорее всего, приобрел казначейские обязательства США, учитывая его относительно большие резервы и стремление держать значительную долю валютных резервов в таких облигациях. Jeff Cox, «As everyone else sells, China buys U.S. debt», CNBC, April 29, 2014.

352

Как отмечают некоторые экономисты, у Токио пространство для финансового маневра шире, чем может показаться, благодаря тому, что Кармен Рейнхарт из Гарвардской школы имени Джона Ф. Кеннеди и Винсент Рейнхарт, главный экономист «Морган Стэнли», называют «военным сундуком ликвидных активов». Граждане Японии, а не иностранные хедж-фонды, владеют 95 процентами долга страны, что делает «маловероятным желание общества сбросить свои запасы облигаций, если правительство решит увеличить государственный долг». Кроме того, японские власти на протяжении многих лет накапливали валютные резервы, которые ныне составляют около 1 триллиона долларов (или чуть меньше 20 процентов от общего объема ВВП). См. Carmen Reinhart and Vincent Reinhart, «Japan Must Dip into Its Rainy Day Fund», Financial Times, March 24, 2011; Marcus Noland, «Will the Crisis Create a New Japan?», Washington Post, March 16, 2011.

353

Kirshner, «Bringing Them All Back Home», 39.

354

Вашингтон в последние годы вновь охотно раздает кредитные гарантии; такие гарантии Иордании, Тунису и Украине послужили защите важных геополитических интересов Вашингтона, пускай решения во многом диктовались стремлением уберечь перечисленные страны от экономического краха и лишь во вторую очередь желанием добиться конкретных дипломатических целей.

355

John Goshko, «Baker Firm on Guarantees as Mideast Talks Resume», Washington Post, February 25, 1992. Отчет GAO рисует иную картину, показывая, что кредитные гарантии никак не повлияли на политику Израиля в сфере жилья и не заставили израильское правительство сменить места застройки или задуматься о разумности строительной деятельности на оккупированных территориях. General Accounting Office, National Security and International Affairs Division, Report B-247481 to Robert C. Byrd, Chairman of Committee on Appropriations, February 12, 1992, available at http://gao.justia.com/department-of-the-treasury /1992/2/israel-nsiad-92-119/NSIAD-92-119-full-report.pdf.

356

Облигации выпускались в евро с целью смягчить катастрофический дефицит валютных резервов Украины. Опасения по поводу евробондов вновь окрепли в сентябре 2014 года, поскольку исходное соглашение позволяло Кремлю требовать немедленного погашения, и это вынудило западных лидеров искать наличность для Киева (в худшем случае им предстояло погасить все долларовые обязательства Украины, если с Москвой не удастся расплатиться вовремя). Sujata Rao, «As Ukraine’s Debt Tangle Unwinds, Russia Holds Key Thread», Reuters, September 24, 2014.

357

Anna Gelpern, «Russia’s contract arbitrage», Capital Markets Law Journal 9, no. 3 (2014): 308–326. First published online June 25, 2014.

358

Ibid.

359

«The Asian Financial Crisis of 1997–1998», China Daily, June 7, 2012.

360

Robert E. Rubin and Jacob Weisberg, In an Uncertain World: Tough Choices from Wall Street to Washington (New York: Random House, 2004), 25.

361

В рамках обязательств страны по НАФТА президент Мексики Карлос Салинас осуществил программу экономических реформ для либерализации торговли с Канадой и Соединенными Штатами; эти реформы увеличили объем прямых иностранных инвестиций на 40 процентов и предотвратили разрастание валютного кризиса. Daniel Lederman, William F. Maloney, and Luis Serven, Lessons from NAFTA for Latin America and the Caribbean (Washington, D.C.: World Bank, 2005); M. Angeles Villarreal, «NAFTA and the Mexican Economy», Congressional Research Service, June 3, 2010, 7.

362

Германия, будучи казначеем ЕС, оказалась в центре кризиса еврозоны. По словам канцлера Меркель, «развитие [Германии] сильнее, чем когда бы то ни было, зависит от развития Европы и от успешного преодоления суверенного долгового кризиса». Erik Kirschbaum, «Merkel Says Permanently Fixing Euro Zone Crisis Vital for Germany», Reuters, December 30, 2013; также см. Sebastian Dullien and Ulrike Guérot, «The Long Shadow of Ordoliberalism: Germany’s Approach to the Euro Crisis», European Council on Foreign Relations, Policy Brief No. 49, February 2012.

363

См. Alexander Reisenbichler and Kimberly J. Morgan, «How Germany Won the Euro Crisis», Foreign Affairs, June 20, 2013; Jack Ewing, «German Court Validates Participation in Euro Zone Bailout Fund», New York Times, March 18, 2014.

364

Следует еще раз подчеркнуть, что стимулы к образованию европейского валютного союза и введению евро были геополитическими, а не экономическими. По мнению экономиста Мартина Фельдштейна, «европейские политики полагали, что единая валюта заставит народы полнее ощутить свою принадлежность к европейскому сообществу и что перекладывание ответственности за денежно-кредитную политику с плеч национальных столиц на общий центральный банк во Франкфурте приведет к смене политической власти». Feldstein, «The Failure of the Euro», Foreign Affairs, January/February 2012.

365

Ernst and Young, «Foreign Investment into Europe Rises despite Eurozone Crisis», June 2012, http://www.ey.com/GL/en/Newsroom/News-releases/News _Foreign-investment-into-Europe-rises-despite-Eurozone-crisis.

366

Примером может служить статус страны с рыночной экономикой. В ходе кризиса еврозоны Китай достаточно явно обуславливал покупку европейских суверенных долгов и другие инвестиции, призванные смягчить долговой кризис в Европе, готовностью ЕС наделить КНР статусом страны с рыночной экономикой. Justin McDonnell, «China-EU Relations: Trade and Beyond», Diplomat, April 24, 2014; European Parliament Directorate-General for External Policies, «Trade and Economic Relations with China», Policy Brie ng, 2013, 23.

367

Dan Alexander, «The World’s Largest Debtor Governments, 2013», Forbes, November 8, 2013; Charles Riley, «Even Abenomics Can’t Ignore Japan Debt», CNN Money, April 23, 2013.

368

По данным доклада министерства финансов США за период с 30 июня 2011 года по 30 июня 2012 года, 58,6 процента всех иностранных вложений в казначейские облигации США делались на срок от года до пяти лет. Умножая этот показатель на общий объем иностранных вложений за тот же период (3,489 миллиарда долларов), получим, что иностранные вложения в облигации США на срок от года до пяти лет составили 2,5 триллиона долларов (55,9 процента от невероятных 3,57 триллиона долларов по облигациям на конец июня 2012 года). Кит Брэдшер объясняет этот растущий разрыв между 2-летними и 10-летними облигациями: «Китай покупает больше обязательств со сроком погашения через год или менее, что позволяет КНР быстро обналичить свои позиции, не переводя инвестиции в новые облигации, как следовало бы, начни инфляция в Соединенных Штатах расти, отчего казначейские ценные бумаги стали бы менее привлекательными». Keith Bradsher, «China Grows More Picky about Debt», New York Times, May 20, 2009.

369

U.S. Treasury International Capital Survey Data, accessed March 2013, www.treasury.gov/resource-center/data-chart-center/tic/Pages/index.aspx.

370

По словам бывшего министра финансов Хэнка Полсона, русские «сделали заход на высшем уровне» в Китай, дав понять, что «вместе они могли бы продавать большие куски своих спонсируемых государством предприятий, чтобы заставить США использовать чрезвычайные полномочия для конкуренции с этими компаниями». Hank Paulson, On the Brink (New York: Business Plus, 2010), 161. Полсон отказался предоставить доказательства своих утверждений, однако Китай и Россия (не важно, по договоренности или нет) и вправду избавились от значительной части долгов своих предприятий. «Тем не менее, – пишут Бенн Стейл и Пол Шварц, экономические аналитики Совета по международным отношениям, – обе страны сбросили тем летом свои долги. Россия продала 170 миллиардов долларов в 2008 году, а Китай продал почти 50 миллиардов в период с июня 2008 года, когда его резервы достигли пика, и до конца года». См. Swartz and Steil, «The Dangers of Debt: Chinese and Russian GSE Dumping», CFR Geographics, June 15, 2010.

371

Путин отозвал это решение через несколько дней. По состоянию на март 2013 года, по оценкам МВФ, примерно 43 процента валютных резервов России (общая сумма – 537 миллиардов евро) были номинированы в евро. IMF Global Markets Monitor, March 21, 2013.

372

Вывод средств такого масштаба почти не имеет прецедентов; см. Matt Phillips, «And Now, It Looks Like Russia May Be Messing with the Fed», Quartz, March 14, 2014. Эти активы были выведены из владения Федеральной резервной системы США, но не обязательно проданы; эксперты предполагают, что Россия сохранила свои запасы казначейских обязательств США, но переместила их или зарегистрировала под другим названием («Financial Mutually Assured Destruction Keeps Bonds Stable in Crimea Standoff», Moscow Times, March 20, 2014). Если 100 миллиардов долларов в облигациях действительно переместили, то, как предупреждают аналитики, в дальнейшем Россия может обрушить финансовые рынки США без конфликта с американскими властями; см. Patrice Hill, «Economic Cold War?: Weapons in Russia Standoff More Likely to Shed Treasure than Blood», Washington Times, March 31, 2014.

373

Подробное описание см. в главе 4.

374

Keith Johnson, «Putin’s Gas Gambit Back res», Foreign Policy, December 12, 2013.

375

Jack Farchy, «Russia’s Neighbours: Primary Colours», Financial Times, June 9, 2014.

376

«Русгидро» и «Интер-РАО», российские государственные электрические компании, строят гидроэлектростанции в Киргизии.

377

Chen Kane and Miles A. Pomper, «Russia Becomes the Middle East’s Preferred but Flawed Nuclear Partner», World Politics Review, April 23, 2015.

378

Ibid. В случае заключения сделки с Турцией задействованные российские компании не ожидают прибыли.

379

Ibid.

380

Farchy, «Russia’s Neighbours».

381

Посол КНР в Казахстане сказал в июне 2014 года в интервью «Файнэншл таймс»: «Сотрудничество той или иной страны с Казахстаном не является игрой с нулевой суммой. Никто не крадет чужой сыр». Ibid.

382

Частные беседы авторов в регионе.

383

Brian Spegele and Wayne Ma, «For China Boss, Deep-Water Rigs Are a „Strategic Weapon“», Wall Street Journal, August 29, 2012.

384

«The World in Their Hands: State Capitalism Looks Outward as Well as Inward», Economist, January 21, 2012.

385

Приблизительно 84 процента импорта нефти Японии в 2014 году поступили с Ближнего Востока, а американский импорт из региона достиг 20 процентов. См. U.S. Energy Information Administration, «Japan: International Energy Data and Analysis», last updated January 30, 2015, http://www.eia.gov/beta/international /analysis_includes/countries_long/Japan/japan.pdf; «Oil and Gas Emergency Policy – Japan 2013 Update», International Energy Agency, 2013; Florence Tan and James Topham, «Japan to Import Less Oil from Middle East as Demand Peaks», Reuters, August 19, 2013; U.S. Energy Information Administration, «How Much Petroleum Does the United States Import and from Where?», September 14, 2015, http://www.eia.gov/tools/faqs/faq.cfm?id=727&t=6.

386

Подробнее см. в главе 4.

387

Jack Fahy, «European Supplies in Jeopardy as Putin Warns of a Shut-Off», Financial Times, April 11, 2014.

388

Marc Fisher, «Qatar Is Suddenly Investing Heavily in the U.S., Bankrolling D.C.’s City Center, Other Projects», Washington Post, December 17, 2013.

389

Mohsin Khan, «The Gulf and Geoeconomics», MENASource blog, Atlantic Council, March 7, 2014.

390

Китай один из немногих не вошел в список стран, освобожденных Вашингтоном от обязанности соблюдать санкции США против Ирана. Одиннадцать стран, в том числе Индия, Южная Корея, Турция, Тайвань, Южная Африка, Шри-Ланка, Малайзия и Япония, получили послабления, когда администрация США определила, что каждая перечисленная страна значительно сократила (или согласилась сократить) потребление иранской нефти. Tennille Tracy, «7 Buyers of Iran Oil Will Avoid Sanctions», Wall Street Journal, June 11, 2012; «India and China Ignore U.S. Sanctions against Iran», OilPrice.com, August 20, 2013.

391

В главе 4 описывается процесс превращения активов государственных банков и валютных резервов в инструменты операционного финансирования в рамках стратегии «выхода вовне», призванного помочь китайским ГП выйти на зарубежные рынки (как правило, в отраслях, признаваемых Пекином стратегическими).

392

В некоторых случаях китайские государственные предприятия действуют самостоятельно: так, в ежегодном отчете авиакомпания «Чайна саутерн эйрлайнс» признала, что «косвенно принадлежит государству, и правительство может влиять на ее деятельность образом, который способен конфликтовать с интересами [акционеров]». Andrew Szamosszegi and Cole Kyle, «An Analysis of State-Owned Enterprises and State Capitalism in China», U.S.-China Economic and Security Review Commission, October 26, 2011.

393

По словам Ян Цзечи, «Китай – большая страна, другие страны – маленькие, и это просто факт». John Pomfret, «U.S. Takes a Tougher Tone with China», Washington Post, July 30, 2010.

394

Относительно того, как география капитала, земли и труда сформировала Сингапур (и соседние Малайзию и Индонезию) см. Matthew Sparke, James D. Sidaway, Tim Bunnell, and Carl Grundy-Warr, «Triangulating the Borderless World: Geographies of Power in the Indonesia-Malaysia-Singapore Growth Triangle», Transactions of the Institute of British Geographers 29, no. 4 (2004).

395

Показательным комментарием по поводу геоэкономических успехов Катара могут служить сообщения СМИ об обмене заложниками в июне 2014 года между правительством США и талибами: Mark Mazzetti, Eric Schmitt, David E. Sanger, and Helene Cooper, «Behind P.O.W.’s Release, Urgency and Opportunity: Concern for Health of Bowe Bergdahl Drove Prisoner Exchange», New York Times, June 4, 2014 («Между тем участь стратегии, избранной администрацией, теперь во многом зависит от Катара, крошечного и богатого эмирата, который в последние годы активно использовал свое богатство для приобретения влияния на Ближнем Востоке и в Центральной Азии»).

Devadas Krishnadas, «Sovereign Wealth Funds as Tools of National Strategy: Singapore’s Approach», CIWAG Case Study on Irregular Warfare and Armed Groups, U.S. Naval War College, 2013; Jeremy Grant, «Singapore Leads the Pack in Sovereign Wealth Deals», Financial Times, November 3, 2014; Jon Grevatt, «Singapore Announces SGD12.56 Billion Defense Budget», HIS Jane’s 360, February 24, 2014; Dhara Ranasinghe, «Singapore, the Tiny State with Military Clout», CNBC, February 9, 2014.

396

Катар одним из первых поддержал Мурси и «Братьев-мусульман», выделив 8 миллиардов долларов в виде грантов и кредитов недолго руководившему страной правительству Мурси. См., например, Khan, «The Gulf and Geoeconomics».

Dhara Ranasinghe, «Singapore, the Tiny State with Military Clout», CNBC, February 9, 2014.

397

Selina Williams, «BP Says North America Shale Oil Boom Will Pressure OPEC», Wall Street Journal, January 16, 2013; Clifford Krauss, «OPEC Split as Oil Prices Fall Sharply», New York Times, October 13, 2014; «The Future of OPEC», Forbes, December 5, 2013.

398

По мере появления новых финансовых хабов финансовые центры приобретают возможность осуществлять крупные сделки без применения долларов и без контактов с банками США. Mike Bird, «Putin’s Revenge: Russia and China Try to End the Dominance of the Dollar», Business Insider, November 10, 2014; Paoala Subachi and Helena Huang, «The Connecting Dots of China’s Renminbi Strategy: London and Hong Kong», Brie and Paper, Chatham House and RUSI, September 2012.

399

«International Finance System and Development, Report of the SecretaryGeneral», United Nations General Assembly, July 2014, www.un.org/esa/ffd /documents/69GA_SGR_IFSD_AUV_250714.pdf.

400

См. Scott Snyder, «Sony Hack: North Korea’s Toughest Counteraction to Obama’s Proportional Response», Asia Unbound blog, Council on Foreign Relations, December 24, 2014.

401

David A. Baldwin, Economic Statecraft (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1985), 63.

402

Профессор Гарвардского университета и бывший сотрудник СНБ Меган О’Салливан обращает внимание на этот момент применительно к санкциям и предупреждает, что «применение санкций должно предусматривать гибкую структуру и возможность адаптации к целям, которые они призваны обеспечить. Если вы хотите изменить поведение какого-то правительства, вам нужны санкции, гарантирующие адаптивную среду применения, чтобы постепенное продвижение к цели можно было фиксировать частичным снятием этих санкций. Если вы хотите сдержать какой-то режим, вам требуется многосторонняя поддержка ваших усилий для максимального экономического давления на конкретную страну». «The Limits of New Iran Sanctions», interview with Meghan L. O’Sullivan, Council on Foreign Relations, July 8, 2010, www.cfr.org /iran/limits-new-iran-sanctions/p22607?cid=rss-iran-the_limits_of_new_iran_sanctio-070810.

403

James Reilly, «China’s Economic Statecraft: Turning Wealth into Power», Lowy Institute, November 2013. О том, как США следует пересмотреть свою стратегию в отношении Китая, см. также Robert D. Blackwill and Ashley J. Tellis, «Revising U.S. Grand Strategy Toward China», Council on Foreign Relations Special Report, April 2015.

404

Leslie Gelb, «GDP Now Matters More than Force», Foreign Affairs, November/December 2010.

405

People’s Republic of China, «The One-China Principle and the Taiwan Issue», Taiwan Affairs Office and Information Office of the State Council, February 21, 2000.

406

Bruce Gilley, «Not So Dire Straits: How the Finlandization of Taiwan Benefits U.S. Security», Foreign Affairs, January/February 2010.

407

Ibid.

408

Reilly, «China’s Economic Statecraft».

409

Ross Anthony, Sven Grimm, and Yejoo Kim, «South Africa’s Relations with China and Taiwan: Economic Realism and the ‘One China’ Doctrine», Centre for Chinese Studies, Stellenbosch University, November 2013.

410

Chris Barker, «What Implications Does Rising Chinese Influence Have for Latin America?», E-International Relations Studies, August 13, 2013.

411

«Diplomatic Allies», Ministry of Foreign Affairs, Republic of China (Taiwan), http://www.mofa.gov.tw/en/AlliesIndex.aspx?n=DF6F8F246049F8D6&sms =A76B7230ADF29736.

412

«China Threatens U.S. Firms with Sanctions over Taiwan Arms», Ria Novosti, January 30, 2010; Keith Bradsher, «U.S. Deal with Taiwan Has China Retaliating», New York Times, January 30, 2010; Andrew Browne and Jay Solomon, «China Threatens U.S. Sanctions over Arms Sale to Taiwan», Wall Street Journal, January 31, 2010; James Reilly, «China’s Unilateral Sanctions», Washington Quarterly, Fall 2012.

413

Reilly, «China’s Unilateral Sanctions», 125.

414

Развитие тайваньского ИТ-сектора заметно замедлилось примерно в этот же период, и Китай решил не направлять свою делегацию на выставку Computex-2004 в Тайбэе. См. Murray Scot Tanner, Chinese Economic Coercion against Taiwan: A Tricky Weapon to Use (Santa Monica, Calif.: RAND Corporation, 2007), 17. См. также Austin Ramzy, «Concession Offered, Taiwan Group to End Protests», New York Times, April 7, 2014.

415

Tanner, Chinese Economic Coercion against Taiwan, xiv; Jason Dean, «Wikileaks: Singapore’s Lee Rates China’s Leaders», Wall Street Journal, November 30, 2010.

416

Kastner, Political Conflict and Economic Interdependence across the Taiwan Strait and Beyond, 79.

417

«Prepared Testimony of David N. Laux, President, USA-ROC Economic Council, before the House Banking and Financial Service Committee», Federal News Service, March 20, 1996; Eric Gartzke and Quan Li, «How Globalization Can Reduce International Conflict»? in Globalization and Armed Conflict, eds. Nils Petter Gleditsch, Gerald Schneider, and Katherine Barbieri (New York: Rowman & Little field, 2003), 123–140.

418

«NT$1.5 Trillion Wiped off Stock Market in Past Week», Taiwan Economic News, July 19, 1999; «Cash-Rich State Funds Strive to Staunch Market Decline», Taiwan Economic News, July 20, 1999; «Political Uncertainties Cloud Taiwan’s Stock Market», Taiwan Economic News, July 26, 1999.

419

Lien Chan, «Government Work Report to the Legislative Yuan», Taipei, September 1996.

420

Mark Landler, «Taiwan Lifts Restrictions on Investment in China», New York Times, November 8, 2001.

421

Ibid. См. также Lin Chieh-yu, «Chen Wants to Lift Direct Links Ban», Taipei Times, September 17, 2000.

422

Xin Ming, «Pros and Cons of ‘Three Direct Links’ between Mainland China and Taiwan», Epoch Times (English edition), December 27, 2008; «China’s Policy on ‘Three Direct Links’ Across the Taiwan Straits», Xinhua News Agency, December 17, 2003.

423

Reilly, «China’s Economic Statecraft».

424

Cindy Sui, «Taiwan at Crossroads in Relationship with China», BBC News, May 21, 2010; «Chinese Mainland, Taiwan Sign Landmark Economic Pact», Xinhua, June 29, 2010.

425

Только в сферах светодиодных приборов и солнечных батарей китайским компаниям запрещается приобретать контролирующие пакеты акций. Все прочие секторы тайваньской экономики открыты для инвестиций с материка. См. J. Michael Cole, «No Missiles Required: How China Is Buying Taiwan’s „Re-Uni cation“», Diplomat, August 23, 2013.

426

William Wan, «Taiwan’s President, Ma Ying-jeou, Plans to Expand Relations with China», Washington Post, October 24, 2013.

427

«Full Transcript: Interview with Taiwanese President Ma Ying-jeou», Washington Post, October 24, 2013.

428

«Taiwan Economic and Political Background Note», U.S. Department of State, Bureau of East Asian and Pacific Affairs, February 8, 2012; Reilly, «China’s Economic Statecraft».

429

Вся статистика на сайте тайваньского Бюро внешней торговли, http://cus93.trade.gov.tw/ENGLISH/FSCE/.

430

Ibid.

431

Jean-Pierre Cabestan and Jacques deLisle, Political Changes in Taiwan under Ma Ying-jeou: Partisan Conflict, Policy Choices, External Constraints and Security Challenges (New York: Routledge, 2014), 86.

432

«The Name-Change Fever», China Post, February 11, 2007.

433

Cheng Chih-yu, Chi-yuan Liang, and Chu-chia Lin, «An Evaluation of Taiwan’s Economic Performance after 2000», Taiwan Development Perspectives 2003 (Taipei: National Policy Foundation, 2003), 73–91.

434

«Taiwan Gov’t Halves Daily Slide Limit to Stabilize Stock Market», Taiwan Economic News, March 27, 2000.

435

Kastner, Political Conflict and Economic Interdependence across the Taiwan Strait and Beyond, 84. Газета «Жэньминь жибао» словесно нападает на «зеленых» (выступающих за независимость) тайваньских бизнесменов, например, называет основателя компании «Чи мей» Сю Веньлуна «бессовестным» обманщиком и противником интеграции с Китаем. Tanner, Chinese Economic Coercion, 127–129.

436

Tanner, Chinese Economic Coercion, 127–129.

437

«China Attacks Chi Mei over „Ideology“», Taipei Times, June 1, 2004.

438

«Back to the Kowtow», Wall Street Journal, June 2, 2004; «Pro-Independence Investors Not Welcome», China Daily, June 22, 2004.

439

«Pro-Independence Investors Not Welcome», China Daily, June 22, 2004.

440

Chi-hung Wei, «China’s Economic Offensive and Taiwan’s Defensive Measures», China Quarterly 215 (September 2013): 644.

441

Ibid., 645.

442

Keith Bradsher, «Election Outcome in Taiwan Buoys Stock Market», New York Times, March 25, 2008.

443

Пекин официально предлагал поддержку несколько раз, в том числе в 2003-м и снова в 2005 году, когда председатель КНР Ху Цзиньтао заверял, что лидеры бизнеса играют важную роль в укреплении отношений острова с материком. Tanner, Chinese Economic Coercion against Taiwan.

444

«Taiwan Eyes Currency Swap Pact with China», Focus Taiwan, November 11, 2013.

445

Jing Song, «Taiwan Nears Formosa Bonds Landmark», Finance Asia, December 4, 2013; Kathryn Chiu, «Formosa Bonds of Mainland’s State-Owned Banks Hit GreTai», China Post, December 10, 2013. Примечание: renminbi (или RMB) – официальное обозначение валюты КНР, часто используемое китайским правительством, а термин «юань» означает «оборотную» денежную единицу. В данной книге оба термина используются как синонимы.

446

Депозиты в юанях на Тайване – вторые по объемам иностранной валюты на острове, они уступают только доллару США и опережают депозиты в иенах и евро. Сделки в юанях, зарегистрированные только тайбэйским филиалом Банка Китая, например, составили 700 миллиардов юаней к концу 2013 года, а объем денежных переводов превысил 290 миллиардов юаней. См. «Taiwan Eyes Currency Swap Pact with China».

447

Debby Wu, «Taiwan Dives into the Competition for ‘Hub’ Status», Asian Review, December 4, 2014.

448

«Chinese Firm Signs Tainan Milk sh Deal», Taipei Times, March 5, 2011.

449

Du Yu, «Chinese Delegation Comes Fishing», Taipei Times, February 25, 2012.

450

Ibid.

451

Инвестиционная комиссия министерства экономики Тайваня объявила в 2013 году об ужесточении правил для инвестиционных проектов китайских компаний, в том числе оставила за собой право отказывать в инвестициях по политическим соображениям. Justina Lee and Argin Chang, «Taiwan Restricts Chinese Investment amid Trade Pact Review», Bloomberg Business, November 13, 2013.

452

Обзор см. в: Jonathan Spangler, «Taiwan and the Future of the Cross-Strait Service Trade Agreement», Diplomat, March 27, 2014; Jenny Hsu, «Thousands Protest Taiwan’s Trade Pact With China», Wall Street Journal, March 30, 2014; Austin Ramzy, «Concession Offered, Taiwan Group to End Protests», New York Times, April 7, 201; Michael Gold and James Pomfret, «Over 100,000 Protest in Taiwan over China Trade Deal», Reuters, March 30, 2014.

453

Многие противники соглашения опасаются, что оно подвергнет Тайвань большему политическому давлению со стороны Пекина, если китайским государственным компаниям позволят владеть тайваньскими больницами, супермаркетами и таксомоторными парками. Политика «единого фронта», которой придерживается Коммунистическая партия Китая, призывает использовать деньги для приобретения лояльности, если цитировать Майкла Анти, политического эксперта по Китаю, давшего интервью «Файненшл таймс» в июне 2014 года. Anderlini, «Thousands of Taiwanese Rally against Closer Ties with China».

454

«Army Says Mainland Cyberattacks Thwarted», Liberty Times, March 14, 2000; John Leyden, «Taiwanese Engineer Assisted „Mainland Hackers“», Register (UK), May 27, 2004; «Hackers Attack Taiwan Military News Agency Ahead of Drill», Agence France-Presse, July 20, 2000.

455

Russell Hsiao, «Critical Node: Taiwan’s Cyber Defense and Chinese CyberEspionage», China Brief 13, no. 24 (December 2013).

456

Ibid.

457

Sarah Mishkin, «China Rejects Allegations It Hacked Taiwan Networks», Financial Times, April 29, 2013.

458

Tanner, Chinese Economic Coercion against Taiwan, xvi.

459

В случаях, когда китайские попытки воспользоваться этой взаимозависимостью превращаются в принуждение, это означает расходы для обеих сторон. Один пример: обе страны пострадают, если Китай остановит экспорт редкоземельных элементов, добываемых на его территории и поставляемых производителям электроники на Тайване (вдобавок это может сказаться на продукции компании «Эппл», которую собирают в Китае, а разрабатывают в Калифорнии). Но, конечно, Тайвань сильнее зависит от КНР, чем наоборот. Экономика Тайваня и интересы национальной безопасности острова требуют, чтобы Тайбэй контролировал окружающие воды и имел доступ к мировым морским путям. Население острова почти полностью зависит от импортной энергии и весьма уязвимо перед импортом продовольствия. Стремление Китая к морскому доминированию в регионе и недавний отказ Тайваня от сотрудничества с Китаем в обеспечении китайских территориальных претензий способны закрыть для Тайваня выход на мировые морские маршруты. См., например, Dean Cheng, «Taiwan’s Maritime Security: A Critical American Interest», Heritage Foundation, March 19, 2014.

460

В 2012 году торговля Тайваня превзошла порог в 140 процентов ВВП, а ее стоимость оценивалась в 650 миллиардов долларов, благодаря чему остров занял девятнадцатое место в мире по объемам торговли, оставаясь при этом двадцать восьмой по величине экономикой мира. Joshua Meltzer, «Taiwan’s Economic Opportunities and Challenges and the Importance of the Trans-Paci c Partnership», East Asia Policy Paper Series no. 2, Brookings Institution, January 2014.

461

Gordon G. Chang, «Fatal Attraction: China’s Strengthening Partnership with North Korea», World Affairs Journal, May/June 2011; Evan Osnos, «Lips and Teeth», Letter from China blog, Atlantic, November 24, 2010.

462

Jaewoo Choo, «Mirroring North Korea’s Growing Economic Dependence on China: Political Rami cations», Asian Survey 48, no. 2 (March/April 2008): 344–345.

463

Dick K. Nanto and Mark E. Manyin, «China – North Korea Relations», Congressional Research Service, December 28, 2010.

464

Choo, «Mirroring North Korea’s Growing Economic Dependence on China», 348; Bates Gill, «China’s North Korea Policy», United States Institute of Peace Special Report, July 2011.

465

Beina Xu and Jayshree Bajoria, «The China – North Korea Relationship», CFR Backgrounder, Council on Foreign Relations, August 22, 2014. Оценки объемов торговли КНДР резко расходятся; по статистике Южной Кореи, на долю Китая приходится 90 процентов торговых операций КНДР, однако Бонни Глейзер, эксперт Центра стратегических и международных исследований, считает эту цифру изрядно завышенной. Transcript, «China and Japan’s Perspectives on North Korea», Council on Foreign Relations meeting, October 21, 2014.

466

Fertilizers dataset (2002–2010), Food and Agriculture Organization of the United Nations, http://data.fao.org/dataset?entryId=d1a87a6c-37a8-43be-bfdc-c5cb398a1956; «China Sends Aid to North Korea despite Sanctions», Radio Free Asia, May 14, 2013; Choo, «Mirroring North Korea’s Growing Economic Dependence on China», 351; Seong Yeon-cheol and Park Hyun, «China to Resume Food Aid to North Korea», Hankyoreh, May 16, 2013; «2012 Food Aid Flows», World Food Program, http://documents.wfp.org/stellent/groups/public/documents /newsroom/wfp262299.pdf.

467

[North Korea Sells Large Amount of Gold to China, Kim Jong Un Demands Sales], China Sougou News, December 12, 2013; Huang Shurong, «Gold Sales Raise Questions over Possible N. Korean Economic Crisis», Want China Times, December 12, 2013.

468

Doug Bandow, «The Complex Calculus of a North Korean Collapse», National Interest, January 9, 2014; Frank Sampson Jannuzi, «Can the United States Cause the Collapse of North Korea? Should We Try?», Council on Foreign Relations, January 13, 1999.

469

Tania Branigan, «China’s Patience with North Korea Wears Thin after Latest Nuclear Tests», Guardian, February 12, 2013; Jeremy Page, «China Builds up Its Links to North Korea», Wall Street Journal, June 6, 2013; Jane Perlez, «China Says It Won’t Forsake North Korea, despite Support for U.N. Sanctions», New York Times, March 9, 2013.

470

Jonathan Watts, «China Cuts Oil Supply to North Korea», Guardian, March 31, 2003.

471

«China Didn’t Export Crude Oil to North Korea in Q1», Yonhap News Agency, April 24, 2014; Dean Cheng, «The Odd Couple: China and North Korea», National Interest, May 12, 2014.

472

Koichiro Ishida, «China Holding Up Shipment of Iranian Petroleum to North Korea», Asahi Shimbun, October 20, 2013.

473

Choo, «Mirroring North Korea’s Growing Economic Dependence on China», 349.

474

Bonnie S. Glaser et al., Reordering Chinese Priorities on the Korean Peninsula (Washington, D.C.: CSIS, November 2012).

475

Miles Yu, «China Wins 50-Year Control of Strategic North Korea Port in $3-Billion Deal», World Tribune, February 28, 2012.

476

Сюда входит высокоскоростное железнодорожное сообщение между Яньцзиом и городами на границе Северной Кореи, между Даньдуном и Синыйджу, между Пекином и Кэсоном через Пхеньян. См. Page, «China Builds Up Its Links to North Korea»; «Hong, Jang, and the Mysterious Railroad Deal», Sino-NK, December 11, 2013.

477

Lee Jong-Heon, «N. Korea Deal Would Barter Major Mines for ChinaFunded High-Speed Rail Network», East Asia Intel, November 29, 2013.

478

Page, «China Builds Up Its Links to North Korea»; «Hong, Jang, and the Mysterious Railroad Deal».

479

Nathaniel Aden, «North Korean Trade with China as Reported in Chinese Customs Statistics: 1995–2009 Energy and Minerals Trends and Implications», NAPSNet Special Reports, Nautilus Institute for Security and Sustainability, June 7, 2011.

480

Jane Perlez, «China-Korea Tensions Rise after Failed Venture», New York Times, October 20, 2012; Elizabeth Economy, «Beijing’s North Korea Problem», Diplomat, February 14, 2013.

481

Shannon Tiezzi, «China Keeping Close Eye on North Korea», Diplomat, December 13, 2013; Drew Thompson, «Silent Partners: Chinese Joint Ventures in North Korea», U.S.-Korea Institute report, February 2011, 4.

482

Choo, «Mirroring North Korea’s Growing Economic Dependence on China», 367.

483

Stephan Haggard and Weiyi Shi, «Chinese Investment in North Korea: Some Data (Part I)», North Korea: Witness to Transformation blog, Peterson Institute for International Economics, June 30, 2014.

484

Page, «China Builds Up Its Links to North Korea».

485

Это, разумеется, укрепляет роль Китая в развитии данных зон. См. Park Seong Guk, «Chinese RMB to Be Legal Tender in SEZs», DailyNK, September 27, 2012.

486

«China Aims to Kickstart N. Korea Talks», China Daily, October 17, 2004; Mark Magnier, «Chinese Visitor Gives a Boost to North Korea», Los Angeles Times, October 30, 2005.

487

«Секретные документы, попавшие в распоряжение The Daily Telegraph, показывают, что Пекин не смог должным образом отреагировать, когда выяснилось, что китайские компании нарушают резолюцию ООН и помогают Северной Корее строить ракеты дальнего радиуса действия» (Julian Ryall, «Chinese Firms Breaking UN Embargo on North Korea», Telegraph, June 8, 2012); Malcolm Moore, «China Breaking UN Sanctions to Support North Korea», Telegraph, April 13, 2013.

488

Hugh Griffiths and Lawrence Dermody, «Loopholes in UN Sanctions against North Korea», 38 North, May 6, 2014.

489

Neil MacFarquhar, «North Korean Military Parts Were Intercepted, U.N. Says», New York Times, February 26, 2010.

490

«A Glance at Seizures of North Korea Weapons Shipments», CNN, July 16, 2013; Jay Solomon, «North Korea’s Illegal Weapons Pipeline Flows On», Wall Street Journal, November 29, 2012.

491

Moore, «China Breaking UN Sanctions to Support North Korea»; Megha Rajagopalan, «China Says Banned Exports to North Korea Not Meant as Punishment», Reuters, September 24, 2013; «North Korean Account Closed by Bank of China», China.org.cn, May 8, 2013.

492

Moore, «China Breaking UN Sanctions to Support North Korea».

493

Page, «China Builds Up Its Links to North Korea». Эксперт по Азии Макс Фишер говорит: «Китай использует торговлю в качестве рычага давления на Северную Корею; без этого рычага, вполне возможно, Северная Корея способна зайти слишком далеко и спровоцировать войну. Крах режима, скорее всего, приведет к объединению полуострова под управлением Южной Кореи, на территории которой в настоящее время размещены десятки тысяч американских военнослужащих. Китай не хочет видеть их на своих границах». Max Fisher, «This Chart Shows How North Korea Gets Away with Such Bad Behavior», Vox, December 17, 2015.

494

Zhu Chao, «Unwavering China-Japan Economic Relations Hardly Do without Political Trust», China Daily, November 22, 2013; «Geo-political Disputes and Economic Links Mark Sino-Japanese Relations», China Post, January 8, 2014.

495

«Latest China-Japan Spat: Who’s Voldemort?», New York Times, January 9, 2014; Keiichi Hayashi, «China Risks Becoming Asia’s Voldemort», Telegraph, January 5, 2014; Liu Xiaoming, «China and Britain Won the War Together», Telegraph, January 1, 2014.

496

«Who Really Owns the Senkaku Islands?», Economist, December 3, 2013.

497

Robert Marquand, «Why the Past Still Separates China and Japan», Christian Science Monitor, August 20, 2001; «China Reported to Cut Car Import Quota from Japan», China Daily, June 4, 2001.

498

Jonathan Watts, «Violence Flares as the Chinese Rage at Japan», Guardian, April 16, 2005.

499

«China Tells Citizens Not to Hold Anti-Japan Protests», Kyodo, September 19, 2012.

500

«Further on Firms Saying China Tightens Customs Inspections from Japan», Agence France-Presse, September 21, 2012; «Japanese Businesses Booted from Major China Trade Fair», Japan Times, September 27, 2012; «Japan Tossed from Trade Fair», Investor’s Business Daily, September 27, 2012.

501

Phred Dvorak, Atsuko Fukase, and Dinny McMahon, «China Banks Pull out of Meetings in Japan», Wall Street Journal, October 2, 2012, cited in Reilly, «China’s Economic Statecraft».

502

«News Summary: Island Standoff Hits Japan Business», Associated Press, October 9, 2012; Richard Katz, «Mutual Assured Production: Why Trade Will Limit Conflict between China and Japan», Foreign Affairs 92, no. 4 (2013): 22.

503

Keith Bradsher, «Amid Tension, China Blocks Vital Exports to Japan», New York Times, September 22, 2010; Daniel Drezner, «Three Ways of Looking at Chinese Economic Statecraft», Foreign Policy, October 20, 2010; Paul Krugman, «Rare and Foolish», New York Times, October 17, 2010.

504

По некоторым данным, Япония смогла справиться с ответными мерами Китая. Пекин использовал таможенные барьеры, чтобы помешать поставкам товаров, в которых имеются редкоземельные элементы, и это побудило Японию обратиться к своим соседям с просьбой закупать такие товары якобы для себя, а затем переправлять их в Японию. Bradsher, «Amid Tension, China Blocks Vital Exports to Japan»; Keith Bradsher, «China Is Said to Resume Shipping Rare Earth Minerals», New York Times, October 20, 2010; Bonnie S. Glaser, «China’s Coercive Economic Diplomacy», Diplomat, July 25, 2012.

505

Keith Bradsher, «Specialists in Rare Earths Say a Trade Case against China May Be Too Late», New York Times, March 14, 2012; Clayton Bradley Doss III, «Coercive Levers in Chinese Economic Statecraft: Attributed across Earth, Rarely Apparent», Naval Postgraduate School, Monterey, Calif., 2012; Yuko Inoue and Julie Gordon, «Analysis: Japanese Rare Earth Consumers Set Up Shop in China», Reuters, August 12, 2011; «Toyota to Make Hybrid Car Parts in China to Boost Sales», BBC, September 5, 2011.

506

Ian Johnson, «China Takes a Sharper Tone in Dispute with Japan», International New York Times, September 22, 2010.

507

Doss, «Coercive Levers in Chinese Economic Statecraft».

508

Yun Zhang, «China’s Economic Statecraft and the Diaoyu/Senkaku Dispute», Harvard Asia Quarterly 16, no. 1 (Spring 2014).

509

Ibid.

510

Jane Perlez, «China Accuses Japan of Stealing after Purchase of Group of Disputed Islands», New York Times, September 11, 2012.

511

«Poll: Two-Thirds of Chinese Boycotted Japanese Goods over Senkakus Dispute», Japan Times, January 6, 2013.

512

Напряженность отношений с Китаем – важный, хотя и не единственный фактор ухудшения экспортных показателей Японии в 2012 году; слабый спрос из Европы, например, тоже сказался на японском экспорте. См. Ben Mclannahan, «Japanese Exports Hit by China Dispute», Financial Times, October 22, 2012.

513

«Japan Reports Worst September Trade Figures in 30 Years», Telegraph, October 22, 2012; «Japan Nears Recession amid China Boycott», Sky News, November 12, 2012.

514

«China Cuts Rare-Earths Mine Permits 41 % to Boost Control», Bloomberg Business, September 14, 2012; «China Uses Its Control of Rare Earth Minerals to Punish Japan», Ottawa Citizen, September 23, 2012.

515

«China-Japan Dispute Takes Rising Toll on Top Asian Economies», Bloomberg Business, January 9, 2013.

516

Jin Baisong, «Consider Sanctions on Japan», China Daily, September 17, 2012; Ambrose Evans-Pritchard, «Beijing Hints at Bond Attack on Japan», Telegraph, September 18, 2012.

517

World Trade Organization, Article XXI, «Security Exceptions»; Jin, «Consider Sanctions on Japan».

518

Shen Hong, «Japan-Linked Shares Tumble in Shanghai, Hong Kong», Wall Street Journal, September 17, 2012.

519

Li Jiabao, «Chinese Investment in Japan Drops 9 Percent», China Daily, July 17, 2013.

520

«Cyber-attack Stole Mitsubishi Warplane, Nuke Plant Data», Asahi Shimbun, October 24, 2011; «Japan Defence Firm Mitsubishi Heavy in Cyber Attack», BBC News, September 20, 2011.

521

Reilly, «China’s Economic Statecraft», 10.

522

Ibid., 12.

523

«With Eye on China, India and Japan to Bolster Defence Ties», Times of India, January 7, 2014; Toko Sekiguchi and Yoshio Takahashi, «Japan, Asean Pledge to Work More Closely Together», Wall Street Journal, December 15, 2013; Carl Thayer, «Vietnam’s Extensive Strategic Partnership with Japan», Diplomat, October 14, 2014.

524

Имеются в виду островные государства Тихого океана – Филиппины, Новая Гвинея, Соломоновы острова и др., – расположенные в зоне вулканической активности.

525

J. Berkshire Miller, «With Eye on China, Japan Ramps Up Paci c Island Security Ties», World Politics Review, June 4, 2015.

526

Reilly, «China’s Economic Statecraft», 10.

527

Ibid.

528

Ibid.

529

Ibid.

530

«The Dragon’s New Teeth», Economist, April 7, 2012; «China’s Aggressive Stance Reveals Lack of Coordination», Yale Global, December 5, 2012.

531

Аналитики считают исключительные экономические зоны примером либо «стратегии салями», в рамках которой Пекин постепенно изменяет региональный статус-кво в свою пользу, либо «стратегии капусты», когда контроль над спорными территориями, так сказать, концентрируется, подобно листьям капусты вокруг кочерыжки, в форме захвата и оккупации. Ronald O’Rourke, «Maritime Territorial and Exclusive Economic Zone (EEZ) Disputes Involving China: Issues for Congress», Congressional Research Service, August 5, 2014.

532

James Hardy, «China Expands Runway, Harbor at Woody Island», IHS Jane’s 360, August 29, 2014; Shannon Tiezzi, «China Discovers Gas Field in the South China Sea», Diplomat, September 16, 2014.

533

«Расширяясь» от побережья материкового Китая на Южно-Китайское море, Малаккский пролив, Индийский океан и, в конечном счете, на Аравийское море и Персидский залив, эти геополитические маркеры будут способствовать распространению китайского влияния и проецированию силы вдоль важнейших морских коммуникаций.

534

John J. Mearsheimer, «Can China Rise Peacefully?», National Interest, October 25, 2014.

535

Ibid.; Patrick M. Cronin, «The Strategic Significance of the South China Sea» (paper submitted for the CSIS «Managing Tensions in the South China Sea» conference, Washington, D.C., June 5–6, 2013).

536

Cronin, «The Strategic Significance of the South China Sea».

537

Pierre Tran, «Vietnam Has Much at Stake in S. China Sea», Defense News, March 28, 2015; Minnie Chan, «Southern Air Defence Zone ‘Crucial for China in Long Term,’ PLA Expert Says», South China Morning Post, February 22, 2014; «Announcement of the Aircraft Identification Rules for the East China Sea – Air Defense Identification Zone of the PRC», Xinhua News Agency, November 23, 2013.

538

Glaser, «China’s Coercive Economic Diplomacy».

539

«China Attempts to Raise Electricity Price, Vietnam under Hard Pressure», Vietnam Breaking News, March 16, 2011; «Inside the China-Philippines Fight in the South China Sea», International Herald Tribune, May 15, 2012; James Reilly, «China’s Unilateral Sanctions», Washington Quarterly, Fall 2012, 121–133; «Philippines Feels the Economic Cost of Standing Up to China», Christian Science Monitor, May 15, 2012; «South China Sea: China, Vietnam Clash over Oil Exploration, Fishing», International Business Times, December 6, 2012.

540

Anders S. Corr and Priscilla A. Tacujan, «Chinese Political and Economic Influence in the Philippines: Implications for Alliances and the South China Sea Dispute», Journal of Political Risk 1, no. 3 (July 2013).

541

«Vietnam Weighs Sea Rights against China Business», Bloomberg Business, May 28, 2014.

542

Association of Southeast Asian Nations External Trade Statistics, http://www.asean.org/resources/2012-02-10-08-47-55/asean-statistics/item/external-trade-statistics-3; «Chinese Ambassador – China Values President Sang’s Visit», Asia News Monitor, June 19, 2013; «Indonesia Expresses Interest in New Shanghai Free Trade Zone», Asia News Monitor, October 8, 2013; «Indonesia Signs Investment MOU with China’s Anhui Province», Xinhua News Agency, April 24, 2013; Bao Chang, «China Playing a Rising Role in ASEAN Business», China Daily (Asia), October 11, 2013; Yantoultra Ngui, «China Elevates Malaysia Ties, Aims to Triple Trade by 2017», Reuters, October 4, 2013.

543

Интервью с Бонни Глейзер, август 2014 года.

544

Во Вьетнаме импорт из Китая в стоимостном выражении вырос вдвое с 2009 по 2013 год; китайские товары составляют 28 процентов текущего импорта и, как ожидается, составят более половины импорта к 2020 году. Tran, «Vietnam Has Much at Stake in S. China Sea».

545

Ibid.

546

Madhu Sudan Ravindran, «China’s Potential for Economic Coercion in the South China Sea Disputes: A Comparative Study of the Philippines and Vietnam», Journal of Current Southeast Asian Affairs, March 2012, 119.

547

Christopher Johnson, comments at Asia Forecast 2014, CSIS, January 29, 2014; Fareed Zakaria, «Southeast Asia Ponders What Is Going On in China», Washington Post, October 24, 2013.

548

Reilly, «China’s Economic Statecraft»; Milton Osborne, «New Numbers on China’s Cambodia Aid», Interpreter, Lowy Institute for International Policy, September 19, 2012.

549

Glaser, «China’s Coercive Economic Diplomacy».

550

Ravindran, «China’s Potential for Economic Coercion in the South China Sea Disputes», 118.

551

Reilly, «China’s Economic Statecraft».

552

Paul Mooney, «South East Asia Faces Renewed Unity Test as South China Sea Tensions Spike», Reuters, May 9, 2014.

553

Andrew Higgins and David E. Sanger, «3 European Powers Say They Will Join China-Led Bank», New York Times, March 17, 2015; «China’s $50 Billion Asia Bank Snubs Japan, India», Bloomberg Business, May 12, 2014.

554

«Теперь, проиграв битву, Соединенные Штаты смягчили свою позицию и согласились на сотрудничество Всемирного банка и Азиатского банка развития с новым банком, при условии, что проекты сотрудничества будут отвечать определенным стандартам. Тем не менее этот переход к более конструктивной позиции расценивается как запоздалый, и последствия неправильного, по мнению многих, поведения Вашингтона сполна проявились на Азиатском форуме». Jane Perlez, «Stampede to Join China’s Development Bank Stuns Even Its Founder», New York Times, April 2, 2015; см. также Gabriel Wildau, «China Backs Up Silk Road Ambitions with $62bn Capital Injection», Financial Times, April 20, 2015.

555

«China-Led Asia Infrastructure Bank Gains Support from 21 Countries», Reuters, September 28, 2014; «Canberra Set to Sign for China-Led Bank», Australian, October 13, 2014.

556

Jane Perlez, «U.S. Opposing China’s Answer to World Bank», New York Times, October 9, 2014.

557

Reilly, «China’s Economic Statecraft».

558

Ibid.

559

Ibid.

560

Ibid.

561

Географическая уязвимость Китая не ускользнула от внимания военных планировщиков США. В докладе министерства обороны за 2015 год выделяются «узкие места» наподобие китайского импорта энергоносителей, и это обстоятельство, вероятно, вполне сознают в Пекине. ВМС США сохраняют неоспоримое превосходство в открытом океане, ограниченность ресурсов – и риски, связанные с развитием противокорабельного оружия Китая, – заставляют думать, что США придется сосредоточиться на блокировании проливов в случае боевых действий. Office of the Secretary of Defense, «Annual Report to Congress: Military and Security Developments Involving the People’s Republic of China 2015», April 2015.

562

Jane Perlez, «China Looks to High-Speed Rail to Expand Reach», New York Times, August 8, 2014.

563

Ibid.

564

«China, Laos Ready to Launch Negotiations on Railway Cooperation», Xinhua News Agency, April 8, 2014; David Eimer, «China’s 120mph Railway Arriving in Laos», Telegraph, January 14, 2014.

565

Eimer, «China’s 120mph Railway Arriving in Laos». Для Китая прочные отношения с Лаосом также обеспечат более короткий сухопутный маршрут в Юго-Восточную Азию.

566

Джефф Уэйд подчеркивает этот фактор; см. Perlez, «China Looks to High-Speed Rail to Expand Reach». Кроме того, Китай прилагает усилия по строительству подобной трансконтинентальной магистрали в Южной Америке, где давние опасения по поводу желания США со временем ограничить доступ Китая к Панамскому каналу побудили к сотрудничеству с южноамериканскими партнерами по прокладке «сухих» каналов в регионе. Китай обещает сотни миллиардов долларов странам, участвующим в этих проектах, однако совокупность факторов (экологические проблемы, бюрократическая волокита и сомнения в здоровье китайской экономики после падения фондового рынка в августе 2015 года) стала причиной задержек в реализации проектов. См. Simon Romero, «China’s Ambitious Rail Projects Crash Into Harsh Realities in Latin America», New York Times, October 3, 2015.

567

Последняя заявка была подана с двумя местными партнерами; китайская корпорация получила 40 процентов акций и впервые добилась права на эксплуатацию энергосети другой страны. Roel Landingin and Richard McGregor, «China State Grid Group Wins Philippine Auction», Financial Times, December 12, 2007; «State Grid Invested Transmission Networks in the Philippines», Invest in China website, Investment Promotion Agency, Ministry of Commerce, Beijing, February 16, 2009.

568

«Philippine National Grid Denies Claims China Could Shut off Power», South China Morning Post, March 26, 2014.

569

Wu Jiao and Zhang Yunbi, «Xi in Call for Building of New „Maritime Silk Road“», China Daily, October 10, 2013. Притязание может показаться незначительным, но остается притязанием: Пекин так или иначе претендует на индонезийские воды. «Эти воды… относятся к индонезийским владениям в южной части стратегического Малаккского пролива. Они также являются частью Южно-Китайского моря» (Zachary Keck, «China’s Newest Maritime Dispute», Diplomat, March 20, 2014). «При 80 % импорта нефти через пролив и при всех признаках дальнейшего увеличения этой цифры у Китая имеется очевидная причина для беспокойства по поводу угрозы пиратства и морского терроризма применительно к поставкам нефти» (Caroline Vavro, «Piracy, Terrorism and the Balance of Power in the Malacca Strait», Canadian Naval Review 4, no. 1 [Spring 2008]: 16). Ху Цзиньтао предупреждал, что «некоторые крупные державы» пытаются контролировать Малакку, но КНР не приглашали участвовать в обеспечении безопасности пролива. Отсюда дипломатические инициативы Китая в регионе (говорят о «морском Шелковом пути» и о «стратегии жемчужной нити»); отсюда строительство портов, развитие дипломатических отношений с «прибрежными» государствами и все прочее. Эти меры позволяют Пекину, так сказать, вовлекаться без вовлечения (см. Shi Hongtao, «China’s „Malacca Dilemma“», China Youth Daily, June 15, 2004).

570

Wildau, «China Backs Up Silk Road Ambitions with $62bn Capital Injection»; «The Grand Design of China’s New Trade Routes», Stratfor Global Intelligence, June 24, 2015.

571

Gregory B. Poling, «Dynamic Equilibrium: Indonesia’s Blueprint for a 21st Century Asia Pacic», CSIS, March 8, 2013.

572

«Indonesia Expresses Interest in New Shanghai Free Trade Zone»; «Indonesia Signs Investment MOU with China’s Anhui Province».

573

Reilly, «China’s Economic Statecraft».

574

Ibid.

575

Fareed Zakaria, «With an Absent United States, China Marches On», Washington Post, July 2, 2015.

576

Ibid.

577

Glaser, «China’s Coercive Economic Diplomacy». (По данным Глейзер, «Пекин выделил более 10 миллиардов долларов помощи Камбодже. Только в 2011 году объем иностранных инвестиций Пномпеню из Китая в 10 раз превысил вложения Соединенных Штатов».) Если судить по свежей доступной статистике от Инвестиционного совета Камбоджи (2012 год), китайские инвестиции в Камбоджу составили 9,1 миллиарда долларов с 1994 года, при этом почти 1,2 миллиарда в 2011 году – в восемь раз больше вложений США. См. «Economic Overview of Cambodia», Cambodia Investment Board, 2013 Guidebook, https://docs.google.com/viewer?url=https://dl.dropboxusercontent.com/u/17527828/cdc_guide_book2013/2014/03/2.ECONOMIC-OVERVIEW-OF-CAMBODIA_eng.pdf.

578

Andrew R. C. Marshall and Prak Chan Thul, «Insight: Cambodia’s $11 Billion Mystery», Reuters, February 13, 2013.

579

«Myanmar: Earthquake 2011, List of All Commitments/Contributions and Pledges as of 19 December 2014», Financial Tracking Service, United Nations Office for the Coordination of Humanitarian Affairs, March 2011, http://fts.unocha.org/reports/daily/ocha_R10_E16053_asof___1411251426.pdf.

580

«China Offers Humanitarian Aid of 500,000 USD to Quake-Hit Myanmar», Xinhua, March 26, 2011; «China Provides Aid for Resettlement of Myanmar Homeless», Xinhua, December 31, 2012.

581

«China Provides Aid for Resettlement of Myanmar Homeless».

582

«Sino-Myanmar Gas Pipeline Becomes Fully Operational», The Hindu, October 20, 2013.

583

Aung Shin, «Contested Sino-Myanmar Oil Pipeline Nears Completion», Myanmar Times, November 17, 2013.

584

Sophie Song, «Myanmar Copper Mine Will Receive $997 Million from Chinese Investor Following Local Protests», IBI Times, July 31, 2013.

585

«Authorities Open Fire on Myanmar Copper Mine Protesters», Radio Free Asia, November 15, 2013; «Myanmar to Get Bigger Slice of Pro ts at China-Backed Copper Mine», South China Morning Post, October 3, 2013.

586

Seamus Martov, «Myitsone Dam Project on Hold, but Far from Dead», The Irrawaddy, November 6, 2013. См. также, Thomas Fuller, «Resentment of China Spreading in Myanmar», New York Times, May 19, 2014.

587

Zin Linn, «Burma: Will the Myitsone Dam Project Resume?», Asia Correspondent, September 10, 2013.

588

Perlez, «China Looks to High-Speed Rail to Expand Reach».

589

Paul Mooney, «ASEAN Faces Renewed Unity Test as South China Sea Tensions Spike», Reuters, May 10, 2014.

590

Ely Ratner, «China Undeterred and Unapologetic», War on the Rocks, June 24, 2014; Ely Ratner, «A Plan to Counter Chinese Aggression», Wall Street Journal, June 10, 2014.

591

IMF, Direction of Trade Statistics, IMF e-Library, Myanmar, http://data.imf.org/?sk=253a4049-e94d-4228-b99d-561553731322&sId=1390030109571.

592

Leon T. Hadar, «U.S. Sanctions against Burma», Trade Policy Analysis, Cato Institute, March 26, 1998; «China to Ignore U.S. Sanctions on Myanmar», AlJazeera, July 16, 2003.

593

Perlez, «China Looks to High-Speed Rail to Expand Reach».

594

«Li Raises Four-Point Proposal on Upgrading China-Vietnam Business Cooperation», Xinhua News Agency, October 15, 2013.

595

Chun Han Wong, «Beijing, Singapore in Currency Pact», Wall Street Journal, October 22, 2013.

596

«China’s ‘All-Weather’ Threat to India», Diplomat, August 8, 2013.

597

Christina Wagner, «Soft Power and Foreign Policy: Emerging China and its Impact on India», in Emerging China: Prospects for Partnership in Asia, ed. Sudhir T. Devare, Swaran Singh, and Reena Marwah (New Delhi: Routledge, 2012).

598

Хуссейн Хаккани, бывший посол Пакистана в США, однажды заметил, что «для Китая Пакистан является дешевым способом сдерживать Индию», тогда как «для Пакистана Китай – надежный гарант безопасности в отношениях с Индией». Ramananda Sengupta, «Evaluating a Rocky India-China-Pakistan Relationship», February 2010, Al Jazeera Centre for Studies.

599

Jamal Afridi and Jayshree Bajoria, «China-Pakistan Relations», Backgrounder, Council on Foreign Relations, July 6, 2010.

600

Как бы подчеркивая, насколько щепетилен Китай в развитии военного сотрудничества с Пакистаном, в ходе визита в мае 2013 года китайского премьер-министра Ли в Пакистан государственное информационное агентство КНР «Синьхуа» заявило, что Пекин ищет «прагматического» военного сотрудничества с Пакистаном, который «находится на передовой международной борьбы с терроризмом», и подтвердило, что «военное сотрудничество не направлено против какой-либо третьей стороны и вносит вклад в обеспечение мира и стабильности в регионе и во всем мире». Nick Macfee, «China’s Li Offers to Help End Pakistan Energy Crisis», Reuters, May 22, 2013.

601

Khurram Shahzad, «Pakistan Turns to China for Development Aid», China Post, December 9, 2013.

602

Jane Perlez, «China Gives Pakistan 50 Fighter Jets», New York Times.

603

См., например, James Crabtree and Victor Mallet, «India Confident of Overtaking China’s Growth Rate», Financial Times, May 17, 2015. См. также James Gruber, «Why India Will Soon Outpace China», Forbes, May 4, 2014. Грубер объясняет: «Во-первых, весьма вероятно, что темпы роста ВВП Китая замедляются гораздо сильнее, чем говорят цифры, которыми манипулирует правительство… Во-вторых, ужесточение кредитной политики в Китае почти наверняка займет годы, а не месяцы, учитывая бум, который этому предшествовал».

604

В связи с планами по созданию нового банка развития группа БРИКС широко рассматривается как противовес существующим западным финансовым и политическим институтам, таким как Всемирный банк, Международный валютный фонд и G7. (См. раздел «Финансовая и денежно-кредитная политика» в главе 3.)

605

«U.S. Relations with Pakistan», U.S. Department of State, September 10, 2014, http://www.state.gov/r/pa/ei/bgn/3453.htm.

606

Rajshree Jetly, «Sino-Pakistan Strategic Entente: Implications for Regional Security», Institute of South Asian Studies, National University of Singapore, Working Paper No. 143, February 14, 2012.

607

Susan B. Epstein and K. Alan Kronstadt, «Pakistan: U.S. Foreign Assistance», Congressional Research Service, July 1, 2013.

608

Ibid.

609

Farhan Bokhari, «China’s Growing Influence on Pakistan Worries U.S»., CBS News, December 19, 2010; Jane Perlez, «One Place Where the U.S. Can Rest Easy about China’s Influence?», New York Times, November 4, 2013; Chris Buckley, «Behind the Chinese-Pakistani Nuclear Deal», New York Times, November 27, 2013.

610

Rosheen Kabraji, «The China-Pakistan Alliance: Rhetoric and Limitations», Asia Programme Paper ASP PP 2012/01, Chatham House, London, December 2012.

611

Ibid.

612

«Hagel in New Delhi on the U.S.-Strategic Partnership», U.S. Department of State, August 9, 2014.

613

Ashley J. Tellis, «Kick-Starting the U.S.-Indian Strategic Partnership», Carnegie Endowment, September 22, 2014.

614

Frank Jack Daniel and Rajesh Kumar Singh, «With Wary Eye on the U.S., China Courts India», Reuters, May 21, 2013.

615

Saibal Dasgupta, «Thousand Links: China Ties Pak to Xinjiang Terror», Times of India, March 8, 2012.

616

Raffaello Pantucci, «Break Up Time for Pakistan, China?», Diplomat, June 7, 2012.

617

M. Aftab, «Pak-China Economic Corridor May Attract $70b Investment», Khaleej Times, July 7, 2014.

618

Meena Menon, «Pakistan’s First Solar Power Project Launched», The Hindu, May 9, 2014.

619

Aftab, «Pak-China Economic Corridor May Attract $70b Investment».

620

Charles Clover and Lucy Hornby, «China’s Great Game: Road to a new empire», Financial Times, October 12, 2015.

621

Jane Perlez, «Xi Jinping Heads to Pakistan, Bearing Billions in Infrastructure Aid», New York Times, April 19, 2015; «China to Invest $50bn in Uplift Projects by 2017», Daily Times, September 12, 2014; «China’s Ambitious Silk Road Vision», Strategic Comments, International Institute for Strategic Studies, October 26, 2015.

622

Jeremy Page, «Pakistan Looks to China for Big Energy and Infrastructure Projects», Wall Street Journal, February 18, 2014.

623

См., e.g., «The Grand Design of China’s New Trade Routes».

624

Kamran Haider and Khurrum Anis, «Heat Wave Death Toll Rises to 2,000 in Pakistan’s Financial Hub», Bloomberg Business, June 24, 2015; «China’s Ambitious Silk Road Vision».

625

Page, «Pakistan Looks to China for Big Energy and Infrastructure Projects».

626

Dan Markey, «Reorienting U.S. Pakistan Strategy: From Af-Pak to Asia», Council Special Report no. 68, Council on Foreign Relations, January 2014.

627

Pir Zubair Shah, «What Are the Implications of Growing Pakistan-China Commercials for the United States?», Ask CFR Experts, Council on Foreign Relations, May 24, 2013.

628

Jane Perlez, «Rebuffed by China, Pakistan May Seek I.M.F. Aid», New York Times, October 19, 2008. And see Kabraji, «The China-Pakistan Alliance».

629

David Blair, «China Blocks £2 Billion in Aid to India», Telegraph, May 19, 2009.

630

«China Blocks ADB Indian Loan Plan», Financial Times, April 10, 2009.

631

Dhruva Jaishankar, «Eeny, Meeny, Miney, Modi: Does India’s New Prime Minister Actually Have a Foreign Policy?», Foreign Policy, May 19, 2014.

632

Dániel Balázs, «Monsoons on the New Silk Road», Foreign Policy, June 23, 2015.

633

«Wary of Chinese Advances, Narendra Modi Woos Neighbours», Economic Times, June 13, 2014.

634

Jayanth Jacob, «‘Look East’ Policy Is Now ‘Act East,’» Hindustan Times, October 4, 2014.

635

Niranjan Sahoo, «Decoding Modi’s Foreign Policy», Carnegie Endowment for International Peace, September 23, 2014.

636

Ibid.

637

В редакционной статье «Экономик таймс» говорится: «Г-н Моди, заинтересованный в укреплении экономических связей с Китаем, явно сознавал, какова будет реакция Пекина на выбор Токио в качестве первого „порта захода“». «Wary of Chinese Advances, Narendra Modi Woos Neighbours».

638

Kabraji, «The China-Pakistan Alliance».

639

Manish Chand, «Why China Is Wary of India-US Statement on South China Sea», India Writes, www.indiawrites.org/diplomacy/why-china-is-wary-of-india-us-statement-on-south-china-sea.

640

Визит Моди в Китай в мае 2015 года ознаменовался бизнес-контрактами на сумму свыше 20 миллиардов долларов, но не прозвучало никаких публичных заявлений по поводу китайской транспортной инициативы. Как сообщалось в одном кратком пресс-релизе: «По-видимому, текущая озабоченность Китая морскими устремлениями Индии и индийская озабоченность безопасностью региона [в связи с китайской инициативой] побудили Моди воздержаться от комментариев относительно проекта. [Эта инициатива] призвана проецировать китайское могущество на Индийский океан, и индийцы усматривают в ней угрозу безопасности своей страны». Dániel Balázs, «Monsoons on the New Silk Road», Foreign Policy, June 23, 2015. См. также C. Raja Mohan, «Chinese Takeaway: Not So Coy», Carnegie Endowment for International Peace, October 8, 2014.

641

Christopher Bodeen, «Norway Snub Shows Sharp Edge of Chinese Diplomacy», Associated Press, October 28, 2013. По состоянию на весну 2014 года, отношения по-прежнему оставались замороженными. См. Ben Blanchard, «China Approves of Norwegian Leaders Not Meeting Dalai Lama», Reuters, April 28, 2014.

642

«Конечно, я хотела бы встретиться с далай-ламой», – говорит Торнинг-Шмидт в книге 2007 года, написанной Н. Редингтоном. А два года спустя, когда датский премьер-министр Ларс Расмуссен встретился с далай-ламой, Торнинг-Шмидт раскритиковала своего предшественника за встречу в «частной обстановке». «Ему следовало встретиться с далай-ламой как премьер-министру», – заявила Торнинг-Шмидт после встречи в мае 2009 года. «Dalai Lama Stiffed by Danish Leaders», Local DK, February 9, 2015.

643

Ibid.; Andreas Fuchs and Nils-Hendrik Klann, «Paying a Visit: The Dalai Lama Effect on International Trade», paper presented at Silvaplana, July 2010, http://www.econ.cam.ac.uk/dae/repec/cam/pdf/cwpe1103.pdf.

644

Louis Charbonneau, «U.N. Nations Condemn Syria; Russia, China Seen Isolated», Reuters, August 3, 2012. После голосования в ООН, словно чтобы вознаградить страны, поддержавшие позицию Китая по Сирии, Пекин согласился профинансировать и построить канал стоимостью 30 миллиардов долларов в Никарагуа, заключил еще больше «нефтяных» строительных контрактов с Анголой, а в Центральной Азии появился трубопровод через Туркменистан, Узбекистан и Казахстан до северо-западной китайской провинции Синьцзян.

645

См., например, главу 3, где обсуждаются ограничения Эр-Рияда на военную помощь Ливану, препятствующие закупкам американских товаров.

646

См. Simone Orendain, «Philippines Aims to Drill in South China Sea», Voice of America News, January 23, 2013. Как объясняет Орендайн, работающая на Филиппинах британская энергетическая компания «Форум» начала «подготовительные работы по оценке потенциальных запасов этого района, но в начале 2011 года работники заявили, что их прогнали китайские корабли…» Мануэль Пангилинан, глава компании «Филекс петролеум», которой принадлежат 65 процентов акций «Форум», размышляет о партнерстве с китайской государственной корпорацией… для начала добычи. «В этой стране нет нефтяных вышек, которые принадлежат филиппинцам. Поэтому вариантов всего два: наплевать на все и отправить боевые корабли… или заключить коммерческое соглашение с китайской компанией». В июне 2012 года Пангилинан сказал журналистам: «Нам действительно требуется кто-то с опытом работы и с технологиями, будь то китайцы, „Шелл“ или „Эксон мобил“… Нам действительно нужны иностранные партнеры для разработки месторождения, и думаю, что наиболее логичным выбором является китайская компания». См. Doris Dumlao, «Pangilinan Brings in Chinese to Disputed Recto Bank Oil Exploration Group», Philippine Daily Inquirer, June 24, 2012. См. также «Filipino Group Says China Firm Vital for Gas Project», AFP News, January 23, 2013: «Консорциум начал переговоры с государственной китайской корпорацией в прошлом году, и его глава утверждает, что ведет переговоры исключительно с китайской группой, которую приглашают стать партнером мегапроекта. „Думаю, что на данный момент обсуждение происходит только между нами, – сказал журналистам олигарх и глава консорциума Мануэль Пангилинан. – Мы не хотим договариваться ни с кем, кроме китайцев. Это нужно четко понимать“. Он добавил, что такова позиция Китая. Это реальность, которую необходимо учитывать. Еще он сказал: „Полагаю, Китай использует все способы убеждения, будет соблазнять и запугивать. Другие конкуренты, в том числе американцы, выражают „мягкий интерес“ к добыче ресурсов в этом районе, но их заявки фактически не рассматривались“».

647

Банк BNDES инвестирует преимущественно внутри страны, но в 2013 году 1,3 миллиарда долларов из кредитного портфеля «емкостью» 88,1 миллиарда было выделено на иностранные инфраструктурные проекты. См. «Increased BNDES Lending for Projects Abroad Draws Criticism», Murray Advogados, São Paulo, Brasil, April 14, 2014, http://murray.adv.br/en/383/increased-bndes-lending-for-projects-abroad-draws-criticism.

648

Интервью авторов, апрель 2014 года.

649

Peter Baker and Steven Erlanger, «Russia Uses Money and Ideology to Fight Western Sanctions», New York Times, June 7, 2015. «Россия, как представляется, обеспечивает себе определенное влияние в последнее время в таких странах, как Греция, Венгрия, Чехия и даже Италия и Франция. Она не только пользуется поддержкой левых, традиционно промосковских со времен холодной войны, но и объединяется с крайне правыми силами, недовольными расширением Европейского союза; правые одобряют нападки Путина на то, что он именует моральным упадком Запада».

650

Mark Mazzetti, C. J. Chivers, and Eric Schmitt, «Taking Outsize Role in Syria, Qatar Funnels Arms to Rebels», New York Times, June 20, 2013.

651

Blake Hounshell, «The Qatar Bubble», Foreign Policy, April 23, 2012.

652

Elizabeth Dickinson, «The Case against Qatar», Foreign Policy, September 30, 2014.

653

Ibid.

654

Anne Gearan, «Egypt and UAE Strike Islamist Militias in Libya», Washington Post, August 25, 2014; David Kirkpatrick and Eric Schmitt, «Arab Nations Strike in Libya, Surprising U.S»., New York Times, August 25, 2014.

655

«The Case Against Qatar», Foreign Policy, September 30, 2014, foreignpolicy.com/2014/09/30/the-case-against-qatar/.

656

Andrew Gilligan, «How Our Allies in Kuwait and Qatar Funded Islamic State», Telegraph, September 6, 2014.

657

Ibid.

658

Соглашение, заключенное во время поездки Анастасиадиса в Москву, позволило российским военным кораблям швартоваться в Лимассоле, а кипрские чиновники намекают, что Россия может получить право на добычу нефти в кипрских водах в ходе жарких торгов. Andrew Higgins, «Waving Cash, Putin Sows E.U. Divisions in an Effort to Break Sanctions», New York Times, April 6, 2015.

659

Graham Allison and Robert D. Blackwill, Lee Kuan Yew: The Grand Master’s Insights on China, the United States and the World (Cambridge, Mass.: MIT Press, 2013), 4–6.

660

См. главу 4, где подробно обсуждаются, в частности, переговоры по двусторонним торговым соглашениям.

661

Здесь важно отметить несомненную связь между экономическими устремлениями Китая и внутренними проблемами страны. На фоне обсуждения экономических реформ Си Цзиньпина доклад о правах человека и главенстве закона в КНР подчеркивает, что «Китай нисколько не приблизился к предоставлению своим гражданам основных прав человека по сравнению с тем, что наблюдалось, когда страна вступила во Всемирную торговую организацию почти 12 лет назад». Congressional Executive Commission on China, «2013 Annual Report», October 10, 2013.

662

«Desperately Seeking Space», Economist, July 13, 2013.

663

«Japan Reports Worst September Trade Figures in 30 Years», Telegraph, October 22, 2012. В то время «Тойота», крупнейшая автомобильная корпорация Японии, наряду с другими стала мишенью политических нападок. «Тойота» говорит, что продажи новых автомобилей в Китае упали на 48,9 % в сентябре [2012-го] по сравнению с прошлым годом, до 44 100 автомобиля. «Хонда» сообщает, что продажи в сентябре упали на 40,5 %, до 33 931 автомобиля. Продажи «Ниссан» в Китае снизились на 35 % в прошлом месяце, до 76 100 автомобилей. Associated Press, «Japanese Car Sales Plunge in China after Islands Dispute», Guardian, October 9, 2012.

664

«China-Japan Trade Volume Drops after Dispute on Islands», World Bulletin, January 22, 2014.

665

Ibid. Непонятно, каким образом эта компания получила лицензию.

666

Alec Luhn, «Russia Closes McDonald’s Restaurants for „Sanitary Violations“», Guardian, August 20, 2014; Carol Matlack, «Putin’s Latest Target: More than 200 Russian McDonald’s», Bloomberg Businessweek, October 20, 2014; Anthony Cuthbertson, «Apple iPhone and iPad „Banned in Russia“, from 2015», International Business Times, November 5, 2014.

667

Simon Denyer, «U.S. Companies Feel a Chill in China, Even as Many Still Rake in Pro ts», Washington Post, July 4, 2014; Mark Schwartz, «A BIT of Help for the U.S. and China», Wall Street Journal, April 2, 2014.

668

«Ease of Doing Business in China», data collected by International Finance Corporation and the World Bank, 2014, http://www.doingbusiness.org/data /exploreeconomies/china.

669

Jamil Anderlini, «China: Red Restoration», Financial Times, November 4, 2013.

670

Paul Exckert and Anna Yukhananov, «U.S., China Agree to Restart Investment Treaty Talks», Reuters, July 12, 2013; Schwartz, «A BIT of Help for the U.S. and China».

671

Эта организация распоряжается 575,2 миллиарда долларов китайских валютных резервов. Она вкладывает немалые средства в различные активы, в том числе осуществляет прямые инвестиции и инвестиции в недвижимость и инфраструктуру. «China Investment Corporation», SWF Institute, April 2013; Daniel Galvez, «China’s Increased Presence in the Developed World», The China Analyst blog, The Beijing Axis, September 2013; см. также Ashley Thomas Lenihan, «Sovereign Wealth Funds and the Acquisition of Power», New Political Economy, April 29, 2013.

672

В январе 2008 года организацию использовали «для приобретения костариканских облигаций на 300 миллионов долларов… в обмен на разрыв Коста-Рикой дипломатических отношений с Тайванем и установление дипотношений с Пекином». Jamil Anderlini, «Beijing’s Shadowy Pool for Buying Up Best Assets», Financial Times, September 12, 2008.

673

David E. Brown, «Hidden Dragon, Crouching Lion: How China’s Advance in Africa Is Underestimated and Africa’s Potential Underappreciated», Strategic Studies Institute, U.S. Army War College, September 17, 2012, 37.

674

Китайский процесс принятия геоэкономических решений часто трактуется как «оппортунистическое стремление присвоить нефтяные активы… вследствие чего Пекин обеспечивает возможность углубления всесторонних отношений с такими странами, как Иран, Судан, Венесуэла, тогда как западные правительства предпринимают попытки изолировать режимы этих стран». John Lee, «China’s Geostrategic Search for Oil», Washington Quarterly 35, no. 3 (Summer 2012): 75–92.

675

Понимая, что суданские запасы нефти гораздо выше, чем ожидалось, американские нефтяные компании обвиняли правительства США в препятствовании выходу на новый прибыльный рынок; отсюда давление на администрацию Клинтона, дабы та изменила свою политику и позволила американским компаниям работать в Судане. Ismail S. H. Zaida, «Oil in Sudan: Facts and Impact on Sudanese Domestic and International Relations», Universidad Autónoma de Madrid, January 27, 2007.

676

«China’s New Courtship in South Sudan», International Crisis Group, April 4, 2012.

677

«China and Russia Veto Zimbabwe Sanctions», Guardian, July 11, 2008.

678

«Zimbabwe Now a Full-Fledged Chinese Colony», Zimbabwe Mail, November 4, 2011. Ламидо Сануси утверждает, что «Африке следует признать – Китай, подобно США, России, Великобритании, Бразилии и остальным, действует в Африке не в африканских интересах, а в своих собственных». Lamido Sanusi, «Africa Must Get Real about Chinese Ties», Financial Times, March 11, 2013.

679

Огласив сумму финансирования сил самообороны Зимбабве, начальник штаба НОАК генерал-лейтенант Ци Цзяньго также отметил, что Пекин «восхищен зимбабвийскими вооруженными силами… которые сумели дать отпор махинациям Запада и попыткам дестабилизировать африканский континент». Oscar Nkala, «Chinese Army Donates $4,2 Million to Zimbabwe Defence Forces», Defence Web Zimbabwe, May 8, 2014.

680

«China-Zimbabwe-Relations», Mainstream Weekly 49, no. 26 (June 2011); «In Zimbabwe, Chinese Investment with Hints of Colonialism», Atlantic, June 24, 2011.

681

Tim Johnson, «China Opposes Sanctions against Iran», McClatchy DC, January 26, 2006.

682

Chen Aizhu, «China Reiterates Opposition to U.S. Sanctions on Iran», Reuters, August 2, 2013.

683

«Case Studies in Sanctions and Terrorism», Peterson Institute for International Economics, 2006, http://www.piie.com/research/topics/sanctions/sanctions-timeline.cfm.

684

Ariel Farrar-Wellman and Robert Frasco, «China-Iran Foreign Relations», AEI Iran Tracker, July 13, 2010.

685

«Report: China Agrees to Use Oil Money for Iran to Finance $20B of Development Projects», Associated Press, November 2, 2013; Wayne Ma, «Sanction Side-Step: Iranian Oil Flows Back Into China», Wall Street Journal, October 24, 2013.

686

Philippa Brant, «Charity Begins at Home: Why China’s Foreign Aid Won’t Replace the West’s», Foreign Affairs, October 13, 2013.

687

Emmanuel Barranguet, «China the Master Stadium Builder», Africa Report, July 2, 2010.

688

Axel Dreher et al., «Aid on Demand: African Leaders and the Geography of China’s Foreign Assistance», AidData Working Paper 3, November 2014.

689

Mark Anderson, «African Presidents „Use China Aid for Patronage Politics“», Guardian, November 19, 2014.

690

Sebastian Mallaby, «A Palace for Sudan», Washington Post, February 5, 2007.

691

«Olympic Boycott Calls ‘Will Fail», BBC News, May 18, 2007; «China Defends Oil Trade with Africa», New York Times, March 12, 2007.

692

Mallaby, «A Palace for Sudan».

693

Pew Global Attitudes Project, America’s Global Image Remains More Positive than China’s: But Many See China Becoming World’s Leading Power (Washington, D.C.: Pew Research Center, July 18, 2013), http://www.pewglobal.org/ les /2013/07/Pew-Research-Global-Attitudes-Project-Balance-of-Power-Report-FINAL-July-18-2013.pdf.

694

Larry Hanauer and Lyle Morris, «China in Africa: Implications of a Deepening Relationship», RAND Corporation, 2014, http://www.rand.org/pubs/research _briefs/RB9760.html.

695

Elizabeth Economy and Michael Levi, By All Means Necessary (New York: Oxford University Press, 2014); Abdoulaye Wade, «Time for the West to Practice What It Preaches», Financial Times, January 23, 2008.

696

Всемирный банк выделил 31,5 миллиарда долларов на кредиты в 2013 году; «Lending Data», World Bank, 2013, http://siteresources. worldbank.org/EXTANNREP2013/Re sources/9304887-1377201212378/ 9305896-1377544753431/Lending_Data.pdf. См. также Henry Sanderson and Michael Forsythe, China’s Superbank: Debt, Oil and Influence – How China Development Bank is Rewriting the Rules of Finance (New York: John Wiley and Sons, 2012), 41.

697

См. Ian Taylor, China’s New Role in Africa (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 2009). См. также Audra Ang, «China Defends Dealings with Africa», Washington Post, October 31, 2006.

698

Sanderson and Forsythe, China’s Superbank, 97.

699

Ibid., 99.

700

Arthur Brice, «Iran, Hezbollah Mine Latin America for Revenue, Recruits, Analysts Say», CNN, June 3, 2013; Adam Kredo, «The Iran, Hezbollah, Venezuela Axis», Washington Free Beacon, March 22, 2013.

701

Shih Hsiu-chuah, «Analysts See China behind Gambia Loss», Taipei Times, November 17, 2013; Eva Dou, «Gambia Cuts Taiwan Ties, Raising Stakes with China», Wall Street Journal, November 15, 2013.

702

Shannon Tiezzi, «Why Taiwan’s Allies are Flocking to Beijing», Diplomat, November 19, 2013.

703

«The One-China Principle and the Taiwan Issue», Government of the People’s Republic of China, Taiwan Affairs Office and the Information Office of the State Council, 2000.

704

Степень недооценки юаня всегда была для экономистов больше искусством, чем наукой, требуя «триангуляции» ряда неполных статистических данных. Оценка МВФ на 2014 год предполагает, что юань недооценен на 5–10 процентов по сравнению с достаточным уровнем и желаемой политикой. Последующая оценка МВФ (май 2015 года) уже отмечает, что юань перестал быть недооцененным; однако этот вывод предшествовал масштабной девальвации, которую Китай предпринял летом того же года. Другой показатель позитивного валютного ограничения, профицит счета текущих операций Китая, существенно снизился с пика 2007 года, но свежие прогнозы МВФ ожидают его роста в течение следующих года или двух лет. International Monetary Fund, «People’s Republic of China: Staff Report for the 2014 Article IV Consultation», IMF Country Report No. 14/235, July 2014.

705

Arvind Subramanian, «The Inevitable Superpower: Why China’s Dominance Is a Sure Thing», Foreign Affairs, September/October 2011.

706

Ibid.

707

Alan Wheatley, «Introduction», in The Power of Currencies and the Currencies of Power, ed. Alan Wheatley (New York: Routledge, 2013), 13.

708

Sebastian Mallaby and Olin Wethington, «The Future of the Yuan», Foreign Affairs, January/February 2012.

709

Ibid.

710

Эти замечания относятся к историческим прецедентам возвышения других валют, а именно доллара (1913–1945), немецкой марки (1973–1990) и иены (1978–1991). Подробнее см. Jeffrey Frankel, «Historical Precedents for Internationalization of the RMB», Council on Foreign Relations, November 2011.

711

Fred Bergsten, «The Dollar and the Deficits: How Washington Can Prevent the Next Crisis», Foreign Affairs 88, no. 6 (November/December 2009).

712

Chang Shu, Dong He, and Xiaoqiang Cheng, «One Currency, Two Markets: The Renminbi’s Growing Influence in Asia-Pacific», Bank of International Settlements, BIS Working Paper No. 446, April 2014.

713

«Проект интернационализации юаня может даже стать инструментом проведения сложных внутренних реформ посредством открытия счета операций страны. Недавно анонсированный рыночный канал между Шанхаем и Гонконгом является важным шагом в этом процессе и впервые позволит инвесторам всего мира приобретать китайские активы без лицензии». Josh Noble, «Grand Global Ambitions for Renminbi Sow Domestic Risk», Financial Times, September 30, 2014. См. также James Kynge, «Emerging Markets Eye Renminbi Trading Alternative to Dollar», Financial Times, September 30, 2014.

714

Китайские ученые, похоже, не боятся обращать на это внимание. Доктор Жа Сяоган, научный сотрудник шанхайского Института международных исследований, говорил об этом в выступлении на осенней конференции 2012 года, организованной Международным институтом стратегических исследований. Он сказал: «С точки зрения геополитики и геоэкономики интернационализация юаня, особенно в Восточной Азии, будет способствовать укреплению экономических связей Китая с соседями и укреплению влияния на региональное экономическое и финансовое сотрудничество (внутрирегиональную торговлю, азиатские рынки капитала, управление рисками и кризисами), что будет иметь решающее значение для обеспечения стабильности в тылу Китая». Zha Xiaogang, «Currencies of Power and the Power of Currencies: The Geopolitics of Currencies, Reserves and the Global Financial System», IISS Seminar, October 2, 2012, https://www.iiss.org/-/media/Images/Events/conferences%20from%20import /seminars/papers/69658.pdf.

715

Shu, He, and Cheng, «One Currency, Two Markets».

716

Andrew Batson, «China Takes Aim at Dollar», Wall Street Journal, March 24, 2009.

717

James Kynge, «Emerging Markets Eye Renminbi Trading Alternative to Dollar», Financial Times, September 30, 2014.

718

Josh Noble, «Grand Global Ambitions for Renminbi Sow Domestic Risks», Financial Times, September 30, 2014.

719

«Если программа будет реализована успешно, усилия по интернационализации юаня приведут к снижению внутриполитической напряженности, поскольку уровень реального налогообложения резко упадет с течением времени. Несмотря на принятие желаемого за действительное на Западе, это, вероятно, поможет консолидировать власть КПК и не обернется демократизацией». Di Dongsheng, «The Renminbi’s Rise and Chinese Politics», in The Power of Currencies and Currencies of Power.

720

Ibid.

721

Ibid.

722

Представители руководства КНР считают, что ликвидация доминирования США в мировой финансовой системе «не менее важна, чем превращение Китая в свое время в ядерную державу». Jiang Yong quoted in Geoff Dyer, David Pilling and Henry Sender, «A Strategy to Straddle the Planet», Financial Times, January 17, 2011.

723

«Taiwan Eyes Currency Swap Pact with China», Focus Taiwan, November 11, 2013; «Taiwan’s Yuan Deposits Down in July on Mainland Woes», China Post, August 19, 2015. http://www.chinapost.com.tw/taiwan/business/2015/08/19 /443620/Taiwans-yuan.htm.

724

«Taiwan Eyes Currency Swap Pact with China».

725

Di, «The Renminbi’s Rise and Chinese Politics».

726

Henny Sender, «Iran Accepts Renminbi for Oil», Financial Times, May 5, 2012. В данной статье объясняются шаги по проведению сделок в юанях, а не в долларах США, причем отмечается, что они «частично являются… следствием санкций США, призванных остановить реализацию ядерной программы [Ирана]»; цитируются первоисточники, описывающие, как «в результате давления со стороны США внутренние [китайские] банки… прекратили отношения с Ираном. Вместо этого… большая часть денег стала поступать в Тегеран через российские банки, которые берут большие комиссионные за транзакции».

727

См., например, Jack Farchy and Kathrin Hille, «Russian Companies Prepare to Pay for Trade in Renminbi», Financial Times, June 8, 2014.

728

Bernard O’Connor, «Market-Economy Status for China Is Not Automatic», Centre for Economic Policy Research, November 27, 2011, http://www.voxeu.org /article/china-market-economy.

729

Chris Gelken, «When Is a Market Economy Not a Market Economy?», Asia Times Online, June 5, 2004; Cassandra Sweet and Ryan Tracy, «Solar Firms Seek Duties in China Dumping Case», Wall Street Journal, October 20, 2011.

730

Nicola Casarnini, «China’s Geoeconomic Strategy: China’s Approach to US Debt and the Eurozone Crisis», LSE Ideas SR012, London School of Economics, 2012.

731

В качестве трех подобных примеров августовская статья 2007 года в «Телеграф» цитирует интервью с официальными лицами двух ведущих китайских правительственных аналитических центров, которые якобы заявили, что Китай располагает возможностями обрушить доллар (если решит так поступить) посредством распродажи большей части своего портфеля гособлигаций США, если Соединенные Штаты введут торговые санкции, чтобы заставить поднять курс юаня, и что такую угрозу можно использовать как «разменную монету». См. Ambrose Evans Pritchard, «China Threatens Nuclear Option of Dollar Sales», Telegraph, August 7, 2007. По сообщению агентства «Рейтер» и газеты «Нью-Йорк таймс» от августа 2010 года, генерал-майор НОАК Ло Юань в интервью «Синьхуа» заявил, что Пекин может «нападать непрямыми методами и скрытно», чтобы донести свою точку зрения до Вашингтона. Ло прибавил: «Например, мы можем ввести санкции с помощью экономических мер, скажем, сбросить какое-то количество их государственных облигаций». См. Chris Buckley, «China PLA Officers Urge Economic Punch Against U.S.», Reuters, February 9, 2010. В-третьих, Дин Ган, старший редактор китайской газеты «Жэньминь жибао», писал в редакционной статье в августе 2011 года, что Китай должен напрямую увязать количество американских облигаций в своих резервах с поставками американского оружия Тайваню; «сейчас настало время использовать финансовое оружие», чтобы преподать урок Соединенным Штатам, которые продолжают вооружать Тайвань. На самом деле Китай никогда не стремился использовать свою долю госдолга США в качестве оружия. «Но Соединенные Штаты вынуждают к этому… Китай должен защищать себя, когда сталкивается с угрозами своему суверенитету». People’s Daily, «China Must Punish U.S. for Taiwan Arm Sales with „Financial Weapon“», August 8, 2011.

732

Wayne M. Morrison and Mark Labonte, «China’s Holdings of U.S. Securities: Implications for the U.S. Economy», Congressional Research Service, August 19, 2013. Иное мнение: Benn Steil and Paul Swartz, «Dangers of U.S. Debt in Foreign Hands», Council on Foreign Relations, June 14, 2010.

733

Henny Sender, «China to Stick with U.S. Bonds», Financial Times, February 11, 2009.

734

David Singh Grewal, «What Keynes Warned about Globalization», Seminar 601 (March 2009): 54–59.

735

«Don’t Take Peaceful Approach for Granted», editorial, Global Times, October 25, 2011.

736

John Murray, Bank of Canada, remarks to the Peterson Institute, April 2, 2013, transcript available at www.piie.com/publications/papers/transcript-20130402-3.pdf.

737

Jonathan Kirshner, «Bringing Them All Back Home: Dollar Diminution and U.S. Power», Washington Quarterly 36, no. 3 (Summer 2013): 41.

738

Репортер «Нью-Йорк таймс» Кит Брэдшер так объяснил растущий разрыв между двухлетними и десятилетними бумагами: «Китай приобретает все больше ценных бумаг со сроком погашения от года и меньше, а не бумаг с долгим сроком погашения». Bradsher, «China Becomes More Picky about Debt», New York Times, May 20, 2009.

739

В конце мая 2009 года разрыв доходности двухлетних и десятилетних облигаций вырос до рекордного 2,75-процентного пункта. По некоторым данным, публично выраженные сомнения Пекина (наряду с прочими факторами) умерили энтузиазм рынка относительно программы количественного смягчения ФРС и относительно общей экономической перспективы. См. Alester Bull, «Federal Reserve Puzzled by Yield Curve Steepening», Reuters, May 31, 2009. См. также «Treasuries – U.S. 10-Year Note Falls Point as Selloff Deepens», Alibaba.com, June 4, 2009, http://news.alibaba.com/article/detail /markets/100113817-1-treasuries-us-10-year-note-falls-point.html.

740

Начиная примерно с 2000 года такие государства, как Китай, Япония и Корея, стали приобретать столько американских государственных облигаций, что, когда Федеральная резервная система США повысила процентные ставки в 2004–2005 годах в попытке «охладить» экономику, эти усилия не сказались на стоимости долгосрочных облигаций, включая ипотечные. На самом деле Китай, Япония и прочие скупали американские облигации, не обращая внимания на цену, более того – фактически увеличили объемы закупок, когда цена начала расти; тем самым они существенно мешали Соединенным Штатам проводить новую денежно-кредитную политику. Эта тенденция, получившая наименование «великой загадки», стала предметом жарких дебатов среди экономистов. Выступая на мероприятии G20 во Франции в 2011 году, председатель Федеральной резервной системы Бен Бернанке указал на роль чистого капитала в падении долгосрочных процентных ставок ниже основных макроэкономических показателей. «Почему США, будучи зрелой экономикой, получали приток чистого капитала на уровне целых 6 процентов своего валового внутреннего продукта до финансового кризиса? Значительная часть этих капиталов пришла в рамках того более широкого явления, которое я в прошлом характеризовал как перенасыщение глобальной экономики. За последние 15 лет, по причинам, которые я обозначил ранее, многие страны с формирующимися рынками столкнулись с крупным и устойчивым профицитом бюджета, благодаря чему они сделались экспортерами капитала в страны с развитой экономикой, особенно в Соединенные Штаты. Эти входящие потоки усугубили текущий бюджетный дефицит США и стали фактором, подтолкнувшим глобальные долгосрочные процентные ставки к падению ниже уровней, вытекающих из ожидаемых краткосрочных ставок, и из других макроэкономических показателей США». Полностью см. www.federalreserve.gov/newsevents/speech /bernanke20110218a.htm. См. Daniel Thornton, «Greenspan’s Conundrum and the Fed’s Ability to Affect Long-Term Yields», Research Division, Federal Reserve Bank of St. Louis, Working Paper 2012-036A, September 2012. Торнтон соглашается с традиционным объяснением относительно того, что именно глобальный профицит является причиной «великой загадки», как утверждал Бернанке (до своего назначения на пост председателя Федеральной резервной системы). Другие авторы (см. Daniel O. Beltran, Maxwell Kretchmer, Jaime Marquez, and Charles P. Thomas, «Foreign Holdings of U.S. Treasuries and U.S. Treasury Yields», Board of Governors of the Federal Reserve System, International Finance Discussion Paper No. 1041, January 2012) придерживаются иного мнения: «Доходность долгосрочных облигаций во все большей степени определяется международными рынками. Это ставит под сомнение способность центральных банков влиять на долгосрочные процентные ставки посредством краткосрочных ставок. Например, Гринспен… выражал озабоченность по поводу отсутствия роста долгосрочных процентных ставок после решения ФРС об ужесточении денежно-кредитной политики с середины 2004 года. На протяжении этого периода иностранные государства особенно охотно скупали американские облигации, и некоторые исследования… обнаруживают доказательства того, что эти покупки способствовали более низкой доходности облигаций. Такое разделение долгосрочных и краткосрочных процентных ставок, сложившееся по воле монетарного регулятора, имело важные последствия для эффективности денежно-кредитной политики. Кроме того, неожиданные колебания внешнего спроса на государственные облигации США способны заглушить сигналы, посылаемые движением долгосрочных процентных ставок». Краткий обзор этой темы: Chris Isidore, «Interest Rates: The New Conundrum», CNN Money, February 25, 2008.

741

По словам Роберта Д. Каплана, «спрос Китая на природные ресурсы… означает, что Пекин будет нести существенные риски по его обеспечению». «The Geography of Chinese Power», Foreign Affairs, May/June 2010. См. также «China Courts Central Asia», Diplomat, October 4, 2013, и «China Is Pivoting to Central Asia – but Is Washington Paying Attention?», Atlantic, October 28, 2013.

742

Jeff Himmelman, «A Game of Shark and Minnow», New York Times Magazine, October 27, 2013.

743

Недавние китайские энергетические сделки по всей Центральной Азии способны, например, уменьшить давнюю озабоченность Китая тем, что Соединенные Штаты могут использовать свою превосходящую морскую силу для морской блокады КНР. Jane Perlez and Bree Feng, «China Gains New Friends in Its Quest for Energy», New York Times, September 23, 2013.

744

Morena Skalamera, «Pipeline Pivot: Why Russia and China Are Poised to Make Energy History», Belfer Center for Science and International Affairs, Harvard University, May 2014.

745

«China Pivots towards Central Asia», International Affairs News Weekly, November 9, 2013.

746

Brian Spegele and Wayne Ma, «For China Boss, Deep-Water Rigs Are a „Strategic Weapon“», Wall Street Journal, August 29, 2012.

747

Jane Perlez and Keith Bradsher, «In High Seas, China Moves Unilaterally», New York Times, May 9, 2013.

748

Ibid.

749

Ibid.

750

«Philippines Aims to Drill in South China Sea», Voice of America, January 24, 2013; «Filipino-UK Firm to Drill for Gas in Disputed Sea», Associated Press, September 26, 2014.

751

Simon Hall, Edward Welsch, and Ryan Dezember, «China Push in Canada Is Biggest Foreign Buy», Wall Street Journal, July 24, 2012; Euan Rocha, «CNOOC Closes $15,1 Billion Acquisition of Canada’s Nexen», Reuters, February 25, 2013; «Oilsands Investment from China Shrinks after Nexen Deal», CBC News, May 2, 2014.

752

«Beijing Steps Up Effort to Diversify FX Reserves», Reuters, January 13, 2013; «China to Use Forex Reserves to Finance Overseas Investment Deals», Bloomberg Business, January 14, 2013.

753

См. George Chen, «Central Bank Eyes New Agency for Forex Investment», South China Morning Post, August 7, 2013.

754

Как сообщали СМИ в августе 2013 года, глава Народного банка Китая Чжоу Сяочуань «назначил начальника отдела валютного регулятора руководителем команды по изучению этого плана… Новое агентство будет действовать вместе с Китайской инвестиционной корпорацией, фондом национального благосостояния КНР и станет подчиняться непосредственно центральному банку». «China’s PBOC May Plan FOREX Unit, South China Post Says», Bloomberg Business, August 6, 2013. Помимо повышения эффективности, этот шаг также призван расширить валютные резервы страны за пределы доллара США, за счет использования евро, японской иены, британского фунта и других валют.

755

Gabriel Wildau, «China Backs Up Silk Road Ambitions with $63bn Capital Injection», Financial Times, April 20, 2015.

756

Yu-Wei Hu, «Management of China’s Foreign Exchange Reserves: A Case Study on the State Administration of Foreign Exchange (SAFE)», European Commission Economic Paper No. 421, July 2010.

757

Martin Wolf, «In the Grip of a Great Convergence», Financial Times, January 4, 2011.

758

Эти две цели часто называют «столетними целями» Китая. В широком смысле, китайцы стремятся «завершить создание среднеобеспеченного общества и стать современной социалистической страной, процветающей, сильной, демократической, передовой в культурном отношении и гармоничной». Robert Lawrence Kuhn, «Xi Jinping’s Chinese Dream», International Herald Tribune, June 5, 2013; Chen Yonglong and Xue Junyin, «A Proper Path Will Help China through Its Growing Pains», China U.S. Focus, April 26, 2013.

759

Один из главных камней преткновения в переговорах – вопрос о том, получит ли Китай пакеты акций в «мощных» проектах, которые должны обеспечить основной приток газа. Предполагается, что КНР получит доли в соответствии с условиями соглашения от мая 2014 года (лишнее доказательство того, что по мере переговоров чаша склоняется в пользу Пекина). Объяснением служат сразу несколько факторов, прежде всего резкое увеличение объемов поставок газа по всему миру и желание Москвы разнообразить собственную «клиентскую базу», поскольку европейские покупатели упорно говорят о намерении сократить свою зависимость от российского газа.

760

В мае 2014 года Пекин и Москва подписали соглашение по экспорту 38 миллиардов кубометров природного газа в год; это чуть больше половины того объема (65 миллиардов кубических метров), который, как ожидается, будет ежегодно поступать в Китай из Туркменистана к 2020 году. См. Abdujalil Abdurasulov, «China’s growing demand for Turkmenistan’s gas», BBC News, November 20, 2014; and Meghan L. O’Sullivan, «New China-Russia Gas Pact Is No Big Deal», Bloomberg View, November 14, 2014.

761

Marat Gurt, «China Secures Larger Turkmen Gas Supplies», Reuters, September 3, 2013.

762

Heriberto Araújo and Juan Pablo Cardenal, «China’s Economic Empire», New York Times, June 1, 2013.

763

В середине 2012 года правительство Аргентины решило национализировать аргентинские активы испанской энергетической компании «Репсол» на основании слухов о том, что «Репсол» ведет переговоры с китайской государственной нефтяной компанией «Синопек».

764

Авторы выражают искреннюю признательность за подробные комментарии Роберту Зеллику и Филиппу Зеликову и особо отмечают недавнюю книгу Р. Зеллика по данной теме.

765

Michael Schuman, «State Capitalism vs the Free Market: Which Performs Better?», Time, September 30, 2011.

766

Gilpin, as quoted in David A. Baldwin, Economic Statecraft (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1985), 209.

767

U.K. House of Lords, Transatlantic Trade and Investment Partnership, European Union Committee, summarizing the views of Daniel J. Hamilton; см. http://www.publications.parliament.uk/pa/ld201314/ldselect/ldeucom/179/17905.htm#note38. Торговый представитель США Мириам Сапиро высказала сходные соображения на заседании Конференции по трансформационным тенденциям (2013), организованной «Форин полиси груп» и отделом политического планирования Государственного департамента США; видеоотчет о заседании: https://www.youtube.com/watch?v=cranPeN9FSc.

768

U.K. House of Lords, views of Daniel J. Hamilton.

769

Подчеркивая эту точку зрения, профессор права Анна Гелперн отмечает: «Мировая экономическая система устроена таким образом, будто рыночное финансирование и политическое покровительство как-то различаются». Gelpern, «Russia’s Contract Arbitrage», Georgetown University Law Faculty Publication 1448, June 4, 2014.

770

Samuel F. Wells Jr., The Challenges of Power: American Diplomacy, 1900–1921 (Lanham, Md.: University Press of America, 1990), 63.

771

«Foreign Economic Trends: The Separation between Foreign Economic and Political Policy», Foreign Relations of the United States, 1969–1976, Volume III, Foreign Economic Policy; International Monetary Policy, 1969–1972, Document 26, U.S. Department of State, Office of the Historian, https://history.state.gov /historicaldocuments/frus1969-76v03/d26.

772

Ibid. Купер далее предупреждает, что, хотя «в целом международные торговые переговоры и международные финансовые дискуссии велись в собственном темпе и по собственному расписанию», отдельные «осложнения» способны затруднить «это наполовину искусственное различение экономики и политики для других стран в следующем десятилетии – по сравнению с последними двумя десятилетиями».

773

Alan P. Dobson, US Economic Statecraft for Survival 1933–1991 (New York: Routledge, 2002). Франклин также считал приобретение территорий способом укрепления безопасности нового государства. Он писал своему другу, проповеднику Джорджу Уайтфилду, что они оба «наняты короной основать колонию на Огайо… Сколь славно и возвышенно будет поселиться на этой прекрасной земле многочисленной и сильной группой религиозных и трудолюбивых людей! Какая защита для других колоний, какая польза для Британии, ибо так возрастут ее население, территория, могущество и торговля!» Gordon S. Wood, The Americanization of Benjamin Franklin (New York: Penguin, 2005), 81, cited in Lehrman Institute, «The Founders and the Pursuit of Land», http://lehrmaninstitute.org/history/founders-land.asp.

774

Baldwin, Economic Statecraft.

775

Гамильтон также утверждал в своем отчете о мануфактурах (1791), что Соединенные Штаты должны укрепить национальный потенциал производства таким образом, дабы впредь не зависеть «от иностранных государств в военном отношении и в прочих необходимых поставках». Alexander Hamilton, «Report on Manufactures», as communicated to the House of Representatives on December 5, 1791, available at http://www.constitution.org/ah/rpt _manufactures.pdf.

776

Letter from Thomas Jefferson to Robert R. Livingston, U.S. Minister to France, April 18, 1802, http://www.let.rug.nl/usa/presidents/thomas-jefferson /letters-of-thomas-jefferson/je 146.php.

777

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 93.

778

В 1861 году госсекретарь США Уильям Сьюард прямо предостерегал своего коллегу из Уайтхолла, что если Соединенное Королевство «полагает возможным признание этих так называемых отложившихся штатов или же помышляет о таковом, оно не может оставаться другом Соединенных Штатов». В подобном случае оно вполне может «готовиться к вступлению в союз с врагами нашей республики». Linus Pierpont Brockett, The Life and Times of Abraham Lincoln, Sixteenth President of the United States (Philadelphia: Bradley, 1865), 269.

779

Walter Stahr, Seward: Lincoln’s Indispensable Man (New York: Simon and Schuster, 2012), 4.

780

«Annual Report of Maj. Gen. Arthur Macarthur, U.S.V., Commanding Division of the Philippines, Military Governor in the Philippine Islands», in Annual Reports of the War Department for the Fiscal Year Ended June 30, 1901 (Washington, D.C.: Government Printing Office, 1901), 114.

781

Viscount Grey of Fallodon, Twenty Five Years 1892–1916 (London: Hodder and Stoughton, 1923), 103.

782

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 15.

783

Ibid.

784

Woodrow Wilson, «The Meaning of Liberty», address at Independence Hall on July 4, 1914, available at http://www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=65381.

785

Richard N. Rosecrance and Arthur A. Stein, eds., No More States? Globalization, National Self-determination, and Terrorism (Lanham, Md.: Rowman and Little field, 2006), 81.

786

«Milestones: 1921–1936: Interwar Diplomacy», United States Department of State, Office of the Historian, available at https://history.state.gov/milestones /1921-1936.

787

«Milestones: 1921–1936: The Dawes Plan, the Young Plan, German Reparations, and Inter-Allied War Debts», United States Department of State, Office of the Historian, available at https://history.state.gov/milestones/1921–1936/dawes.

788

Frank Whitson Fetter, «The Role of Governmental Credit in Hemispheric Trade», Law and Contemporary Problems, Autumn 1941, 724.

789

Ronald W. Cox and Daniel Skidmore-Hess, U.S. Politics and the Global Economy (Boulder, Colo.: Lynne Rienner, 1999), 29.

790

Barbara W. Tuchman, Stillwell and the American Experience in China, 1911–45 (New York: Grove Press, 2001), 190.

791

William Hardy McNeill, America, Britain and Russia: Their Co-operation and Conflict, 1941–1946 (New York: Johnson Reprint, 1970), 778; «One War Won», Time, December 13, 1943.

792

H. L. Stimson and McGeorge Bundy, On Active Service in Peace and War (New York: Harper, 1947), 171.

793

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, chap. 2, esp. 72.

794

Ibid.

795

David L. Danger field and Royden Gordon, The Hidden Weapon: The Story of Economic Warfare (New York: Harper and Brothers, 1947), 44.

796

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 48.

797

Подробнее см. Jeremy Atack and Peter Passell, A New Economic View of American History: From Colonial Times to 1940, 2nd ed. (New York: Norton, 1994).

798

Cordell Hull, The Memoirs of Cordell Hull (New York: Macmillan, 1948), 1:81.

799

Baldwin, Economic Statecraft, 207.

800

New York Times, July 16, 1944, pt. 4, p. 7 (cited in Baldwin, Economic Statecraft, 208).

801

Letter from Harry S. Truman to James Byrnes, January 5, 1946, teachingamericanhistory.org/library/document/letter-to-james-byrnes.

802

George C. Marshall, «Marshall Plan» speech at Harvard University as prepared for delivery on June 5, 1947, available at www.oecd.org/general/themarshal lplanspeechatharvarduniversity5june1947.htm.

803

John Gimbel, The Origins of the Marshall Plan (Stanford: Stanford University Press, 1976), 267.

804

Anne R. Pierce, Woodrow Wilson and Harry Truman: Mission and Power in American Foreign Policy (New Brunswick, N.J.: Transaction, 2007), 83.

805

Diane B. Kunz, «The Marshall Plan Reconsidered: A Complex of Motives», Foreign Affairs, May/June 1997, 166.

806

Pierce, Woodrow Wilson and Harry Truman, 193.

807

John Lewis Gaddis, George F. Kennan: An American Life (New York: Penguin, 2011), 283.

808

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 97.

809

Эйзенхауэр далее заявил, что «солидарность свободного мира и готовность этого мира разобраться с теми, кто грозит его уничтожить, находятся под угрозой вследствие несбалансированных торговых отношений, то есть неспособности государств продавать столько же, сколько они хотят купить. Решительно выступая за исправление нынешнего дисбаланса, мы намерены сохранять и увеличивать объемы нашего экспорта, как промышленного, так и сельскохозяйственного. Также мы будем укреплять экономическую силу наших союзников. Тем самым мы обеспечим собственную военную безопасность за счет усиления друзей за рубежом. Поэтому необходимо оберегать источники импорта, которые дополняют наше внутреннее производство и имеют жизненно важное значение для обороны страны». Dwight D. Eisenhower, Special Message to the Congress on Foreign Economic Policy, March 30, 1954, www.presidency.ucsb.edu/ws/?pid=10195.

810

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 146–147.

811

Ibid., 168: «Ростоу считал, что торговый контроль сделался важным символом нашей решимости в холодной войне и выражением морального неодобрения поведения СССР». Подробнее о «гибком реагировании» Ростоу см. David A. Welch, James G. Blight, and Bruce J. Allyn, «The Cuban Missile Crisis», in The Use of Force: Military Power and International Politics, ed. Robert J. Art and Kenneth N. Waltz, 6th ed. (Lanham, Md.: Rowman and Little field, 2004), 225–226; David Milne, America’s Rasputin: Walt Rostow and the Vietnam War (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2008), 81; Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 154–155.

812

Просочившийся на страницы «Нью-Йорк таймс» в январе 1962 года, этот документ призывал наращивать оборот торговли с коммунистическим блоком. Кеннеди рекомендовалось «убедить другие страны свободного предпринимательства в том… что мы действительно готовы признать потенциальную экономическую выгоду торговли между Востоком и Западом». См. James A. Bill, George Ball: Behind the Scenes in U.S. Foreign Policy (New Haven: Yale University Press, 1997), 59–60; «Washington Report», Reading Eagle, September 26, 1963, 2nd section, 22; Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 155–160.

813

Eisenhower Library, CFEP Records, Policy Paper Series box 1, folder: CFEP 501 East-West Trade Action Papers 1955 (3), «Review of Economic Defense Policy and Program: The Background», January 20, 1955, cited in Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 143; Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 143–144.

814

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 159; John F. Kennedy library, NSF box 176, folder: USSR General, US Economic Relations with the Soviet Bloc 5/25/61, May 25, 1961, Edwin Martin to McGeorge Bundy, subject «Review of United States Economic Relations with the Soviet Bloc», paper prepared under authority of George Ball, cited in Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 159–162.

815

Lyndon Baines Johnson, The Vantage Point: Perspectives of the Presidency, 1963–1969 (Dumfries: Holt, Rinehart and Winston, 1971), cited in Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 172.

816

Lyndon B. Johnson Library, NSF Committee File, box 16, folder: Miller Committee Meetings March 4–5/18–19/25–26, 1965, presentation by Llewellyn Thompson, ambassador at large, assisted by Trezise et al., March 18, 1965, cited in Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 175; Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 332n96.

817

«В целом торговля с европейскими коммунистическими странами является политической в широком смысле этого слова, – говорилось в финальной части доклада комиссии Миллера. – В этом тесном сотрудничестве люди и народы рано или поздно способны измениться под его влиянием. Мы не боимся этого. Мы приветствуем эти перемены. Мы считаем, что лучше наших противников понимаем, как добиться благосостояния народов в текущем столетии». Lyndon B. Johnson Library, NSF Committee File, box 25, folder: Miller Committee Report to the President, and Miller Committee members to Johnson, April 29, 1965, cited in Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 176.

818

«The Role of Foreign Aid in Development: South Korea and the Philippines», Congressional Budget Office Memorandum, September 1997.

819

X [George Kennan], «The Sources of Soviet Conduct», Foreign Affairs, July 1947; Telegram, George Kennan to George Marshall («Long Telegram»), February 22, 1946, available at www.trumanlibrary.org/whistlestop/study_collections /coldwar/documents/pdf/6-6.pdf.

820

NSC 68: United States Objectives and Programs for National Security, April 14, 1950.

821

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 30.

822

Ibid.

823

Ibid.

824

Нельзя утверждать, будто геоэкономика вовсе отсутствовала во «вьетнамской» стратегии США. Уолтер Ростоу призывал оказывать иностранную помощь Вьетнаму и поддерживал планы по развитию экономики Южной Азии на основе проекта создания местного аналога управления долины Теннесси в дельте реки Меконг. Ростоу не сомневался в том, что «возможно отстаивать необходимость иностранной помощи и одновременно бомбардировать зараженные коммунизмом страны». Именно в тот период Вашингтон использовал экономическую помощь в борьбе против коммунизма во всем мире, но эти усилия заметно отличались от шагов, предпринятых двумя с половиной десятилетиями ранее; в любом случае, эти меры были очевидно второстепенными по сравнению с военной составляющей «вьетнамской» стратегии. Milne, David, America’s Rasputin: Walt Rostow and the Vietnam War (New York: Macmillan, 2008), 7.

825

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 181–213.

826

Henry Kissinger, White House Years (New York: Little, Brown, 1979), 153–154.

827

В своих мемуарах Никсон приписывал организацию саммита СССР – США «проискам» хитроумной военно-политической стратегии. Его описание показательно пренебрежением к любым экономическим деталям: «Американо-советский саммит стал наконец возможным благодаря двум достижениям – прогрессу на переговорах об ОСВ (до выступления Китая) и прогрессу в соглашении по Берлину после заявления КНР». Richard Milhous Nixon, Memoirs (New York: Grosset and Dunlap, 1978), 523.

828

Walter Russell Mead, Special Providence: American Foreign Policy and How It Changed the World (New York: Alfred Knopf, 2001), 73.

829

Ibid., 36.

830

I. M. Destler, Making Foreign Economic Policy (Washington, D.C.: Brookings Institution, 1980).

831

Ibid.

832

Kissinger, White House Years, 154, cited in Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 199.

833

Robert L. Paarlberg, «Using Food Power: Opportunities, Appearances, and Damage Control», in Dilemmas of Economic Coercion: Sanctions in World Politics, ed. Miroslav Nincic and Peter Wallensteen (New York: Praeger, 1983), 127.

834

Подробнее об этом и об историческом значении события см. Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 206–210.

835

Ibid., 206.

836

Nixon Project, Ezra Solomon Papers, box 5, folder: CIEP Task Force Draft Report, November 22, 1971, study memo 3 prepared by Robert McLellan, Department of Commerce; см. также ibid., folder: CIEP 1, W. De Vier Pierson memo on Task Force Report, January 3, 1972, откуда следует, что такова была официальная позиция министерства торговли.

837

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 217.

838

Ibid., 220–221; Executive Order 11808, September 30, 1974.

839

Zbigniew Brzezinski, Power and Principle: Memoirs of the National Security Adviser, 1977–1981 (New York: Farrar, Straus and Giroux, 1983), 461; Gerry Argyris Andrianopoulos, Kissinger and Brzezinski: The NSC and the Struggle for Control of US National Security Policy (Basingstoke, England: Palgrave Macmillan, 1991), 181; Thomas J. McCormick, America’s Half-Century: United States Foreign Policy in the Cold War and After (Washington, D.C.: Johns Hopkins University Press, 1995), 205.

840

Samuel P. Huntington, «Trade, Technology, and Leverage: Economic Diplomacy», Foreign Policy 32 (Autumn 1978): 63.

841

Ibid.

842

Dobson, US Economic Statecraft for Survival, 216; более широкая картина: Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (London: Simon and Schuster, 1991).

843

Huntington, «Trade, Technology, and Leverage», 65.

844

Ibid., 79.

845

Baldwin, Economic Statecraft, 251.

846

Philip Hanson, Western Economic Statecraft in East-West Relations: Embargoes, Sanctions, Linkage, Economic Warfare, and Détente (New York: Council on Foreign Relations, 1988), 43.

847

Walter Russell Mead makes a similar point in Special Providence, 76.

848

Ibid.

849

Dobson, US Economic Statecraft for Survival. См. также Henry Bienen and Robert Gilpin, «An Evaluation of the Use of Economic Sanctions to Promote Foreign Policy Objectives, with Special Reference to the Problem of Terrorism and the Promotion of Human Rights» (report prepared for the Boeing Corporation, April 2, 1979).

850

Ibid.

851

Charles Krauthammer, «The Unipolar Moment», Foreign Affairs 70, no. 1 (1990–1991).

852

См. Mead, Special Providence.

853

«A National Security Strategy for a New Century», National Security Council, May 1997, http://nssarchive.us/NSSR/1997.pdf, 2–3.

854

«A National Security Strategy of Engagement and Enlargement», National Security Council, July 1994, http://nssarchive.us/NSSR/1994.pdf, i.

855

William Kristol and Robert Kagan, «Toward a Neo-Reaganite Foreign Policy», Foreign Affairs, July/August 1996.

856

Отсюда не следует, что советы поступали только от посторонних. На самом деле в исторической оценке российских экономических реформ 1990-х годов часто забывают, в какой степени стремление к «шоковой терапии» шло изнутри ельцинской России. Если и называть кого-то главным «архитектором» этой шоковой терапии, честь принадлежит Егору Гайдару, который сменил несколько руководящих постов при президенте Ельцине, в том числе короткое время был министром финансов и исполнял обязанности премьер-министра в 1991–1992 годах.

857

См. Juan Zarate, Treasury’s War: The Unleashing of a New Era of Financial Warfare (New York: PublicAffairs, 2013); Maurice Greenberg, William Wechsler, and Lee Wolosky, «Terrorist Financing», Council on Foreign Relations Task Force Report, October 2002.

858

Специалист по внешней политике США Фарид Закария вспоминает встречу с другом, членом Коммунистической партии Китая с хорошими связями, за обедом в январе 2007 года, вскоре после того, как президент Джордж Буш-младший объявил об отправке дополнительных сил в Ирак. На вопрос о том, как эту новость восприняли в Пекине, китайский чиновник ответил: «Мы надеемся, что вы пошлете всю американскую армию в Ирак и завязнете там еще на 10 лет. А мы тем временем будем развивать нашу экономику». Fareed Zakaria, «With an Absent United States, China Marches on», Washington Post, July 2, 2015.

859

Remarks by Robert M. Gates at the U.S. Military Academy, West Point, N.Y., February 25, 2011.

860

Интервью с Р. Зелликом.

861

Эти меры включали ликвидацию системы импортных квот, введение свободной цены на природный газ и внедрение комплекса стимулов по расширению внутреннего производства энергии. Michael L. Ross, «How the 1973 Oil Embargo Saved the Planet», Foreign Affairs, October 15, 2013.

862

Эта встреча с участием делегаций тринадцати промышленных стран-потребителей нефти была призвана четко показать производителям энергии, что страны-потребители способны объединяться ради коллективных действий. Тем не менее нет никаких свидетельств паники в рядах ОПЕК после этого «риторического демарша» Вашингтона.

863

В 1973 году, на фоне нефтяного кризиса, Р. Никсон заявил, что стране требуется проект, подобный по масштабам Манхэттенскому и способный гарантировать США энергетическую самодостаточность к 1980 году; в литературе эта инициатива получила наименование проекта «Независимость».

864

Richard Nixon, «Address to the Nation About Policies to Deal with the Energy Shortages», November 7, 1973.

865

Устанавливая официальные отношения с Пекином, Никсон объявил, что попросил «подготовить перечень товаров нестратегического характера, которые могли бы быть лицензированы для прямого экспорта в Китайскую Народную Республику. На основании президентского решения и утверждения указанного списка будет разрешен и прямой импорт ряда товаров из Китая». Заявление Никсона вызвало чрезвычайно позитивную общественную реакцию. Не прошло и месяца, как экономические ведомства стали проводить «новую политику», а в июне президент отменил эмбарго на экспорт, которое действовало двадцать один год, и ликвидировал контроль импорта. Nixon Project, WHCF CO box 19 folder: CO 34-2 PRC (Red China) 1/1/71–5/31/71, Nixon Statement April 14, 1971, and Theodore L. Elliot Jr. to Kissinger on April 17, 1971.

866

Экономические инициативы в рамках разрядки в значительной степени изменили поведение СССР. См. Jean-Marc F. Blanchard, Edward D. Mans field, and Norrin M. Ripsman, eds., Power and the Purse: Economic Statecraft, Interdependence and National Security (London: Routledge, 2000), 33.

867

Экономическая интеграция Китая обеспечила «асимметричную» относительную прибыль даже его крупным торговым партнерам, таким как Соединенные Штаты, и породила неловкую ситуацию: Вашингтон вынужденно вносит вклад в устойчивое экономическое развитие Пекина и тем самым способствует возвышению КНР до статуса геополитического соперника США. См. Robert D. Blackwill and Ashley J. Tellis, «American Grand Strategy Toward China», Council on Foreign Relations special report, 2015.

868

Robert Zoellick, «The Currency of Power», Foreign Policy, October 8, 2012.

869

См. также Daniel Sargent, A Superpower Transformed: The Remaking of American Foreign Relations in the 1970s (New York: Oxford University Press, 2015); Dobson, US Economic Statecraft for Survival; Francis Gavin, Gold, Dollars and Power: The Politics of International Monetary Relations, 1958–1971 (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2007).

870

Destler, «Foreign Economic Policy Making under Bill Clinton», in After the End: Making U.S. Foreign Policy in the Post-Cold War World, ed. James M. Scott (Durham, N.C.: Duke University Press, 1998), 92.

871

Ibid.

872

По словам Грюэла, считая от Адама Смита примерно до 1945 года, налицо противоречие между положительной суммой логики неоклассической экономики, которая ратует за либерализацию, и логикой политики, которая в целом стремится к нулевой сумме. См. David Singh Grewal, Network Power: The Social Dynamics of Globalization (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2008), 235–237.

873

Из электронного письма Д. Грюэла авторам, 22 августа 2015 года.

874

Ibid.

875

См. David Allen Baldwin, Economic Statecraft (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1985); Dobson, US Economic Statecraft for Survival; and Grewal, Network Power, 235–237, 361. Конечно, Кейнс прекрасно сознавал значимость этого взаимодействия между экономической мыслью и реалиями государственного управления. В 1933 году Кейнс прямо отвергал классические экономические взгляды Нормана Энджелла и прочих, кто вплоть до начала Первой мировой войны пребывал в убеждении, будто экономическая взаимозависимость снижает угрозу военного конфликта. По Кейнсу, наш век «экономического интернационализма не особенно преуспел в предотвращении войн; и если коллеги возражают, что несовершенство успехов не означает отрицания заслуг, разумно отметить, что развитие этих успехов в ближайшие годы маловероятно». John Maynard Keynes, «National Self-Sufficiency», Yale Review 22, no. 4 (June 1933): 755–769.

876

Dobson, US Economic Statecraft for Survival.

877

Zarate, Treasury’s War.

878

Из электронного письма Д. Грюэла авторам.

879

Эта точка зрения, наряду с аргументацией относительно развития отношений неоклассической экономики и американской внешней политики, во многом сформулирована в ходе бесед с С. Пост.

880

Разумеется, термин «неоклассический» появился уже после Кейнса и стал олицетворением синтеза кейнсианской и классической экономических теориий. Кейнс не отрицал экономической логики Н. Энджелла и других классических экономистов. Он лишь предупреждал, что эта логика способна «увести от мира». Он писал: «Возможны некоторые финансовые расчеты, которые покажут выгоды того, чтобы мои сбережения инвестировались в те пригодные для жизни уголки земного шара, где отмечается наивысшая эффективность капитала или где предлагаются самые высокие проценты. Но опыт убеждает в том, что удаленность собственности и использования вредит отношениям между людьми и приводит (или может привести в долгосрочной перспективе) к ссорам и распрям, которые сведут на нет финансовые расчеты». По Кейнсу, лучше «быть хозяевами собственной судьбы», чем полагаться «на милость мировых сил, что обеспечивают, или призваны обеспечивать, некое общее равновесие в соответствии с идеальными принципами, если их можно назвать таковыми, свободного капитализма». Для Кейнса Бреттон-Вудская система, далекая от учета текущего глобального баланса власти, была нацелена на «приручение» этих мировых сил, хотя бы на помещение их в контекст господствующих реалий того времени (по выражению политического экономиста Джона Рагги, перед нами образчик «встроенного либерализма»). См. Keynes, «National Self-Sufficiency». Подробное изложение взглядов Кейнса, а также мнения Гарри Декстера Уайта о Бреттон-Вудских соглашениях как геополитическом (помимо экономического) императиве: Benn Steil, The Battle of Bretton Woods (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2013).

881

См. G. John Ikenberry, «The Rise of China and the Future of the West», Foreign Affairs, January/February 2008; Carl Minzer, «The Rise of China and the Interests of the U.S»., Ripon Forum 41, no. 2 (April 2007); Michael D. Swaine, America’s Challenge: Engaging a Rising China in the Twenty-First Century (Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace, 2011); Kira Zalan, «The Rise of China and the Global Future of the U.S»., U.S. News and World Report, January 3, 2013. Robert D. Blackwill and Ashley J. Tellis, Revising U.S. Grand Strategy Toward China (New York: Council on Foreign Relations, 2015).

882

Henry A. Kissinger, «Rebalancing Relations with China», Washington Post, August 19, 2009.

883

Leslie H. Gelb, «Hillary Hits the Mark», Daily Beast, October 14, 2011.

884

Ibid.

885

См., например, Michael Froman, «The Geopolitical Stakes of America’s Trade Policy: Why Trade Matters More than Ever for U.S. National Security», Foreign Policy, February 17, 2015. Фроман писал эту статью, занимая пост главного торгового представителя США, и публикация статьи в феврале 2015 года отражала стремление администрации Обамы обеспечить скорейшее прохождение документов через конгресс в связи с необходимостью заключить обе торговые сделки; опираясь на аналогичные действия при подготовке прошлых торговых соглашений, администрация Обамы сделала соображения национальной безопасности своими основными аргументами. См. Mary Circincione, «Kerry: Trade Accords Enhance National Security», Military Times, April 23, 2015; Patrick Cronin, «A Matter of National Security: America Must Support TPP», Real Clear Defense, March 17, 2015; Daniel W. Drezner, «The Trans-Pacific Partnership Is about More than Trade», Washington Post, May 7, 2015.

886

Guy Molyneux, «NAFTA Revisited: Unified ‘Opinion Leaders’ Best a Reluctant Public», Public Perspective, January/February 1994, 2.

887

См., например, Zhonghe Mu, «TPP’s Impacts and China’s Strategies in Response», Stanford Center for International Development Working Paper, January 2014.

888

Среди торговых экспертов используется термин «конкурентная либерализация».

889

Ian F. Fergusson, William H. Cooper, Remy Jurenas, and Brock R. Williams, «The Trans-Pacific Partnership (TPP) Negotiations and Issues for Congress», Congressional Research Service, December 13, 2013.

890

См. главу 5, где обсуждается возвышение юаня.

891

Noel Quinn, «China’s RMB Liberalisation: The Growing Influence of the Currency on Asean Markets», International Business Times, November 6, 2013. См. также «Yuan for the Money», Economist, February 9, 2013.

892

Barry Eichengreen, «Renminbi Internationalization: Tempest in a Teapot», Institute for New Economic Thinking, July 2013.

893

Robert Zoellick, «The Trans-Pacific Partnership: New Rules for a New Era», lecture, Wilson Center, Washington, D.C., June 19, 2013. По словам Зеллика, геополитически «ТТП и ТТИП могут стать экономическими мостами Америки к восточным и западным границам Евразии». Поэтому «потребность в укреплении транстихоокеанских связей совершенно очевидна». См. также Fred Bergsten, «Submission to the USTR in Support of a Trans-Pacific Partnership Agreement», speech, Peterson Institute for International Economics, Washington, D.C., January 25, 2010.

894

См., например, C. Fred Bergsten and Joseph E. Gagnon, «Time for a Fightback in the Currency Wars», Financial Times, September 3, 2012, C. Fred Bergsten, «Addressing Currency Manipulation through Trade Agreements», Policy Brief 14-2, Peterson Institute for International Economics, January 2014; «Currency Wars: Economic Realities, Institutional Responses, and the G-20 Agenda», Peterson Institute for International Economics, April 2, 2013. Другой часто цитируемый аргумент против включения валютных условий в торговые соглашения наподобие ТТП сводится к сложности различения нежелательных практик валютного манипулирования и более желательных монетарных мер, в частности, количественного смягчения, применяемого Федеральной резервной системой США; последнее не направлено против какого-то конкретного значения валюты, но, тем не менее, ведет к ослаблению стоимости конкретной валюты. Эти возражения кажутся не слишком обоснованными, поскольку существует целый ряд способов отличить стимулирующую денежно-кредитную политику от манипуляций с валютой. На базовом уровне эти практики различаются целями: в отличие от публичного и сознательного ограничения валютного курса, к которому прибегают отдельные страны, ни политика ФРС США, ни политика количественного смягчения Банка Японии не ориентируется на конкретные параметры валютного курса. Эти меры количественного смягчения не ставят своей целью установление стоимости валюты, они принципиально стимулирующие, так сказать, то есть подразумевают «пирог для всех», что резко контрастирует с нулевой суммой валютных манипуляций. Кроме того, используются различные инструменты. В частности, Банк Японии и ФРС США ограничиваются применением инструментов денежно-кредитной политики. Это означает, что решение центрального банка приобрести собственные долгосрочные облигации, будучи, без сомнения, нетрадиционным ходом, все равно остается в рамках денежно-кредитной политики.

895

Начальные страницы отчетов министерства финансов конгрессу по международной экономической и курсовой политике явно указывают на то, что каждый отчет «предоставляется в соответствии с законом о конкуренции и торговле 1988 года». См., например, www.treasury.gov/resource-center/international/exchange-rate-policies/Documents /2014-4-15_FX%20REPORT%20FINAL.pdf.

896

«State Firms Barred from Vietnam Contract Bids», South China Morning Post, June 9, 2014.

897

Сюй Липин, эксперт по Юго-Восточной Азии из Китайской академии социальных наук, заявил журналистам «Саут Чайна морнинг пост», что Пекин может попытаться оказать экономическое давление на правительство Вьетнама. «Любые меры по увеличению китайских инвестиций во Вьетнам будут противоречить нынешней политической напряженности, – сказал Сюй. – Это признак того, что Китай разыгрывает экономическую карту. Насколько эффективна такая тактика? Подождем и увидим». Ibid.

898

«СИНГАПУР. Министры стран Транстихоокеанского партнерства (ТТП) в ходе четырехдневной встречи согласились сократить ограничения для государственных предприятий (ГП), чтобы они не распространялись на услуги, предоставляемые ГП в своих странах. Это решение стало одним из немногих, по которым министрам удалось добиться прогресса, как заявил журналистам торговый представитель США Майкл Фроман, но не стал уточнять свои слова». «U.S., Other TPP Countries Agree to Narrow Scope of SOE Chapter», Inside U.S. Trade, February 28, 2014. См. также «Open Letter from Rep. Michael Michaud (D-ME) to U.S.T.R. Michael Froman», где выражается опасение, что раздел ТТП, посвященный ГП, «получит определенные преимущества перед американскими компаниями, прежде всего перед малым и средним бизнесом, который пытается конкурировать с государственными предприятиями». Мишо ссылается на «отдельные положения ограничений для ГП, критичные для такой конкуренции и уязвимости американских компаний». Он просит «торгового представителя США проследить, чтобы любые нормы деятельности ГП подлежали контролю в рамках механизма урегулирования споров, который обеспечит равные условия и эффективность конкуренции американским компаниям». См.: http://michaud.house.gov/press-release/rep-michaud-presses-ustr-state-owned-enterprises-tpp.

899

Michael Froman, «Strategic Importance of TPP», Of ce of United States Trade Representative, remarks delivered on September 18, 2014. Transcript available at https://ustr.gov/about-us/policy-of ces/press-office/speeches/2014/September /Remarks-by-Ambassador-Froman-at-US-Chamber-CSIS-TPP-Event.

900

Hillary Clinton’s remarks at Foreign Policy’s «Transformational Trends» forum in Washington, D.C., November 2012, http://foreignpolicy.com/2012/11/30 /hillary-clintons-remarks-at-fps-transformational-trends-forum; см. также Clinton, «The Transatlantic Partnership: A Statesman’s Forum with Secretary of State Hillary Clinton», speech delivered at Brookings Institution, November 2012. Transcript available at http://www.brookings.edu/~/media/events/2012/11/29-clinton /20121129_transatlantic_clinton.pdf.

901

David Ignatius, «A Free-Trade Agreement with Europe?», Washington Post, December 5, 2012.

902

Robert Zoellick is perhaps the most notable exception.

903

William Mauldin, «U.S., U.K. Politicians Eye Strategic Aims of Trans-Atlantic Trade Talks», Wall Street Journal, September 25, 2013.

904

Ibid.

905

См. дискуссию Бенна Стейла и Роберта Литана об инструментах американского финансового управления, включая значимость основанной на правилах системы и ее структур: Financial Statecraft: The Role of Financial Markets in American Foreign Policy (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2008).

906

Джеймс Робертс, научный сотрудник Heritage Foundation, резюмирует: «США вовсе не пренебрегают мягкой силой. Институты Бреттон-Вуда служат своим целям, пусть и не в такой степени, как и в предыдущие десятилетия». Ian Talley, «In Democrats’ Eyes, Republicans Are Helping Foster Chinese Power», Wall Street Journal, March 27, 2015.

907

Ibid. Себастьян Гайлман и его коллеги утверждают, что «нынешние кризисы на Украине, в Сирии, Ираке и Западной Африке оказались в центре внимания мирового сообщества, а Китай между тем продолжает переустройство международного порядка. Пекин остается активным актором в рамках существующих международных институтов, однако он одновременно поощряет и финансирует новые, параллельные структуры. Целью этих усилий является достижение большей автономии, прежде всего от США, и расширение китайской сферы влияния за пределами Азии. Некоторые параллельные структуры… могут также прямо конкурировать с существующими институтами». Sebastian Heilmann, Moritz Rudolf, Mikko Huotari, and Johannes Buckow, «China’s Shadow Foreign Policy: Parallel Structures Challenge the Established International Order», China Monitor 18 (October 28, 2014). Тереза Фэллон пишет, что Китай предлагает «полный экономический и политический пакет, который создает альтернативу международным структурам, сформированным США в послевоенный период». Другие специалисты считают, что примером служит затягивание переговоров по ТТИП, которое когда-то расценивалось как «величайший проект трансатлантической солидарности», но «утратило большую часть стимулов благодаря враждебности европейских политиков и активистов, выступающих против американского капитализма». Andrew Higgins and David E. Sanger, «3 European Powers Say They Will Join China-Led Bank», New York Times, March 17, 2015.

908

Higgins and Sanger, «3 European Powers Say They Will Join China-Led Bank».

909

Ibid. Хиггинс и Сэнгер указывают, что решение «Германии, Франции и Италии последовать примеру Великобритании и присоединиться к китайской инициативе стало язвительной отповедью Вашингтона со стороны ближайших союзников. Вдобавок оно ставит под сомнение сохранение полномочий Всемирного банка и Международного валютного фонда».

910

Ibid.

911

Jonathan Weisman, «At Global Economic Gathering, U.S. Primacy Is Seen as Ebbing», New York Times, April 17, 2015.

912

Dani Rodrik, «The Global Governance of Trade as if Development Really Mattered» (paper submitted to the United Nations Development Programme, New York City, July 2001), http://www.giszpenc.com/globalciv/rodrik1.pdf. См. также Dani Rodrik, «How to Make the Trade Regime Work for Development», working paper, Kennedy School, Harvard University, 2004; and David Singh Grewal, Network Power: The Social Dynamics of Globalization (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2008), 240–246.

913

Имеется в виду учение американского политического философа Д. Роулза, автора «Теории справедливости» (1971); суть учения – обоснование морали на основе соображений рациональности.

914

David Grewal, Network Power, 241.

915

Sun Zhenyu, «Joining WTO Was a Positive Move», China Daily, June 1, 2011.

916

«China’s Economy and the WTO: All Change», Economist, December 10, 2011.

917

Существует достаточно доказательств того, что большая стратегия Китая направлена на ослабление власти США в мире и на вытеснение Соединенных Штатов с первых ролей в Азии. Если вспомнить примеры, приведенные в этой книге, официальные лица КНР не скрывают цели ослабить американскую систему альянсов в Азии (см. главу 4). Они также стремятся подорвать доверие азиатских стран к США, заставить их усомниться в надежности заокеанского партнера, и предлагают многосторонние альтернативы бреттон-вудским институтам (банк стран БРИКС, Азиатский инфраструктурный банк и пр., см. главу 3); по мнению американских чиновников и большинства экспертов, эти шаги направлены в немалой степени на ослабление американского глобального экономического превосходства. Официальные лица КНР также не стесняются использовать экономическое могущество Китая для «подтягивания» азиатских стран ближе к КНР (политически и геополитически), как следует из главы 4. Рост военного потенциала КНР представляет собой сознательный вызов военному присутствию США в регионе. В рамках своей двусторонней дипломатии Пекин уже давно добивается устранения американских демократических ценностей как «помехи» для экономических интервенций Китая и его влияния на правительства других стран (см., например, обсуждение китайских действий в Анголе, Венесуэле, Судане и Зимбабве в главах 2 и 3).

918

David Allen Baldwin, Economic Statecraft (Princeton: Princeton University Press, 1985), 191.

919

См., например Bijan Khajehpour, Reza Marashi, and Trita Parsi, «Why the Sanctions Don’t Work», National Interest, April 3, 2013 (с критикой санкций США против Ирана как «не достигших поставленных целей: они побудили Иран пойти на уступки по ядерной программе», но не предлагали более желательных вариантов).

920

«The Chill From Frozen Assets», Wall Street Journal, December 4, 1979.

921

Baldwin, Economic Statecraft, 191, 257.

922

Ashley J. Tellis, Balancing without Containment: An American Strategy for Managing China (Washington, D.C.: Carnegie Endowment for International Peace, 2014), n. 117.

923

Robert Zoellick, «The Currency of Power», Foreign Policy, October 8, 2012. And see Braz Baracuhy, «The New Geo-economics of Global Trade: The WTO’s Perspective», International Institute for Strategic Studies, September 13, 2014 («Значимость Азии как средоточия межрегиональной торговли стала итогом геоэкономического развития последних лет»); Jeremy Page, «China Sees Itself at Center of New Asian Order», Wall Street Journal, November 9, 2014.

924

Беседа с авторами.

925

David Ignatius, «The U.S. Is Still Indispensable when It Comes to Free Trade», Washington Post, April 3, 2014.

926

Ibid.

927

«U.S., U.K. Politicians Eye Strategic Aims of Trans-Atlantic Trade Talks», Wall Street Journal, September 25, 2013. См. Daniel Hamilton and Steven Blockmans, «The Geostrategic Implications of TTIP», Centre for European Policy Studies, April 2015.

928

David Sanger, «Obama Order Sped Up Wave of Cyberattacks against Iran», New York Times, June 1, 2012.

929

David E. Sanger, «U.S. and China Seek Arms Deal for Cyberspace», New York Times, September 19, 2015.

930

John Williamson, «The Dollar and U.S. Power», in The Power of Currencies and the Currencies of Power, ed. Alan Wheatley (New York: Routledge, 2013), 82–84.

931

«President Prepares to Meet King as U.S.-Saudi Divisions Deepen», National Public Radio, March 27, 2014.

932

В 2012 финансовом году бюджетных запросов на МЕНА-ИФ не поступало.

933

Josh Rogin, «State Department Tries Again to Create Arab Spring Support Fund», Foreign Policy, April 10, 2013.

934

Сенат одобрил выделение 1 миллиарда долларов МЕНА-ИФ, однако палата представителей заблокировала этот законопроект, и потому в 2013 году МЕНА-ИФ остался без финансирования.

935

См. Danya Greenfield, Amy Hawthorne, and Rosa Balfour, «U.S. and EU: Lack of Strategic Vision, Frustrated Efforts toward the Arab Transitions», Atlantic Council, September 2013.

936

Оценки бюджета-2015 позволяют предположить, что администрация Обамы продолжает дистанцироваться от модели МЕНА-ИФ, но уделяет первоочередное внимание программам реформ в регионе (на общую сумму 1575 миллионов долларов), преследуя те же самые геополитические цели. «Analysis of the President’s FY15 International Affairs Budget Request», U.S. Global Leadership Coalition, March 4, 2014, 8.

937

Интервью авторов с бывшими сотрудниками администрации.

938

Авторы признательны нескольким бывшим сотрудникам администрации за комментарии по поводу МЕНА-ИФ и МЕНА-ТИП.

939

Joseph J. Collins and Gabrielle D. Bowdoin, Beyond Unilateral Economic Sanctions: Better Alternatives for U.S. Foreign Policy (Washington, D.C.: Center for Strategic and International Studies, 1999).

940

Jesse Helms, «What Sanctions Epidemic? U.S. Business’ Curious Crusade», Foreign Affairs, January/February 1999; Helms, Empire for Liberty: A Sovereign American and Her Moral Mission (Raleigh, N.C.: Jesse Helms Center, 2001), 96.

941

U.S. Department of the Treasury, Resource Center on Sanctions Programs and Country Information, available at www.treasury.gov/resource-center/sanctions /Programs/Pages/Programs.aspx.

942

Geoff Dyer, «Sanctions: War by Other Means», Financial Times, March 30, 2014.

943

John Cassidy, «Iran Nuke Deal: Do Economic Sanctions Work after All?», New Yorker, November 25, 2013.

944

Richard Youngs, «Armenia as a Showcase for the New European Neighborhood Policy?», Carnegie Europe, April 2, 2015.

945

См. Stephen Blank, «Russia’s Unending Balkan Intrigues», Eurasia Daily Monitor 12, no. 108 (June 10, 2015); Stephen Blank, «Putin Sets His Eyes on the Balkans», Newsweek, April 17, 2015; Andrew Byrne, «Serbia Caught between Russia and West», Financial Times, December 3, 2014.

946

Government Accountability Office, Iran: U.S. and International Sanctions Have Adversely Affected the Iranian Economy, February 2013, summary section.

947

Ibid., 18.

948

Вольфганг Мюнхау предупреждает, что «даже текущий состав санкций может быть макроэкономически важным способом, который игнорирует прогнозы и сентиментальные настроения. Полагаю, что совокупный эффект глобальных санкций будет гораздо сильнее, чем предполагалось, но потребуется какое-то время, прежде чем они скажутся в полном объеме. Коротко говоря, мы не должны воспринимать санкции как инструмент мгновенного действия». Wolfgang Münchau, «The West Risks Collateral Damage by Punishing Russia», Financial Times, July 27, 2014. В исследовании «Дойче банк» (март 2014 года) говорится, что потенциальные последствия дальнейших санкций против финансового сектора России невозможно оценить количественно: «Отметим, что, помимо замораживания активов и ухудшения кредитоспособности, международной финансовой системе, возможно, придется столкнуться с потенциальными перебоями, проистекающими из возможного запрета на контакты с российскими финансовыми институтами. Это может иметь последствия для ликвидности и прибыли, но данные по указанным сферам слишком неоднородны, чтобы предпринимать количественную оценку». Gilles Moec and Marco Stringa, «Who Is Exposed to Russia?», Deutsche Bank Research, March 20, 2014. Дэниел Гилберт утверждает, что дополнительные санкции против энергетического сектора поставят под угрозу один из «лучших шансов Exxon приступить к добыче ценных и обильных запасов сырой нефти»; «Sanctions over Ukraine Put Exxon at Risk», Wall Street Journal, September 11, 2014. Наконец, еще один банковский отчет прогнозирует, что сырьевой рынок могут ожидать потрясения вследствие санкций против энергетического сектора: «До сих пор этот рынок почти не испытывал влияния кризиса. Тем не менее существует риск того, что новые санкции в отношении России ограничат экспорт страны, как это было в случае с санкциями против Ирана. Тогда рынок вправе ожидать перебоев в поставках, что может привести к значительному росту цен». Danske Bank, «Research Global: Russian-Ukrainian Crisis Takes a Tragic Turn», July 18, 2014. Дополнительные санкции были введены позже летом, и осенью мировые цены на нефть и газ упали до минимума за последние годы.

949

Действительно, пересмотренный прогноз гласит, что нужно примерно двенадцать месяцев после вступления санкций в силу, чтобы более агрессивные санкции негативно сказались на росте европейского ВВП (менее половины десятой процента). Laurence Norman, «EU Projects Impact of Sanctions on Russian Economy», Wall Street Journal, October 29, 2014; Vauhini Vara, «Hurt Putin? Hurt Yourself?», New Yorker, August 19, 2014.

950

Dan Lamonthe, «France Backs off Sending Mistral Warship to Russia in $1.7 Billion Deal», Washington Post, September 3, 2014: «Решение знаменует собой изменение позиции Франции, которая еще недавно, в понедельник, собиралась завершить сделку. На Париж оказывали давление, чтобы сорвать выполнение контракта, особенно после того, как НАТО заявило, что, по сведениям блока, Россия ввела войска и военную технику на территорию Украины. Французские чиновники потратили много лет на подготовку сделки, и Франции пришлось конкурировать с Германией и Испанией ради продажи кораблей русским». См. также Kate Brannen, «France’s Ship Sale to Russia Latest Example of Commerce and Policy Clash», Foreign Policy, July 23, 2014: «Представитель Госдепартамента назвала эту сделку совершенно неприемлемой. По ее словам, контракт на „Мистрали“ не подлежит исполнению… Нельзя продавать оружие России».

951

Sam Jones and Geoff Dyer, «Iran Sanctions Eased as Deal Stick», Financial Times, January 20, 2014.

952

Jason Rezaian and Anne Gearan, «U.S., Europe Lift Some Iran Sanctions under Nuclear Deal», Washington Post, January 20, 2014.

953

Susan B. Epstein, «The Budget Control Act, Sequestration, and the Foreign Affairs Budget: Background and Possible Impacts», Congressional Research Service, December 20, 2013.

954

Ursula Lindsey, «Rebels without a Pause», New York Times, May 21, 2103; Tarek Masou, Counting Islam: Religion, Class, and Elections in Egypt (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), 210. «Экономические проблемы являются наибольшей угрозой для власти Мурси», – предостерегал Ясир эль-Шими, каирский аналитик Международной кризисной группы, всего за десять дней до свержения президента. Mariam Fam and Alaa Shahine, «Egypt’s Unemployed Target Mursi after Toppling Mubarak: Jobs», Bloomberg Business, June 24, 2013.

955

«The Great Well of China», Economist, June 20, 2015.

956

Стоит отметить, что первоначальные условия Кэмп-Дэвидских соглашений 1979 года предполагали финансирование Израиля и Египта на протяжении трех лет. Эта помощь продолжает поступать и три с половиной десятилетия спустя (на условиях, которые почти не изменились), что лишний раз напоминает о геополитической «ориентации» конгресса, которую, увы, сложно, вернуть.

957

Рассмотрим реакцию израильского правительства на насилие в Египте летом 2013 года. Хотя насилие нарастало и велись разговоры, что Соединенные Штаты вряд ли захотят помогать военному режиму, сурово подавившему неповиновение, премьер-министр Израиля Биньямин Нетаньяху выразил уверенность в продолжении американской поддержки; он сказал, что «мир основан на американской помощи Египту, и думаю, что для нас это важнейшее обстоятельство. Я уверен, что все происходит по согласованию с Вашингтоном». Michael R. Gordon and Mark Landler, «In Crackdown Responses, U.S. Temporarily Freezes Some Military Aid to Egypt», New York Times, October 9, 2013.

958

Nolan Feeney, «U.S. Offers Congo $30 Million, on Condition President Steps Down», Time, May 4, 2014.

959

Geoff Dyer, «US Restores $1,3bn Military Aid to Egypt», Financial Times, April 1, 2015.

960

Benn Steil and Robert Litan, «International Financial Statecraft», Council on Foreign Relations Special Report, August 2006.

961

Комиссия по экономической войне, позднее Совет по экономической войне. См. Jeremy Atack and Peter Passell, New View of American Economic History, 2nd ed. (New York: Norton, 1994).

962

Члены Национальной комиссии по расследованию террористических нападений на Соединенные Штаты («комиссия 9/11») оценили усилия по борьбе с финансированием терроризма в отчете за 2005 год. Они признали эту борьбу важнейшим фактором противодействия терроризму. См. Council on Foreign Relations, «Terrorist Finance», 2002, http://www.cfr.org/publication.html?id=5080.

963

Ibid.

964

Беседа авторов с представителем частного сектора, май 2012 года.

965

Эта глава опирается на работу: Robert D. Blackwill and Meghan L. O’Sullivan, «America’s Energy Edge», Foreign Affairs, March/April 2014, а также на недавнее исследование доктора О’Салливан по данной теме. Кроме того, благодарим за многочисленные поправки и комментарии доктора Дрю Эрдмана и доктора Паноса Кавулакоса.

966

Как отмечают эксперты, не только Соединенные Штаты обладают крупными запасами сланцевого газа; но США оказались первой крупной экономикой, которая начала эксплуатировать геополитические преимущества сланца в мировых масштабах. Matthew Lynn, «Shale Gas Revolution Will Create Winners, Losers», MarketWatch, August 7, 2013; Ed Crooks and Anjli Raval, «US Poised to Become World’s Leading Liquid Petroleum Producer», Financial Times, September 29, 2014.

967

Мы стали свидетелями перехода от дефицита ресурсов к их изобилию благодаря новым технологиям нефтегазовой отрасли США и предпринимательской дерзости. Итоговое увеличение поставок означает, что мировой энергетический сектор начал вести себя как «более нормальный рынок, на котором спрос и предложение лучше сбалансированы, а производители имеют меньше власти». Ian Bremmer and Kenneth A. Hersh, «When America Stops Importing Energy», New York Times, May 22, 2013.

968

«How Much Natural Gas Does the United States Have and How Long Will It Last?», U.S. Energy Information Administration, December 3, 2014.

969

«Market Trends: Natural Gas», Annual Energy Outlook 2014, U.S. Energy Information Administration, May 7, 2014.

970

«Shale Gas Provides Largest Share of U.S. Natural Gas Production in 2013», U.S. Energy Information Administration, November 25, 2014.

971

Stanley Reed, «Oil Prices Drop as Production Hums Along despite a Brimming Supply», New York Times, March 13, 2015; Henry Srebrnik, «Will American SelfSufficiency in Oil Affect Its Foreign Policy?», Journal Pioneer, March 29, 2015.

972

Daniel Yergin, «The Global Impact of US Shale», Project Syndicate, January 8, 2014.

973

Названия месторождений сланцевой нефти. Эти месторождения обыкновенно располагаются на территории сразу нескольких округов, штатов или (иногда) стран. «U.S. Field Production of Crude Oil», data set from U.S. Energy Information Administration, November 26, 2014; Wood Mackenzie, «Global Geopolitics Reshaped by North American Energy Independence», press release, September 26, 2013.

974

См. также «Shale Oil: The Next Energy Revolution», Pricewaterhouse Coopers, February 2013.

975

По оценкам, комбинированная добыча нефти и газа США опережала российскую на 5 миллиардов баррелей в 2013 году; см. John Waggoner, «Report: U.S. to Be Top Energy Producer This Year», USA Today, November 12, 2013.

976

В своих отчетах и сценариях американские ведомства используют ориентир 6 миллиардов кубических футов в день; см. http://energy.gov/fe/downloads/lng-export-study-related-documents. Также см. Meghan L. O’Sullivan, «A Better Energy Weapon to Stop Putin», Bloomberg View, March 11, 2014; Zain Shauk, «U.S. Natural Gas Exports Will Fire Up in 2015», Bloomberg Businessweek, November 6, 2014; «Effect of Increased Levels of Liquefied Natural Gas Exports on U.S. Energy Markets», U.S. Energy Information Administration, October 29, 2014; Roger Howard, «How Shale Energy Reshapes American Security», National Interest, May 3, 2013.

977

International Energy Agency, World Energy Outlook 2013, 564.

978

Meghan L. O’Sullivan, «‘Energy Independence’ Alone Won’t Boost U.S. Power», Bloomberg View, February 14, 2013. Robert McNally and Michael Levi, «Vindicating Volatility», Foreign Affairs, November 4, 2014.

979

Matt Clinch, «Oil Falls below $45 as OPEC Plays Hardball», CNBC, January 13, 2015; «A U.S. Oil Production Slowdown Eases OPEC’s Mind», Stratfor Global Intelligence, December 12, 2014; «Lower Oil Prices Carry Geopolitical Consequences», Stratfor Global Intelligence, November 3, 2014; U.S. Energy Information Administration, «Short-term Energy and Winter Fuels Outlook», October 6, 2015; Nicole Friedman, «U.S. Oil Prices Hit Fresh Six-Year Low, Dipping Below $40 a Barrel», Wall Street Journal, August 21, 2015.

980

Ben Sharples, «Goldman Sees Oil at $45 by October after „Self-Defeating Rally“», Bloomberg Business, May 19, 2015.

981

Clifford Krauss, «OPEC Split as Oil Prices Fall Sharply», New York Times, October 13, 2014.

982

«OPEC: Monthly Oil Market Report», June 10, 2015; «OPEC Refuses to Cut Oil Production», CNN Money, June 5, 2015; Summer Said, «Saudi Arabia, Iraq Push OPEC over Its Ceiling», Wall Street Journal, June 10, 2015.

983

«New Oil Order: Energy and Utilities Investment Strategy. Rise of Shale Pushing OPEC from Cut to Grow; Stay Selective Post Meeting», Goldman Sachs Equity Research, June 8, 2015.

984

Индонезия, будучи импортером энергии, является, пожалуй, единственным исключением.

985

Martin Feldstein, «The Geopolitical Impact of Cheap Oil», Project Syndicate, November 26, 2014. См. также «When Oil Prices Drop, Some Countries Lose», Stratfor Global Intelligence, November 4, 2014.

986

Во многих из этих стран режимы потенциально могут рухнут, если экономика, вследствие «шоковых» цен на нефть, окажется в затяжном падении. Lynn, «Shale Gas Revolution Will Create Winners and Losers».

987

Эксперты утверждают, что ни американский СПГ, ни собственный европейский сланцевый газ не заставят Европу отказаться от импорта российского газа, учитывая, насколько сравнительно дешев последний; но бум нетрадиционной энергетики в США может повлиять на российские доходы, оказать давление на «нефтяной коэффициент», который является предпочтительным для России в ценообразовании для Европы и помогает удерживать цены на высоком уровне. Meghan L. O’Sullivan, «North American Energy Remakes the Geopolitical Landscape: Understanding and Advancing the Phenomenon», Goldman Sachs, May 31, 2014; Morena Skalamera, «Booming Synergies in Sino-Russian Natural Gas Partnership», Belfer Center for Science and International Affairs, Harvard University, May 2014; Ariel Cohen and Anton Altman, «U.S. Shale Gas: The Geopolitical Impact», Heritage Foundation, July 28, 2011.

988

Keith Johnson, «U.S. Mulls Lifting Oil Export Ban, but a Tough Sell on the Hill», Foreign Policy, October 2, 2015.

989

См. European Commission, «EU Crude Oil Imports», http://ec.europa.eu /energy/en/statistics/eu-crude-oil-imports; Elizabeth Rosenberg, David Gordon, and Ellie Maruyama, «Crude Oil Export and U.S. National Security», Center for a New American Security, May 14, 2015.

990

Когда Соединенные Штаты вытеснили Россию в качестве крупнейшего мирового производителя газа в 2013 году, Москва быстро переориентировала свои устремления от Европы и увеличила экспорт в страдающую от энергетического голода Азию. Alexandra Hudson, «U.S. Shale Gas Revolution Throws down the Gauntlet to Europe», Reuters, February 3, 2013.

991

Украинская газовая компания «Нафтогаз» подписала контракт с «Газпромом» в декабре 2014 года, перечислила российскому газовому гиганту 378 миллионов долларов в качестве авансового платежа за 1 миллиард кубометров газа; это стало поводом для возобновления российских поставок газа Киеву. Natalia Zinets, «Ukraine Expects Russian Gas Supplies to Resume Monday», Reuters, December 7, 2014.

992

Центральный банк России прогнозирует, что экономика может сократиться на 4,7 процента в 2015 году, если сохранятся низкие цены на нефть уровня конца 2014 года. См. Neil MacFarquhar and Andrew Kramer, «As the Ruble Swoons, Russians Desperately Shop», New York Times, December 16, 2014; Friedman, «U.S. Oil Prices Hit Fresh Six-Year Low, Dipping Below $40 a Barrel».

993

Zachary C. Shirkey, «America Can’t Escape the Middle East», National Interest, July 29, 2013.

994

«EM Oil Producers: Breakeven Pain Thresholds», Deutsche Bank Research, October 16, 2014. Также см. Institute of International Finance, «IFF: Lower Oil Prices Present Challenges and Opportunities for MENA Region», March 16, 2015. Безубыточная цена десять лет равнялась 20–25 долларам за баррель, а сегодня Ирак, Иран и ОАЭ считают безубыточной цену в диапазоне 80–100 долларов, по оценкам МВФ; Javier Blas and Guy Chazan, «Saudi Arabia Targets $10 °Crude Price», Financial Times, January 18, 2012. Следует отметить, что, хотя безубыточная цена на нефть позволяет судить о финансовом положении страны, возможны значительные колебания в оценках различных аналитиков. Несоответствия могут возникать из целого ряда факторов, в том числе из разницы в прогнозах по добыче нефти и в оценках исполнения бюджета. Standard and Poor’s, «How Do Middle Eastern Sovereigns’ Fiscal Breakeven Oil Prices Affect Credit Ratings and Oil Prices?», February 1, 2013.

995

Anjli Raval, «Saudi Arabia Keeps the Oil Market Guessing», Financial Times, October 20, 2014. См. также Meghan O’Sullivan, «The Saudis Won’t Let Oil Free-Fall», Bloomberg View, December 3, 2014.

996

Данные Всемирного банка по общим запасам, декабрь 2013 года: http://data.worldbank.org/indicator/FI.RES.TOTL.CD.

997

Daniel Yergin, «The Global Impact of US Shale», Project Syndicate, January 8, 2014.

998

Syed Rashid Husain, «Iran Nuke Deal Sends Ripples in Oil Markets», Saudi Gazette, July 19, 2015.

999

Meghan O’Sullivan, «The Energy Implications of a Nuclear Deal between the P5+1 and Iran», Geopolitics of Energy Project workshop report, June 23–24, 2015.

1000

Расчеты на основе данных Международного энергетического агентства, World Energy Outlook 2013, 505. Поскольку Китай и Индия несут значительные ежегодные расходы по нефтяным субсидиям, продолжительное снижение цен на нефть может снизить стоимость этих субсидий и, следовательно, предоставить больше пространства для маневра Пекину и Нью-Дели, которые смогут сосредоточиться на других приоритетах, в том числе на насущно необходимой системе социальной защиты или на военной модернизации.

1001

См. U.S. Energy Information Administration, «China – Analysis», February 4, 2014.

1002

O’Sullivan, «North American Energy Remakes the Geopolitical Landscape».

1003

Африка понесла убытки с началом энергетической революции в США, потеряв 1,5 миллиарда долларов доходов от газа и 32 миллиарда доходов от добычи нефти за пять лет. Renee Lewis, «China Shale Gas Boom Will Hit Poor African Exporters Hard», Al Jazeera America, May 7, 2014. Также см. Zhenbo Hou et al., «The Development Implications of the Fracking Revolution», Overseas Development Institute working paper, April 2014; Lucy Hornby and Ed Crooks, «China’s Shale Revolution: Will It Take Off?», ChinaDialogue, January 17, 2014.

1004

Keith Johnson, «Russia, China Finally Ink Landmark Energy Deal», Foreign Policy, May 21, 2014; Richard Martin, «Russia-China Gas Deal Narrows Window for U.S. Exports», Forbes, May 30, 2014; Jane Perlez, «China and Russia Reach 30Year Gas Deal», New York Times, May 21, 2014.

1005

Наряду с Тайванем и Китаем эти страны (которые вместе закупают примерно две трети мирового производства СПГ) в 2013 году обсуждали способы использования своего коллективного рыночного положения для снижения цен на СПГ для Азии. O’Sullivan, «North American Energy Remakes the Geopolitical Landscape».

1006

IHS, «America’s New Energy Future: The Unconventional Oil and Gas Revolution and the US Economy, Volume 3: A Manufacturing Renaissance», September 2013, Executive Summary, 1; McKinsey Global Institute, «Game Changers: Five Opportunities for US Growth and Renewal», July 2013.

1007

McKinsey Global Institute, «Game Changers». По оценкам IHS, к 2025 году общий объем вклада в ВВП приблизится к 533 миллиардам долларов. Также утверждается, что цепочки стоимости нетрадиционных нефти и газа (плюс химическое производство, связанное с энергетикой) обеспечат почти 3,9 миллиона рабочих мест к 2025 году. IHS, «America’s New Energy Future».

1008

Matt Egan, «Oil Crash Cut My Pay and Killed over 86,000 Jobs», CNN Money, September 3, 2015.

1009

Vali R. Nasr, «Diplomacy Can Still Save Iraq», New York Times, July 14, 2014.

1010

Согласно данным Управления энергетической информации США, чистый импорт сырой нефти в США снизился на 31 процент с 2005 по 2014 год, а добыча нефти выросла на 68 процентов за тот же период. U.S. Energy Information Administration’s Short-Term Energy and Summer Fuels Outlook, April 2015.

1011

Bremmer and Hersh, «When America Stops Importing Energy».

1012

IHS, «America’s New Energy Future», Executive Summary, 6.

1013

Blackwell and O’Sullivan, «America’s Energy Edge».

1014

Бум нефти и газа в Соединенных Штатах и других странах привел к тому, что международные санкции и союзнические усилия по борьбе с иранской ядерной программой устранили более 1 миллиона баррелей в сутки иранской нефти и минимизировали последствия этого события для остального мира. См. комментарии бывшего советника по национальной безопасности Тома Донилона на открытии Центра по проблемам глобальной политики в области энергетики при Колумбийском университете 24 апреля 2013 года. Эксперт в области энергетики Майкл Леви утверждает, что давление США на Иран опиралось на фактор внезапности (никто не ожидал такого роста добычи нефти): «Все разговоры о существенных геополитических преимуществах, однако, сводятся к тому, что будущие доходы уже никого не удивят. Предвидя подобные варианты, некоторые производители станут заблаговременно придерживать инвестиции… В таком мире неожиданный уход с рынка двух миллионов баррелей нефти в день благодаря санкциям однозначно поведет цены вверх. Неожиданный успех США не компенсирует непредвиденных убытков от санкций, потому что успех уже не будет неожиданным». Michael Levi, The Power Surge: Energy, Opportunity, and the Battle for America’s Future, reprint ed. (New York: Oxford University Press, 2014), 215. См также Dan Eberhart, «Strong Arm or Upper Hand: The Shale Revolution and US Geopolitics», Canary, May 1, 2014.

1015

Lynn, «Shale Gas Revolution Will Create Winners, Losers».

1016

Mitchell A. Orenstein, «Six Markets to Watch: Poland», Foreign Affairs, January/February 2014.

1017

Marek Strzelecki and Isis Almeida, «Fracking Setback in Poland Dims Hope for Less Russian Gas», Bloomberg Business, October 10, 2014; O’Sullivan, «North American Energy Remakes the Geopolitical Landscape». Отчет Управления энергетической информации США (2013) снизил оценку польских запасов газа со 187 триллионов кубических футов (2011) до 148 триллионов кубических футов. Эта коррекция связана с более строгим следованием условию о содержании в сланцах по крайней мере 2 процентов минимального органического вещества. U.S. Energy Information Administration, «Technically Recoverable Shale Oil and Shale Gas Resources: An Assessment of 137 Shale Formations in 41 Countries Outside the United States», June 2013.

1018

Erica S. Downs, «Implications of the U.S. Shale Energy Revolution for China», Brookings Institution, November 8, 2013.

1019

Одним из основных геополитических преимуществ сланцевой революции для США является тот факт, что она побуждает национальные нефтяные компании Китая сокращать бизнес в странах, не слишком дружественных к Америке – например, в Иране. См. ibid.

1020

«Fact Sheet: U.S.-China Joint Announcement on Climate Change and Clean Energy Cooperation», White House, Office of the Press Secretary, November 11, 2014.

1021

Michael Porter, David Gee, and Gregory Pope, «America’s Unconventional Energy Opportunity: A Win-Win Plan for the Economy, the Environment, and a Lower-Carbon, Cleaner-Energy Future», Harvard Business School, June 2015.

1022

Реалисты утверждают, что сила является «заменимым» инструментом государственной политики; либеральные критики полагают, что энергетические ресурсы сложно использовать стратегически в проблемных областях. Daniel Drezner, «Military Primacy Doesn’t Pay», International Security 38, no. 1 (Summer 2013): 78–79. Также см. Robert Keohane and Joseph Nye, Power and Interdependence (Boston, Mass.: Scott Foresman, 1978); Kenneth Waltz, Theory of International Politics (Long Grove, Ill.: Waveland Press, 2010); David Baldwin, Paradoxes of Power (New York: Blackwell, 1989); Robert Art, «American Foreign Policy and the Fungibility of Force», Security Studies 5, no. 4 (Summer 1996): 7–42.

1023

Drezner, «Military Primacy Doesn’t Pay». См. также Michael J. Mazarr, «The Risks of Ignoring Strategic Insolvency», Washington Quarterly 35, no. 4 (2012): 7–22. Неудивительно, что министр иностранных дел Ирана Мохаммад Джавад Зариф повторил эти соображения: «Из-за целого ряда факторов, включая существенно изменившийся глобальный ландшафт, изменения в природе власти, а также диверсификацию и многообразие государственных и негосударственных субъектов, конкуренция в наши дни в основном принимает невоенную форму… Крупные державы и развивающиеся страны сегодня равно не спешат использовать военные средства для улаживания соперничества, преодоления различий и даже для решения споров. Это обернулось постепенным возрождением ревизионизма во внешней политике». Mohammad Javad Zarif, «What Iran Really Wants: Iranian Foreign Policy in the Rouhani Era», Foreign Affairs, May/June 2014.

1024

Требования локализации означали, что в России очень много американских и европейских корпоративных активов, потенциально уязвимых перед захватом при любом конфликте или эскалации конфликта. В некоторых случаях эти активы находились в совместном владении с российскими компаниями, которым грозили санкции (например, совместные предприятия «Газпрома» с Shell или Exxon). Matthew Philips, «Post Crimea, Exxon’s Partnership with Rosneft Feels Weird», Bloomberg Businessweek, March 20, 2014; Jack Farchy and Ed Crooks, «Shell Suspends Russian Shale Oil Venture with Gazprom Neft», Financial Times, October 3, 2014.

1025

См, например, Robert Wright, «Is China Democratizing?», New York Times, April 17, 2009; Suisheng Zhao, ed., China and Democracy: The Prospect for a Democratic China (New York: Routledge, 2000); Kevin J. O’Brien and Lianjiang Li, «Accommodating ‘Democracy’ in a One-Party State: Introducing Village Elections in China», in Elections and Democracy in Greater China, ed. Larry Diamond and Ramon H. Myers (Oxford: Oxford University Press, 2000). Cf. Mary Gallagher, Contagious Capitalism: Globalization and Labor Politics in China (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2007); James Mann, The China Fantasy: Why Capitalism Will Not Bring Democracy to China (New York: Viking, 2007).

1026

Peter Pomerantsev, «How Putin Is Reinventing Warfare», Foreign Policy, May 5, 2014.

1027

David Petraeus and Paras D. Bhayani, «North America: The Next Great Emerging Market? Capitalizing on North America’s Four Interlocking Revolutions», John F. Kennedy School of Government, Harvard University, June 2015.

1028

См., например, последнюю речь Бернанке на посту главы ФРС: Ben Bernanke, «The Federal Reserve: Looking Back, Looking Forward», delivered at the annual meeting of the American Economic Association in Philadelphia, January 3, 2014. Ричард Фишер, консервативный член правления Федеральной резервной системы США, утверждает, что «единственной помехой новому экономическому буму является мутная финансовая политика»; Rob Curran, «Fisher Says Fed Has Overshot Mark on Stimulus», Wall Street Journal, October 10, 2014. См. также «Global Financial Stability Report», International Monetary Fund, October 2014. Эрскин Боулз, сопредседатель двухпартийной комиссии Симпсона – Боулза, вновь подтвердил, что секвестр 2011 года был контрпродуктивным для решения задачи уменьшения долгосрочного долга и сокращения дефицита: «Вместо того чтобы принять разумный, всесторонний финансовый план, который позволил бы постепенно сократить дефицит и обеспечил бы стабильный бюджет на долгосрочную перспективу, Вашингтон увлекся секвестром, который замедлил восстановление экономики и привел к значительному падению инвестиций, способному поставить под угрозу будущее процветание. При этом, вопреки всем ожиданиям, секвестр практически никак не сказался на основных драйверах роста нашего долга»; Erskine Bowles, «Urgency of Federal Deficit Remains», USA Today, October 27, 2014. См. также Lawrence Summers, «Why Public Investment Really Is a Free Lunch», Financial Times, October 6, 2014.

1029

См., например, American Association for the Advancement of Science, «AAAS Report XXXVIII: Research and Development FY 2014», June 13, 2013.

1030

Michael Leachman and Chris Mai, «Most States Funding Schools Less than before the Recession», Center on Budget and Policy Priorities, May 20, 2014.

1031

Sheryll Poe, «The High Cost of Doing Nothing on Infrastructure Investment», U.S. Chamber of Commerce, September 23, 2014.

1032

U.S. Department of State, «The Department of State and USAID FY 2016 Budget», Bureau of Public Affairs fact sheet, February 23, 2015; Office of the Undersecretary of Defense (Comptroller), «United States Department of Defense Fiscal Year 2016 Budget Request: Overview», February 2015.

1033

Эти высокие устремления поддержала советник по национальной безопасности Сьюзан Райс на брифинге в Белом доме: «White House Briefing on Obama Asia Trip with Questions on Ukraine», White House, Office of the Press Secretary, April 18, 2014.

1034

Stephen Grenville, «The Trans-Pacific Partnership: Where Economics and Geopolitics Meet», Interpreter, March 4, 2014; Samuel Rines, «Trans-Pacific Partnership: Geopolitics, Not Growth», National Interest, March 31, 2014.

1035

Инициатива по расширению экономического сотрудничества стран АСЕАН была принята в 2013 году. Предполагалось определить конкретные совместные мероприятия для дальнейшего содействия развитию торговли и инвестиций, повышение эффективности и конкурентоспособности торговых процессов по всей Юго-Восточной Азии, а также добиться большего внимания к экономическим возможностям отношений США и АСЕАН. Инициатива должна заложить основу для присоединения всех стран АСЕАН к другим торговым соглашениям, в том числе ТТП. «The U.S.-ASEAN Expanded Economic Engagement E3 Initiative», U.S. Department of State Office of the Spokesperson, October 9, 2013.

1036

Cris Arcos, «Keep NAFTA’s Momentum Going», Miami Herald, February 22, 2014.

1037

Подробную информацию об этих рекомендациях см. в: Robert A. Pastor, «Shortcut to U.S. Economic Competitiveness: A Seamless North American Market», Council on Foreign Relations, Policy Innovation Memorandum no. 29, Renewing America Initiative, March 5, 2013.

1038

Testimony of Eric Farnsworth, Vice President, Council of the Americas, in U.S. Congress, Senate Committee on Foreign Relations, Doing Business in Latin America: Positive Trends but Serious Challenges, 112th Congress, 2nd session, July 31, 2012, S.Hrg. 112–607.

1039

Robert A. Pastor, The North American Idea: A Vision of a Continental Future (Oxford: Oxford University Press, 2011), 169–172.

1040

Ben Bland and Geoff Dyer, «US Warns China over Disputed South China Sea», Financial Times, September 3, 2012.

1041

Robert Kaplan quoted in «Sea Change», New York Times, April 17, 2014.

1042

См.: Bonnie Glaser, «China’s Coercive Economic Diplomacy», Diplomat, July 25, 2012.

1043

Авторы благодарят Бонни Глейзер за обмен идеями по данному вопросу.

1044

Gary Clyde Hufbauer, Jeffrey J. Schott, Kimberly Ann Elliott, and Barbara Oegg, Economic Sanctions Reconsidered, 3rd edition (Washington, D.C.: Peterson Institute for International Economics, 2007). Brief available at http://www.iie.com /publications/briefs/sanctions4075.pdf.

1045

Обсуждение данных геоэкономических вариантов см. в: Albert O. Hirschman, National Power and the Structure of Foreign Trade (Berkley: University of California Press, 1945), 14–16; Zachary Selden, Economic Sanctions as Instruments of American Foreign Policy (Westport, Conn.: Praeger, 1999); Jean-Marc F. Blanchard and Norrin M. Ripsman, «Asking the Right Question: When Do Economic Sanctions Work Best?», Security Studies 9, nos. 1–2 (1999): 219–220.

1046

Как отмечает Чи-хун Вэй, вопрос в том, может ли государство проводить такую геоэкономическую оборонительную политику без институциональных связей с обществом? Может ли государство мобилизовать общество в условиях демократии и заручиться поддержкой в использовании этих инструментов? См. Chi-hung Wei, «China’s Economic Offensive and Taiwan’s Defensive Measures», China Quarterly 215 (September 2013): 644.

1047

По словам Джеймса Макгрегора, ловушка среднего уровня доходов «распахивается, когда определяемый экспортом быстрый рост за счет дешевой рабочей силы и легкого внедрения технологий завершается». Лекарство простое: экономика должна переориентироваться на внутреннее потребление и инновации. James McGregor, No Ancient Wisdom, No Followers: The Challenges of Chinese Authoritarian Capitalism (Westport, Conn.: Prospecta Press, 2012), 9.

1048

U.S.-India Joint Statement, White House Office of the Press Secretary, September 30, 2014.

1049

Интервью авторов с доктором Алиссой Эйрс, апрель 2014 года.

1050

«Putin’s War of Words», New York Times, December 4, 2014.

1051

Некоторые считают, что НАТО следует проявлять больше решительности, чем это было до сих пор. Независимо от точки зрения, дело здесь просто в том, что, основываясь на тех мерах, которые Соединенные Штаты и Европейский союз принимали до настоящего времени, можно сказать, что деятельность ограничивалась военными усилиями НАТО и скоординированными санкциями.

1052

На выставке бронетранспортеров в Москве в ноябре 2014 года президент Путин заметил, что «оружием и добрым словом можно сделать гораздо больше, чем просто добрым словом»; это была откровенная отсылка к «вежливым людям», то есть российским солдатам, которые высадились в Крыму в начале года. Восточноевропейские страны и государства Центральной Азии все отчетливее сознают возможные последствия реализации путинского проекта «Новороссии», а потому рассматривают Соединенные Штаты как альтернативу российским и китайским инвестициям. Например, развитие торговых и инвестиционных связей с Соединенными Штатами являлось основным поводом для визита казахстанского министра иностранных дел Ерлана Идрисова. «Putin’s War of Words», New York Times, December 4, 2014. Больше о стремлении Казахстана укрепить экономические контакты с США: «Joint Statement of the Third U.S.-Kazakhstan Strategic Partnership Dialogue», U.S. Department of State, December 10, 2014; Robert Guttman, «Kazakhstan Foreign Minister and U.S. Senior Officials Reaffirm and Strengthen Strategic Partnership», TransAtlantic Magazine, July 14, 2013.

1053

Наглядным примером может служить декабрь 2014 года, когда Россия оказалась в тисках полномасштабного валютного кризиса. Несмотря на активное вмешательство в ситуацию Центрального банка, который повысил ставку с 10 до 17,5 процента за одну ночь, рубль резко обесценился и потерял более половины своей стоимости с начала года. См., например, David Herzenshorn and Neil Irwin, «Interest Rate Raised to 17 % in Russia», New York Times, December 15, 2014.

1054

Многие рекомендации взяты из статьи: Meghan L. O’Sullivan, «North American Energy Remakes the Geopolitical Landscape: Understanding and Advancing the Phenomenon», Goldman Sachs, May 31, 2014.

1055

Энергетические связи должны, как справедливо отмечает Элизабет Розенталь, использоваться наряду с торговлей в качестве способа укрепления региональных контактов. Elizabeth Rosenthal, «Energy Rush: Shale Production and U.S. National Security», Report of the Unconventional Energy and U.S. National Security Task Force, Center for a New American Security, February 2014.

1056

Нефтепроводная магистраль на территории США и Канады, по которой канадская нефть поступает на перерабатывающие предприятия США; три этапа проекта введены в эксплуатацию, четвертый (от Хардисти в Канаде до Стил-сити) ожидает одобрения правительства США.

1057

По замечанию Локлира, последствия нагревания планеты будут «вероятно, неизбежными… и скажутся на нынешних сценариях безопасности таким образом, которого мы сегодня, пожалуй, даже не предвидим». Он продолжает: «Я рассуждаю как управленец. Я не ученый, но острова Тарава в Кирибати, насколько мне известно, рассматривают переселение всех жителей в другую страну, потому что [они] перестанут существовать». Bryan Bender, «Chief of U.S. Pacific Forces Calls Climate Biggest Worry», Boston Globe, March 9, 2013.

1058

Относительно проблем сотрудничества с Египтом см.: Thalia Beaty, «U.S. Aid and Egypt: It’s Complicated», Carnegie Endowment for International Peace, October 23, 2012; Max Strasser, «Can USAID Be a Force for Good in Egypt?», Nation, July 22, 2011.

1059

Краткий обзор отношений США и Туниса: U.S. Department of State, Bureau of Near Eastern Affairs, «U.S. Relations with Tunisia», fact sheet, August 22, 2013.

1060

Riddhi Dasgupta, «An Arab Spring Success Story: Tunisia’s New Constitution», CNN Money, February 19, 2014; Tarek Amara, «Tunisia Sees Elections in 2014, Despite Delays», Reuters, March 26, 2014.

1061

Allison Good, «Could the Next U.S. Free Trade Agreement Be with Tunisia?», Foreign Policy, July 12, 2012.

1062

Имеется в виду т. н. «Довильское партнерство» – соглашение, которым страны Большой восьмерки в 2011 году приняли на себя обязанность поддерживать социально-политические реформы в странах «арабской весны».

1063

Программа развития АТЭС, принятая в 1994 году на саммите организации в Богоре (Индонезия).

1064

Принятые в 1994 году, «Богорские цели» предусматривают свободную и открытую торговлю и инвестиции – к 2010 году в промышленно развитых странах и к 2020 году в развивающихся странах Азиатско-Тихоокеанского региона. Участники соглашения намерены двигаться к реализации проекта, постепенно ликвидируя преграды для торговли и инвестиций, а также развивая свободные рынки товаров, услуг и капитала. См. Asia-Pacific Economic Cooperation, «Bogor Goals», fact sheet, www.apec.org/About-Us/About-APEC/Fact-Sheets/Bogor%20 Goals.aspx.

1065

Упомянув о важности извлечения уроков из опыта других стран, Хани Димиан отметил: «Мы не собираемся изобретать колесо – страны знают свои экономические проблемы и знают, какие шаги необходимо предпринять. Самый безопасный способ… состоит в том, чтобы применить методы, проверенные в других местах». «IMF Promotes Debate on Economic Change in the Middle East», IMF Survey Magazine, April 16, 2014.

1066

О нынешних проблемах Агентства по международному развитию см.: Christopher Holshek, «Why Is the United States Letting Its Best Foreign Aid Tool Fall Apart?», Foreign Policy, June 22, 2015.

1067

Mirjam Gehrke, «New Era Possible in EU Development Aid», Deutsche Welle, February 3, 2014.

1068

Kim Mackrael, «Commercial Motives Driving Canada’s Foreign Aid, Documents Reveal», Globe and Mail, January 8, 2014.

1069

David Petraeus and Robert Zoellick, «Perfect Partners: North America’s Shared Future», Foreign Affairs, February 18, 2014.

1070

Соединенные Штаты в настоящее время имеют соглашения о свободной торговле со всеми странами альянса, за исключением Эквадора. Канада активизировала взаимодействие с альянсом, учредив фонд торговли и развития для ведения переговоров и заключения торгово-инвестиционных соглашений со странами-членами. Членство поможет обеим странам объединить Тихоокеанский альянс быстрее, чем ТТП или прочие многосторонние соглашения. «Join the Club», Economist, April 29, 2013; «Baird Announces New Trade Initiative at Pacific Alliance Meeting», Canadian Office of Foreign Affairs – Trade and Development, press release, June 20, 2014.

1071

Robert Zoellick, «A Presidency of Missed Opportunities», Wall Street Journal, August 10, 2014.

1072

Alex Benard, «How to Succeed in Business and Why Washington Should Really Try», Foreign Affairs, July/August 2012. Бенард продолжает: «Правительство США больше не вправе сидеть сложа руки, пока китайские государственные компании захватывают контроль над формирующимися рынками стран третьего мира. Если же это произойдет, американские компании потеряют большинство этих рынков в обозримом будущем, что нанесет ущерб экономическим и геополитическим интересам страны». Также см. U.S.-China Business Council, «USCBC 2014 China Business Environment Survey Results», www.uschina.org/reports/uscbc-2014-china-business-environment-survey-results.

1073

ОПИК возвращала деньги американским налогоплательщикам тридцать семь лет подряд. См. Overseas Private Investment Corporation, «OPIC 2014 Annual Report», www.opic.gov/sites/default/ les/ les/opic-fy14-annual-report.pdf.

1074

Созданная в 2003 году по решению конгресса США независимая корпорация, которая занимается распределением государственной помощи странам третьего мира.

1075

Американские некоммерческие организации: первая ставит целью «возродить дух предпринимательства», вторая привлекает молодых педагогов к преподаванию малообеспеченным слоям населения.

1076

См. сайт Venture for America, ventureforamerica.org.

1077

Также «нелигитимный долг», концепция международного права, согласно которой государственный долг, набранный правительством в собственных целях, может не признаваться преемниками этого правительства после его свержения.

1078

См. David Gordon and Stephen Krasner, «How to Bring Bashar Assad to the Table», Politico, May 29, 2012; Charles Kenny, «Odious Obligations», Foreign Policy, March 19, 2012.

1079

ГАТТ стало коллективным решением проблемы тарифов, и мы могли бы рассмотреть принятие его современного аналога, то есть соглашения, обязательного для всех сторон, которое будет призвано противостоять наиболее очевидным формам протекционизма наших дней. Это соглашение могло бы действовать подобно существующим торговым соглашениям, а также предусматривать обязательные переговоры и согласованные механизмы соблюдения условий, равно как и правовую защиту, а вместо либерализации тарифов и инвестиций ставило бы основной целью устранение государственных рыночных диспропорций и иных вопросов конкурентоспособности. Открытое для всех желающих (но со своими стандартами) и предлагающее комплекс норм по регулированию рыночных «искажений», такое соглашение могло бы стать сегодняшним мировым аналогом ГАТТ.

1080

См., e.g., Clyde Prestowitz, «China’s Not Breaking the Rules. It’s Playing a Different Game», Foreign Policy, February 17, 2012.

1081

Финансирование впоследствии расширили на 2015 финансовый год, охватив Йемен и Сирию. См. Julian Pecquet, «Congress Balks at War on Terror Funding for Syria», Al-Monitor, April 16, 2014; «Analysis of the President’s FY15 International Affairs Budget Request», U.S. Global Leadership Coalition, March 4, 2014.

1082

См, например, Daniel Byman and Matthew Waxman, The Dynamics of Coercion: American Foreign Policy and the Limits of Military Might (Cambridge: Cambridge University Press, 2002).

1083

Изменения следующие: удвоение квоты МВФ до 720 миллиардов долларов, перенос шести процентов общей квоты на развивающиеся рынки и передача двух мест (из двадцати четырех) в правлении МВФ от Европы в пользу развивающихся стран. См. Robin Harding, «G20 Gives U.S. Ultimatum over IMF reform», Financial Times, April 11, 2014.

1084

Richard N. Haass, Foreign Policy Begins at Home: The Case for Putting America’s House in Order (New York: Basic Books, 2014).

1085

Позволим себе указать, что один из авторов этой книги был главным разработчиком экономической программы Х. Клинтон.

1086

Hillary Rodham Clinton, «Economic Statecraft», speech at the Economic Club of New York, October 14, 2011.

1087

См. «Delivering on the Promise of Economic Statecraft», remarks by Hillary Rodham Clinton at Singapore Management University, November 17, 2012.

1088

Robert Zoellick, «A New U.S. International Economic Strategy», Wall Street Journal, February 5, 2013.

1089

Jonathon Weisman, «At Global Economic Gathering, U.S. Primacy Is Seen as Ebbing», New York Times, April 17, 2015.

1090

Боевые столкновения американских и северовьетнамских кораблей в Тонкинском заливе в августе 1964 года; после этих инцидентов конгресс принял резолюцию, разрешавшую президенту Джонсону принимать любые меры для защиты США и союзников в Юго-Восточной Азии.

1091

Graham Allison and Robert Blackwill, America’s National Interests: A Report from the Commission on America’s National Interests, July 2000.

Content

Роберт Блэквилл
Дженнифер М. Харрис
Война иными средствами

Благодарности

Введение

Глава первая Что такое геоэкономика?

Глава вторая Геоэкономика и международная система

Как геоэкономика меняет международную систему?

Глава третья Основные геоэкономические инструменты наших дней

Торговая политика

Инвестиционная политика

Экономические и финансовые санкции

Кибератаки

Экономическая помощь

Финансовая и денежно-кредитная политика

Национальная политика в сфере энергоносителей и сырьевых товаров

Основные геоэкономические характеристики

Глава четвертая Геоэкономика в китайской внешней политике

Тайвань: геоэкономические шаги Пекина на пути к воссоединению

Северная Корея: сохранение китайского влияния на Пхеньян через финансовую помощь

Япония: уменьшение угрозы территориальному суверенитету и соперничество за влияние с США

Юго-Восточная Азия: расширение китайской сферы влияния

Пакистан и Индия: «треугольник связей» и возрастающая роль геоэкономики

Глава пятая Геоэкономические силы в Пекине и за его пределами

Торговля и инвестиции

Санкции

Помощь

Денежно-кредитная политика

Национальная политика в отношении энергоносителей и сырьевых товаров

Природа или воспитание? Геоэкономические возможности Китая

Глава шестая Внешняя политика и геоэкономика США в историческом контексте

Американская революция 1914 года: геоэкономика выживания

Мировые войны: геоэкономика тотальной войны

Послевоенный период и начало холодной войны: золотой век американской геоэкономики

Война во Вьетнаме, коллапс коммунизма, угроза терроризма и упадок геоэкономики

Что изменилось?

Глава седьмая Геоэкономический потенциал Америки

Надежная геоэкономика – или удачный маркетинг?

Структурные ограничения

Итоги изучения геоэкономического потенциала Америки

Глава восьмая Геоэкономика энергетической революции в Северной Америке

Новый энергетический ландшафт: новый газ и новая нефть

Энергия меняет международный геополитический ландшафт

Источники американских преимуществ

«Заточка» геоэкономических инструментов

Геоэкономика североамериканской энергии

Глава девятая Американская внешняя политика в эпоху экономического могущества

Внешняя политика США в эпоху геоэкономики: двадцать рекомендаций

Глава десятая Геоэкономика, большая стратегия США и американские национальные интересы

Жизненно важные национальные интересы

Чрезвычайно важные национальные интересы

Примечания