Инна Шульженко

Вечность во временное пользование

© Инна Шульженко, текст, 2017

© ООО «Издательство „Лайвбук”», 2017

* * *

Если однажды вам надоест земное, слишком земное притяжение к кому-либо или чему-либо и получится так, что поймёте вы это, находясь в Париже, знайте: от маленькой безымянной площади, где весь январь стоит изначально слегка изумлённая подшофе новогодняя ёлка, и от неё, как от Рождественской звезды, лучатся во все стороны семь улиц, около полуночи, оставив щедрые чаевые субботнему офи цианту, принявшему ваш заказ на вино и еду, но еду, к счастью, принести забывшему, и окинув дружелюбным взглядом случайных собутыльников за столиками, тёплыми от громадных грелок под потолком, – вы можете выйти из кафе, быстро пересечь свободную рю де Сан-Петерсбур и по одной из улиц, – неважно, рю де Моску или Клаперон, – хорошенечко разбежаться, увиливая от полуночных гуляк и собачников с их поводырями, по привычке бормоча извинения, набрать скорость, добежать почти до бульвара Батиньоль, и, резко крутанувшись вправо, проехавшись ладонью вверх по стройной ноге чёрного чугунного фонаря, взмыть в тёплый, всегда мерцающий светом воздух города.

Возьмите чуть левее и плывите строго над аллеей бульвара, и примите где-то в среднем на собственный рост выше от верхушек деревьев, – тогда вам будут одинаково хорошо видны и близко и далеко вокруг и верхние этажи и крыши.

О эти парижские этажи! О эти знаменитые крыши! Что там говорить, если даже простая, можно сказать, для кого-то каждодневная поездка на обычном автобусе разворачивает перед внимательным и зорким зрителем никогда не повторяющуюся киноленту первого этажа.

Кафе и брассери, обувные и модные магазинчики, арабские и корейские забегаловки, рестораны и винные бары, аптеки и пиццерии, бюро путешествий и сигарные клубы, кондитерские и парикмахерские, табачные лавки и будочки часовщиков, химчистки и книжные, пассажи и галереи впустят ваш взгляд за словно бы отсутствующие стёкла своих витрин.

Люди, случайно застигнутые им, отобразятся на сетчатке, независимо от вас и ваших усилий будут зачем-то отмечены мозгом и останутся в архиве вашей памяти навсегда: двое мужчин в деловых костюмах за столиком открытой террасы; парень выбегает из лавочки с огромной шаурмой в руке; вышагивает, неторопливо и невозмутимо, как китайский мандарин, французская дама позднего зрелого возраста: манто, брючки, удобные туфли. Пролетающие мимо смешливые девочки своим присутствием любую витрину делают рекламной находкой; безмятежная велосипедистка лет пятидесяти в элегантной неспортивной одежде широко выруливает вперёд; чернокожий водитель с компанией в открытом автомобиле на мгновение встречается с тобой взглядом: другие люди – другие! – внезапно понимаешь ты.

Лента первого этажа разворачивается всё дальше и дальше. На втором этаже круглолицей сетевой кофейни посетителей, как всегда, меньше, чем на первом, полноватый парень с планшетом рисует что-то прямо по монитору, размахивая стилусом, как будто дирижирует хором кофейных чашек перед собой. Сердитый цветочник в рабочем халате с лейкой в руке отчитывает свой всеми цветами радуги сияющий ему снизу товар: интересно, чем провинились цветы? Миниатюрная, очень молодая женщина в полностью чёрном наряде, но с гривой белых волос и алой помадой, сосредоточенно снимает на телефон эту сцену. А вот шоколатье вышел к паре, показывающей на шоколад в витрине: покупают подарок? Или возьмут коробочку с собой и в ближайшем сквере попробуют вино, сейчас скрытое в плотном бумажном пакете? Будут сидеть на скамейке, смотреть на неподвижные стволы старых деревьев и бредущих мимо людей, курить…

Это кино бесконечно: мировой шеф-повар вкуса жизни, школа l'art de vivre, полная привередливых учителей и приезжающих со всего мира учеников, центр умения ценить жизнь за неё саму (за каждое её мгновение, за каждый кадр сиюсекундно исчезающей, текучей, только что, вот, наставшей и… – сразу же канувшей в прошлое минуты), – Париж к тому же делает своё кино двусторонним.

Ведь пока вы глазеете на него из окна автобуса, люди на тротуарах, на террасах кафе: двое собранных мужчин в деловых костюмах среди расслабленных посетителей с бокалами, парнишка, забежавший в арабскую лавку за кебабом, мадам Виго, важно шествующая за кормом для своей птички, хохочущая четвёрка стройных девиц у витрины магазина с платьями, байронический официант, вышедший покурить на улицу, монументальный старик в солнцезащитных очках с сигарой во рту, пара, уже запасшаяся вином и сейчас выбирающая трюфели на пробу у витрины шоколадной кондитерской, – все, все они краем глаза так же отметят и ваш автобус. Он же плавным ласковым боком гигантской океанической белухи проскользнёт отражением по всем витринам узкой улицы, мелькнёт в каждом янтарном бокале пива, а может быть, глазастая девушка с белыми волосами даже заметит ваши по-родченковски слепо блеснувшие на солнце очки.

Какие-то сластёны построили Париж: им было мало наслаждаться гастрономическими шедеврами французской кухни, – им ещё хотелось смаковать и пожирать глазами многоэтажные торты белых и кремовых домов, прослоённые чёрным маком балконов, и вот уже в этом пиршестве участвуют и ароматы: все пудры – и модные в этом сезоне, и сахарные, и миндальные! И все мастики – и для паркетов, и для скрипок! Все духи – женские и мужские, подъездов и тротуаров! А главное – дым сигарет, пар над кофе и остывание свежей выпечки… Немного бензинчику, острая нота железной дороги с городских вокзалов, облачко райских кущ из парфюмерных магазинов, капля собачьего дерьма и местного снобизма, и ни с чем не сравнимый томящий запах топящихся дровами каминов…

Парки мелькнут, мозаичное название старинного магазина, на рекламном щите ростом с торец здания полуобнажённая модель подбородком гладит воображаемого котёнка у себя на плече.

Подробный, детальный, очень прочерченный и прорисованный, самый залюбленный город в мире уже в простом автобусе предъявит вам многие свои кинематографические козыри. Существует ли пуантилистский кинематограф? Здесь – да.

А на светофоре, когда автобус с низкой посадкой встанет на красный свет, вы нос к носу можете оказаться с очень юным и очень привлекательным молодым человеком снаружи, который смутится от неожиданности, но взгляд не отведёт, и вы не отведёте тоже; и, когда автобус тронется, из безопасного расставания улыбнётесь друг другу, странно взволнованные этой недопустимой, нарушающей личное пространство, невозможной близостью.

И это всё вам предоставит нескончаемая лента только первого городского этажа в окне маршрутного автобуса. Что же говорить о таком движении, как полёт по воздуху, управляемый лишь вами!

Вы плывёте в ночном воздухе города, сквозь световую пудру. Под вами шуршат кроны стройных отвесных деревьев. Почти в каждом окне ещё горит свет. Он так горит, что кажется – за стёклами не может быть никакого несчастья, никакой беды: никто не болен, не предан, не брошен, никто не остался один навсегда, никто не ждёт смерти. Этот свет покрывает позолотой даже откровенно небогатые, почти нищие обители и всё преображает: людей, скарб.

Если вы видели настоящие старинные кукольные домики, – со снятым для доступности взгляду их восхитительной начинки фасадом, они с огромным мастерством и достоверностью, точно соблюдая пропорции, копируют действительное (или скорее желаемое) жилище человека, – то сразу поймёте, что же так напоминают эти здания с наивно освещёнными апартаментами неизвестных вам людей.

До чего мал и до чего краткосрочен человечек – каждый человек! В этих игрушечных кубиках, с этой игрушечной мебелью так и кажется, что в одних квартирках наборы с «наполеоновским ампиром», в других – со «шведским дизайном», но все они найдены на дне большой плетёной корзины в лабиринтах ближайшего к дому блошиного рынка, с табличкой «всё по 3 евро». Попытки обжить, приукрасить, благоустроить своё жильё выдают глубокую уязвимость людей, их главную человеческую потребность: своей норы.

Это особенно очевидно, когда человек, любой, в комнате – а лучше в квартире – один. Наблюдать за ним – всё равно что за жуком в коробочке. Когда человек один, мягчает и оплывает его лицо, скобки губ опускаются вниз, и даже самый молодой становится похож на портрет предка, упрятанный в толстый с бархатной обложкой альбом для семейных фотографий где-то на дне игрушечного буфета здесь же, в квартире жука. Подслеповатее становятся глаза, он прищуривается, а то и вовсе растягивает кожу у углов глаз, чтобы разглядеть что-то. Может есть прямо руками и пить из горлышка, рыгнуть. Когда человек один и ему нет нужды оправдывать чьи-то ожидания, он всегда более жалок. Это не хорошо и не плохо: чужое присутствие стимулирует жука – данность.

В круге света от лампы будет дымиться чашка с чаем, отражённой лампочкой из неё – сиять кружок лимона.

Подробности, мелочи этого быта сами по себе совершенно умилительны, как крошечные игрушки: чашечки, рюмочки, ложечки – «бирюльки». Но особенно они обезоруживают, когда кто-то умирает: попробуйте вылить зацветший чай из его чашки, попробуйте убрать его обувь из прихожей – чьи-то большие чёрные ботинки, что, как две послушные чёрные собаки, всегда ждали хозяина в сторонке перед дверью, готовые к прогулке.

Но сейчас все живы и здоровы, обычный вечер дома. Всё хорошо. Девчонки валяются на полу и строчат что-то в ноутбуки, хихикают, откидывают с разгорячённых лиц длинные волосы. Корпулентный старик при помощи лупы толстыми пальцами осторожно поднимает мелкий клювик звука на допотопном носителе, чтобы насладиться «Mozart: Piano Concerto No. 27 in B flat, K. 595 – 3. Allegro» в исполнении Ашкенази могли не только его соседи, но и он сам.

Да понятно, что полно здесь и отрицательных персонажей, которые с милой улыбкой протянут отравленное яйцо твоей собаке или начнут прыгать через скакалку, надев туфли на каблуках в ответ на вежливую просьбу вести себя вечером потише, – понятно, что злыдней среди нас полно, каждый хоть раз и сам бывал полным придурком.

Ночью же, да после пары-другой местных маленьких бокалов красного вина, с поджарым голодным животом, медленно плыть, осторожно раздвигая руками густой мерцающий воздух, – и насколько же шире и глубже обычного проникнет ваш взгляд, если только, конечно, вы не начнёте в эйфории этого ласкающего воздухоплавания нежиться и ликовать, смеясь и воркуя от радости.

Глава 1

Он набрал в поисковике хочусдохнуть, и на мониторе появилось общее число ссылок на запрос: 996 000 000. Ну хоть в чём-то я не одинок. Пока он раздумывал, какой сайт из девятисот девяноста шести миллионов выбрать, справа внизу появилось всплывающее окошко: поговорим? Кто это мог быть? Незнакомый ник, неожиданное послание. На хрен, – он щёлкнул на крестик, стирающий сообщение.

> Да ладно, – снова появилось окошко.

> Нет, – отстучал он.

> Поговори со мной.

> Фак.

> Почему хочешь умереть?

Дада вздрогнул: откуда неизвестный знал его запрос? Он нервно оглянулся, вытянув шею, посмотрел на тёмные окна дома напротив.

> Откуда ты знаешь? Ты кто? – написал он в чате.

> Ловец во ржи, – ответил незнакомец.

> Кто??? – повторил свой вопрос Дада.

> Ловлю неразумных детишек над пропастью:)

> Не понял.

> Проехали, шутка не удалась, расскажи.

> Нет. Как ты отследил мой запрос?

> Новые технологии:)

> Какие?

> Искусственный разум круглосуточно следит за поисковыми запросами по заданным параметрам. Мы видим и реагируем.

> И какие это параметры?

> Конкретно ты – параметр «хочу сдохнуть». Есть и другие.

> И что дальше?

> Дальше возможны варианты.

> Какие?

> Смотря насколько ты серьёзен.

> Я серьёзен!!!

> ОК.

С их первого разговора прошло около двух недель. Незаметно для себя Дада выболтал Ловцу практически всё, умело вводимый в состояние ночных откровений с эффектом незнакомца в поезде: незримый, его собеседник существовал в виде шрифта, смайлика и ровного, постоянного интереса к рассказам Дада.

Нет, сначала он, разумеется, был очень осторожен, но мало-помалу доверительная интонация Ловца, понимание, быстрота его откликов, одобрение, а самое главное – интерес, который тот проявлял к Дада, совершенно пленили его – ему самому уже только и хотелось вываливать всё больше и больше сведений о себе. Иногда днём он ловил себя на мысли, что хорошо бы рассказать ему ещё вот это или ещё вот тот случай… По всему выходило, что за двадцать пять лет жизни у Дада пока не было такого внимательного и сочувственного собеседника. Не считая мамы, конечно, но маме о многом не расскажешь. Особенно если она уже умерла.

Он и об этом ему сообщил – и даже о том, что, когда она умирала, он внезапно для самого себя сбежал, так же неожиданно, как за пару лет до этого довольно случайно сорвался в Нью-Йорк: просто подвернулась возможность, паспорт его уговорила сделать вместе с ней тогдашняя подружка, билеты ему ничего не стоили, а жил он в палатке в парке – слыхал, был такой «Оккупируй Уолл-стрит»? Посмеиваясь, рассказал даже о Джанет, рыжеволосой хиппушке с тоненьким личиком, с которой делил спальный мешок и которая львицей бросалась на полицейских, обидно хохоча им в лицо, – оба словили за это перечного газа.

Прикинь, общий спальник закончился, когда на лимузине с шофёром приехала её маман и путём несложных манипуляций вынудила сесть в машину. Дада проанализировал её соцсети: девочка оказалась из самого что ни есть 1 % – в отличие от его честных 99. Писать ей он не стал.

Он с жаром распинался о мотивациях своих поисков, о важности участия в социальных протестах, иногда получались огромные монологи с воззрениями Дада, не без рисовки и риторики, полные страстных обличений существующей системы. «Я видел удачливых людей – даже им трудно изображать ежедневную бодрость духа и веру в смысл производимых действий! Для нас же это вообще ПЦ. Не получая поощрения за исполнение несвойственных ей действий, собака не станет прыгать на одной лапе или ходить на передних. То же самое с человеком: если ты знаешь, что из базовых школьных знаний сможешь применить разве что калькулятор при счёте и грамотность при чтении таблоидов, желание хотя бы как-то напрягаться для сдачи экзаменов в колледже становится нереальным в принципе. Это же очевидно!»

«Ваше сообщение прочитано и удалено пользователем», – Ловец всегда прочитывал и всегда удалял из чата все следы их переписки. Чистое пространство ждало следующих откровений Дада.

И он писал: «К 20 годам, если ты ещё не сдох от передоза и за спиной нет папочки и мамочки с чеком, чтобы выучить тебя на врача или дипломата, ты понимаешь, что впереди только жопа…» Таким образом он пытался объяснить Ловцу, как теоретическая мысль о смерти – в общем-то, вполне логично – впервые посетила его ещё в 18 лет: представить, что жизнь продолжается и продолжается, с теми же проблемами, безденежьем, безнадёгой, в битве за социальное пособие или в жёсткой конкуренции за поломоечную машину в ближайшем супермаркете, – невыносимо! А на какое-то более энергичное сопротивление жестокой действительности Дада не находил, собственно, энергии…

Проще умереть. Ведь так?

> Так, – соглашался Ловец. – Если нет энергии жить, значит, надо найти энергию умереть. Но умереть надо правильно: не просто так. Умирать надо героем – то есть ЗА ЧТО-ТО. Смерть – ценность не меньшая, чем жизнь. За что ты готов умереть?

> Не знаю? Спасти кого-нибудь?

> Это вряд ли. Но можно, да, привлечь внимание к какой-нибудь теме…

Постепенно они выяснили, что Дада совершенно не готов поддержать собственной смертью, к примеру, исламистские ценности, предложенные Ловцом в числе первых: он даже не мусульманин и поэтому не верит в гурий, а в чём тогда смысл? И вообще эти жуткие ролики с казнями живых людей ничего, кроме ужаса и отвращения к исполнителям, у Дада не вызывали. Нет.

> Ок, – написал Ловец. – Вот ещё есть герой: Брейвик. Знаешь о нём?

> ГЕРОЙ??? – взревел Дада. – Как представлю этих бедных детей на том острове! Вот ведь жуть жутчайшая! Хуже, чем у Гаса Ван Сента в фильме! Вооружённый лысый жирдяй в защите ходит по летнему лагерю, как по видеоигре, и просто отстреливает движущиеся цели! Ад!!

Оказалось непросто найти цель, достойную его смерти.

Но они никуда не торопились.

Однажды, когда Дада уже было решил, что можно и дальше просто изливать душу доброжелательному умному слушателю, он, проснувшись, подсел к компьютеру, прихлёбывая кофе, и вдруг прочёл: «Задание #1: в твоём почтовом ящике находится пакет.

В 2 а. м. отнесёшь его по адресу 7, улица Акведук. В проёме перед дверью будет спать клошар. Пакет отдашь ему».

Дада прошиб холодный пот: значит, Ловец и его люди («мы»!) не виртуалы ни фига, а вот они – знают его адрес! Как нечего делать проникли в дом, оставили в ящике пакет… Господи!

Разговоры были такими «френдли», такими безопасными! И вот – пакет…

Он бросился к окну, резко задёрнул шторы и в узкую щёлочку сбоку панически обшарил взглядом свою тихую безлюдную улицу: конечно, никого он сейчас не увидит! Это же понятно!

Чертыхаясь, босиком скатился по лестнице вниз и с замиранием сердца заглянул в ящик: там белело. Трясущимися руками повернул в замочке ключ и вынул плотный, негнущийся, но не тяжёлый пакет. На матовой бумаге ничего написано не было.

До ночи был ещё целый вечер: из-за философских бдений с Ловцом Дада отрубался уже под утро, ближе к пяти-шести, и вставал соответственно. Сейчас на часах было время ужина, и Дада решил выйти в город.

Париж сиял, искрился, зазывал и плутовал, как всегда. Их с мамой квартира находилась в 18-м, никогда не спящем, аррондисмане. Сиреневые сумерки мягко пропитывали вечерний воздух, зажигались фонари и витрины, окна и маленькие лампы на столиках кафе. Сердце Дада грохотало, он умоляюще вглядывался во встречных людей.

Рухнул за ближайший столик на тротуаре и заказал кофе.

Ладно, будем рассуждать трезво. Что такого уж страшного произошло? Ну да, вычислили адрес. По ай-пи и не такое вычисляют. Или нет? Ну да! Ничего, ничего.

Мимо текла вечерняя толпа, и само это многолюдье делало конверт в кармане пальто менее страшным.

– Красное, пожалуйста.

Глоток вина не повредит. Денег на второй нет, так что напиться и пропустить порученное дело невозможно.

После первого глотка вина, волшебного, как влажный поцелуй в жару, Дада выдохнул и закурил, разглядывая праздную публику и продавца каштанов, волнорезом стоящего посреди тротуара. Он словно играл сам с собой в чёрные шашки на круглой доске.

Со стороны могло показаться, что Дада совершенно безмятежен.

Она жила в Париже уже три месяца, и, если бы кто-то когда-то сказал ей, что это время станет самым несчастным в её жизни, она бы ни за что не поверила. Всё оказалось просто катастрофой – она сама оказалась катастрофой!

Важнее всего: французы отказывались понимать её французский язык. Противная девица в любимой булочной, противные преподаватели Сорбонны, а главное – противные роботы в службах, по телефону не понимающие её! Их-то уж совсем невозможно упрекнуть в нелюбви к иностранцам… А значит, её обожаемый французский ужасен.

– Простите, здравствуйте, можно вас попросить? – Молодой, очень худой большеглазый парень приподнялся из-за столика с извиняющейся улыбкой.

– Смотря о чём? – ответила она и остановилась.

– Видите ли, я пытаюсь бросить курить и поэтому не покупаю сигарет…

– А, да, пожалуйста! – Она даже не заметила, что курит на ходу.

Пока девушка доставала из сумки пачку, юноша продолжил:

– …продайте мне одну сигарету!

– Ну о чём вы говорите! Вот, берите, – начиная раздражаться, ответила она.

Молодой человек вытянул сигарету из пачки и взмолился:

– Вы не понимаете! Я должен заплатить! Это моя мотивация: для здоровья и для кармана сигареты – это очень плохо!

Они встретились взглядами и расхохотались.

– Как мило! Значит, для моего кармана и здоровья сигареты – это хорошо?!

– Да, это я умно выступил… – признал Дада. – Присядьте, покурите со мной? Кофе?

Синие глаза внимательно взглянули на него. Во всяком случае, ты понимаешь мой французский. Ну, давай попрактикуемся! И она кивнула, присаживаясь за его столик.

– Уф-ф-ф! Целый день сегодня ношусь по городу!

Она вытянула ноги в бежевых ботильонах, опустила меховой воротник чёрного пальто и резким движением головы высвободила из-под шапки длинные белые волосы, по очередно отразившие все разноцветные лампочки под козырьком кафе.

– Кофе и пише.

– Пише? – переспросил Дада. – Выпьете пол-литра вина в одиночку?

– Почему в одиночку, – пожала плечами девушка. – С вами.

Она закурила и благодарно улыбнулась подошедшему с заказом официанту, разлившему по бокалам вино.

– Меня зовут Марин. За знакомство!

– Даниэль. И давай на «ты»!

Две катастрофы, прикинувшиеся симпатичными молодыми людьми – черноволосый кудрявый парень и блондинка с волосами, меняющими цвет в зависимости от поворота головы, – мирно потягивали винцо, болтали и грели руки без перчаток о тёплую поверхность круглого столика: прямо над ними улицу отапливала огромная «керосиновая» лампа.

В плотной темноте позднего вечера с другой стороны улицы они выглядели, как маленькие фигурки кукол на ярко освещённой сцене.

Проклятье! С этой сумасшедшей русской он опомнился только в три часа ночи, когда совершенно неожиданно она растворилась в каком-то из узких поворотов между домами на Монж.

За первой полбутылкой красного последовала вторая, третью, уже полноценную, они купили в арабской лавочке, открытой для гуляк почти до утра. Как специально, на высоком глубоком подоконнике стояли оставленные кем-то два стеклянных бокала, и Марин тут же вымыла их вином.

– Дезинфекция! Вуаля! – Она беспомощно посмотрела на винно-красные ладони. – Но теперь надо искать, где умыть руки?

Искали, где сполоснуть руки – «умыть», как она выразилась, – и самым неожиданным образом, по непостижимой для Дада ассоциации, эти крошечные женские ручки в бордовом бордо вдруг вызвали у неё довольно агрессивную реплику:

– Вот, кстати, именно так, легко и непринужденно, и Запад умыл руки, когда в Советском Союзе тридцать типа лет и три типа года убивали миллионы безвинных людей!

Он обалдело взглянул на неё, деловито ополаскивавшую руки в фонтане с круглым бассейном, который так и не замёрз этой зимой, и отблески фонарей и горящих окон вокруг золотыми рыбками тихо мерцали в тёмной воде.

Они уже обсудили и согласились друг с другом, что всё – миф и симулякр: и дружба, и любовь. Что мир полон несправедливости. Что упёртые правительства всех стран напрасно отказываются выслушать аргументы мирно протестующих – если мирных игнорируют или, как на её родине, «закрывают» в тюрьмах политзаключённых, то, значит, протест будет озвучен иначе – например, совсем даже немирно.

Дада был потрясён, что нашёл в этой девушке единомышленника, и, захлёбываясь, рассказывал, как прекрасно было на «Окуппируй Уолл-стрит», как люди подтягивались со всей страны, и иностранцев тоже съехалось полно, как многие нью-йоркцы приходили просто постоять с ними, и как это оказалось чудесно – ощущать поддержку и взаимопонимание. Об атмосфере палаточного лагеря, и как однажды ночью подъехали очень пузатые и очень немолодые байкеры, и все в своих спальниках напряглись, но оказалось, что несколько олдменов были в Вудстоке, и они прикатили вспомнить молодость, отечески подмигивали девчонкам и привезли коробки с пиццей, а пиво сами окуппайеры попросили убрать – лишнее внимание полиции было ни к чему.

Марин слушала его с восторгом, и ей тоже нашлось, о чём ему рассказать: перед поступлением в университет она участвовала в московских протестах, которые начались в декабре 2011 года и продолжились до грубых, по сфальсифицированным уголовным делам, посадок участников.

– Представляешь: они на официально разрешённом – разрешённом! – митинге с согласованным маршрутом провоцируют огромную массу народа, перекрывают ход ста тысячам человек! Загородили мостик, и так узенький, – и всё: эти сто тысяч как в мышеловке. Выставили там войско «особого назначения», водомёты, поливалки, полицию, внутренние войска…

– И что было дальше? – Дада вернул её из воспоминаний на скамейку, где они сидели.

– Ну сам подумай: сзади ничего не видящие сто тысяч человек напирают, впереди стоит армия. Те, кто оказался в первых рядах, не понимают, что делать! Вдруг куча народу покатилась вниз на набережную, лишь бы избежать столкновения с полицией… Меня едва не снесли! Прыгали чуть ли не в воду. Кто-то орал – мол, чего творите, на митинг есть разрешение! Этих полицейские начали бить первыми. Потом они скажут, что это демонстранты начали кидаться на армию и вообще идти на Кремль! А у вас тоже по четверо или даже вшестером на одного безоружного человека полиция нападает?

– Ты имеешь в виду патрули?..

– Боже, ну какие патрули! Неважно! Короче, хватали всех подряд, били дубинками и тащили в автозаки. Потом на судах этих избитых людей оклеветали и посадили в тюрьмы от двух до шести лет. Вот так.

– Может, всё-таки они как-то были вооружены?

– Да какое там. Знаешь, как все эти митинги в Москве назывались?

– Как?

– Ми-ми-митинги. Потому что «ми-ми-ми»: все интеллигентные, только и слышишь «простите» да «позвольте вас побеспокоить»…

– Не понимаю?..

Дада подумал, что она уже хорошо говорит по-французски, но ещё всё же не так хорошо, как если бы уже завела себе французского petit ami.

– Ну, это прямая калька с английского «митинг» по-французски в смысле «демо», наверное, можно выразиться как «ми-ми-миньон демо».

– Нет, так не говорят! – засмеялся Дада.

– Ну и ладно. Короче, тюрьма за то, что возомнили, будто у нас возможен мирный протест. У нас! – где бандиты в правительстве, настоящие…

– Как это – настоящие бандиты в правительстве?

– В следующий раз расскажу, – засмеялась Марин и взяла его под руку. – Пошли! Уже поздно, а мне на первую пару – очень рано.

Они шли, двое в пустом городе. Машин почти не было, да и прохожих тоже: зимняя ночь не предполагает гуляний до утра. Париж становится собственной декорацией, когда по нему не стучат каблуки, не шуршат колёса, не ревут мотоциклы и сирены, не разносится смех и мур-мур волшебного языка. Дома с тёмными рядами окон стоят, как кляссеры без марок, на узких улицах горят только мощные фонари на фасадах некоторых зданий и мерцают то там, то сям одно-два бессонных окна.

Он задумался и даже не понял, что она, быстро псевдо-поцеловав его в обе щеки, исчезла.

Проклятие, чёрт, вот дерьмо! Он забыл про пакет!

Метро закрыто, телефон сел, денег нет. Бежать!

Когда Дада наконец оказался на улице Акведук, сто потов сошло с него и в подвздошье давно торчало дикарское копьё – дышать он мог мелко и быстро, как пробитый этим копьём пекинес. На подгибающихся ногах приблизился к дому номер семь, опершись руками о колени, заглянул внутрь углублённого входа в подъезд: да, в спальнике на пенке действительно кто-то спал. Господи.

– Простите, – пролепетал он едва слышно. – Простите! – повторил громче.

Спальный мешок недовольно зашевелился.

– Чёрт! Чего надо? – из-под шапки выглянуло заросшее седыми волосами ухо.

– Я – вот…

– Ну? Чего тебе?

– Должен передать вам, вот – пакет. – Дада вытащил из кармана и протянул конверт.

– Что это, от кого?

– Я просто курьер, передал и пошёл… – Он шагнул было в сторону, но холодная жёсткая ручища крепко схватила его.

– Э нет! Ну-ка, стой! Ишь, догхантер какой умный выискался! – Дада вяло дёрнул локтем, разглядывая длинноволосого старика в полосатом свитере, удобно опёршегося спиной на дверь и державшего его мёртвой хваткой. – Откроем вместе, а то ты уйдёшь, а я один взорвусь?!

Дада похолодел: взорвусь! А вдруг там правда какая-нибудь взрывающаяся дрянь? А он весь вечер и половину ночи разгуливал с ней в кармане!

– Хорошо, – обречённо кивнул он. – Отпусти руку, я не убегу. Открывай.

Старик снизу недоверчиво посмотрел на него, и Дада развёл руками: не убегу, мол, да, давай уже взорвёмся вместе.

Бездомный месье повертел пакет и, не найдя за что зацепиться, с силой рванул бумагу. Господи, да кто же так трясёт неизвестные пакеты от неизвестных! Внутри, похоже, был ещё целлофан.

– Хуйня какая-то пластмассовая вроде, – констатировал адресат.

– Пластмассовая?

– Ага… – Запустив грязные пальцы внутрь, старик вытянул из пакета киндл. – Бля-а-а… – Растроганно протянул он. – Ну-ка, включи-ка мне его!

Дада взял в руки гаджет и нажал на «вкл.». На экране появились огромные буквы неизвестного ему алфавита.

– Так, а зарядку куда тут? – Старик уже выудил из пакета шнур и теперь крутил читалку в руках, ища нужное отверстие.

– Вот, – Дада показал разъём. – Я пойду?

– Проваливай, – миролюбиво согласился дед. – Пары монет не найдётся? Кофе хочу.

– И я бы не отказался, да нету, – ответил Дада, и утро настало окончательно.

Глава 2

Сколько он себя помнил, его богиней всегда была красота.

В самых разных обличиях он сразу чувствовал, узнавал, видел её, сладостную, прекрасную, парализующую в нём все остальные чувства и желания, кроме одного: служить ей и владеть ею. Он и сам вырос красавцем: некоторые недочёты родительских генов были грамотно замаскированы отвлекающими деталями, некоторые достоинства подчеркнуты деталями, внимание привлекающими.

Сейчас, в свои пятьдесят два, мистер Доминик Хинч представлял собой великолепного лондонского денди начала XIX века – с поправкой на то, что бытование его происходило в XXI веке и жил он не в Лондоне, а в Париже. Живописный, всегда празднично одетый эксцентричный фрик привлекал огромное внимание праздношатающейся толпы туристов, его бросались фотографировать при любом появлении на людях – с его-то гривой волнистых волос, закрученными вверх пиками длинных усов, острой бородкой, в длиннополом камзольчике изумительной расцветки, в бриджах с манжетами и в гольфах до колен! С пенсне! С часами на цепочке в кармашке вышитого бархатного жилета… Но и этого мало: мистер Доминик, если был в настроении, мог принять парадную позу на фоне своего обожаемого всем белым светом товара: цветов.

Какие только растения не красовались на затейливых, выловленных по блошиным рынкам столиках, столешницах, этажерках и прилавках цветочного магазина мистера Доминика, в котором он, обладая отменным вкусом, собрал воедино множество искомых человечеством мечтаний: уют забавного дома, из поколения в поколение передающего предметы мебели разных доставшихся предкам времён, тёплый запах кофе и яблочного пирога с корицей – единственного блюда, какое подавали тут на единственный столик на тротуаре особенно симпатичным покупателям. Сквозь витрину, тоже почти полностью заставленную букетами, любопытные глаза всё же могли разглядеть в глубине цветочного леса тёмный замок фигурного буфета с книгами и игрушками.

Обычно покупатель замирал перед рядами цветов вдоль магазина на узком тротуаре в разновеликих, но одинаково серебристых ведёрках, выставленных как для группового портрета: совсем крошечные для маленьких цветов – впереди, за ними – чуть повыше, дальше – ещё больше, а на подставках совсем сзади в огромных поблёскивавших вёдрах солировали цветы-исполины ростом от метра и выше. Но если посмотреть на всю эту композицию в целом с другой стороны улочки, то больше всего фасад магазина Доминика Хинча, поделенный на две неравные части: большую – витринную и меньшую, – стеклянную же дверь входа, – был похож на огромную чёрную с золотом раму для семейного снимка, откуда уже сфотографированные члены семьи вышли и теперь, выстроившись правильными рядками, дружелюбно и во все глаза таращатся на зрителя.

Устоять было практически невозможно: сначала улыбка трогала рты зевак, глаза округлялись, восторженные возгласы переливавшимися на всех языках мира мыльными пузырями взлетали в небо, вот нога уже вставала на тротуар и лицо мечтательно склонялось над каким-нибудь затейливым, собранным по правилам и модам старинных, давно минувших времён, букетиком. Взгляды поднимались выше и любовались выбранным на сегодня и великолепно воплощённым по картине Яна ван Хёйсума букетом, высококлассная репродукция которой в резной раме наличествовала рядышком на старинном мольберте. Зрители ахали, снимали всю эту «невозможную красоту», – смотри! смотри, тут даже улиточка ползёт! – из магазина становилась слышна волшебная музыка, и вот: трам-пам-пам! Сам мистер Хинч появлялся на пороге и замирал под тонкой чёрно-золотой надписью названия своего магазина: «LA FLEUR MYSTIQUE», словно позируя для портрета в юбилейном каталоге Королевского Ботанического общества.

Если посетитель оказывался из разряда привлекательных – явно богемный и со вкусом одетый человек, просто красавец или красавица, очарованное цветами дитя с усталой мамой или собрат-эксцентрик, – мистер Хинч мог, на несколько минут исчезнув внутри, появиться с инкрустированным перламутром подносом, на котором дымились чашечки с кофе и ароматной свечой благоухал кусок яблочного пирога с корицей. Такому обаянию противостоять не было никакой возможности, колени подкашивались, и избранные визитёры валились на, казалось, сами подбегавшие к круглому крошечному столу изогнутые стулья.

Вовлекая их в беседу с угощением, мистер Доминик являл похвальные познания приветствий на многих языках, усталым от восторга перед Парижем гостям было весело услышать от такого диковинного парижанина, как он, знакомые слова.

Умные глаза мистера Хинча за стёклами пенсне необидно, почти незаметно изучали гостя, и, если тот не разочаровывал цветочника, могло последовать и приглашение войти в святая святых – в магазин: счастливому зеваке казалось, что он уже знает, что увидит внутри – букеты! Он заносил ногу над порожком – да так и замирал с задранной ногой, ибо ничего подобного увидеть никак не ожидал.

Выкрашенный целиком в графитовый цвет с эффектом глубокого зеркала, куб магазина преумножал и без того немалый ассортимент мистера Хинча: последние у стен великаны почти расплывались соцветиями по потолку, а передние обступали ноги гостя, как лилипуты – ботинки Гулливера: грифельный цвет пространства придавал отражению вид цветочного дыма или тумана, словно растения отражались в ночной глади пруда.

Центральное место занимал резной буфет, нечто среднее между замком и органом. Ангелы, купидоны, горгульи, валькирии и русалки, девы и рыцари, – крупные странные фигуры, мастерски вырезанные из чёрного дерева, вместо колонн поддерживали мраморные столешницы трёх этажей буфета, дверцы с алыми и травяными витражами в бронзовых прожилках, казалось, таили несметные богатства, а установленный сверху светящийся изнутри мезонин – откуда доносилась негромкая музыка, где метались тени и куда очень хотелось заглянуть, – превращал любого в ребёнка.

Нижняя столешница была полностью отдана игрушкам, но вот игрушечными они не были. Эти странные создания, выполненные собственноручно мистером Хинчем, являли собой некие химерические сущности известных всем зверюшек и оказывались совсем не теми, кем их привыкли считать.

Если это были кролики – а их имелось множество и самых разных, – они оказывались большими, почти по плечо самому мистеру Хинчу, а роста он немалого, и чем-то напоминали кенгуру. Длинные тела – а ещё уши! – мускулистые лапы на невидимых шарнирах – все суставы движутся, придать зверю можно любую позу.

Доминик любил, чтобы именно они сидели, свесив длинные ноги вниз, на всех возможных поверхностях: на столешнице буфета, и на викторианском диванчике в розочках, и в плетёном из конского волоса кресле, добытом на сельском аукционе, где распродавали диковинное имущество почившего собирателя редкостей.

Для своих зверей, насекомых, птиц или грибов, в которых имелось множество викторианских характерных черт и линий, мистер Хинч всегда использовал только аутентичный текстиль, из которого прилежно кроил и вручную сшивал детали длинных ли ног и спинок, лап и животиков, крылышек и головок, ушей и хвостов.

Он обходил своих снабженцев тканями раз в месяц, посвящая этому занятию оба выходных целиком. За годы диковинного художника узнали торговцы всех блошиных рынков и барахолок города, антикварных магазинов и галерей. Некоторые из них оставляли для него даже самые крошечные обрезки старинных тканей: и миллиметровый кусочек чёрного индийского газа, блестящего и отражающего свет снопами, и дюймовый квадратик нежно-розовой шёлковой тафты, оставшийся от подвенечного платья XVII века, – само платье важно прошествовало в музей. Невозмутимо расплачиваясь, внутренне он трепетал от нетерпения увидеть бесценные сокровища, ждавшие воплощения и перерождения. Но для этого было утро понедельника. Всё, как по волшебству, обретало жизнь в пухлых ручках мистера Хинча, в его гибких проворных пальцах: газ сгустится в глаз для птички, клочок тафты превратится в младенчески розовеющую щёку спящего, свернувшись клубком, лисёнка.

Теория мистера Хинча сводилась к тому, что любой человек, хотя бы единожды оказавшийся с красотой нос к носу без помех, уже не сможет не искать её всю оставшуюся жизнь.

Поэтому в своём роде таков был годами длившийся эксперимент. И, насколько мистеру Хинчу было известно по тем нескольким всегда приходившим к нему зевакам, стоило им очутиться в Париже, этот шаг в графитовый куб его магазина становился некоей таинственной прививкой мощнейшего действия, и вчерашние разини в затрапезных джинсах и заляпанных фастфудом футболках являлись к нему при полном, старательном параде, чтобы поведать о своих поисках красоты, даже когда они, бедолаги, вовсе не умели выразить свои мысли: в этом вопросе мистер Хинч прекрасно понимал мычание каждого.

Однажды за столик перед кафе наискосок от «Мистического цветка» уселся молодой человек, одетый безупречно даже по строжайшим меркам мистера Хинча. Он вряд ли бы долго разглядывал его, однако что-то в облике или поведении праздного гуляки притягивало его осторожный искоса взгляд.

Светлый полотняный костюм, шёлковая тишотка, отличные бежевые мокасины, по последней моде борода лопатой и высоко зачёсанный вверх чуб – юноша производил впечатление богатого не без претензий бездельника, шляющегося по летнему Парижу в поисках приятных приключений. Вот он белозубо сделал заказ строгому официанту, вот – ловко свернул сигарету, и по улице поплыл вишнёвый запах голландского табака. Официант поставил перед юношей два узеньких бокала, откупорил бутылку шампанского. «Кого-то ждёт», – подумал мистер Хинч и потерял интерес к красавчику, продолжив опрыскивать из пузатенького сосуда в серебряной оплётке затосковавшие без влаги цветы.

– Мистер Хинч! – услышал он негромкое за спиной и обернулся.

Молодой человек, держа в руках оба бокала, стоял перед ним, стройный и прекрасный, светловолосый и ровнокожий, тёмные зелёные глаза щурились в улыбке, длинный тонкий нос немного морщился – милая гримаса преодолеваемой застенчивости.

– Мистер Хинч! – повторил юноша. – Вы позволите?

– Позволить, сударь, что именно? – Доминик склонил львиную гриву и посмотрел на юношу поверх стёкол пенсне.

– Выпьемте со мной! – взмолился молодой человек. – С вашего позволения, я всё объясню!

Всё ещё не принимая протянутого и ждущего бокала (Пузырьки взлетают в небо, как прозрачный бисер – душа шампанского отлетает! Надо запомнить и применить где-нибудь, – замечает себе Доминик), мистер Хинч видит эту сцену немного со стороны: узкая улица города, что в летнюю жару обретает черты едва ли не курортного приморского, непрерывно белые стены элегантных зданий с закрытыми от солнца ставнями, полдень, сейчас повалят обедать служащие из всех окрестных контор. И они с этим игрушечным дровосеком, нелепые бокалы с шампанским, за спиной мальчика дымит оставленная им в пепельнице самокрутка… Этот спектакль должен срочно прерваться.

– Объясняйте в двух словах.

– Четырнадцать лет назад я был у вас! С мамой!

И мистер Доминик Хинч понимает всё.

– Пойдёмте внутрь, – говорит он, прерывая всякую суету, и кричит в сторону кафе протирающему столики официанту: – Жан, я расплачусь!

– Конечно! – поднимает бровь заинтригованный Жан.

Они входят внутрь.

Юноша в состоянии, близком к экстатическому, замирает в дверном проёме, не давая войти поднявшемуся за ним мистеру Хинчу, довольно-таки грубо тот подтал кивает его в спину. Спина раскалённая, твёрдая и живая. Доминику кажется, что отпечаток его ладони остался там, под футболкой – но почему?

Он забирает свой бокал из пальцев юноши, пересаживает одного из кроликов с дивана и жестом приглашает гостя располагаться.

Тот одним глотком осушает шампанское и без сил падает на указанное ему место.

– Итак, – произносит мистер Хинч.

Взгляд юноши восторженно плавает по графитовому кубу, любуется дымными отражениями в чёрном потолке. Молодой человек сладострастно вдыхает влажный аромат сотен цветов вокруг, ласкает взглядом деревянные фигуры на буфете, улыбается бабочкам с вышитыми крестиком сборчатыми крыльями, и наконец поднимает полный обожания взгляд на мистера Доминика.

– Мне было восемь лет, когда мы с мамой приехали в Париж на день рождения её сестры.

– Приехали откуда?

– Из Ла-Рошели. – Он смотрит на мистера Хинча, как бы ожидая поощрения продолжать.

– Как вас зовут? – спрашивает тот.

– О, простите! – юноша вскакивает и слегка кланяется, не решаясь протянуть руку. – Меня зовут Жан-Люк!

…Конечно, Жан-Люк: длинные мамины глаза, узенькое лицо, долгоносик Жан-Люк! Доминик смотрит в переносицу своего визави и словно бы входит в тот день, такой же летний, только ещё более раскалённый, чем сегодняшний. Он как раз решил занести цветы с тротуара внутрь – они просто погибали от июльского пекла, скручивая лепестки, как истеричные женщины заламывают руки под немыслимыми углами.

Сам он давно взмок в батистовой тончайшей рубахе, опавшим парусом болтавшейся на нём, и с утра проклял плотный шёлк своих тёмных щегольских брюк. Летом в Париже можно жить, только если наконец проведут море! Раздражённо бормоча, мистер Доминик сосредоточенно таскал вёдра и ведёрки внутрь, с радостью вдыхая остуженный кондиционером воздух куба.

В очередной раз вынырнув в обжигающий зной за следующим ведром, он и увидел их: как если бы по улице шли, передвигались вприскок, по своим каким-то делам, две дождевые струи – такие худенькие, прозрачные, длинные, очень свежие они были, маленький Жан-Люк и его мать. Остолбенев, Доминик прижал к животу ощутимо тяжёлое серебряное вед ро с двуцветными пёстрыми пионами и, как из джунглей, смот рел на них.

– Чур, я в домике и меня не видно, – поравнявшись с ним, сказала женщина, и мальчик улыбнулся, застенчиво подняв на него лицо.

– Чем могу помочь, мадам? – спросил он, тоже улыбнувшись.

Они пришли за главным букетом к празднику.

Мистер Хинч без раздумий распахнул перед ними дверь.

– Вы подробно расспросили у мамы, что за праздник, сколько лет исполняется сестре, сколько гостей ожидается, какой длины и какой ширины обеденный стол, за которым будет происходит торжественный ужин, какого цвета тарелки и какого – бокалы, салфетки – бумажные или полотняные. – Жан-Люк рассмеялся. – Вы просто не представляете, как обескуражили мою бедную мамочку! То есть, конечно, она знала, что сервис в Париже несравним с провинциальным, хотя мы тоже стараемся! Но чтобы до такой степени! Потом вы предложили ей кофе, но она тоже хотела просто воды или лимонада, как и я, и вы, усадив нас, куда-то ненадолго исчезли…

…Ещё бы! – Доминик прекрасно помнил, как выскочил через чёрный ход на улицу и побежал к братьям Адаму и Дави, у которых на углу была лавка овощей и фруктов, как увидел её запертой, как опомнился, что арабы абсолютно приняли французский образ жизни и сейчас у них святое для французов время: обед. Как умолял добросердечного Дави отодвинуть тарелку, медленно вытереть рот и спуститься в магазинчик.

– Лайм! Мята! Красный апельсин! Коробка малины! – словно обезумев, он выкрикивал продавцу ингредиенты сочиняемого на ходу лимонада, сам схватил упаковку воды в стеклянных бутылках и умоляющим голосом прошептал: – Дави! Скажи, что у тебя есть здесь лёд!

– Есть, есть, – качая головой, медлительный Дави пробил в кассе цены и пошёл в подсобное помещение. Доминик вытер рукавом вспотевшее лицо. Ну и образина я сейчас, представляю… Почему так? Ну почему? – кому-то приходится стараться, чтобы быть красивым, поддерживать этот образ красивого себя, но с первым зноем тяжеловесность, круги пота под мышками, мокрые волосы, красные воспалённые щёки – и маскарад заканчивается, красота сходит, как пудра! А кто-то – маленькая провинциалка, даже не сознающая, какой изумительный результат дало смешение крови предков в её случае, ничего для этого не делает и пребывает красавицей, сама есть красота?..

Дави поставил перед ним пластиковую миску с кубиками льда, и Доминик едва не расцеловал соседа перед тем, как неслышной, по его мнению, рысью, пробежать короткий обратный путь.

– …Мама всё время, пока вас не было, ахала на цветы и бабочек. Потом услышала, как вы выругались, уронив что-то…

– Упаковку с водой, – сказал мистер Хинч.

– Да, грохоту было! И только тогда степенно села на этот вот диван. – Жан-Люк погладил ладонью обивку. – Она стояла вон там, перед буфетом, запрокинув голову, и смотрела на мезонин, на тот домик на самом верху. Я помню, как она говорила что-то вроде: «Смотри – там горит жёлтый свет, самый уютный, и мечутся тени! Наверное, там вечеринка, все уже поужинали и теперь просто пьют вино и танцуют. Слышишь, какая красивая музыка? На что она похожа? Не знаю. На вечер с любимыми друзьями, может быть? Окна с той стороны распахнуты в старый сад, там видны дальние дали, темнеет, приходит долгожданная прохлада, все любят друг друга, нет меж гостями ни плохих секретов, ни грязных тайн, никто не пренебрегает друг другом…Как будто встретились те самые дети из песенки Мари Лафоре!» Она даже спела немного, – с застенчивым умилением сказал Жан-Люк, заметив, что и сам, рассказывая о матери, пропел припев.

– Она так говорила? – переспросил мистер Хинч. – Надо же.

– Да… Потом пришли вы, в другой одежде…

– Рубаху сменил – та была хоть выжимай.

– …и принесли самый волшебный напиток в моей жизни! – он засмеялся, поглядывая на отставленное шампанское мистера Хинча, на этом месте довольно хмыкнувшего.

– Я потом неоднократно пытался приготовить его, и готовил, и пил, и всегда с горечью признавал, что до вашего лимонада мне всё равно далеко!

Ещё бы: эту горечь тебе и надо было добавлять в лимонад, чтобы приготовить его похожим на мой. Уж я-то горечи ещё какой и ещё сколько плеснул! Вслух он сказал:

– Да? Странно. Ничего же сложного: мяту растолочь хорошенько, сок лайма, для сладости туда же сок одного красного апельсина, а два – порезать тоненько, и бросить малину, сверху прижав её льдом. Дать кувшину запотеть…

– Да-да, – покивал Жан-Люк, – я так и думал: мистер Хинч бы сказал «ничего сложного!».

Они помолчали.

– Пей, если хочешь, – мистер Хинч показал глазами на бокал с шампанским.

– Можно? Да, я с удовольствием, – юноша одним пластичным движением вытянулся весь за своей рукой и, не вставая с места, взял вино. Поразительно.

– Ну, с мамой всё понятно, а что же ты?

– А что я? – переспросил он. – Меня парализовало.

– ?..

– Меня прибило, понимаете? – Жан-Люк опёрся локтями на острые колени и подался к Доминику. Тот осторожно скрыл, что отпрянул, медленно откинувшись на спинку своего кресла.

– Я вырос в приморском городе, море – моя жизнь, в воде, среди рыбаков, сёрферов и курортников, лодки, яхты, галька, пляжи, скалы…

– А сам что предпочитаешь?

– Я? – улыбнулся Жан-Люк. – Боди-сёрфинг – знаете, что это такое?

Мистер Хинч покачал головой.

– Это когда не встаешь на доску, а сидишь или лежишь на ней, на животе, ловишь волну и крутишь всякие акробатические штуки… Прикольно, в общем. Костюм такой… сексуальный, – ухмыльнулся он.

– Какой? – заинтересовался Хинч.

– Ну такой – неопреновый, ха-ха-ха… ну чёрный, швы в интересных местах… коленки, как в рыцарских доспехах….

– Понятно. И на чёрной груди возлежит твоя светлая бородища?

– Нет! Ха-ха-ха! Борода недавно, просто решил попробовать… С ней, кстати, ещё не катался. Правда смешно, наверное, будет…

– Ну ладно, – подытожил мистер Хинч. – Вернёмся к твоему параличу. – Он пристально воззрился на юношу. Тот молчал.

Тот молчал, как бы делая антракт между смешным первым актом и вовсе не смешным вторым. Наконец произнёс:

– Но всё было не то. Я не знаю, что случилось со мной тогда, у вас, но меня преследовали эти цветы, чёрные цветы в разомкнутых потолке и стенах, эти ароматы, эти деревянные фигуры, особенно вон та горгулья… – Он грациозно встал, подошёл к замку буфета и потрепал по рожкам уродливую морду. – Привет, злыдня!.. И вот этот монах: привет, падре…

Прислонившись спиной к буфету, он продолжил:

– Наша семья вполне средняя, буржуазная, работящая, любит вкусно поесть, умеет много трудиться. Мы все такие. И метания у нас не в чести. В школе я сразу записался в класс рисования – не пошло. В класс фортепиано – не пошло совсем!.. Я не знал, что делать – не мог же я удрать в Париж, явиться к вам и просить: «Усыновите меня!» Спасение нашлось, когда однажды в класс на урок литературы пришла владелица книжного магазина и рассказала, что у неё можно брать книги просто почитать, а потом возвращать. Никого это особенно не заинтересовало, а вот я – пропал… Я нашёл то, что искал, пока в книжном ещё виде, но это уже было что-то…

Он умоляюще посмотрел на мистера Хинча.

– Вы понимаете, о чём я говорю?

– Ну тут ничего сложного. – Тот нахохлился.

– Ну вот и всё. Вся история. Провинциал с претензиями. И при этом абсолютно не Растиньяк. Никаких «кто победит»: заранее сдаюсь такому сопернику, как Париж. – Он задумчиво улыбнулся. – Все мои мечты – приехать к вам и умолить взять меня мальчиком на побегушках, подмастерьем, опрыскивателем цветов, на любые грязные работы, что угодно – лишь бы мне понять, как оказаться и жить внутри красоты. – Заметив, что Хинч с досадой нахмурился, он отпрянул от буфета, выставив длиннопалые узкие ладони перед собой:

– Нет! Нет, не отказывайте мне! Вы же так много работаете! Цветочный бизнес! Эти фигурки! Эти текстильные скульптуры! Везде есть грязная часть работы! – Голос его дрожал и звенел. – Я буду выбрасывать сгнившие цветы! Мыть помещения! Буду разводить вам краски! Тушь! Чай! Чем вы сейчас красите зайцев и лис?

– Откуда ты знаешь про чай? – прорычал поражённый Хинч.

– Я подписан на ваш блог, фейсбук, пинтерест, тамб лер и инстаграм! Если вы сами их ведёте, я могу помогать – я всё про компьютер понимаю! – Он едва не плакал, и Доминик предупреждающе поднял мясистую ладонь.

Хинч впервые воззрился на парня с интересом неностальгического свойства, будто пытаясь представить его в повседневной непосредственной близости от себя…

И тут Жан-Люк сделал шаг к нему и жест, самый неправильный и самый неправильно понятый в его жизни. Он откинул полы пиджака и задрал шёлковую майку над мускулистым животом: над низко, на бёдрах висящими штанами, дугой от одной косточки до другой крупным каллиграфическим шрифтом была набита татуировка «LA FLEUR MYSTIQUE».

Пораженный, перепуганный до глубины души Доминик отпрянул от нечаянного гостя. Он словно прозрел: сидит тут в цветочках, как Оскар Уйалд перед арестом, пока его соблазняет вертлявый красавчик Бози, прикинувшийся поэтичным и – о-ля-ля, мезонин с жёлтыми окнами! «Баллады Редингской тюрьмы» не хочешь? Слушает тут его сказки, как будто сам он налакался шампанского, а не этот боди-сёрфер!

Очень спокойным голосом он произнёс:

– Вам это кажется остроумным? Уходите.

– Но мистер Хинч!..

– Вон.

С сожалением, исказившим его черты, Жан-Люк впился взглядом в непроницаемое лицо Хинча. Не увидев там ничего, за что можно было бы удержаться, прежде чем бесславно окончится мечта и план всей его прежней жизни, он беспомощно оглянулся на своих горгулью и монаха.

– Прощайте.

Хинч кивнул.

– Простите.

Хинч кивнул.

Он хотел сказать что-то ещё, но мистер Доминик сорвался с места и распахнул перед ним дверь. Звякнул колокольчик. Упало сердце бородатого восьмилетки.

Протиснувшись в двери мимо глыбы напряжённо удерживающего тяжёлую дверь Хинча, он прошептал:

– Вы меня не так поняли, – и вышел в зной улицы.

Мистер Хинч увидел, как он бросил на свой столик в кафе скомканную купюру.

Очень хорошо. Значит, Жану можно будет не платить.

Глава 3

Старость – это когда твой еженедельник на годы вперёд расписан совершенно одинаково, а любое на рушение заведённого порядка может означать только сбой системы. Мадам Виго, миниатюрная дама семидесяти с лишним лет, научилась радоваться ежедневному ритуалу следующих друг за другом маленьких событий, как радуются дети ежевечернему повторению одной и той же сказки, которую они уже знают и которую можно не бояться.

Около семи утра щупленькая пакистанская женщина из химчистки внизу в несколько заходов со страшным скрежетом поднимает железные жалюзи. Плотные шторы сохраняют в комнате полную тьму, и мадам Виго может прежде, чем разомкнуть глаза, представить себе, что на самом деле это опускается от её башни железный мост через ров – мир готов к выходу принцессы.

Очень важно начать день со стакана воды: вот он, на столике. Дёрнув за шнурок, можно прямо из постели зашторить или раскрыть окно и полюбоваться на никогда не приедающийся вид: белый, как лист бумаги, дом напротив, с чёрными вензелями балконов и оконных решёток, больше всего похожих на угольно-чёрные рисунки тушью её любимого поэта, этими завитушками, как рукопись, разрисован и разукрашен весь Париж. На свет из окна зальётся трелью Лью Третий – маленький апельсиново-розовый попугай, источник радости и забот хозяйки.

Легко проглажен ветхий крепдешин, бывает такое, что вцепишься в какой-нибудь платочек или одну и ту же блузу и не можешь расстаться с ними, как будто они – главное условие твоего благополучия.

Далее будут некрепкий кофе с утренним круассаном, который в пакетике на ручке её двери оставила соседка, в шесть утра выгуливающая свою собаку.

Туалет, наряд, выход. День начинается.

Кем только не был воспет выход в этот город! Стоит лишь шагнуть на его улицы, бесцельно или для чего-то, и он словно берёт тебя под руку, всегда пленительно обаятельный, всегда как будто немного хмельной, всегда прекрасный – и без устали сопровождает тебя.

Оказавшись в Париже немногим больше двадцати лет от роду, она пользовалась любой возможностью вышагивать по этим улицам. Ничего пока не понимая в устройстве города («Ну, он такой… как улитка», – объяснила ей родственница, у которой она жила, и ловко подцепила двузубой вилкой тельце глубоко спрятавшегося в спирали раковины моллюска), она с радостью теряла дорогу, виляла в неправильные подворотни и улочки, неожиданно оказывалась далеко впереди того адреса, куда направлялась, могла уйти утром и вернуться вечером, а ломкая, огромная, как ковёр-самолёт, бумажная карта стала её верным спутником. Не страшно теряться, когда всегда можно вскочить на открытую платформу автобуса и с ветерком доехать до хорошо знакомого места!

Жена одного мужа, человек старой формации, мадам Виго постеснялась бы эротизировать свои первые блуждания по не понятному ей Парижу и уподоблять их первым занятиям любовью с новым возлюбленным: ещё непонятно, как это будет, непривычны движения, где нога, где рука, глаза не видят, а слушает рот, – всё впервые, и одно это держит в страшном и радостном напряжении.

Но со временем, встретив мсье Виго, полюбив его всей душой и доверившись ему каждым своим днём и каждой ночью, когда они, уже немолодой парой, некоторое время брали уроки танго, она как раз часто, путаясь в разучиваемых движениях радостной насмешливой милонги, вспоминала именно свои первые блуждания по незнакомому городу: базовый шаг, завиток, перенос и пауза, вторжение на территорию парт нёрши, ха-ха-ха, о, сколько их было, кручение и многочисленные перекрещивания едва ли не на каждом перекрёстке, прогулка поступательным шажком, цепочка шагов! И множество плутовских обманок и поддразниваний, когда партнёр в танце поманил даму, а сам пошёл в другую сторону! Как же это называлось?.. Amague! Но больше всего им с Антуаном нравилась карусель: шаги партнёра вокруг дамы, но иногда и наоборот. В это мгновение они всегда, когда никто не видел, изображали кинематографическую страсть: закусить нижнюю губу, сощурить глаза и быстро поцеловаться. Ох и смеялись же они…

На самом деле им нравилась самая первая и самая главная позиция в паре: просто объятие. Дальше можно было танцевать, а можно и нет.

Всякое бывало.

Теперь она, конечно, знала город – как и положено чете, отметившей золотую свадьбу. Давно уже прежде выносливые лёгкие ноги мадам Виго не могли стремительно, как яхту на хорошей скорости, нести её по руслам этих улиц. Несколько своих всё ещё посильных ей маршрутов по району она проходила торжественно, медленно: полиартрит требовал к себе уважительного отношения.

Но свои воображаемые прогулки она могла совершать в любое время, которого у неё после смерти мужа стало слишком много. И исправно совершала их, блаженствуя ли на солнышке в ближайшем к дому скверике или погрузившись в послеобеденную дрёму в обнимающем кресле в гостиной: при желании можно было шаг за шагом повторить любую прогулку с любимым Антуаном.

Чаще всего для воспоминаний она выбирала их традиционные длинные летние выходные в Этрета: поздний приезд в пятницу, станция, свет луны делает железнодорожные пути, станционные навесы и углы домика с кустами и клумбами вокруг словно бы процарапанными до серебра в ночной темноте. Глубокая душистая тишина, светящиеся в дальних полях окошки, перистые ночные облака аккуратно расчёсаны чёрными гребнями редких лесополос, – петляющий коридор, по которому к морю движется их автобус. Маленькая гостиница, узкая, как колыбель для любовников, кровать, медленная неторопливая любовь, провал в сон друг в друге.

Утро начиналось с побудки истеричными чайками, сияние воздуха и сияние моря вторгались в комнатку, как йодистый вдох в лёгкие: впереди ждал целый день. И вот его по шажочку она и могла пройти: ступни помнили легко пружинящую бегущую над морем тропинку, глаза щурились от огромного светового пространства воды и неба, и помнили гальку на пляже – круглые, на закатном солнце светящиеся белые прозрачные виноградины. Глаза смыкались от вина и неги, хорошо было лежать затылком на бедре мужа или чувствовать его тяжёлую голову на своём: ночью она была берегом, а он её неустанным морем, под утро морем становилась она, а он покрывающим её небом.

Жизнь жила в её памяти, текла в венах, стучала в висках, мелькала под веками, словно окошки бесконечной ночной электрички с фрагментами воспоминаний, тёплая живая жизнь, непреходящая и вечная до самой смерти.

Глава 4

Если заводилась у молодого человека лишняя монетка, он всегда знал, где её с толком потратить, и отправлялся в огромный, грохочущий актуальными музыками магазин модной одежды «XXI». Здесь находилось всё и для всех, достаточно лишь хорошенько покопаться в богатствах трёхэтажного храма консьюмеризма, безропотно отстоять в длиннющих очередях в примерочные кабинки, и без обновок отсюда не выбирался никто. Всегда заполненный покупателями, это давно был центр моды, где одежда самым простодушным и прямым образом воплощала главные тренды сезона и при острой своей модности стоила весьма умеренных денег. Дизайнерские озарения с подиумов мировых недель моды здесь ловко редактировались так, что идею по-прежнему удавалось узнать, при этом трудозатрат сильно меньше, а значит, и цены ниже.

Но главное завоевание неизвестного гения из руководства магазина – несколько десятков продавцов, которые наглядно являли собой все остромодные тенденции сезона.

История умалчивала, проходили ли кастинг претенденты на места продавцов, но факт оставался фактом: это были правильные люди на своём месте. Любой недотёпа мог прий ти сюда и, перебирая плечики на вешалах, понаблюдать за всегда очень энергичными, улыбчивыми, а при необходимости и скандальными продавцами, выбрать себе модель для подражания: «Всегда смотрите, как одеты в таких магазинах продавцы: нас с вами занесло сюда на минуту, и мы растеряно бросаемся от стойки к стойке, хватая случайно попавшие на глаза вещички. Эти же знают всю коллекцию, как свои пять пальцев, наизусть», – поучала популярная блогерша, скрывающаяся под ником «Мечтательная Блоха, Париж».

Марин, набрав охапку вещей для примерки, наблюдала за покупателями и персоналом из длинной, с половину поезда метро, очереди.

Зачем люди, особенно молодые и очень молодые, приходят в магазин модной одежды? За новым платьем? – Нет. За новыми джинсами? – Нет. За новой пижамкой? – Да нет же!

За новым средством от одиночества.

Сейчас я найду правильное платье, и ты узнаешь меня на улице среди всех. Я буду идти в нём, как в замке, и, если на улице жара, в моём замке ты обретёшь прохладу. А если на улице холодно, в моём замке ты встретишь горячее живое тепло: в нижнем этаже пылает весёлый огонь, разожжённый в маленьком камине. Этот огонь можно обнять, в него можно уткнуться лицом.

Платье никогда не просто платье, платье – всегда про желания.

Даже когда оно не от, а для одиночества: замок разрушен, идут восстановительные работы, дайте мне эту фуфайку… ну как «какую»? – вот эту, с надписью «FUCK OFF» на груди…

– THE DAY YOU DIE = THE DAY I SMILE

– I LOVE YOU INSIDE AND OUT

– I NEED A DRINK

– LET’S DO IT TOGETHER

– IF YOU LOVE ME LET ME KNOW IF YOU DON’T PLS LET ME GO

– YOU SAID YOU WOULDN’T AND YOU FUCKING DID

– I WISH YOU SO BAD

– I THOUGHT WE’D HAVE MORE TIME

– YOU’RE NOT IN LOVE

– LONELY PEOPLE NEVER FORGET

– LONELY AND TIRED

– I WOULD TRUST YOU WITH MY PASSWORD

– I SHOULD KISS YOU LONGER

– DON’T FEAR!

– LOST

– WITHOUT YOU IM NOT LIVING IM JUST KILLING TIME

Марин подумала, что одетые в такие крики души люди вполне могли бы составить концептуальную выставку, или их можно прочитать, как диалог, или даже спеть, как древнегреческий хор в авангардном театре, ими можно станцевать балет, или сыграть партию в какие-нибудь роковые шахматы, на них можно погадать или расставить над могилами и приносить к их босым ногам цветы, или пройти сквозь их строй, как сквозь нескончаемую сессию у безжалостного психотерапевта, но нет – разрозненные, они просто разгуливают по одному с нами городу. Иногда ты обнаруживаешь в такой кричащей майке и самого себя: NOT YOURS!

Марин вышла из кабинки, вернув ворох не понравившихся ей вещей девушке с мейк-апом звезды немого кино в сильно разодранных «бойфрендах» и длинном фартуке-тунике на голое тело. На обнажённой спине на месте лопаток были излишне детально вытатуированы крылья. С выбранной майкой Марин, недовольно взглянув на время, встала в следующую длинную очередь – теперь в кассы.

Но сразу же оказалась вовлечена в шоу, которое устроили четыре девушки на кассовых аппаратах, и заметила, что вместе со всеми вокруг уже улыбается и готова пританцовывать: четыре очень молодые, очень хорошенькие, в чёрных соломенных федорах, в чёрных джинсах, две – голорукие, две – в коротеньких пиджаках. У одной, с вытянутыми к вискам вверх веками, колье из пластмассовых голых пупсиков.

Под гремящие по всему магазину электронные ремиксы они, пританцовывая, очень ловко и споро сканируют покупаемые вещи, отсоединяют электронные клипсы и пробивают чеки, аккуратно укладывая покупки в яркие бумажные пакеты магазина. Им нравится компания друг друга, работают они быстро, толково, улаживают недоразумения молниеносно, очередь движется, любуясь ими.

Марин достаёт айфон и делает несколько снимков.

Расплатившись, она отыскивает глазами какой-то временно необитаемый закуток между тележкой с коробками и вешалом с одеждой, прячется туда и быстро меняет свою рубашку на новую чёрную майку с белым шрифтом «NOT YOURS». Утром на телефон ей пришло напоминание, что она собиралась посетить очередное безнадёжное мероприятие русской диаспоры в Париже: сбор бессмысленных подписей за освобождение очередных политзаключенных. Это у фонтана Невинных, здесь недалеко – почему бы и нет.

Глава 5

Он обожал женщин всегда, с кукольного детского мира двух своих старших сестёр, которым был единственным братом. Его глубоко умиляло само устройство этого мира, почти полностью и далее созданного и выстроенного из вещей и предметов, до поры до времени совсем необязательных в природе – в сущности, из баловства, из капризов, из фантазий и настроений, из месячных циклов и ароматов духов, конкуренции в несущественном, обморочного счастья от ерунды. Покрытый тончайшей, какой-то лишь женщинами выделяемой слюдой счастья, этот их мир в итоге становился в его восприятии отражением: огромным, как озеро, в которое можно войти и осторожно поплыть, раздвигая руками облака или верхушки сосен, или маленьким, как осколок зеркала или слеза, в которых тогда можно увидеть только себя, свой напряжённый проникающий глаз. Таким же был и разброс его предпочтений: между озером и слезой.

В двух давно расторгнутых браках он родил по двое детей, всех с готовностью содержал, беря заказов столько, сколько могли вместить сутки, где оставалось бы немножечко времени для сна – с новой женщиной в объятиях.

Бернар Висковски был известным художником-графиком, чьи изумительные, мастерские рисунки давно зажили своей отдельной от автора жизнью, но на свободном поводке отслеженных авторских прав. Сейчас этот вальяжный, неравномерно, по типу чёрно-серого муфлона, поседевший мэтр с ироничным большеносым лицом львиной развалочкой шёл по жизни, как человек, у которого вопросов к ней больше не имелось: он застал так много времён, смен правительств, мод и идолов, что уже знал со всей определенностью, даже без подушки безопасности агностицизма, что жизнь конечна раз и навсегда, а значит, каждая секунда каждую секунду становится прошлым и исчезает навеки вечные – совсем как люди.

Со стороны могло показаться – и, собственно, так и задумывалось: вот, ненасытный баловень судьбы благосклонно принимает сияющую улыбку фортуны, которая, словно прекрасная полуголая таитянка, приветствуя дорогого гостя, украшает его шею ожерельем, но не из цветов, а из успеха, крупных контрактов, поцелуев прелестных женщин, вкуса лучших вин и приглашений на самолёт всё новых и новых грядущих развлечений. И так оно и было – плюс кое-что ещё.

В годы Второй мировой войны отец Бернара Висковски привёз во Францию вдову с двумя детьми от первого брака. И хотя он так и не женился на ней, они обзавелись общим сыном. Никогда матерям-одиночкам не жилось легко, и цену деньгам мадам Висковски знала, поэтому её сын с малолетства выполнял мелкие поручения лично известных его матери людей.

Иной раз они мечтали, как в прежние времена сделали бы «кафе-мокрые ноги» и предлагали горячий кофе пешеходам прямо на тротуарах, или работали бы будильниками всей семьёй из четырёх человек: набрать десятка четыре-пять заказчиков, кого надо будить криком в окошко, – и удалось бы обзавестись собственным домом с садиком, а если бы у каждого из них было по пятьдесят сонь! Или: вот когда ты, Бернар, подрастёшь, – мог бы стать прекрасным «ангелом-хранителем»! В прежние времена парижские рестораны и ночные танцевальные клубы заботливо нанимали таких – сопровождать своих хмельных гостей. Трезвый спутник, не воришка и защита от нападения бандитов – в таком хранителе ночью нуждается едва ли не каждый! А давай сами предложим им такую услугу! Давай – расти скорее!

Но пока что Бернара стал пару раз в неделю брать с собой на ночную разгрузку рыбы сосед, и так пятнадцатилетний подросток застал последние денёчки Ле Аль.

Именно там, среди воспетых в истории ажурных железных навесов, заваленных снедью прилавков и вековых ржавых крюков для мясных туш, в отчаянии, что рыба всё время выскальзывает из рук, как ты её к себе ни прижимай, – именно там будущий Виски однажды понял, что к чему, в том числе и про себя самого.

В три-четыре часа утра грузчикам полагался бутерброд с сельдью и луком и стаканчик белого вина. Он сидел вместе со всеми, в разводах рыбьей слизи на рабочем халате, и с наслаждением пожирал вкуснейший бутерброд. Посреди подносов со льдом, пахнущих свежей рыбой, морем, солью, он озирался на соседние ряды и павильоны.

Везде местный народ сейчас подкреплялся, чтобы поддержать угасавшие силы перед утренней частью трудов. И в это же время на всегда бодрствующий рынок заруливали за порцией обжигающего лукового супа или дюжиной свежайших, только что прибывших устриц последние ночные гуляки – утолить голод перед тем, как отправиться спать по домам и гостиницам.

Эту картину Виски не забудет никогда: посреди рыбьих подносов и коровьих туш, чанов, полных крови, среди мешанины резких ароматов, шума и ора появляются мужчины едва ли не в смокингах и дамы в вечерних декольтированных платьях и, усевшись на что придётся в одном из обрамляющих рынок кафе, с аппетитом принимаются за еду – кто за улиток, кто за свиную ножку в сухарях.

Рисунок, сделанный им практически с натуры, висел в рамочке у него в студии и заслужил своё первое «неплохо» от коллег-грузчиков – из-за голой женской спины, конечно, но и анатомически точно препарированные на бумаге свисающие рядом коровьи рёбра тоже пришлись ценителям с Ле Аль по душе.

– Да, я буду среди них, – отчётливо сказал голос в голове пятнадцатилетнего Бернара, и словно бы отсчёт начался с этого решения: хочу смокинг и женщину в узком платье цвета ледяного шампанского, с голой спиной.

В следующий раз придя на ночную разгрузку, он забрал у нужного человека свой заказ, сделанный тем утром: толстые резиновые перчатки с металлическим скребком поперёк широкой ладони. Больше рыба у него из рук не выскальзывала, а под сухими полами рабочего халата теперь всегда был блокнотик для зарисовок. И не только на рынке – и в городе.

Всегда.

И как раз потому, что Висковски ценил и самые малые проявления счастья, женщины сами льнули к нему. Но и траченные жизнью мужчины – неважно, депрессивные интеллектуалы или обгоревшие на солнце фермеры, – распознав в нём великого ценителя земных блаженств, были не прочь приникнуть к этой огромной радости бытия, которой он был благодарным вместилищем, правильным, как хороший сухой подвал для вина, и которую, казалось, курил, словно одну из своих драгоценных сигар.

В 90-е годы, подвизаясь зарисовщиком моделей для одного журнала мод на показах, где были запрещены фотографии, почти сорокалетний Висковски был совершенно поражён зрелищем одновременно собранных в одном букете супермоделей.

Даже сейчас, когда они отжили свой век и модная индустрия во всю эксплуатирует востребованный образ странноватой сексуально озабоченной двоечницы с последней парты, – даже сейчас, оказавшись перед каким-нибудь залом, куда на кастинг подтягиваются с утра пораньше не накрашенные, не выспавшиеся, довольно мрачные профессиональные модели, по последней моде разнообразно изуродованные, любой человек замирает на месте от этого зрелища: из переулка в центре города как будто выходит вереница жирафов-альбиносов, золотисто-белых, узких, высокошеих, с проступающими косточками скул, с узлами гладких коленей неестественно длинных ног, с тоненькими ветками щиколоток, торчащими из идиотских копыт каких-нибудь раздолбанных угг или мальчишеских ботинок. Высокие, почти двухметровые, с длинными прозрачными гривками или с выбритыми машинкой бархатистыми вензелями на идеальных черепах, они медленно и грациозно в своём странном ритме больших животных существ, как галлюцинация, как рисунок дымом или пудрой, словно мираж проплывают мимо онемевших зрителей – чьи раззявленные рты только и виднеются из-за смартфонов с включёнными видеокамерами.

Висковски на мгновение был эстетически кастрирован при виде этой собранной в одном месте и времени исключительной женской красоты.

Придя домой, он закрылся в студии, развесил вокруг наброски этих лиц и тел, открутил от самого большого рулона огромный лист и со всей возможной тщательностью, вплоть до узнаваемости зданий, маниакально до утра рисовал Париж в районе Этуаль с высоты чуть ниже птичьего полёта: с центром в Триумфальной арке этот торт на двенадцать классических треугольных кусочков идеально разрезали проспекты и авеню.

Уже утром, смеясь от радости – ибо то, что он видел перед собой, было несомненной удачей, – он позвал своего приятеля Жюля, чтобы качественно разрезать нарисованный торт на двенадцать кусков Парижа и разложить их по тарелкам, которые ему ещё предстояло нарисовать.

Двенадцать графических листов нескромного размера составили импровизированный вернисаж к закрытию недели показов: на белых тарелках возвышались нарезанные произведения градостроительного искусства; именитая кондитерская, справедливо допустив, что имеет отношение к архитектору Андре Ленотру, спроектировавшему Елисейские поля – краешки нескольких кусочков торта! – угощала публику, шампанское тоже не заставило себя долго ждать, и наконец посвящённые красавицам картины встретились со своими хозяйками: Надя, Хелена, Наоми, Клаудиа, Амбер, Синди, Эль, Кристи, Линда, Татьяна, Кейт, а двенадцатый кусочек получила первая в новом браке новорождённая дочка Аглаэ. Её папаша был профессиональный шармёр.

Уже на вернисаже он подписал рисунки каждой владелице десерта. Довольные красавицы с удовольствием позировали у своих тарелок, водили тонкими пальцами ценой в десятки тысяч долларов по нарисованным улицам, отчего у автора стекленели глаза, а новая жена, проходя мимо с нарядной дочкой на руках, ухмыляясь, говорила: втяни слюни!

Фотографии с импровизированной выставки разлетелись по международным модным журналам и сайтам, и идея таким образом запатентовала сама себя: практически сразу несколько разработчиков и производителей домашнего и туристического скарба обратились к Висковски за правами на воспроизведение этих рисунков в открытках и календарях, на фарфоре и льне, шёлке и холсте, сумках и футболках, полотенцах и фартуках. Счастливчик раз и навсегда стал богатым человеком, получив, вслед за усечённой подписью на своих рисунках, короткое прозвище: теперь все звали его только и не иначе как Виски.

Дальше – больше: с просьбой прорисовки своего куска торта под благословенным именем «Лютеция» к нему обратился известнейший старинный парфюмерный дом. Рисунки с кондитерским кусочком своего собственного Парижа стали настолько популярны, что он не успевал отрисовывать всё новые и новые районы и кварталы города. Но когда к нему с заказом нарисовать свой особняк, вписанный в кружение османовских зданий шестнадцатого района, обратился представитель арабского шейха, Виски призадумался: а не дал ли он маху?

Реклама же заказала просто врисовать в эти улочки героинь Висковски, и в чёрно-белой ажурной каллиграфичности зданий и балконов Парижа на рисунках забегали анимированные алые беретики и поцелуи, чёрные чулки и чёрно-белые полоски широких юбок и узких лифов, – так появилась ставшая классической реклама авиакомпании.

С бывшими жёнами он дружил, детей баловал и давно жил один в своё удовольствие в маленьком домике на Сен-Жорж, частенько отправляясь после работы в студии в город – на всевозможные встречи, ужины, вечеринки и вернисажи, и никогда не возвращался в одиночестве.

В общем, этот город в присущей ему манере саркастично обожал Висковски, а Висковски обожал этот город: вдохновение на его улицах повсюду стерегло и ждало его – и даже сердилось на опоздания.

Его вдохновение сидело за столиками кафе, пило кофе или вино, вкусно вымакивало свежим багетом душистую подливу с тарелки – вполне возможно, что с его рисунком, – и с аппетитом обедало; вдохновение трещало на божественном языке в телефоны, курило, оставляя на фильтре отпечатки помады с белыми прожилками, похожие на лепестки мальвы; вдохновение бегало трусцой или валялось на травке в парках, примеряло платьица или очень открытые сандалии в магазинах; вдохновение ехало в автобусе, большой океанической белухой проницающем толщу узких улиц; его вдохновение целовалось в парках, в садах, в метро, в будке, где делают моментальную фотографию с четырёх ракурсов, под утро его вдохновение рисовало нетвёрдой рукой карандашом для глаз в туалете ночного клуба на Гранд-бульварах плачущую мордочку и приписывало «Париж – город любви!». И в каждом здании, под каждой крышей, в каждом окне, в каждом автомобиле и в каждом отеле любимого города его вдохновение либо любило кого-то в эту самую минуту, либо ждало любви, либо любовь оплакивало и зализывало раны.

Баловень судьбы, неутомимый ловелас и пьяница, Виски умудрился сохранить к своим шестидесяти годам здравый и острый ум. Любя едва ли не календарное количество женщин в год, он, конечно, мог бы совсем перестать понимать, о чём вообще всё это – все эти телодвижения, но даже когда не он управлял ночью, а ночь управляла им, и животные, почти бессловесные фрикции и многообещающие показательные прелюдии к ним не предполагали никаких отвлечений от самих себя, он получал непреходящее удовольствие в том числе интеллектуальное, эстетическое, в его собственном смысле даже религиозное, просто уже от того, что она устроена – вот так, таким вот порядком, таким вот именно образом, такие вот составляющие, сочленения и крепления придуманы и великолепно, восхитительно организованы в устройстве самки человека; превечно анатомически одинаковые и всегда совершенно различные в отдельно взятом женском теле, вот здесь они сходятся, а вот здесь наоборот: руки и ноги, бёдра и плечи, ключицы и лопатки, локти и колени, – божественные радиусы и хорды всех этих окружностей и сфер здесь раскидываются в шпагатные диаметры, а здесь спиралями закручиваются в потайные ходы самих себя, а здесь и сейчас вдруг только что раскрытый веер складывается в сжатую невидимую линию, – и в какой-то миг, на пике этого многосоставного слияния может показаться, что только он, Виски, и есть тот болт, что хоть как-то соединяет и удерживает вместе эти части прекрасного целого и что без его сцепления и резьбы они готовы и могут в любой момент распасться и улететь прочь, как обрывки рукописи невосстановимой или рисунка сновиденного.

Или бабочкой из коллекции – без его энтомологического шпиля.

Совсем как витрувианский человек Да Винчи: обнаженный мужчина, вписанный в круг, – но в картине мира по-Висковски пропорционирование было вторичным, а вот круг – женское начало, в котором, как в Мировом океане, вольготно плывёт раскинувший конечности чувак, – первичным.

Глава 6

Как зовут их на самом деле – совершенно неважно, тем более они постоянно врут: меняются именами или сочиняют совсем левые, по настроению или по ситуации. Например, одну зовут Фло, вторую Од, третью Уна и четвёртую Рошель: нумерация эта тоже сплошная условность, но благодаря ей видно, что всех вместе по инициалам можно звать FOUR – четверо, четыре, четвёрка. Они почти никогда не действуют по одиночке. Личное пространство имеется у каждой, но оно скрыто за такой густой завесой светомаскировки и подвергнуто таким шифровальным обработкам, что даже никто из них не очень-то в курсе, что там у остальных делается на приватной территории.

Четвёрка стала четвёркой не слишком давно. С детства дружили Рошель и Флоранс, геймерша Уна стала их первой в Париже соседкой по совместно снимаемой квартире (ещё с одной красавицей, которую нашедшая друг друга троица быстро выжила). Они вместе снимали жильё, вместе подрабатывали танцовщицами и бродили на не слишком серьёзные кастинги и показы – и вместе брались за адреналиновые поручения, за которые хорошо платили.

Очень хорошенькие, очень сексуальные, в своей самодостаточности и слаженности они производили впечатление крутых молодых женщин – на своих платных заданиях артистично преображались в тех, чью роль необходимо сыграть для дела. Четвёрка сотрудничала в том числе с частными детективами и легко организовывала фотосессии с «изменой» – мужчины велись на них без осечек. Смеяться, болтать, пить пиво из горлышка и водить с превышением скорости с каждой из них было сплошным удовольствием: драные шорты, закатанные до нежных венок в паху, короткие майки на голых татуированных телах, поджарые, не слишком перекачанные животики, глянцевые волосы бьются на ветру из открытого окна машины… Бедные «изменщики» чувствовали себя молодыми, как таблетку от стремительно стареющей жизни принимая такую подругу.

Инсценировки много времени не занимали.

– Ой, простите! – стройная девушка неловко задевала чей-то телефон, ноутбук, пивной бокал, строила соответствующие огорчению брови домиком, страшно извинялась – так, что уже пострадавшему приходилось утешать и успокаивать её:

– Как вас зовут?

Вариации:

– Фифи…

– Оливи!

– Урсула.

– Розина. А вас?..

Дальше всё обычно шло по накатанной колее: они даже соревновались между собой, у кого получится отстреляться с фотографиями романтических прогулок и/или поездок прямо в день знакомства, – такая получала почти половину от оплаты заказа, 35 %. Обычно же все поступавшие средства делились поровну. Но в обстоятельствах скоростного профессионализма за красоту разводки и артистическую убедительность трое скидывали по 5 % в пользу победительницы.

Иногда они кому-то что-то передавали, не вникая. Иногда надо было съездить в другой город, что-то привезти в Париж. Иногда – кого-то. Их спрашивали: можете? И девушки никогда сразу не отвечали, брали тайм-аут до следующего дня и наутро соглашались: не вопрос. Придумывать сценарии решений не-вопросов было для них удовольствием.

Когда некто поинтересовался, смогут ли они добыть папку с документами, которую из-за панического страха перед хакерами владелец хранил в сейфе в бумажном виде в своём офисе в мрачном индустриальном пригороде, девушки всю ночь сочиняли возможности подъехать к объекту, чьим официальным бизнесом была продажа подержанных автомобилей. И на следующий день они сказали «да».

Визит с ними (журналисткой и фотокорреспондентом газеты «Переферик» – «Для автолюбителей постоять в пробках») согласовал правая рука фигуранта, специалист по многим вопросам, включая связи с общественностью. Идея была такая: чтобы подготовиться к интервью с такой крупной фигурой, как месье N., мы придём пораньше, побродим по территории, поговорим со старыми сотрудниками… У вас же есть старые сотрудники, кто на фирме давно? Как-как, месье NNNNN? Скажите по буквам, пожалуйста… Пишу: N, N, N… N и N. Спасибо, записала: месье Nnnnn, верно? Ну спасибо вам огромное, вы очень любезны! Мы поговорим с ним, поспрашиваем, как изменилась автоторговля за последние 20 лет, посмотрим сами автомобили, поснимаем, и условия труда для служащих… О, да? Хорошая столовая? Ну чудесно! Просто чудесно! И через час-два будем готовы встретиться с самим месье N.! Идёт? Прекрасно! Большое спасибо! Что-что? Ах, да! Запишите, пожалуйста: Фелиция и Роза… Да-да, с камерой будет Роза! Мерси, месье! До встречи! До скорой встречи!

Они приехали в назначенное время, оставили арендованную машину на офисной парковке, охранник на входе оценивающе измерил взглядом длину ног в узких джинсах и весь экстерьер в целом: везёт же баранам вроде хозяина! Какие чики шикарные сами приезжают… По заставленному огромными деревянными ящиками фойе он проводил их к невидимому от входа лифту и предупредил:

– Вы с мадмуазель Бланш помедленнее говорите: все анекдоты про тупых секретарш списаны с неё.

Фелиция и Роза переглянулись и в молчании поднялись до последнего этажа бывшего завода. Когда двери распахнулись, они увидели ступни с ярким педикюром, закинутые на стол, и услышали медленный медоточивый голос, который может так звучать, когда трёп треплется уже довольно давно. Роза сделала несколько снимков, и звук фотоаппарата привлёк внимание мадмуазель Бланш:

– Всё-всё, я убежала, целую-целую! – Ступни приземлились прямо в лодочки на шпильках и секретарша месье N. поднялась из обернувшегося кресла к визитёрам. Ну что толку описывать секретаря при том фетише, который завистливый мир создал из красавиц, призванных стать помощью и отрадой для мужчины на руководящих должностях? Умножить эту вожделенную красоту на анекдотическую глупость, анонсированную охранником, – и перед мысленным взором соткётся она собственной персоной.

– Вы – наши журналистки! – с восторгом приветствовала двух молодых дам в джинсах девушка в кремовом офисном костюме. – Чем я могу быть полезна? Чем помочь? Кроме кофе, разумеется!

Она мелодично рассмеялась и пошла к кофе-машине.

– Месье N. сказал, вы знаете, где лежит чёрная папка с файлами и можете нам её дать, чтобы мы подготовились, – улыбнулась Фелиция.

– …к интервью, – добавила Роза.

– Конечно! – восхитилась мадмуазель Бланш. – Разумеется, я знаю, где эта чёрная папка с разноцветными файлами! Вот ваш кофе, – пропела она и поставила перед репортёршами орешки, крендельки и оливки. – Может быть, по бокалу белого вина?

Журналистки переглянулись и отказались с деланым усилием: все их мысли занимала чёрная папка с цветными, как они теперь знали, файлами, за которую им заплатят тридцать тысяч.

– Спасибо, может быть, после интервью с месье N., – с нажимом произнесла Фелиция.

– О, да! Да-да! – с энтузиазмом согласилась мадмуазель Бланш, присаживаясь. – Он, кстати, звонил и сообщил, что приедет раньше.

– На сколько раньше?

– Скоро. Минут через пятнадцать.

Гостьи подпрыгнули:

– Но мы же не успеем подготовиться к интервью!

– Да! И поснимать столовую!

– О, смотрите-ка, он уже здесь! – обрадованно наклонилась к окну секретарь. Вдруг лицо её озабоченно нахмурилось. – Простите, у меня виброзвонок.

– Дайте нам папку! – взвыли репортерши.

– Минуточку, – ручка с самым модным в этом сезоне маникюром предупреждающе поднялась. – Я должна ответить.

Она поднесла к уху мобильный, пролепетала приветствие и замолчала. На побледневшем лице ярче заалела помада. Хрустальные слёзы сначала увеличили и без того огромные глаза и затем скатились по идеальному лицу.

– У меня только что скончался отец, – едва выговорила она.

Стало окончательно ясно, что папки им не видать, а вид у месье N. был очень сердитым. Журналистки одновременно догадались, что страдающий подозрительностью месье навёл справки в редакции «их» газеты и теперь спешил познакомиться с самозванками. Обе рванули к запасному выходу: последнее, что Роза увидела перед тем, как за ними захлопнулась дверь, была свирепая рожа босса, отмахнувшегося от униженной мольбы секретарши.

Они побежали.

Они бежали так, как убегали ещё в детстве: ты летишь пролёт за пролётом крутой лестницы вниз, кажется, что ноги ещё на верхней площадке, а ты уже весь на нижней, а потом сразу наоборот! Главное в погоне не прислушиваться к топоту за спиной: надо лететь вперёд и не рефлексировать. И они летели.

Вышибив дверь четырьмя руками, девушки оказались перед огромным пустым пространством. Выложенный бетонными плитами задний двор бывшего завода был огорожен бетонным же забором. Идеальная плоскость двора оказалась забита совсем даже не автомобилями, а… а… А-а-а!..

Ужасно! Ужасно, когда хохот накрывает тебя во время погони, причём когда беглец – ты сам! И времени на хохот у тебя нет! Впереди ещё двухметровый скользкий забор, и до забора, типа, стадион перебежать! Но они просто едва не рыдали от смеха, ноги подламывались, как макаронины, их пробило на хохот совершенно безжалостно, они загибались: весь этот стадион-двор был аккуратнейшим образом выложен газетными листами (причём их газеты, ха-ха-ха-ха-ха-ха-а-а-а!) и на этих плотно и ровненько пригнанных друг к другу – кроме тропинок на ширину мужского ботинка – листах были разложены грибы.

Грибы!

Грибы!!!

Цепляясь друг за друга – от смеха не держали ноги, – они побежали к забору. Парни месье N. тоже уже бежали к нему, но им мешало трепетное отношение к разложенным грибам: неизвестно же, может быть, за растоптанный гриб грозило увольнение? Наказание? Штраф? Но они явно пытались двигаться, перескакивая с дорожки на дорожку между газетами.

Благодаря руферским полазам в отрочестве, девицы легко взлетели на забор и, спрыгнув, понеслись к машине, где их ждала Уна.

– Ну?! – кричала та уже издалека.

Они махнули руками за спины – мол, глянь! С забора сыпались месье N. и его персональные деревянные солдаты.

– Бля! – Уна газанула и подъехала им навстречу. – Но тогда эти суки уже перекрыли выезд на трассу, это понятно?

– Да!

– Что делать будем?

– Только если через овраг? – с большим сомнением произнесла Роза.

Овраг расстилался перед ними приблизительно Тихим океаном, только без воды. Откуда здесь была эта природная ископаемая впадина в земле, с рекой и рощей на дне? Едва дыша, беглянки оглянулись: уже с обеих сторон к ним приближались вооружённые люди, явно негостеприимно настроенные.

– Погнали! – Фелиция кивнула, и Уна, подав задом и развернув машину носом к обрыву, тихонько ступила колёсами на грунтовую дорогу в осыпях.

Обливаясь потом от напряжения, несколько раз попрощавшись с жизнью, через нескончаемые пять минут спуска они встали на плоскость дна. Отшвырнув дверцы, девушки вывалились наружу. Крошечные фигурки их преследователей зависли где-то очень далеко вверху.

Они упали на траву и предались кайфу: есть ли больший кайф, чем уйти от погони? А от погони с перестрелкой? То-то и оно…

Да, тридцать тысяч они потеряли, но зато сохранили ресурс в виде самих себя, а деньги – голуби: как улетели, так и прилетят.

Повалявшись и отдышавшись, они поднялись. Дискуссия: сможет ли Уна поднять машину по склону вверх, долго не продлилась, – выяснилось, что мотор сдох.

– Сорри, вверх придётся на своих двоих, – Уна пожала ручку машине.

– Хочу от жизни только душ – воняю, как козёл, – пожаловалась Ро.

– Не ной, только бы дойти уже наверх, – подбодрила её Фло.

Через тридцать пять минут, едва живые, мокрые, через силу дышащие, они выбрались из марианской впадины оврага на поверхность. В первом же попавшемся кафе рухнули за столик на улице и дышали, как собаки, с открытыми ртами. За спинами хлопнула дверца, официант шёл принять заказ…

Но вместо официанта, загородив солнце, перед ними встала мадмуазель Бланш:

– Ну что? Рады, не передать словами как?

Уна вскочила, но ручка с многочасовым маникюром повелительно упёрлась в воздух прямо перед ней:

– Спокойно, не нервничаем.

– Как вы нас нашли? – спросила Ро.

– А что тут сложного-то? – ухмыльнулась мадмуазель Бланш. – Сверху посмотрела: поковыляли голубушки. Так за вами и пришла. Просто поверху.

– Одна? – Фло смотрела из-под ладони, козырьком приложенной к глазам. – Зачем?

Та закурила и наклонилась прямо к её лицу:

– Знаешь, сколько я ждала, чтобы сдать N. за самую низкую цену из возможных?

Уна и Ро подняли брови. Мадмуазель Бланш распрямила осиный стан и одним движением задрала кремовый верх офисного костюма: к беленькому животику, засунутая за пояс узкой бежевой юбки, подпирая снизу не нуждающийся в этом бюст в кружевах, торчала чёрная папка! И файлы в ней действительно были разноцветными!

– Просто Лара Крофт – расхитительница грибниц, – одобрила Уна.

– Так, оплатите мне мой кофе! Какой тут самый дешёвый? Маленький эспрессо мне! Быстро!

Рошель и Флоранс переглянулись: эти двое давно разговаривали без слов.

– Ты вообще кто? – спросили они секретаршу.

– Я – Одиль, – сказала четвёртая в – отныне – четвёрке.

В автобусе: две, явно с полотен Гойи сползшие, герцогини Альбы – странные, птицеобразные, сухие, крошечные, с огненными чёрными глазами, визуально очень привлекательные, одной 70, второй 90 лет, похожие между собою безумно мать и дочь. Дочь ненавязчиво ухаживает за готовой рассыпаться в прах матерью.

Она – дочь – умноглазая, потерявшая волосы, будь она монахом, чётко по линии тонзуры, оставшиеся выкрашены в чёрный цвет и собраны в низкий пучок. Сидят дамы напротив друг друга, одеты не в герцогские кринолины, но в герцогские цвета: насыщенные приглушённые болотный, лиловый, глубокий чёрный, вдруг – золотистый плащ и алый шарф, которым дочь укрывает озябшую мать.

Выходят: автобус долго ждёт – крошечная ножка в дорогой туфельке никак не коснётся тротуара, дочь удерживает хрупкий локоть уже оттуда, снизу. Наблюдая это невозмутимое спокойное терпение и заботу, я вдруг думаю вот о чём: а был бы это один человек! Просто женщина из своих 70 могла бы подать руку помощи себе 90-летней…

И волнующие возможности застят мне взор: вот, например, я 30-летняя и во всех смыслах процветающая, наклоняюсь над безутешными слезами себя-подростка или утишаю страх перед наказанием себя-семилетней, когда преступление казалось таким ужасным и непростительным, что на полдня я стала заикой.

Или я-сегодняшняя укрываю себя 20-летнюю, в хлам пьяную, с чёрными потёками под глазами, и говорю, подтыкая одеяло: спи! – через несколько лет ты будешь с ужасом отнекиваться, что в твоей жизни промелькнул этот мудофлейтор.

Или я через 10 лет говорю себе-сегодняшней: не бойся! всё персонально страшное, положенное по жизненному сюжету, уже вроде осуществилось в твоей жизни – можно пока просто порадоваться немного… Не лишай себя радости, не тоскуй впрок.

Или ко мне в купе в поезд Москва – Париж вхожу десятилетняя книжная, толстая и одинокая я и, страстно обнимая таксу, трогая короткие лапы и длинные уши, с восторгом и неясным упрёком говорю себе-будущей:

– Видишь? Что-то сбывается всё же – у тебя и собака есть! И поезд не только к бабушкам. И ты красивая. И не умерла прямо в детстве… И ты не одинока – у тебя доченька есть даже.

И я бы тогда могла обнять себя ту, откинуть вечную в руках книжку и себе той сказать:

– Да! Да. Что-то всё же сбывается. Муки не прекращаются совсем, но сменяют одна другую, и радости так же. Скучно не будет… Хватит тебе читать – беги играть. Учись играть с другими детьми. И не трать время на злых подруг – и можно быть глупой!..

Господи, да если бы каждый человек мог прийти себе на помощь из своего будущего уже опыта! Как бы утешительно он мог бы по-настоящему помочь: никто не знает нас так хорошо, как знаем себя мы сами. Ведь иногда, чтобы утешить, некоторым достаточно лишь понимающе ухмыльнуться.

Глава 7

Всообщениях от Ловца Дада обнаружил оценку за выполненное задание: «лайк». Эта немногословность настолько возмутила его, что он, схватив ноут, завалился в постель почти на сутки, пытаясь нагуглить следы своего уничтожающего переписку собеседника. Набрав просто ник, он получил 66 600 000 ссылок. Было понятно, что надо как-то отфильтровать поиск.

Дада вбил в строку: Ловец хочу умереть, на мониторе появился старый список с синими буквами – следом его первого клика, вызвавшего все последующие события. Он убрал «умереть» и вбил: убивать.

На запрос «Ловец хочу убивать» выпало 345 тысяч ссылок и первые страницы были посвящены «Ловцу во ржи». Дада прошёл по одной из них на текст романа, выложенный онлайн, и завис до вечера: прежде он не читал эту книгу. Которая оказалась превосходной! – так мама говорила только о вине: превосходное, слово было вообще не из его лексикона, но об этой книге, если бы его спросил кто-то, он мог отозваться только так.

Дада вспомнил шутку Ловца в их первый диалог: «Почему Ловец?» – «Потому что ловлю неразумных детишек», – тогда непонятно пошутил тот. Сейчас Дада призадумался, откинувшись на спину и глядя в темнеющее за окном небо. В доме напротив кто-то разжёг камин, и над крышей рассеивалась струйка белого дыма.

Он снова перевернулся на живот и набрал в поиске: форумы и сайты для вербовки террористов.

И весь этот «Диджитал Джихад» на несколько часов поглотил его.

…С квадратной головой, совершенно опустошённый, он выбрался на улицу, чтобы перекусить, и вернулся домой с багетом и коробкой китайской еды. Нажав на «энтер», он обнаружил на мониторе полную цепочку своего поиска по теме: в аккуратный список на чёрном фоне были сведены и помечены временем посещения все сайты и форумы за этот день. Стало не по себе.

Дада, забыв о еде, снова вернулся к поиску, но на белом поле, кроме строки для ввода запроса, внезапно появился и принялся расти анимированный Троллфэйс – и постепенно занял собой весь экран. Когда огромная зубастая пасть во весь экран с грохотом взорвалась, Дада отпрянул.

К компьютеру он больше прикоснуться не посмел.

Теперь, в надежде, что она тоже придёт, Дада ходил завтракать, обедать и ужинать в то кафе недалеко от дома, где они случайно познакомились и так отлично выпили. Денег у него не было, поэтому, растягивая время, он брал кофе, а вечером – пиво и сидел, крутя головой. Когда он ждал её за «их» столиком, как-то верилось, что с минуты на минуту она появится со стороны бульвара Батиньоль и он сможет купить у неё сигаретку.

Но дни шли, Марин не приходила, Ловец пресекал любые попытки Дада что бы то ни было разузнать о нём: каждый раз его ждал отчёт со всеми пунктами его сетевых посещений. Однажды, в ярости от этого тотального контроля, он зашёл на самый большой сайт, где тусовались хентайщики со всего мира, и оформил запрос на мультипликационную порнографию как «юный служащий имеет босса». Поиск начался, но на мониторе появился глумливо кивающий Троллфэйс, и Дада с ужасом понял, что Ловец пасёт его в режиме «онлайн» практически постоянно. После этого он приуныл окончательно и попыток вычислить Ловца больше не предпринимал.

«На твоё имя отправлена посылка. Её надо забрать на почте и отвезти в “Шарль-де-Голль”. Не вскрывать!»

С первого задания прошло дней десять… Всего! Что за план придумал его виртуальный преследователь? Наверное, пора идти в полицию? Что меня ждёт?

Дада стоял в очереди к окошку на получение посылки и чувствовал, как грохочет и вздрагивает сердце. Он понимал, что попал в какую-то жуткую историю и что выбраться из неё, например, просто сменой адреса не удастся.

Вот что в этой вот посылке? Не навредит ли он людям, стоящим сейчас с ним здесь в очереди на почте? Этой даме со старой таксой? Кудрявой матери двоих шумных детей? Гламурному высоченному парню с такой чёрной кожей, что в ней, как в крыле лимузина, отразилось большое, во всю щёку, окно почты.

Он протянул квитанцию и стал ждать. Наконец служащий вручил ему прямоугольник, словно внутри была книжка, но потяжелее, на обратной адресу стороне прилеплена круглая чёрная наклейка с жёлтым крестом – это что-то значит?.. Выходя на солнечную улицу, Дада беспомощно оглянулся на зал: старая такса с морщинками на лбу озадаченно смотрела ему вслед. Он положил посылку в сумку через грудь и, сунув руки в карманы, пошёл куда глаза глядят.

Вариантов было всего два: отвезти пакет в «Де-Голль» и заявить Ловцу, что больше он не будет выполнять его задания – хоть убейте! И второй – пойти в полицию, отдать им пакет и рассказать о своем виртуальном мучителе.

А вдруг я войду в полицейское отделение, и сработает детонатор?..

А вдруг он сработает в аэропорту…

А вдруг я открою пакет прямо сейчас?!

Он огляделся: в свои права вступало тепло, и Париж, как огромный сад с людьми вместо пчёл, гудел их голосами; человеческие пчёлы собирали нектар лета в солнечных пятнах на тротуарах и стенах домов, в прыгающих тенях листьев на цветных столиках кафе, жмурились на лавочках и в раскрытых окнах автомобилей. Нестерпимо захотелось на природу, и Дада вильнул в распахнутые, как нарядная обложка в детскую книжку, ворота парка Монсо.

Был субботний полдень, и множество детей в сопровождении родителей – и даже целых семей – важно предавались развлечениям: к карусели тянулась нарядная очередь, на крепко пахнущих пони, караваном вышагивавших по центральной широкой аллее, восседали всадники и всадницы в маленьких защитных шлемах, носились за мячиками собаки, папы играли с дочками в волейбол и в резиночку, с сыновьями – в бадминтон и футбол. Повсюду на газонах сидели и валялись на свежей, отчаянно зелёной молодой травке, поодиночке и компаниями, неисчислимые посетители.

Французы предавались любимому времяпрепровождению: создавали из общедоступных ингредиентов совершенно исключительное произведение собственного дизайна. В данном случае – стол для пикника. На траве расстилали скатерти, свои места занимали салфетки и приборы, тарелки и миски с салатами, блюда с закусками и бутылки с водой и вином.

Не говоря уже о том, что полагающийся соломенный чемодан был ещё прабабушкин, скатерть с бледными цветами полинявшего рисунка – бабушкина, а разноцветные толстенькие бокалы – мамины, все они неизвестным науке способом так же продолжали присутствовать на каждом семейном пикнике – и со своими спутниками, не забудьте, со своими возлюбленными! Всякая новая хозяйка привносила в завтрак на траве приметы выпавшего уже ей времени: и если сейчас молодая сексуальная мама в пышной юбке с бантом на спине, выгодно подчеркивающем её талию, раскладывает сыры на большой крутящейся доске, чтобы удобно было дотянуться до любого из королей застолья, можно быть совершенно уверенным, что её пока единственная трёхлетняя – и уже навсегда старшая – дочка, когда и ей придёт время завязывать бантик на тонкой талии, будет вынимать из чемодана для пикников и эту, уже потемневшую от времени, сырную доску с крутящимся полотном – оставшуюся от мамы.

Дада валялся на траве в тенёчке и из-под прикрытых век разглядывал раскинувшиеся вокруг пикники с многочисленными участниками. Мимо процокали копыта лошадей: верховые полицейские объезжали переполненный парк, и рядом с пони их лошади на асфальтированной дорожке тоже выглядели как родители. Все эти картины были исполнены такого мира, что он снова почувствовал, как не может сглотнуть слюну – спазм перехватывал горло.

Плоская сумка у него под головой словно бы пульсировала опасностью, от чёрной наклейки с жёлтым крестом исходили волны тревоги. Излучение угрозы распространялось прямо из неё при его посредничестве на всю жарко-дремотную плавность окружающего бытия, под зажмуренными от солнца и удерживаемых слёз веками приняв образ алой паутины, штрихами которой всё связано со всем. Однажды ещё в школе он вместе с классом оказался в музее Орсэ и краем глаза приметил одну картину, к которой потом вернулся специально и просидел перед ней неизвестно сколько.

На той картине высотой в средний человеческий рост – что позволяло и зрителю войти в неё – художник изобразил семейство, отдыхающее, вероятно, после обеда в саду при доме. Человеческие фигуры почти все карикатурные, а вот дом написан вполне серьёзно и обстоятельно: в нём два этажа, жёлтая штукатурка – прекрасный фон для цветущих кустов роз или рододендронов, да и оливы безупречно гармонируют с ним. Скорее всего, это юг Франции… Белые ставни, высокие дверные проёмы – этот дом, наверное, уже достался в наследство кому-то из пары бабушки и дедушки: здесь, на картине, они – центральные персонажи.

Не дурак поесть и выпить, дедушка сидит в правом углу полотна, положив меж толстых круглых ног крутое пузо, и набивает трубочку табаком. На нём тесные брюки, жилет с не застегивающимися пуговками и белая рубаха с уравновешивающими тесноту остального наряда роскошными рукавами. Шляпа, старая, соломенная, потерявшая форму и потому любимая, скорее всего, всегда валяется под рукой, где-то перед дверью в сад.

Его почтенная супруга, всецело разделяющая хотя бы один интерес мужа – к еде! – восседает прямо по центру. Её поднятое к стоящей рядом девочке глупое круглое лицо над толстой грудью озарено любовью к внучке. Руки топорщатся в стороны, никак их к валикам грудей не прижать, вдоль тела не опустить, и, если бы можно было представить себе толсторукого пингвина или моржа на южном солнце и в платье с вензелями, таков он бы и был. Всё в этой паре гротескно, презираемо художником: и избыток плоти, и недостаток ума.

Словно бы разглядывая своё и своей уже супруги будущее, на старика задумчиво смотрит полуразвалившийся на плетёной садовой скамеечке пока ещё стройный молодой мужчина – возможно, сын этой пары. А может быть, зять, и тогда их дочь – эта дама, играющая с котёнком слева от гранд-мер? Нет, вряд ли: в семье, где такое количество маленьких детей, их мать никогда не найдёт времени кокетливо поиграть с котёнком. Это, скорее всего, ещё одна дочь стариков, которую никак не выдадут замуж. Наверное, под видом игры с котёнком она играет с мужем сестры, которая либо в окошке на втором этаже, либо затаскивает в дом ещё одного ребёнка, девочку в пышном белом платьице – поперхнулась? Порезалась? Описалась?

Наказана!

Статичные фигуры взрослых на первом плане перемежаются детьми: девочка-подросток тянется к сестре с поцелуем или утешением, мальчик на скамейке с отцом, девочка беседует с бабушкой, наказанная в доме; и на траве, с собственным пикником одинокий малыш, с которым Дада ассоциировал себя.

Разглядывая эту огромную ироничную картину, зритель в лице Дада почувствовал совсем не то, о чём писал художник. Глупые? – Да! Скучные? – Да! Толстые? – Да! Смешные? – Тысячи раз да! И всё же они были семьей, с домом, садом, спальнями для девочек и для мальчиков… С собаками! И кошка с котятами есть… Гранд-мер и гранд-пер сохранили этот чудесный дом, не пропили и не потеряли, и следили за чудесным ухоженным садиком вокруг, и наверняка у такой бабушки получаются одни из лучших в округе равиоли Дофине! А если уж она возьмется осваивать, кроме своих выдающихся, воздушных, как взбитые сливки, гратенов или пирогов с грецкими орехами, новое какое блюдо – да вот хоть артишоки в костном мозге даже или на спор фаршированное свиное копыто! – будьте уверены: блюдо выйдет не хуже, а иной раз и лучше оригинального исполнения!

Бабушка умела и любила уметь готовить. Даже деда она обучила простейшему и вкуснейшему блюду, которое, к восторгу своих собутыльников, он легко собирал на костерке в лесу, если приятели решали поохотиться. Всё очень просто, но ты всегда будешь сыт, а значит, никогда не пьян. Понял? Не кричи. Я положу тебе в корзинку для пикника всё уже порезанное: ломти хлеба, копчёную грудинку, порезанный чернослив, единственное, что будет нужно порезать самому – реблошон, кусков сыра надо по количеству бутербродов. Понял? Не кричи. Разогреваешь на огне сковородку, поджариваешь кусочки грудинки. На каждый ломоть хлеба кладёшь по куску сыра, грудинку и кусочки чернослива. Дальше надо подержать бутерброды на огне, пока сыр не расплавится. Есть горячими! Понял? Не кричи.

Дедушкины охотничьи савойские бутерброды отлично шли с вином и пользовались популярностью, и он часто делал их с детьми дома, в саду, где это лакомство уплетали так же замечательно.

Бабушка же с малых лет передавала секреты своего мастерства внучкам, и блюдом-посвящением в гастрономы четырёхлетней девочки становился весёлый и красивый десерт «груша в красном вине», приготовление которого в полной мере могло явить волшебство кулинарных священнодействий.

Те из внучек, кто уже прошёл обряд инициации, ревниво наблюдали процесс чуть в сторонке, а те, кто ещё только ждал своей очереди вырасти до необходимых четырёх лет и приготовить свою первую красную сладкую ароматную грушу, крохи трёх и даже двух с половиной лет, завороженно следили за действиями счастливицы, которая вместе с гранд-мер колдовала за настоящим, а не кукольным столом, поставленная на стул с соломенным сиденьем, и готовила из настоящих продуктов, а не из цветочных лепестков, камешков и воды – и в настоящих кастрюльках!

– Когда готовишь – никогда никуда не торопись, – начинала бабушка, повязывая фартуки себе и своему поварёнку. – Надень чистенький постиранный фартук, обведи взглядом свою кухню: всё у тебя здесь так удобно устроено! Всё и под рукой, и красиво!

Девочка словно впервые обводила глазами кухню – и зрители тоже – и видела удобные столы вдоль стен, множество банок и коробок с бабушкиной палитрой красок и оттенков для еды, видела сияющие кастрюли и сковородки, вычищенную плиту, буфет с джемами и медами, оливками и маслинами, видела цветы в горшках на внешних каменных подоконниках, и дальше взгляд мог лететь широко и далеко в долину, расстилающуюся до самого горизонта и тоже похожую на скатерть, сервированную домиками, разноцветными салфетками полей, букетами садов, шёлковой дорожкой реки и шпилями соборов, которые, как старинные, серебряные с хрусталём, приборы для масла и уксуса, возвышались надо всем остальным.

– Вот. Скажи себе: что бы где ни было, а я не буду торопиться и получу удовольствие!

И бабушка с внучкой приступали: из корзины по числу взрослых едоков выбирали подходящие груши – плюс одна, придирчиво сравнивали, чтобы ровненькие, в один размер. Груши должны быть не совсем зелёными, но ещё твёрдыми, немного недозревшими, а ни в коем случае не теми тающими кусками фруктового мёда, которыми они могут стать, если дать им дозреть, и от которых тогда теряют головы пчёлы и молодые женщины, хохочущие и не вытирающие сладкий сок, что течёт по их смеющимся ртам и задранным вверх подбородкам.

Потом в кастрюльку надо вылить бутылку красного вина и поставить на медленный-медленный огонь: в вино мы с тобой положим вкус наших груш. Вот, давай мне апельсин. Бабушка брала протянутый апельсин и объясняла: каждая хозяйка готовит по своему всё. И груши тоже! Кто режет апельсинчик на дольки и так дольки с кожурой и опускает в вино, кто-то, как, например, твоя бабушка, очищает корочки и кладет в вино только их, а сок выжимает в уже почти готовый сироп. – Бабушкины руки ловко раздевали апельсин, – два надреза крест-накрест на оранжевой кожуре с красными бочками, и вот уже голенький апельсин ждёт на блюдце чуть в стороне. А кожура белыми с изнанки лодочками плавает по Красному морю.

Дальше бабушка гремела жестяными банками для специй – квадратными, с плотно пригнанными крышками, чтобы ни один выдох драгоценных экзотических, издалека припутешествовавших к ним в деревню пряностей не тратился зря.

Эти жестяные банки были такими древними, доставшимися ей самой ещё от её бабушки, что ни рисунков, ни надписей было уже не разобрать, только на одной банке сохранился жёлтый глаз чёрного чертёнка. Бабушка знала их как-то по наитию, но, если уж и сама сомневалась, она либо ожесточенно громыхала содержимым внутри у самого уха, либо уж чуть-чуть приоткрывала щёлочку между крышкой и глубиной жестянки и совала туда нос. Так на свет появлялись и сначала ложились на мраморную столешницу палочка корицы, стручок ванили, несколько гвоздиков гвоздики, несколько горошин чёрного перца.

– Ох, мать моя-покойница перчила груши! – каждый раз с восторгом восклицала бабушка. – Рот так и обжигало. Хорошо, если не расчихаешься. – И пока девочки с ужасом переглядывались на слово «покойница» – как это покойница перчила? Вылезала из-под пухлого мраморного ангела на старом кладбище из своей могилки и специально приходила приготовить груши со специями? – бабушка тоже переносилась куда-то вдаль, дальше долины в окне, и на несколько секунд её круглые глаза останавливались, будто бы она видела то, чего больше никто другой в кухне не видел. – А моя бабушка ещё отламывала самый кончик сухого лаврового листа и тоже добавляла его в вино. Ну а что: пикантно было… – с сомнением говорила она. И постановляла: – Главное – прадедушке нравилось!

Опустив тщательно отмерянные специи в медленно нагревавшееся вино – детская растопыренная ручка от этой великой ответственности замирала над кастрюлей, – кулинары переходили к следующему этапу готовки. Бабушка, ясное дело, своим острым, как сабля, ножом, сама чистила груши, но подробно объясняла каждое действие:

– Начинай от хвостика к попке, тогда получится оставить такую маленькую фесочку на голове. – Дитя с восторгом видело – и правда! Турецкая феска на голове груши, с хвостиком! Скоро на доске лежали раздетые белые груши, крупинки, как кожа, шапочки над голыми тельцами. Бабушка сосредоточенно принимала решение, мёд или сахар в этот раз добавить в вино: сахар! Вино какое-то не слишком плотное попалось, и цвета будет недостаточно. А значит, для цвета мы добавим… Ну, потом, потом.

Высыпав в горячее вино пару столовых ложек сахара и поручив внучке другой ложкой на длиннющей ручке хорошенько размешивать его, задумчиво склонившись над кастрюлей, как полководец над картой сражения, бабушка прицеливалась, как разложить груши. Счастливый участник обряда посвящения в этот момент, стоя на стуле и мешая уже и не сироп, а сам аромат вина со специями и апельсиновыми корочками, с пылавшими от счастья глазами и от возбуждения – щеками, едва удерживался, чтобы не оглянуться и не посмотреть победительно с высоты этого волшебного мгновения на завистников – особенно старших! – тоже втягивавших носами заволакивавший кухню изумительный аромат. Но бабушка зорко следила за этим: только радость! Только любовь! Когда готовишь еду и когда её ешь, надо чувствовать лишь доброе и никогда не ссориться – всем известно, что для хорошего пищеварения это самые главные условия: продукты воспринимают не только все чувства повара, но даже его мысли. А поэтому изволь готовить только с хорошими, добрыми мыслями. Поняла? А лучше всего – пой.

Пристыжённый поварёнок кивал, и бабушка, чтобы подбодрить его, протягивала за хвостик первую грушку:

– Сажай.

– Как сажать?

– На попку. Сначала они у нас посидят по шейку в вине.

Дитя под всевидящим оком бабушки опускало груши в кастрюлю, рассаживая их в кружок на дно. Именно в этот момент бабушка выжимала из заждавшегося апельсина сок и вливала его в сироп. Новый всплеск новых запахов вмешивался в краски уже яркого сиропа: апельсинового сока и прозрачного свежего – груши.

И вот наступал самый волнующий миг: беленькие голые груши, сидящие по пояс в красном вине, начинали изнутри пропитываться им, и цвет поднимался, заливал их белые тельца, как загар, или краска стыда, или непонятного желания. Они волшебно розовели, но, на вкус бабушки, недостаточно, и она, поскрипев дверцами буфета, вытаскивала на свет божий бутылку кассиса, черносмородинного ликёра, и щедро плескала его прямо в кастрюльку.

– Для цвета лучше не бывает, – победительно объясняла она и обращалась к грушам: – Ну вот: теперь ложитесь, – вынимала из вцепившихся пальчиков ложку на длинной ручке, осторожно укладывая плоды из сидячего положения на бочок, сначала на один, потом на другой. Как по волшебству, теперь груши равномерно пропитывались тёмным бордовым цветом и примерно через полчаса становились почти как громадные, со свёклу, чёрные рубины, огранённые точно по тем местам, где прошёлся нож-сабля бабушки.

Бабушка, убедившись, что груши готовы, доверяла помощнице вынуть их на блюдо, которое сама держала удобно рядом, и давала сиропу время «ещё увариться». Посвящённый спрыгивал на негнущихся ногах на пол, девочки бежали искать и звать мальчиков, а бабушка брала за хвостик ту самую «плюс одну» грушу и медленно, очень аккуратно, нарезала её на дольки – по одной для каждого из детей и для себя.

Вечер, в саду ветер – в долину идёт гроза. Узкие листья оливковых деревьев мечутся серебристыми волнами. Прямо у двери из кухни в сад собрались все участницы посвящения и их братья. Бабушка всем своим огромным толстым телом возвышается над ними на фоне тревожно несущихся сквозь сумерки облаков. В платье в пол и повязанном белом фартуке она похожа на священника, когда с блюдечка раскладывает в распахнутые к ней снизу детские рты тоненькие дольки груши в красном вине – как облатки. Больше им нельзя, это взрослый десерт, но как приобщение к великому богу простых радостей – конечно, можно! И все они – и сёстры, и противный брат, вечно деревенеющий рядом с папочкой, и брат-отшельник – каждый из семерых детей по-своему запомнит и этот вечер, и эту плюс-одну грушу в красном вине, и бабушку, великую, с бегущими вокруг её головы грозовыми облаками, ароматную пьянящую сладость бабушкиного причастия и главную из её длинного списка заповедей: «Никогда не ссориться во время еды!»

…Дада вздрогнул и резко сел. Компании вокруг собирали скатерти и опустевшие бутылки, тихо переговариваясь. В неслышно опустившихся на город тёплых сумерках всё было словно замедленно, расплывчато, нерезко. Странный этот эффект сфумато изменил мир вокруг: в вечереющей природе клубятся тёмные пятна деревьев, яркие пятнышки нарядных детей гирляндами тянутся к выходу, сплошным круглым тортом со светящимися верхом и низом вращается карусель… Что со мной? Может быть, в пакете какой-то порошок? Он с силой потёр ладонями лицо, глаза, взлох матил вихры. Ладно, хорошо: я поеду в аэропорт и сдамся полиции там.

Дада достал телефон: чёрт, батарейка садится! Но проверить сообщения хватит.

> 18:00 I стойка напротив табло прилётов. Вручить M-м Кастельбажак. Сразу покинуть здание.

Даниэль Жером Адам Симон (год рождения 1990, Париж, Франция; мать: Надин Симон; образование: бакалавр, факультет социологии Париж-8; принимал участие в антиправительственных демонстрациях, митингах и шествиях, активист студенческих выступлений против «Закона об образовании» (Париж, 2009); участник лагеря «Оккупируй Уоллстрит» (США, 2011); активный пользователь сети интернет, в последнее время посещает сайты интернет-халифата, после смерти матери год назад живёт один), Дада шагает в распахнувшиеся перед ним стеклянные двери зала прилётов аэропорта «Шарль-де-Голль», терминал 2F.

Зрительное марево прошло, и теперь, наоборот, он видит окружающее его пространство изумительно чётко, контрастно, ярко и словно бы с высоты – так широк охват его острого, всё замечающего зрения. Как будто все девять терминалов, все входы и выходы оказались в его поле! В школе у него была тетрадь по физике, с картинкой Эшера «Относительность» на обложке, – вот сейчас Дада видел аэропорт и свои перемещения по нему приблизительно так же, как одновременно видел всех человечков на всех лестницах на том рисунке.

Этот взгляд как бы со стороны, позволяющий ему видеть и себя тоже, делает происходящее похожим на компьютерную игру: следим за человечком. На мониторе он замечает через пару сотен метров впереди табло прилётов – зашёл с неправильной, самой дальней от него стороны, и значит, ему придётся пройти практически через весь зал. Худой, в мешковатых джинсах и майке с длинными рукавами, с дорогой сумкой через грудь – у неё такой длинный ремень, что при ходьбе она ударяет его почти по коленям, – с взлохмаченными жёсткими волосами, человечек идёт медленно, стараясь не выделяться, хотя в аэропорту, где почти все торопятся, спешка бы и не привлекла внимания. Вот он бросает монету в автомат и на ходу жуёт купленный шоколадный батончик. Мимо него движутся люди, попутный поток и встречный. Пятеро полицейских с собакой, он ничем не выдаёт себя, но оглядывается – и видит, что овчарка тоже оглянулась на него.

Он шагает дальше, отстранённо процеживая взглядом лица всех возможных рас, какие только можно встретить в между народном аэропорту.

После сладкого хочется пить, и Дада ищет автомат с водой. На полу, опершись спиной о стену, сидит девушка и ожесточённо лупит пальцами по клавиатуре ноутбука. Наверное, сцену бойфренду закатывает. Лицо её исказил гнев, смуглые ноги, обнаженные до краев коротких шорт, напряжены, как и мускулистые, подкачанные руки – видно каждое сухожилие, словно она едва удерживается, чтобы не вскочить с пола всем телом в одно движение.

Почувствовав его взгляд, она поднимает на него вытянутые вверх к вискам большие глаза. Эти тёмные глаза говорят ему: «Фак офф!» Дада наклоняется к лотку автомата и забирает с грохотом выпавшую в него пластиковую бутылку, нарочито медленно отвинчивает пробку, на плече у девицы тату – «NO» в сердечке.

Неужели сейчас он своими собственными руками отдаст сообщнице Ловца пакет и завтра, как ни в чём ни бывало, будет читать в Сети и смотреть новостные ролики о взрыве в «Шарль-де-Голль», сводки, сколько людей погибло сразу, а сколько ещё висит между этим и тем миром в реанимационных палатах? Потом восстановят записи камер слежения, он тысячи раз увидит взрыв, всегда производящий фантасмагорическое впечатление, ведь в этих записях нет звука: тишина, кто-то куда-то спешит, малюсенький отрезок наблюдаемого диапазона мельтешит, вдруг так же беззвучно экран заволакивает белым, взрывная волна пыли садится, и повсюду – одинаковые листы потолочных панелей, раскуроченные ворота ростового сканера, взорванная стойка… и мёртвые тела.

Его передёргивает.

Как вообще получилось, что он здесь? И все разговоры об осмысленности жертвоприношения ничем не завершились: в чём тут героизм-то? Зачем он это делает? Скорее всего, Ловец пока просто проверяет его: зассыт – не зассыт. Пойдёт в полицию? Да, скорее всего, решающим будет третье задание… Не это.

Почему же тогда так подгибаются ноги?

И не хватает дыхания?

И голос, объявляющий прилетевшие рейсы, почему так оглушающе громок?

Издалека он видит огромную светящуюся букву «I» – «Информация».

И выходит на финишную прямую: стойка – прямо по курсу.

Там трое: две девушки сидят за компьютерами, отвечая что-то клиентам, и холёная высокая дама в красном форменном кителе стоит, оглядывая зал прилёта. Высокий пучок, волосок к волоску, идеальные стрелки на веках, тонкий нос и узкие губы. Он не видит, что за стойкой, но, разу меется, на даме классические чёрные шпильки. Конечно, это она.

Женщина, которой Дада отвёл роль мадам Кастельбажак, поворачивает к нему лицо, лицо киноактрисы, появляется холодная профессиональная улыбка, и он делает резкий шаг в сторону: нет! Нет, он не отдаст пакет с чёрной кнопкой этой пифии! Вон как смотрит – она тоже узнала его. Мадам Кастельбажак элегантно огибает стойку, и Дада с ужасом видит, что на ней роликовые коньки. Боже, откуда? От неё не убежать!

И он, конечно, бросается бежать. Он бежит, бежит как во сне, когда бежишь на одном месте, и слышит, и видит, как его настигает мадам Кастельбажак, заправским олимпийским конькобежцем срезая углы, на повороте почти ложась на пол и только чуть придерживая пальцами баланс, при этом её укладка и форменный алый костюм безупречны! К ним мчатся полицейские, в намордник дико лает овчарка, голос, объявляющий прилёты, перекрикивает лай, пассажиры шарахаются от него в разные стороны, подхватывая на руки детей.

Дада бежит, понимая, что бежать некуда, и от безнадёги начинает сбавлять темп, когда внезапно видит: сердитая мадмуазель «NO», продолжая сидеть на полу с прижатым к груди компом, показывает ему большим пальцем с намотанной на нём жвачкой: туда.

Он оглядывается, куда, и видит дверь на балкон вдоль стеклянной стены, а ещё видит, что может выкинуть пакет в текущую внизу реку!

Из последних сил он рывком, всем телом распахивает дверь, одновременно откидывая крыло сумки и выхватывая пакет, мадам с овчаркой уже в шаге от него, когда, размахнувшись до острой жутчайшей боли в лопатке, он зашвыривает его почти на середину реки и падает лицом вниз.

– И что это было? – раздается женский голос у него над ухом.

Дада убирает руки, которыми обхватил голову в ожидании страшного взрыва, и видит белые волосы Марин.

– Ты чего, друг? – спрашивает она озадаченно. – Ты в порядке?

Он ошалело крутит башкой и понимает, что находится на набережной Сены. Закат подарочно упаковал шпили дворцов Сите в розово-золотую фольгу, вокруг на мощёном бережку множество народа, кто-то играет на гитаре.

– Да ты, парень, упоротый, – раздаётся из ближайшей компании, и все теряют к нему интерес.

– Да… всё нормально, – говорит он и садится. – А ты что тут делаешь?

– А мы тут, знаешь ли, винцом балуемся. Пикник у нас, типа. И тут прибегаешь ты, зашвыриваешь какую-то хрень в Сену и валишься на землю как подкошенный!

Дада смотрит на середину реки. Утыкается лицом в скрещенные на коленях руки.

– Блядь, – говорит он. – Блядь. Я просто мудак!

– Расскажи, – говорит Марин.

Глава 8

Я исхожу из того, что каждый, нах, хрен – плохой, хороший, какой угодно, любой! – хочет на самом деле в сухом остатке только одного: чтобы, когда его припрёт и он, бля, в мороз минус сто тридцать градусов выйдет из дома в соседний лесок и сядет там на корточки у какой-нибудь сраной осинки, и сожмёт кулаки, чтобы не вскочить и не побежать обратно, – так вот каждый из нас захочет, чтобы в самый последний момент нашёлся, блин, хоть один по жизни чувачелло на земле, которому окажется не западло добежать до меня в этом, сука, сумрачном леске и врезать мне по самые помидоры – чтобы я вернулся живой домой.

Потому что, если нет ни одного такого и ни одной такой, кому не насрать, что я пошёл живьём замёрзнуть до смерти, тогда я правильно туда пошёл, и надо просто досидеть, сжав кулаки, зубы и анус, и не рыпаться, победить инстинкт этот, мать его, самосохранения.

Как и поступил такой хиппо-панк во время оно по имени Эндрю Мадисон. Никто и ничто его не остановило: вышел из своей фавелы в минус сорок, и адьос, амигос. Я этого Мадисона и видел-то один раз в жизни, он мутил знатную вечерину тысяч на десять в партере и меня тоже позвал покрутить старые пластинки.

И кто-то в клубе ещё через сто лет сказал мне, что, мол, вот: был человек, а стал кусок мяса в морозилке. Сами знаете – народу вокруг мрёт толпы, и почему меня так прибило именно этим суицидом – точно сказать не могу. Курить даже стал больше – чисто на нервной почве, ха-ха. Но: теперь у меня есть свой собственный закон Мадисона: я разговариваю со всеми вами, шершни вы мои, так, будто вы, каждый, больны на всю голову. Ну а теперь немного музыки. Вы не находите, что Марвин Гэй, в 1964 году сочинивший и записавший эту песню, Pretty Little Baby, опередил время? Такие, как бы, прихотливые гармонии в те годы и в таком городе, как Детройт, другие авторы и исполнители ещё не использовали, и похоже это на Англию середины 70-х, на Steve Harley & Cockney Rebel.

Тело Парижа – города, почти полностью состоящего из сливающихся оттенков книжных страниц, свежей выпечки и обнажённой человеческой кожи – в воображении возникают размытые любовники, на месте которых может быть совершенно каждый, валяющиеся в перерыве с томиком под нечитаемым названием и с символами круассанов в руках, – прекрасное тёплое тело Парижа светло, стройно, притягательно и безопасно. Но есть здесь и районы – родинки, грохочущие и пульсирующие звуками, как гигантский геттобластер в каком-нибудь постиндустриальном чёрном колизее, соответствующим образом раскрашенные краской из баллончиков.

Такие места на любителя. Но Лефак всегда любил звук. А вот чего он не любил – это как раз тишины. В этих тишинах и темнотах чего только не делалось. В грохоте всегда есть одна немаловажная составляющая: его кто-то издаёт. А вот в тишине и темноте ты один.

Байками и премудростями старейшего в городе знатока и ценителя рок-н-ролла, владельца нешуточной коллекции винила, чудом дожившего до своих лет проигрывателя пластинок по имени Лефак можно было насладиться каждую пятницу на волне одного музыкального радио, но поклонники предпочитали приходить на его вечеринки, то там, то сям случавшиеся на разных площадках города, и, гарантированно, – в последнюю субботу каждого месяца в клубе «HELLo», где многие годы он предоставлял своей немногочисленной, но верной публике возможность заценить редкие или малоизвестные записи отцов рок-н-ролла, исполнителей 50-, 60-, 70– и 80-х годов прошлого века, со многими из которых он был когда-то знаком, а кое с кем – дружен, разговоры же разговаривал в формате полного отсутствия цензуры.

Своё сценическое имя он, когда-то молодой и наглый, смикшировал от «la faculte», женского рода во французском языке, но мужского в английском, поэтому у факультета, на взгляд Лефака, совершенно законно, появилась приставка «1е».

Этот потасканный, большеносый, болынезубый, многопьющий человек с небритой рожей, никогда не расстающийся с бутылкой вина, как манекенщицы – с бутылью минеральной воды, оказался одним из редчайших выживших музыкальных людей своего поколения и, вольно или невольно, воплощал для любителей подобной музыки весь этот мир – всех почивших элвисов. Поводя выпуклыми, много чего повидавшими красными глазами, вечно подшофе, с самокруткой, прилипшей к нижней губе, с седыми космами, торчавшими либо из-под поломанной шляпы, либо из-под банданы, либо из-под шапки с помпоном, набитый историями, анекдотами, обсценной лексикой и непечатными воспоминаниями из жизни своих кумиров – которые он называл постскриптумами, – Лефак и сам стал кумиром для той части клубной публики, что умирала по музыке тех времён.

У него в студии постоянно кто-то ночевал, самые безумные гости приходили к нему и, с непроницаемыми лицами миновав охранников на входе, усаживались в клубе за ближайший к сцене столик – наблюдать за ними в течение вечера становилось отдельным шоу: иногда казалось, что это мумии звёзд рок-н-ролла повылазили из своих саркофагов.

Для большинства тусовой молодежи он стал хоть какой-то реабилитацией неизбежной старости: оказывается, можно и в шестьдесят пять – или сколько ему там? ещё больше?! – пить в три горла, гладить девочек, слушать отличную музыку, до утра шаманить по клубам, держать открытый для друзей посреди ночи дом.

Может быть, они к тому же думали, что вечно обставленный бутылками Лефак даже срёт винными пробками, но он был клёвым, и его любили.

Глава 9

Едва вступив как единственное чадо в права наследования после кончины отца, Доминик Хинч приложил усилия, чтобы монетизировать всё, кроме особенно любимых им сомнительно-прекрасных артефактов из собрания страстного коллекционера Стивена К. Хинча и найти подходящее жилье для постоянной жизни в Париже.

Множество причин было для такого решения: Доминик любил Францию с детства, и дома, в Англии, ему претило постоянно извиняться за это и вилять в дискуссиях вечного идиотского соперничества; он определенно давно желал избавить всё ещё влюблённых друг в друга родителей от своего присутствия; вдобавок он совершенно никак не планировал посвящать свою жизнь продолжению дела отца, а значит, вступать в пожизненную профессиональную связь с ним. Не напрасно же мистер Хинч-ст. так внимательно изучал не только дилерские каталоги ведущих лондонских антикваров, но и их семейные истории, завидовал находкам редкостей. «2 фунта за комод Чиппендейла, проданный вместе со столом Чиппендейла за 5 фунтов!» – подобные цитаты из кассовых книг за 1900 год он с восторгом зачитывал домочадцам вслух. И наверняка мечтал тоже раздавать когда-нибудь трогательные интервью, про то, как-де они с женой и сыном начинали своё дело, расхаживая по Лондону с тележкой на колесиках в поисках хорошо сохранившихся вещиц.

Коллекция древностей и диковин Стивена К. Хинча была такой же запутанной и в известной степени случайной, как, к примеру, собрание музея сэра Джона Слоана в Лондоне. Как будто какой-то ураган в море перевернул столетия назад затонувшие корабли, взбаламутил морские впадины и поднял на досягаемую поверхность немного того и немного сего, с английского борта, с индийского, с новозеландского. Жадные глаза охотников за богатствами что приметили, то руки и схватили, цепенея от изящества предметов из более не существующих времён и часто не существующих материалов, и простодушно приглашали теперь зевак полюбопытствовать – чем жив-богат мировой океан культуры, если запрос делать наобум, что бог пошлёт?

Что пленяло взор мистера Стивена К. Хинча, тому и находился уголок в его душе и собрании, многое покупалось для дальнейшей перепродажи, одних голов Медузы горгоны было двадцать семь! Каменных, терракотовых, глиняных, гипсовых, фарфоровых, керамических, стеклянных, мозаичных, металлических, – у чудовищ все эти змеи вместо волос переплетались между собой, создавали глянцево-блестящее впечатление движения отцовского серпентария и пугали маленького Доминика до смерти.

Последние годы жизни старший Хинч пристрастился к аукционам и покупкам онлайн, став завзятым пользователем интернета: «Зачем куда-то ехать? – Я включаю мой компьютер и передо мной открывается весь мир!» – с восторгом заключал он и даже руки разводил в стороны не без благоговения.

Увлечь сына азартной охотой за чудесными старинными находками Стивену К. Хинчу удалось, но не в полной мере: Доминик со всей страстью полюбил красивые штуковины и с возраста веры в Зубную Фею отличался избирательным изощрённым вкусом. Но любовь ребёнка оказалась совершенно бескорыстной: купить подешевле и продать подороже ему не то чтобы не нравилось, а даже вызывало непостижимое сопротивление и немую, не озвучиваемую ярость: торговать предметами антиквариата мистер Хинч-младший не желал.

Ещё при жизни отца он настоял на обучении в Сорбонне, а когда окончил факультет истории искусств, мистер Хинч-старший навестил своего буковатого денди в Париже, они пообедали в отменном ресторане, и, с неясным сожалением поглядывая на здоровенного, типично английского эксцентрика, в которого превратился его угловатый незаметный ребёнок, отец благословил приобретение собственного здесь жилья: кризис обрушил цены и это было в любом случае неплохим вложением. Он выступил гарантом кредита, обязав сына в виде процента с выплаты лично ему оказывать приятную услугу: еженедельно посещать броканты и расчистки чердаков, где, согласно цеховым легендам, время от времени обнаруживаются прелюбопытнейшие вещицы, цены которым хозяева могут не знать.

И вот с головой влюблённый в Париж Доминик, шагая по весеннему, залитому солнцем городу образца конца 80-х годов прошлого века, жадно вдыхал этот воздух, впитывал этот свет, для него воздух и свет свободы! И теперь уже всерьёз, а не бесплодно мечтая, поглядывал краем глаза в элегантные и уютные дворики за оказавшимися на минуточку открытыми огромными дверями.

Не сразу, но мистер Хинч нашёл своё идеальное убежище.

Это был четырёхэтажный террасный дом на краю старинного городского парка. Построенный в 30-е годы XX века, в качестве новизны архитектурного решения он предложил потенциальным жильцам полную защиту личной жизни: здание, построенное широкими и глубокими обратными ступенями, было решено таким образом, что соседи сверху не видели и не ведали, что происходит этажом и террасой ниже.

Людей, плативших огромные деньги за укрытие от чужих глаз, вознаграждал вид на изумительный парк, по всем законам садового искусства разбитый здесь более века назад и традиционно содержавшийся в безукоризненном порядке, холе и неге. Он щедро одаривал своих верных ценителей то сквозными потоками теплеющего весеннего воздуха, то припудривал столики на их террасах, пепельницы, прозрачные бокалы и их самих душистой пыльцой лета, то в промозглый осенний день бросал в тепло и жар пламенеющего костра листвы, на несколько минут зажжённого редкой спичкой солнечного луча.

Крутилась целый день кряду то видимая и тогда солирующая в безлиственном зимнем парке, то почти неразличимая в переливах зелени детская карусель, и тогда только музыка и довольный гомон детских голосов в промельке электрических гирлянд долетал до края парка. По плавным всепроникающим дорожкам круглый год трусили бегуны, да бархатистые пони честно отрабатывали свой насущный овёс.

Однако Доминик Хинч был лишён удовольствия любоваться на жизнь парка с верхних этажей, ибо жил на нижнем, наземном этаже, правда, вмещавшем и его студию-антресоль. Зато – зато! – у него был собственный газон, такой маленький, не больше стола для бильярда, что хозяин не стал ничего сажать или ставить на нём, а просто сделал мощёную узкую дорожку вокруг, и получился газон в оправе из светлого шершавого камня. Мистер Хинч всегда педантично обходил свой газон по этой дорожке, что бы ни делал во дворике и как бы, возможно, ни торопился или ни устал.

По центру в дом вела широкая белая лестница в три ступени. На плавные рукава спусков по обе стороны вдоль неё Доминик уложил двух каменных львов. Песочного цвета фигуры больше походили на крупных женственных кошек, скрестивших лапы перед собой, и вполне гармонировали с игрушками мистера Хинча.

Прежде здесь была калитка, совсем низенькая, но когда внесённый в реестр исторических памятников парк оградили общей по периметру высокой чугунной оградой – чёрной, элегантной и с острыми пиками на концах каждого четырёхгранного прута, – частные выходы в парк из соседних домов наглухо заварили.

Это была тайная мечта Доминика: свой выход в парк.

Количество предметов декоративного искусства на каждый дециметр дома превышал все разумные пределы, и по четвергам, внимательно проходясь по каждому из них перьевым веничком или бархоткой, мистер Хинч довольно оглядывал свою уникальную, как и её хозяин, коллекцию. Разрозненные, отдельными диковинками в неких иных собраниях, эти предметы так и остались бы забавными уродцами в мире общепонятной приятной слащавой красоты. Здесь же, собранные вместе, они являли собой некую величественную кунсткамеру диковин от мира искусств, как младенцы о двух головах или трёх ногах – в медицинской кунсткамере.

Мистер Хинч ценил и понимал то, что можно назвать «викторианский трэш»: почти ремесленное, артельное, криворукое и страстное выражение чьих-то сильных наивных чувств. Он собирал вещицы преимущественно нелепые, но полные глубокого смысла для того, кто ради гроша создавал их или, ради любви, на последний грош их покупал.

Все стены в его жилище были заняты почти вплотную подогнанными друг к другу так называемыми «cabinets of curiosities» – затейливыми неглубокими шкафчиками-витринами для коллекций не слишком больших предметов. И уже сами эти «кабинеты» могли быть произведениями искусства, порождённые модами своего времени да пристрастиями своего мастера – к вину или курению опия.

Но самый любимый «кабинет диковинок» мистера Хинча представлял собой просто маленькую коробку под стеклом, в оловянной оплётке, даже полочек – всегда от одной до четырёх, – делящих кабинет по горизонтали, не было: просто ряды реликвий. Кто собрал этот реликварий? Кто пошёл к ювелиру и заказал его – заказал вот этот размер, эту светлую металлическую рамку, это немного цветное, отражающее свет стекло? Кто выбрал ярко-голубой, как прибой или небеса, бархат, чтобы именно на нём разместить свои сокровища? Кто принёс их – все вместе или каждое в отдельном листочке обёрточной бумаги? – и обсуждал с изумлённым ремесленником размеры и форму медальонов, куда пристало поместить заподлицо пригнанное по размеру стёклышко и оправленные в такой же светлый металл, только много тоньше, все эти драгоценности? Тот же человек, что и собирал?

Маловероятно.

Склонив лицо к любимому «кабинету» и сняв очки для дали, Доминик мог, почти водя носом по стеклу крышки, в миллионный раз любоваться ценностями этой коллекции. В трёх рядах имелась своя логика, но, в принципе, каждый зритель мог, как в скрэббле, сочетать горизонтали и вертикали по своему усмотрению.

Итак, в верхнем ряду размещались: в овальной оправе медальона с ушком – щепка; в трапециевидном медальоне – сухая трава; в прямоугольном медальоне – что-то ещё так и не угаданное, ярко-оранжевое с белыми вкраплениями; в похожий на напёрсток медальон был изумительно плотно, с большим мастерством, вправлен жёлудь, похожий на лицо без черт, но в шапочке; в последнем, пятом в верхнем ряду круглом медальоне тускнела епанча маленькой садовой улитки и её золотистый спиралевидный завиток: ползла себе по какой-нибудь давно утраченной старо-английской розе после дождя, приветствовала рожками создателя – и на тебе! Угодила в историю.

Во втором ряду медальоны – все с ушками – были больше по размеру и сложнее по форме. Фигурные, они содержали в себе по порядку: клок белой шерсти; три ярко-рыжих перышка, светлеющих к основанию; узкое чёрное перо в узком длинном медальоне; и два широких пёстрых пера в яркую белую крапинку.

Нижний ряд хранил: в медальоне в виде колокола – чей-то микроскопический белый череп – мыши? В длинной узкой оправе – чёрный птичий коготь – ворона? В широкий овал третьего медальона в последнем ряду был туго затолкан кусочек змеиной кожи. В медальоне в форме неправильного сердца восседал викторианский майский жук, и в маленьком, похожем на часовню последнем медальоне белел прекрасный собачий клык – по всей видимости, очень молодой собаки.

Кто был владелец всех этих реликвий?

Конечно, ребёнок.

Что связывало его с собакой, мышью, вороном и, главное, с жуком?

Что за птицы были удостоены чести представить для сохранения в веках свои невзрачные перышки?

Из чьего, из какого прекрасного сада сенце и щепка, жёлудь и домик улитки?..

Жив ли мальчик, бесстрашно собиравший в свою коллекцию змеиную кожу и коготь ворона?

Понятно, что сейчас, через двести лет – вряд ли, а в те поры, когда обычная детская труха после каникул в летнем доме или в гостях у бабушки превратилась в коллекцию драгоценностей, помещённую в специальный реликварий?

Хинч так давно владел им и с детства так часто изучал его, что почти ответил на все эти вопросы, придумав себе и поместив в свой сюжет и улыбчивую собаку с длинной, как лошадиная грива, шерстью, и летящего майского жука, слепого от страсти и потому громко врезающегося в звонкую крышу дома в сумерках, и мышь из буфета со сладким, и дуб с такими нежными желудями, что до них нельзя дотронуться без следа, и розу с улитками, как в паломничество со всего сада ползущими к душистому кусту всякий раз после дождя… Он и мальчиком уже назначил сам себя! Но была одна незадача: настоящий владелец реликвария наверняка знал, что за ярко-оранжевая с белыми вкраплениями материя сохранялась в прямоугольном медальоне. Коралл?

А Доминик не знал – но не терял надежды однажды вспомнить.

Отдельной статьёй шли две с детства кропотливо пополняемые коллекции, педантично опубликованные солидными издательствами каждая в своём толстеньком каталоге с комментариями и историческими справками владельца. Их время от времени приглашали принять участие в больших выставках музеи в самых разных странах: коллекцию идентификационных предметов для опознания подкидышей и предметов мемориальной культуры – лакримоз, крошечных стеклянных или металлических сосудов для собирания слёз.

Глава 10

Алисия Кэрролл-Джефф, 23, Великобритания, только что избавилась от тридцати четырёх килограммов лишнего веса, ровно год маниакально придерживаясь системы потери веса, разработанной месье Пьером Дюканом, которого она боготворила. Отель в Тунисе в награду за пищевую педантичность и отсутствие алкоголя в течение двенадцати месяцев – а это ровно пятьдесят две пятницы, пятьдесят две среды и пятьдесят две пары выходных, не считая дней рождений друзей, семьи, Рождества и Нового года! – Алисия так же выбрала, в первую очередь изучив меню. План был прост, понятен и огромен, как расстилавшаяся перед ней жизнь: в течение месяца здесь она будет плавать хоть по сто километров в день, чтобы подтянуть кожу на животе и ляжках после потери галлонов жира, ежедневный массаж, хамам и любая физическая активность от детского аниматора до вечерних танцулек, загореть, вернуться в августе в родной и любимый Ливерпуль и выебать всех парней всех змей-подружек. После чего, показав им всем средний палец, а лучше – два, уехать в Лондон и стать знаменитой актрисой.

Она не могла пройти ни мимо одного зеркала, ни мимо любой отражающей поверхности вообще: не верила, что длинная девица со впалым животом и тощими ногами в чёрных «скинни» – это она. Выкрашенные в сияющий «блонд» длинные волосы, спадая вдоль щек, делали лицо окончательно неузнаваемым. Первое время своего волшебного преображения она не понимала, куда так пялятся мужчины – в метро, в лифтах, в кафе, – и норовила оглянуться. Прежде чем врубилась, что пялятся они на неё.

Она всё время трогала себя: талию, длинные сухожилия под кожей от бедра до колена, косточки позвоночника. Единственное, о чём она жалела, яростно мастурбируя каждую ночь у себя в номере и с нетерпением ожидая утра, чтобы снова плыть, бежать, приседать, танцевать и подпрыгивать, – то есть делать всё то, что никогда с одинокого толстого детства на чипсах и бургерах не приносило ей никакого удовольствия, – так это о том, что она не может быть своим собственным любовником и сжигать калории и все ночи напролёт тоже.

В закрытом золотом купальнике, с рассыпающимся низким пучком золотых волос на затылке, с золотыми ногтями и цепочками на запястьях и щиколотках, она была Мэрилин Монро, секс-бомбой этого пляжа в этом сезоне.

И поэтому совершенно не удивилась, когда, после длительного заплыва выйдя на берег из воды температурой + 38 градусов и расслабленно отдыхая в мягком шезлонге, не совсем чётко против солнца увидела, как брутальный, в кудрях и мускулах смуглый пловец в шортах и майке словно для дайвинга, появившись из моря с каким-то огромным фаллическим символом в руках, направляется прямо к ней: ну а куда же ещё?

И когда он разрядил в неё первую автоматную очередь, умершая девственницей Алисия успела подумать: божечки мои, как приятно, я иду! Я кончаюсь.

Глава 11

Всем весом в сорок градусов улёгшаяся на город, тяжёлая и знойная, как гогеновская туземка, жара немного разгрузила улицы от толп: кто мог – сбежал в Нормандию, оставшиеся плавились по квартирам и гостиничным номерам, у вентиляторов, неподалеку от холодного душа, устраивали сквозняки или млели в кондиционированных магазинах и музеях. А сам Париж работал собой – Парижем: деваться ему было некуда, и парижские официанты, как ни в чём не бывало, терпеливо улыбались взмокшим туристам, требующим колы и льда.

Но Виски знал, что пекло ненадолго, и скоро снова повсюду расцветут зонтики и шали, и поэтому, закончив свою норму работы, решил принять приглашение и отправиться на гранд-финал «Secret Миг» в галерею неподалеку от Риволи на стаканчик белого. С темы судейства он необидно для устроителей соскочил, поскольку изначально знал, кто станет победителем.

Неторопливо принял душ, влез в льняные белые одежды и, не боясь опоздать, по теневым сторонам словно бы слегка уже подзагоревших на солнце улиц отправился пешком, по дороге любуясь полуобнажёнными женщинами и находя вполне сексуальными блики пота на ненакрашенных лицах, влажные завитки высоко подобранных с шей волос, не говоря уже о ступнях в предельно открытых сандалиях, чьи плоские подошвы, словно тёмные листья неизвестного растения – растения с яркими тычинками накрашенных ногтей – держались на ноге одной лишь петелькой вокруг большого пальца.

Народу в галерее было много: когда это и где вернисажную богему пугали стужа или жара, если в программе анонсировались приятные глазу действия, сколько-то музыки и бесплатный бар?

Виски протиснулся сквозь толпу к сцене, на которой – каждый над своими двумя квадратными метрами белоснежной плоскости – уже изрядно потрудились два художника. Разогретая музыкой и алкоголем публика жарко поддерживала своих избранников, кричалки и имена сменяли друг друга, кто-то уже бросился танцевать, маленькая девочка с пустышкой во рту вдруг серьёзно посмотрела на него снизу, где-то кто-то курил. До конца оставалось ещё достаточно времени, и Виски направился к бару, чтобы сделать своё пребывание поинтереснее.

«И тут он увидел её»: можно сколько угодно долго и даже изобретательно избегать этой простой классической фразы, но к чему? Начать с того, что он почти каждый вечер куда-то приходил и почти каждый раз вдруг видел какую-нибудь «её», и это всегда бывало в какой-то момент, произноси эту фразу или не произноси.

Другое дело, по каким причинам и законам люди неожиданно останавливаются взглядом друг на друге? Неизвестно. Почему среди десятков или сотен человекоединиц, сосредоточенных в каком-то месте и времени, – именно эта она? Почему именно этот он? Не обладая рефлекторно понятными паре ограниченными периодами для зачатия потомства (почему бросится к течной львице лев, носорожихе – носорог и к течной суке – пёс), вероятно, внутренне бросившиеся друг к другу люди, внешне медленно и даже неохотно сближаясь, сразу понимают только одно: да. Но факт остаётся фактом, вопрос выбора – не вопрос вовсе и решается в доли секунды: «да – да», «нет – нет», каждый знает практически мгновенно.

Виски взял два бокала с вином, в каждый щедро бросил матового льда из огромной железной лохани и встал рядом со своей избранницей на этот вечер. Она тоже не стала ничего изображать и с благодарностью приняла протянутый бокал.

– Я Бернар, но все зовут меня Виски.

– Я Ребекка, и никто не зовёт меня иначе.

– Привет.

– Привет.

Они чокнулись за знакомство и, улыбаясь, стали смотреть на сцену. В белой тельняшке в красную полоску и в узких белых брюках, она была вполне героиней его рисунков, за исключением того, что девушки на чёрно-белых улочках всегда были едва ли двадцатилетними, носились по ним в поисках неизвестно чего, крутили педали велосипеда неизвестно куда или озадаченно выглядывали в окошко, ожидая неизвестно кого. Этой же женщине со всей очевидностью было ясно, в поисках чего она сегодня вышла из дома, села в удобную прохладную машину и зачем взглянула останавливающим взглядом прямо в глаза безмятежному самовлюблённому Бернару Висковски.

Ребекке было, что дипломатично называется, сорок-плюс, но на самом деле никто никогда не знает точного возраста этой категории ухоженных ведьм. Её чёрные, очень густые волосы были собраны в тугой короткий хвост, как пушистый помазок для пены или кисть для японской каллиграфии. Длинная, почти равная высоте лица, тонкая шея, смуглая, словно с растворяющимся по возвращении из отпуска загаром, кожа, острое лицо с высоким круглым лбом. Таких женщин приятно представлять на берегу моря вечером: как она идёт в подвернутых брюках, загребая узкими ступнями мокрый песок, след сразу заполняется послушно следующей за ней волной. Спрятанное наклонённой низко шеей остроскулое прямоносое лицо – никогда не известно, о чём она там себе думает, украшая собой и символизируя, что всё у тебя отлично: море, закат, красавица – всё отлично, Виски, ты крут…

– Извините? – переспросил он, поняв, что провалился в картинку с ней на берегу и на мгновение выпал из действительности.

– В чём суть происходящего? Не понимаю, почему все так орут?

До конца состязания оставалось совсем немного, публика свистела и вопила в поддержку, диджей увеличил звук драматургически подходящей нагнетанию страстей музыки.

Он наклонился к её уху и стал быстро объяснять, стараясь почти касаться, но не касаться губами её кожи:

– Правила, как на ринге: девяносто минут, два одинаковых листа у каждого графика, одинаковый набор маркеров. Победителя выбирают по ору публики, для этого есть пара судей.

– Как – «по ору публики»?

– Натурально: децибелы измеряются. Так что если вам кто-то из них понравился, кричите как можно громче!

Она засмеялась, откинув шею и блеснув влажными белыми зубами.

– Уж я постараюсь!

– Выбрали?

– Я всегда сразу знаю свой выбор, – ответила она.

Виски понимающе поднял брови и иронично покивал.

– А вы разве нет? – зеркально отразила она и брови, и иронию.

– И я… Да, обычно сразу, – согласился он и поцеловал эту шею за ухом.

Они не стали тратить время, тем более что выбрала она фаворита, на которого изначально ставил Виски. Пробившись к выходу, сели в машину и уехали, раскрыв до упора окна для ветра, который ощутимо, как шёлковый шарф Айседоры Дункан, обвивал их шеи и головы, перемешивал волосы и дыхания, дымы сигарет, голоса и молчание, превращая в любовников Магритта.

Полинезийская жара ночью встала и ушла в Сену, не оглядываясь, туманом поплыла впадать в Ла-Манш. Воспрянувший город тут же заполнился счастливыми людьми: можно было дышать, идти, смеяться. Есть еду! Так радостно горели фонари! Улицы, набережные, все террасы кафе и ресторанов принимали оживших прихорошившихся посетителей, бодро гремели ножи и вилки, звенели бокалы с вином и водой. Неясные всполохи на востоке и внезапные порывы сильнейшего ветра обещали ночную грозу.

Возбуждённые от радости люди крутили головами и втягивали ноздрями пронизанный озоном воздух, как собаки или лошади. После изнеможения часов дневного пекла теперь хотелось что-то срочно сделать, куда-то бежать, разрешить какие-то важные, давно мучительные вопросы, принадлежать кому-то без психологического торга или от кого-то освободиться без прощальных упрёков. Женщины преувеличенно хохотали, мужчины преувеличенно иронизировали.

Люди жадно искали в толпах друг друга и многие находили.

20:47

Последние минуты перед первой в году грозой. В доме на срединном этаже окно распахнуто в обе створы в распор. В окне темно. Эта темнота клубится оттуда, как запах, как туман над водой, выплывает прямо в сумрак снаружи и смешивается с ним. В ней – в темноте и в нём – в сумраке есть человеческая гроза. В темноте этой комнаты тихо, но она не пуста. Так бывает тихо, когда пластинка уже кончилась, а любовь ещё нет. Любовникам приходится сдерживать себя, как угодно – но кричать-то нельзя, нельзя издать ни звука: окно ведь открыто!

Сейчас две этих темноты (и две этих тишины) – предгрозовая, уже раскатистая, и любовная – встретятся.

Ветер, клочья облаков и длинные контрастные полосы туч, суховеи лепестков, сорванных с цветения по скверам деревьев, кружатся, движутся, под ветром летят розовой позёмкой, заметают чёрную брусчатку, покрывают серый асфальт.

Волна влажной прохлады прокатывается по низу города: по спешащим пешеходам без зонтов, по старикам с собаками, по растопыренным красным крыльям террас многолюдных кафе. Они, словно курицы, прикрыли, подгребли под себя посетителей-птенцов – круглых пьяниц, как яйцо в подставке, ровно сидящих в креслах на улицах.

Взметаются салфетки со столиков, официанты в белых рубашках размахивают руками, пытаясь поймать их – получается, будто приветственно машут грозе: глубоким тучам, суховеям, ветру, высоте…

По пустой, пропетой, словно голосом молодого контратенора, сквозной улице проносится сияющий длинный белый автобус, прекрасный, как фетиш для фетишиста. Водитель – чернокожий парень с дредами, собранными в низко сползшую чёрную корону на затылке, танцует за круглым, метрового диаметра рулём, ему тоже нравится гроза…

Столик с моим бокалом наклоняется, отвлекая от роли самописца, в последний момент ловлю вино. Наша терраса общим вдохом втягивает воздух: небеса разверзаются, ливень рушится на матерчатые крылышки нашей курицы всем весом потемневшего неба.

И одновременно белая рука из темноты беззвучной комнаты на срединном этаже с грохотом закрывает белые ставни: лето в Париже началось.

Пусть и не навсегда.

Глава 12

Если представить вечеринку, приглашение на которую ясно бы указывало, что явиться гостям надлежит в текстовом формате, такая вечеринка в цифровой век выглядела бы так: задают тон – и их большинство – твиттер-сообщения, сто сорок знаков, в среднем пять-семь слов. Эти тусуются, подкрепляются, выпивают, отплясывают, оживлённо общаются, сплетничают, быстро лавируют внутри сообщества себе подобных, легко создают кружки и разрывают связи, общение не вызывает у них никаких трудностей. Они – основная масса, среда, в которую, как они сами считают, должны войти и по мере возможности вписаться все остальные.

Более солидными и малочисленными выглядят посты и статусы в фейсбуке: от коротких сообщений до простыней из серии «continue reading». Если не брать эпические обсуждения на тысячи комментариев, это, в принципе, среднестатистический представитель весьма среднего класса: в меру самовлюблённый, воспитанный и претенциозный, он тоже без особенного труда устанавливает контакты с себе подобными.

Отдельный срез на этой текстовой вечеринке представляют визуалы: это картинки, прекрасные или ужасные изображения, короткие подписи используются ими чисто в прикладном смысле – как инструкция или объяснение. Они – инстаграм, фото– и арт-блоги – похожи на манекенщиц или артистов театра и кино на обычных вечеринках: все любуются ими, но общаться они могут только друг с другом. Поэтому, как правило, они застывают в картинных позах с бокалами в тонких руках на фоне заката в окне или в свете камина… Присутствующие скоро, по мере употребления спиртных напитков, забывают о них, и красивые, стильные, необыкновенно одетые, расстроенные, они незаметно и бесславно покидают вечер в одиночестве. Но быстро утешаются, поймав взгляд незнакомца в метро и вновь принимая позу: я и моё отражение в окне вагона.

Отдельным блоком идут блоги. Эти знают себе цену! Неповоротливые, толстые, рыхлые, они всегда сидят на почётных местах, с метафизическими кубинскими сигарами в фарфоровых зубах, похожие на английских бульдогов в дорогих костюмах. Так же свысока поглядывают на скачущую вокруг твиттер-массовку, оценивающе скользят лысым глазом с красным веком по нервным визуалам, но всегда готовы завалиться в любую лужу и подставить голое брюхо, если в помещении нарисуется чековая книжка с самым коротким и самым весомым текстом: денежными знаками.

И вот вдруг в эту текстовую социальную структуру цифровой цивилизации заходит – уже под глумливые кривляння фейсконтроля смайлов – бумажная книга.

При этом она не просто бумажная, да в кожаном переплете, да с золотым обрезом, да старинных сказок или хороших стихов – она толстая, с классическими иллюстрациями под вручную подклеенными прозрачными листиками рисовой бумаги, с дарственной надписью прапрапрабабушке тоненьким чёрным пером с характерным нажимом, она с закладками на самых любимых страницах – закладками в виде смутных чёрно-белых пожелтевших фотографий, с лицами, как будто из клубов дыма времени. Есть ещё тут фантик от подаренной кем-то важным конфеты, бабушкин рецепт вишнёвой наливки с черносмородиновым листом, признание в любви от мальчика в детском саду – её с ошибкой написанное имя и нарисованное солнце в лучах.

В подкорке переплета между капталом и корешком сокрыто письмо, тайное, прощальное, любовное. Из мест без права любовной переписки, а значит – без писчей бумаги: украденный листик для справок из лазарета со штампом, и в неё, в ветхом рассыпающемся сгибе, вложено облысевшее, похожее на дорогой седой висок в предсмертном поту, перышко, которым оно написано: писавший макал заточенное им птичье перо в собственную кровь на расковырянной для этого ранке на левой руке, и письмо преодолело всё.

…Другой вопрос, что делает коллекционная бумажная книга в тусовке текстов в 140 знаков, за чем или за кем припёрлась она на эту вечеринку. Но такое происходит на каждом шагу.

Что проку разбираться, кто прав, а кто ошибается? Но с точки зрения твилюдей Марин была тяжёлая, «слишком много о себе воображала» и «грузила»; с точки зрения визуалов, при всём внешнем сходстве она излишне тяготела к смыслам, к продолженности внятного сюжета, к попыткам прояснения его невнятиц; с точки зрения блогоподобий она была непростительно многосторонней, без чёткой узкой специализации, позволяющей каждому быть занесённым в картотеку под каким-то одним ярлыком. Но, увы, ни в «высокую кухню», ни в «высокую моду», ни в «высокие отношения» засунуть её было нельзя.

Самой ей ужасно хотелось бы стать легкой, как твилюди, гениально общительной, как ФБ-посты на тысячи комментариев, и тематически определённой – в первую очередь для самой себя – как блог. Но у неё ничего не получалось: пока она была только самой собой, а ведь порой это совершенно невыносимо.

Всё, что могло быть напутано в одном человеке, было в ней напутано. Она не очень понимала людей и люди её почти совсем не понимали. Марин гадала: кажется, будто бы те, о ком написаны книги, и те, кого она встречает в реальной жизни, принадлежат разным биологическим видам. В книгах, особенно написанных до конца XX века, всё было сложным: персонажи, вопросы, обстоятельства, ситуации и выход из них, необходимость совершать сложный же выбор. Люди, каких она встречала в жизни (из которой всё это никуда не делось же), просто тотально игнорировали всю эту цветущую сложность путём сознательной или бессознательной деградации.

И тут возникал главный вопрос: что проще – научиться преодолевать сложные обстоятельства или научиться деградировать?

Глава 13

Ещё в сиреневой тьме от зашторенных на ночь фиолетовых гардин, блаженствуя перед тем, как подняться из постели, мадам Виго осторожно проверяла, не слишком ли сегодня напоминают о её почтенном возрасте узкие кости запястий и щиколоток, тоненьких ключиц, как там чувствует себя высокий свод правой стопы, вчера к вечеру изрядно побаливавший? Убедившись, что лекарства действуют и ничего, слава богу, пока не болит, она одновременно с пакистанкой внизу открывала свои заслоны от мира, и утренний свет сразу, не жеманясь, входил в высокое окно.

Её спальня была не больше необходимого: широкая кровать-ладья, узкий комод с зеркалом в углу справа от неё, столик для писем с креслом в углу слева, удобное освещение одинаковых низеньких ламп и строго отобранные изображения в рамках на стенах. Из необязательных предметов здесь могла время от времени появляться тяжеленная тёмно-зелёная ваза с цветами, их стебли молниевидно преломлялись в мутном, увеличивающем, как лупа, толстом стекле, и тогда букет солировал в комнате, как сверхценная идея в голове.

Мадам Виго, вздумай она засесть за воспоминания, могла бы, пожалуй, разделить их на три тома: в первый, с детством и юностью, она не записала бы ни единой строчки и на самый твёрдый, самый непроницаемый переплёт навесила бы замок, выбросила ключ и ещё бы привязала к корешку огромную злую собаку: пусть охраняет, чтобы никто не посмел и одним глазком туда заглянуть.

Во второй том она бы вклеила три заветные фотографии, две святыни в виде писем и записала бы все разговоры, шутки, ласки, слёзы, ссоры и примирения, любовный лепет и любовные проклятия, молчания и сны. Собрала бы сюда все билетики на поезда и в кино, все программки посещённых спектаклей и выставок, меню любимых кафе и листики с кредитами, которые записывали в лавках на их улице, чтобы в день зарплаты они могли расплатиться за доверенные в долг продукты. Одним словом, во второй том она бы поместила сорок лет совместной жизни с Антуаном.

Ну а третий том ещё лежал бы на столике, и она потихонечку записывала бы в него приметы старости и тоску своего вдовства. Вклеивала бы чеки от арендаторов и рецепты на лекарства и очки.

Но мадам Виго знала, что написать историю своей жизни могут только самые бессердечные или уж самые святые люди. Лично у неё просто бы разорвалось сердце – как и у большинства обычных старых людей. Но она не могла позволить случиться разрыву сердца: ведь у неё был Лью!

Лью Третий был божеством и попугаем. Розовощёкий неразлучник, от клюва до кончика хвоста семнадцать сантиметров ярко-жёлтых перьев с апельсиново-розовой головой и маской, когда выбирался из клетки расправить крылья и пообщаться, летал по квартире, как самостоятельная электрическая лампочка мощностью в тысячу ватт, и светился из самых разных углов.

Прежде мадам Виго не любила домашних животных и особенно не понимала птиц в неволе. Однако, когда случился их роман и брак с месье Виго, у него, страстного любителя птиц, уже жил Лью Первый, и ей пришлось смириться с этим. Да и не смириться было невозможно: ведь они вместе летели к двери – встречать месье Виго вечером с работы, и, когда он сжимал её в объятиях, стоило ей разомкнуть ресницы, она видела прямо перед своим носом строго склонённую розовощекую головку и требовательный чёрный глаз сидящего на плече мужа попугая, словно бы говорящий: понимаешь ли ты хоть, как тебе повезло?!

Посмеиваясь, она наблюдала, как муж часами уговаривал новую птичку, Лью Второго, сесть к нему на руку, как долго и терпеливо устанавливал контакт и добивался его, к обоюдному счастью птицы и человека. «Дай поцелую», – говорил месье Виго, и Лью, бочком переставив лапки по его плечу к щеке, тыкался светлым клювом ему в губы, после чего следовало ритуальное поглаживание склонённой головы человеческим носом.

Когда они только познакомились, месье Виго окружил Анн настолько суетливыми ухаживаниями, с ежедневными букетиками, приглашениями на концерты и выставки, в музеи и театры, что к пятнице третьей недели свиданий она пожалела, что согласилась в первый раз. И ещё он почти всё время говорил.

Сдержанная, очень отстранённая, Анн довольно скоро стала утомляться. Она не понимала, почему нельзя молча бродить по городу, заходить к кафе, какие попадутся на пути, не заказывая столик заранее. А почему надо всё время говорить?

И створки едва начавшей открываться устрицы стали смыкаться.

Месье Виго мгновенно почувствовал это и впал в оцепенение. Он не понимал, что не так, и только беспомощно вглядывался в волевое лицо, лёгкие ресницы, любовался на длинный тонкий нос с забавным словно бы маленьким сердечком на кончике, будто в младенчестве ещё мягкие хрящи кто-то ласково и едва коснувшись прищипнул. И как оно рифмуется с выемкой в центре верхней губы…

Анн вытянула ноги, в плаще уже становилось холодно. Они сидели на скамейке, в чёрном мокром асфальте отражались прохожие и волны света от фар проезжавших сзади автомобилей.

Хотелось заплакать, но она просто закрыла глаза и курила. Курить ей не нравилось, но в 1963 году курили все.

– Вы не замёрзли? Можем зайти куда-нибудь, выпить горячего вина, – беспомощно предложил месье Виго.

– А можем не заходить, – ответила Анн.

– Да, можем и не заходить.

Старше неё почти на десять лет, какой-то главный инженер по газовым коммуникациям, он уже был женат прежде и при этом оставался таким неуверенным! Нет, это не то. Она, конечно, мечтала о любви, но, с одной стороны, вовсе не вычеркнула из памяти свою первую страсть, а с другой, влюблённый в неё мямля совершенно не похож на мужчину, с которым ей было бы не досадно встречаться.

Она решительно поднялась:

– Большое спасибо за чудесный вечер, Антуан. Я поеду домой.

Сердце месье Виго остановилось. Воздух выключили.

Она стояла напротив, лицо с крупными значительными чертами никак не сочеталось с кукольной, взбитой прической. Белый плащ бледнил её, лишь алела помада и темнели глаза. Я сейчас упаду, а она уйдёт.

Он смог только кивнуть.

– Всего хорошего! – насмешливо произнесла она в ответ на его горестный кивок и, резко повернувшись к нему спиной, тоже стала отражаться в мокром чёрном асфальте, шагая к метро.

Через секунду он нагнал её и поразившим движением довольно властно обнял, укрывая широкой полой своего тёмного плаща.

– Вы замерзли, я вас провожу! – сказал он уверенно и громко.

– Что вы делаете? – отшатнулась Анн.

Их обходили люди, месье Виго успевал извиниться, и, не дав ей ступить на лестницу, отвлёк в сторону.

– Небольшая авария, – сказал он, понизив голос.

– Какая авария, я вас не понимаю!

– Я могу проводить вас домой, но у меня квартира на соседней улице, мы можем зайти ко мне, и вы приведёте в порядок свой туалет.

Прошла целая жизнь, а мадам Виго и сейчас помнила, как жаркая, обугливающая волна ужаса и стыда облила её с ног до головы.

– Да, благодарю, пойдёмте к вам.

Они быстро шли к дому месье Виго, он крепко прижимал её к себе, в ладони уместилось все её левое плечо и ещё немного предплечья. Бок, где она сливалась с его боком, горел, она чувствовала быстрый ход его тела и краем глаза видела, как уверенно шагают крупные ноги в тёмных брюках и элегантных ботинках. Тогда она прихватила у горла воротник только левой рукой, а правой обняла его за талию, под плащом, но поверх пиджака.

Это совершенно естественное в их обстоятельствах движение, на которое даже не поднял взгляда ни один из прохожих, – мало ли на улицах Парижа влюблённых парочек под одним плащом? – стало одним из сильнейших эротических переживаний для обоих.

Ещё через несколько длительных, как медленный танец, минут, когда надо было разъять объятие и подниматься по узкой лестнице на пятый этаж, они едва держали себя в руках, понимая, что свидание не окончено.

Двое вошли в тёмную квартиру и замерли. Анн поняла, что он сейчас поцелует её и, сдерживая дыхание, облизала губы.

– Дайте руку.

Он взял её ладонь и повёл куда-то в темноту коридора слева. Зажёг свет:

– Вот ванная комната. Скажите, если что-то будет нужно.

Анн уставилась на своё отражение в маленьком зеркале над раковиной. Она ничего не понимала, и ей это нравилось. На щеках горели аккуратные круглые пятна. В тесной ванной она нашла всё, что могла применить, чтобы изготовить временную прокладку. Возня с бельём, юбкой, плащом несколько отрезвили её и переключили: тогда почему он не включил свет? а почему развёлся? что за преображение она наблюдала?

– У меня есть утюг! – объявил месье Виго из-за двери.

– Поздравляю вас! – крикнула Анн.

Он засмеялся:

– На случай, если вы решите подсушить что-нибудь.

Она вышла с постиранной полой плаща перед собой и вздохнула:

– Нет бы, когда надо, – ливень!

– Ну, может, ещё будет.

– Лью лучше всех! – вдруг включился в беседу третий голос, и Анн впервые увидела, как электрические лампочки летают сами по себе.

Попугайчик подлетел к месье Виго и уселся к нему на плечо.

– Знакомься, Лью, это Анн, девушка, про которую я тебе рассказывал.

– Стой! – с нажимом сказал попугай. – Лью лучше всех?!

– Лью хороший! Не ругайся, – засмеялся месье Виго и почесал розовую голову, – я не включил свет сразу, потому что он испугался бы незнакомца.

– Понятно.

– Чем вас угостить? Сварить кофе? Есть красное вино. Давайте я повешу плащ.

– Вино, да.

Он прошёл на кухню, Лью с его плеча недоумённо озирался на неё. Анн рассматривала небольшую гостиную с двумя узкими высокими окнами, круглым обеденным столом под тёмно-зелёной скатертью и жёлтой, в мутно-белых вкраплениях стеклянной лампой, низко спускавшейся над ним. Два широких кресла с удобными подлокотниками и подушками под спину, приземистый книжный шкаф с глыбой зелёной вазы на нём. На крутящемся, от пианино, табурете в проёме между окнами, забранном старинным зеркалом с причудливо потемневшей амальгамой, красовалась дивная птичья клетка, больше похожая на церковный алтарь с приношениями для бога в виде птички: чего только в ней не было!

За изучением приношений её и застал месье Виго. Лью тоже заметил это вторжение и уселся на кованую петельку, украшавшую верх его дворца.

– Да, – кивнул месье Виго. – Да, я раб этого властелина. Несу всё, что плохо лежит: веточки, цветы, по выходным хожу на рынок за едой – для него, а не для себя.

– Какой король! – изумилась Анн.

– Лью лучше всех! – авторитетно заявил розовощёкий неразлучник.

– Лью хороший, – автоматически подтвердил месье Виго. – Давайте мы его посадим в клетку, а то он не даст нам выпить вина.

Попугай торжественно шагнул на подставленный ему палец и въехал на нём в свой храм. Антуан закрыл дверцу и наполнил бокалы.

– Садитесь, грейтесь.

Анн смутилась:

– Простите меня! Ничто не предвещало… – стала оправдываться она.

– Прекратите. Вы же понимаете, что я счастлив помочь.

И снова она ощутила эту перемену: совсем не тот суетливый, без умолку трещащий вокруг неё человек ответил ей. Она сделала большой глоток вина и подняла взгляд на звуки из клетки.

Лью в страшном волнении выкатил в центр птичку попугая, сшитую из бархата, синенького с зелёной головой, и теперь, причитая и что-то беспрерывно говоря, суетливо бегал вокруг, всеми силами пытаясь оживить тряпичную игрушку с пищалкой внутри. Чем больше он наскакивал на неё или трогал лапой, бил крыльями или клювом, тем громче она пищала в ответ, и тем сильнее волновался и нервничал попугайчик. Треск и слоги, песня и плач, свист и щёлканье, чириканье и урчание – всё, что умел, применил Лью, чтобы оживить свою возлюбленную. Несколько раз они услышали даже неуверенное «Лью лучше всех?!», «Дай поцелую!». Сначала это было ужасно смешно, потом мило, а потом, когда он в отчаянии убежал в угол клетки и оттуда резко крутил головой на игрушку и резко же от неё отворачивался, не прекращая изумлённого вопросительного монолога, Анн захотелось разрыдаться.

– Да, он очень трогательный, – заметив это, улыбнулся месье Виго. – У него несколько таких игрушечных подружек. Он их всех обожает: ухаживает за ними, кормит. Исполняет перед ними все предписанные этикетом птичьи танцы. Один живёт, а из породы неразлучников же.

– А где же его неразлучница?

– Он вдовец. Как, собственно, и я. – Месье Виго подлил по бокалам вина. Анн смотрела, как в красном вине отражается жёлтая лампа. – А когда я стираю его игрушки, он кормит подушку. Которая у вас за спиной. Она ему больше нравится.

– Это вы у него научились так ухаживать?

– Как?

– Ну… Всё время что-то говорить… кормить… букетики…

С мгновение он недоуменно смотрел на неё и вдруг сложился пополам от хохота:

– Точно! Да, боже! Очень похож! О боже мой! Ну и ну!

Анн откинулась на спинку кресла и смотрела на него: чёрная чёлка, обычно зачёсанная назад, сейчас упала на лицо, большой нос морщился в улыбке, а морщины от углов глаз доходили до скул. Дома он снял галстук, и теперь воротник белой рубашки на смуглой шее был расстёгнут.

– Моя жена умерла родами, вместе с ребёнком. Мы были очень молодыми. Наверное, поэтому я не смог сразу справиться с этим. И потом – к одиночеству быстро привыкаешь, оно имеет свои преимущества. – Он качнул головой себе за спину. – Вот, например, можно завести себе попугая вместо всех и перенять его ухватки… Смешно, да.

В комнате давно были сумерки. Все молчали.

Анн встала за сигаретами, но месье Виго не понял её движения и схватил её ладонь, взмолившись снизу:

– Не уходите! Побудьте ещё?

– А у вас можно курить? – спросила Анн, переплетая свои пальцы с его.

– Можно всё, – ответил он и поцеловал ей руку.

Глава 14

Два никак не связанных между собой события во многом предвосхитили опасливое отношение мистера Доминика Хинча к смерти задолго до прямой встречи с ней.

Ещё ребёнком, склонным к одиноким играм и чтению, он однажды прочёл, а потом много раз увидел прочитанное (и сразу запёчатлённое послушным воображением) во сне зрелище вполне фантастическое, однако случившееся в действительности.

Первыми на расчищенный до состояния дворцового паркета привал посреди леса отправлялась длинная процессия: повар, поварята, столовая и прочая прислуга с обозом, нагруженным стульями, столами, белоснежными скатертями, бокалами и приборами, гарнитурами тарелок на все смены блюд, напитками и продуктами. Ехали корзины с овощами и фруктами, серебряные подносы с ягодами и пирожными, масло на льду, хлеба и вино. Далее в роскошной коляске следовал французский повар, желавший убедиться, что и поздний завтрак, и, если что-либо задержится, обед будут поданы по всем правилам.

Туман раннего утра в лесу был бел как полотно, на котором проступали недорисованные сверху, или снизу, или с боков деревья. Папоротники, по которым тихо ступали копыта лошадей, морозными узорами ложились на плоскость земли. Полусонный поварёнок вдруг сбивался с шага и видел, что споткнулся о белый гриб – и, проснувшись, радостно бежал к французу, велевшему такие находки приносить ему. Зябкая рань обретала запах среза чистейшего боровика.

Через пару часов хлопот они слышали приветственный звук труб: егеря играли встречу. Охотники изволили едва ли не ежедневно в течение двух недель своего пребывания во дворце участвовать в так называемой «одинокой охоте». Заведующий охотой почтительно указывал дамам и господам их места на расчищенных дорожках. Повсюду были устроены плетёные из ветвей будки, на случай, если кто-то устанет и пожелает присесть.

Загонщики тем временем медленно гнали зверей на ружья. Если же зверь вырывался из их круга и уходил в лес, из заповедника подгоняли других полуручных животных, и охотники никогда не бывали разочарованы.

По возвращении все отдыхали.

Перед фасадом в это время шли приготовления к традиционному вечернему торжеству в честь удачной охоты: у подножия террасы на толстом бордовом ковре в ряд раскладывали туши убитых животных. К каждой туше прикреплялась визитная карточка охотника, поразившего эту цель.

Фантастический исполинский натюрморт из мёртвых животных освещали в темнеющем воздухе костры и факелы: косматая гора зубра, олений ветвистый рог, дикая коза, кабан, мягкие лисы, гибкие зайцы…

На площадке под вековыми дубами рассаживалась местная приглашённая публика, сбоку от звериных туш выстраивался ряд егерей с трубами. Впереди на белом коне восседал в парадной форме заведующий охотой егермейстер. С огромной седой бородой, в мерцающем освещении его лицо становилось медно-красным, и он казался кентавром.

Наконец, из парадного входа медленно, в строгом порядке на широкую галерею крыльца выходили все охотники.

Первый давал знак начинать.

Сейчас же заведующий охотой вскидывал руку в белой лайковой перчатке. Как зарница, в воздухе над его головой вспыхивал клинок зажатой в руке шпаги, и воздух оглашали звуки фанфар. Затем, медленным аллюром торжественно объезжая убитых зверей, кентавр по очереди объявлял имя охотника. Все лучшие экземпляры отправлялись в столицу.

Доминик почти всё детство с произвольной повторяемостью видел эту церемонию во сне, но однажды вырос. И узнал, какой была смерть торжествующих удачу охотников. И сон не прекратился, но трансформировался: теперь взрослому мистеру Хинчу снился кентавр с окровавленной седой бородой и зелёной палочкой в руке вместо шпаги, на дикой скорости несущийся вдоль сырого багрового ковра, брошенного посреди какой-то пустой огромной чёрной грязи. На ковре в ряд лежали в белых одеждах туши людей, застреленных из ружей или заколотых штыками. Они были залиты кровью, но мёртвые лица хранили спокойствие.

Скачущий на бледном коне вокруг сырого от крови ковра в безумном восторге выкрикивал их имена: Царь Николай Второй! Императрица Александра Федоровна! Великие княжны: Ольга! Татьяна! Александра! Мария! Анастасия! Цесаревич! Алексей! Николаевич!

Часто он представлял себе: вот, как всегда сразу после ужина, отец усаживается в кресло рядом с бюро, придвигает дневную почту, раскрывает конверты и пакеты, читает письма, откладывает в сторону счёта, достает каталоги со сведениями о лотах ближайших аукционов и внимательно изучает их, часто поднося вкусно пахнущие страницы к самому носу и снимая очки. Некоторые буклеты сразу летят в корзину для бумаг, некоторые ложатся в высокую стопку на полу, а те, что заинтересовали его, – на стол. Но вдруг что-то на странице одной из толстеньких рекламных книжек так заинтересовало и изумило его, что он вскрикивает. На этот сдавленный звук из кухни с подносом, на котором умещаются только две маленькие кофейные чашки, торопливо прибегает мать.

– Что такое? – с необходимой долей волнения спрашивает она. – Что-то нашёл?

– Подойди, – сдавленным голосом отвечает отец. – Взгляни.

Мать подходит, неуверенно улыбаясь – ещё не зная, какого отклика от неё ожидают – не считала настроения мужа, наклоняется и ахает. Едва удержав подносик с горячим кофе, она отставляет его в сторону и уже всем телом и весом опирается локтями о стол рядом со сгорбленным отцом и, зажав узкой рукой со сверкающим изумрудным кольцом рот в оранжевой помаде, читает: «Фигура мальчика, вторая половина XX века, материал: плоть и кровь, 10 лет. Высота 133,5 см, вес 25 кг. Сохранность идеальная. Производство: Великобритания. Продаётся: в связи с утратой владельцами интереса».

С чёрно-белой фотографии в половину страницы каталога на них мрачно смотрит их сын, сфотографированный сидящим на какой-то скамье, на фоне засвеченного до полностью белого пятна живописного полотна в облупленной гипсовой раме. На вельветовых коленках он держит огромную модель пчелы на подставке, не так давно найденную им на одном из антикварных развалов.

В ужасе они переглядываются между собой и начинают искать глазами его, обычно тут же где-то неподалеку валяющегося на полу с книжкой или скрэбблом. Но сейчас его в комнате нет.

Он спрятался – и в мечтах это замечательное неопределённое место, на самом деле в доме не существующее: его не видно ниоткуда, ему видно везде, где бы ни метались родители в его поисках. Он не злорадствует, нет. Он правда не понимает, зачем взрослые заводят себе детей, если на них нет ни времени, ни интереса. Он прижимает к себе гигантскую пчелу на металлической подставке и говорит ей:

– С некоторыми одинокими даже взрослыми, понимаешь ли, ничуть не лучше: их тоже надо пристраивать, как приютских детей и собак, по объявлениям, с фотопортретом и грустным описанием.

Но неожиданно отец берёт Доминика с собой: в связи с утратой владельца в силу естественной кончины наследники просят мистера Хинча-ст. помочь каталогизировать и описать для продажи коллекцию предметов старины в маленьком замке, и они едут в Лейстершир на целую неделю – вдвоём!

Наверное, если бы мистера Хинча-младшего удобно уложили на кушетку, погрузили в гипноз и стали бы последовательно выведывать подробности той недельной поездки, он бы, согласно легендам о гипнозе, восстановил всё с самого начала: когда они вышли из поезда на маленькой станции и увидели тот широкий осенний светлый свет. Как подробно, прицельно и далеко вокруг его источало огромное, свободное, не занятое тесными многоэтажными домами небо, как покрывал он коричневато-бронзовые перепады холмов, местами высветляя их до переливов золотисто-лимонной охры. Как от шпал в мелких камушках восхитительно пахло креозотом, но, лишь только поезд умчался, воздух вдруг резко очистился от него, и волнующий запах влажной земли, прелой листвы, первых дымков в печах и каминах, поздних яблок в опадающих садах, схваченных утренним морозцем горьких хризантем накрыл его как привидение.

Ещё август заварил этот чай, и он уже настоялся на всех цветах, травах и плодах лета, но осень медлила, всё собиралась грянуть холодом, но пока перебирала солнечными лучами свои закрома, трогала то шпиль собора, то крыши поместий и деревенских домиков, то просвечивала насквозь нежную опушку деревьев крутого летящего холма, то скользила по глади длинного тела тёмной реки. Доминик втянул этот чайный воздух и носом, и ртом одновременно и засмеялся от удовольствия. И от предвкушения.

Но сознание взрослого мистера Хинча не сохранило всех этих давно истлевших прелых прелестей: много других вёсен, осеней и лет минуло с того детского приключения.

Особняк вошедшего в права наследства Джеймса Дж. был небольшим. Несколько поколений одной семьи жили здесь веками, придерживаясь по силам и средствам заведённых предками порядков, что становилось всё труднее.

Джеймс Дж., крупный землевладелец, с первого ужина предупредил мистера Хинча, что на конец недели назначена охота, съедутся «яростные зайчатники», что такие групповые загонные охоты случаются очень нечасто – раз в год, и попасть на них практически невозможно, и что грех мистеру Хинчу не воспользоваться такой возможностью, а именно – приглашением самого Джеймса Дж., который будет капитаном охоты и уже договорился со всеми соседями – хозяевами земель, где будет происходить это захватывающее действо.

Маленький Хинч, обстоятельно прихвативший с собой из дома красивую книжку – Торнтоновское издание 1807 года Карла Линнея «Половая система классификации растений» и жестяную коробку с кристаллами, повсюду, погромыхивая, таскался за отцом. То тут, то там, то у горящего камина на животе, то перекинув ноги через валик кресла, он замирал, навострив уши и чувствуя мурашки восторга от этих разговоров в окружении огромных, с глубокой темнотой картин на алых стенах.

– Вы любите охоту, мистер Хинч?

– Охотился пару раз, да и то – на моль, – отшучивался отец.

– Как же такое может быть? – возмутился Джеймс Дж. – Обязательно должны вы попробовать. И сыну показать! Как же это такое может быть – жить в Англии и не охотиться?

Доминик читал об охоте не раз: во всех книгах о приключениях, разбойниках и индейцах ружьё стреляло. Как правило, с риском для жизни, защищаясь от чудовищ или угрожавших хищников, храбрые охотники в конце концов одерживали победу. И потому маленький Хинч не мог понять, почему мнётся отец:

– Да нет… Ну к чему ребёнку охота?..

– Да вы что, в самом деле? – Джеймс Дж. неодобрительно воззрился на него, как раз допив лафитничек коньяку. – Парню двенадцатый год…

– Девятый, – вяло поправил антиквар.

– …а, например, дети народов Севера уже с четырёх лет помогают отцам на охоте!

– Ну, дети народов Севера с четырёх лет и туши голыми руками свежуют, и кровь из тазов тут же пьют. Не уверен, что английскому мальчику так уж необходим подобный опыт.

– Разумеется, нет, – согласился Джеймс Дж. – Но узнать, какое на самом деле искусство – охота, каждому мальчику не-об-хо-ди-мо. Нет, разумеется, фермеры на кроликов и зайцев ходят ночью с фонарем – но это моветон. Хотя для них, не спорю, это не только прекрасный отдых, но и исключительный обед.

И раскрасневшийся хозяин дома принялся объяснять тонкости загона.

У дальнего угла стола, прижав тяжёлую книжку и коробку с кристаллами к тощей груди, ему внимал маленький Хинч.

– Надо понимать, что заяц и кролик – это разные вещи. Во-первых, заяц больше кролика, это зверь на пять, семь и больше килограммов. Во-вторых, у него практически триста пятьдесят градусов поле зрения. Оснащение лучше, чем у русского космического спутника, ха-ха-ха! Понимаете, что это значит?

– Что?

– Что гарантированно ни хищнику, ни человеку добыть зайца в поле в одиночку невозможно. Случается, конечно, везение, но далеко не всем и далеко не всегда. Поэтому мы так уважаем групповой загон. Это удовольствие, балет, шахматы, стратегия и тактика. – Джеймс Дж. откинулся в кресле, раскурил сигару и мечтательно прикрыл глаза.

Старший Хинч нашёл глазами маленького и вопросительно поднял брови: мол, может, спать пойдешь? Доминик помотал головой: нет-нет! Интересно!

– Понятно, что капитан охоты должен в этом деле смыслить. Но вы будьте спокойны – у вас отличный капитан. – Джеймс Дж. умильно улыбнулся. – Знаете, я охочусь здесь с семи лет. Я знаю каждый кустик, не то что рельеф ландшафта. Психологию зайца я знаю тоже как свою: в какой-то раз заяц почему-то не бежит в лес, в другой раз – наоборот: отражается от каждого куста, как от стены, и в лес – летит! – Он засмеялся и знаком предложил старшему Хинчу выпить ещё. Тот не стал отказываться.

– Иной раз гонишь его, а он кружит и кружит, как однажды было, два километра в диаметре! И цепь загонщиков превращается в охотников! Это всё непредсказуемые вещи, это – танго с зайцем.

Доминик заворожённо представил себе эту картину, танго с зайцем, игра и радость…

– Очень интересно, – вежливо подытожил умиравший от скуки Хинч-старший.

Оставшиеся дни он составлял опись тёмных картин, сосредоточенных в библиотеке, обеденной комнате и по стенам парадной лестницы, некоторого количества ваз с радужной расцветкой стекла, растекающейся как бензин в дождевой луже, и собирался покопаться на чердаке, куда депортировали «рухлядь всякую», по определению Джеймса Дж. Но маленького Хинча пленила коллекция наутилусов – кубков, корабликов, трудоемких безделиц в затейливых серебряных оплётках, узорах и фигурках, собранных и выставленных в огромных застеклённых витринах в кабинете. Он даже пытался их зарисовывать.

В пятницу стали съезжаться участники охоты. Соседи и их протеже присоединятся уже завтра утром, а сейчас выгружались из машин приехавшие из Лондона – и даже трое прилетевших из Шотландии.

Доминик сверху смотрел на этот подчеркнуто мужской мир, громкие приветствия и знакомства, крепкие рукопожатия, бывалые чемоданы, чёрные чехлы для ружей и впервые отчётливо понял, как не похожи они с отцом на это племя. Совсем.

Хинч-старший мягко, но упорно отказывался от участия в роскошном развлечении, и маленький Хинч за столько дней уже вполне смирился с этим. И всё же, когда утром во время завтрака на чашку кофе стали приходить соседи, отец затуманенными глазами смотрел на этих людей в полевой охотничьей форме, представляя, сколько «рухляди всякой» похоронено в темноте и паутине по чердакам и подвалам их поместий! – и в последнюю минуту принял приглашение.

Найти для него экипировку не составило труда, хотя ружьё в руках Хинча-старшего более походило на подзорную трубу. А у Доминика и так были коричневые вельветовые брючки и песочного цвета куртка:

– Юноша как будто заранее знал, что предстоит охота, – довольный, пророкотал Джеймс Дж. и надел на голову Доминика рыжую кепку с ушами.

Он был великолепен и в роли принимающего внимательного хозяина, и в роли распорядителя загона. Когда подъехали два трактора – тягачи для больших тёмно-зелёных фургонов, в которых охотников доставляют на поля, Джеймс Дж. забрался на один из них и с высоты подробно и толково озвучил как бывалым участникам, так и новичкам правила безопасности, продемонстрировав и первый свисток, и второй, и напомнил, что они обозначают.

– Вы видите: охота ведется 32-граммовым патроном с дробью трёшкой – всё вполне серьёзно, так что будьте внимательны на стерне.

Наконец, все речи были сказаны, все предупреждения сделаны, Джеймс Дж. добросовестно посвистел несколько раз и первым свистом, и вторым, чтобы все хорошенько запомнили эти звуки, и охотники разместились в фургонах, а трактора тронулись с места.

Окошек в фургонах не было, только узкая щель с торца, смотревшего на трактор, и, в темноте прижавшись к отцу, маленький Хинч спросил:

– А «стерня» – это что?

– А вот поле, как сейчас, когда пшеницу уже сжали и собрали, и на земле остаются короткие остатки стеблей. Сам увидишь.

Трактор остановился.

Когда по откидной металлической лесенке они вышли наружу, Доминик, стоя посреди голого поля с рядами пожелтевшей оставшейся травы, оглянулся вокруг и снова замер от красоты большого осеннего света и на много километров вокруг ничем не преграждаемого пространства.

Тронулись, растянувшись по полю, но не успела на резиновые сапоги и высокие охотничьи ботинки налипнуть первыми комьями мягкая влажная земля, как по диагонали между краем поля и охотниками вылетел заяц – огромный и правда почти невидимый на фоне коричневой глины и жухлой травы. Он летел, закидывая задние ноги вперёд передних лап, рывками, как маленькая пушистая ракета. Идущий с края цепи охотник выстрелил рядом с ним, отрезая фонтанчиком вскинувшейся земли возможность уйти за край поля. Заяц послушно бросился в другую сторону. И встал. Никто не стрелял – в замершего зайца стрелять против правил. Все ждут, что он решит.

Подумав, заяц взлетел в воздух, мелькнули мощные задние лапы и исчез в той стороне, откуда явился.

Все заулюлюкали, радостно приветствуя и подбадривая его исчезновение. Доминик тоже радостно заулюлюкал: ах, вот это танго с зайцем – ты гонишь зайца, прочёсывая его поле, играешь с ним и радуешься, когда он убегает. Что за прелесть эта охота!

Внезапно он увидел выскочившего перед ними следующего зайца: закрыв рукой рот, он тыкал пальцем в него, обращая внимание отца. Заяц летел по полю, ровно, грациозно, как сказочный конь на вольтижировке, с небольшим перевесом тела вперёд, изящно перескакивая через щётки жнивья и словно бы красуясь, а не убегая.

Раздался выстрел. Дробь накрыла всего зайца. Ещё несколько долей секунды он продолжал движение – нервные импульсы ещё шли по мышцам.

Кувырок! Ещё один! Заяц дважды перелетел через голову, подмяв уши, и замер, вытянувшись в какую-то не пушистую маленькую лошадь, а длинную деревянную змею.

Мистер Ваткинс, белый хомяк Доминика, был подарен ему на четвёртый день рождения вместе с керамическим домиком, в окошки которого можно было наблюдать, как хомяк складывает зёрнышки в одну кучку, или спит, зарывшись в клочья бумаги. Снаружи в клетке имелось колесо, на котором меланхоличный Ваткинс мог лениво покрутиться от силы полчаса за целый день. Однако то, как однажды он, выпрашивая лакомый кусочек, подставил Доминику свою растопыренную крошечную ладонь, и как, с замиранием сердца, Доминик прикоснулся к ней кончиком указательного пальца, сделало его отношения с вечно спящим ленивым хомяком настоящей дружбой:

– Ваткинс, дай пять!

– На! Чё вкусненького?

Этот фокус стал их ежедневным приветствием и наполнил смыслом уборку какашек в клетке и замену воды. И поэтому, когда, не дожив и до года, Ваткинс заболел, Доминик не спускал его с рук: обычно не дававшийся никому – растопыренная лапка через прутья клетки один раз в сутки, и довольно, – теперь он безвольно сидел в лодочке ладони Доминика, дышал всем телом и содрогался, потом вдруг стал совершенно мокрым, лысым от пота, с иголками слипшейся шерсти, и внезапно сквозь неостановимо текшие слёзы Доминик увидел, как крошечные чёрные глазки расширились от ужаса и смертный страх хлынул из них, беззвучно раскрылась маленькая неопасная пасть, жизнь в горестном взгляде потухла. Доминик зарыдал. Тельце мистера Ваткинса вытянулось, в одно мгновение став абсолютно невесомым, как будто с последним вздохом из него вместе с жизнью ушёл весь вес. Крошечнее обычного маленького хомяка неподвижное нечто легче перышка лежало на ладони мальчика, и это преображение было самым страшным из всего, что видел или что читал Доминик до сих пор.

И вот сейчас маленький Хинч увидел того же самого Ваткинса, только ставшего огромным по хомячьим меркам, саврасым конем – Зайцем. Который – по меркам огромных человеческих мужчин, втридцатером тремя цепями идущих на него – был, конечно, крошечным, как хомяк. Свет в его раскосых глазах с системой видения в 350 градусов гневно горел. Он поднялся, сел на меже, вскинул передние лапы жестом «Нет, это вы меня послушайте» и сказал:

– Вы просто пользуетесь тем, что я не могу остановить вас! Не могу сказать: вам что – нечего есть? У вас – как у меня! – голодных детей в норе покормить нечем? Вы можете убивать меня, только если нет другого выхода! А вы?! А ты… – меркнущие горестные глазки огромного Ваткинса впились последним взглядом в Доминика, выставленная вперёд лапа с растопыренными пальцами упала….

Внезапно у него перед глазами всё закружилось, межа с коричневым подшёрстком жнивья стала шерстью великанской зайчихи, на которой, на её холмах и полях, они все и стояли, вместе с соборами и домами, вместе с поездами и дорогами, и которая при этом, перекувырнувшись, стремительно прыгнула на него: завизжав, маленький Хинч упал в обморок – лицом в её жесткие, царапающие до крови шерстинки.

Глава 15

Прогретое за день море расплавленным, округло текущим стеклом медленно лизало берег, солнце почти опустилось и приникло к воде, контрастные плавкому золоту волн чёрные рыбацкие лодки вдали, словно разрозненные нотные знаки, шли к берегу, а Виски и Ребекка – вдоль. Она тянула босые ноги по варенью песка, подвёрнутые над щиколотками джинсы намокли.

Они были здесь уже пару дней, не найдя причин расстаться после вечера знакомства.

– Мне хорошо, а тебе?

– И мне.

– У тебя всё словно специально для меня устроено.

– И у тебя – для меня.

– Полетели в Италию?

– А давай.

Виски ещё немного повозился онлайн, прежде чем вернуться к ней в постель, и наутро после бессонной ночи они первым рейсом уже прилетели в Геную, забрались в арендованную машину и через час-другой были на месте.

В городке, где на гравийной стоянке осталась машина, они закупились вином и нехитрой едой на сегодня, там же у доверенного лица он забрал ключ от домика своего старинного, ещё из добогатейских времен, друга. Этот двухсотлетний рыбацкий домик под почерневшей черепицей, как квадратное каменное гнездо с трубой от печи, прилепился к скале над самым морем.

Чертыхаясь, Виски на ногах, подламывавшихся от непредсказуемой разницы высоты буквально каждой ступеньки узенькой лестницы, явно сделанной рыбаком собственноручно из горбатых камней, какие уж бог послал, спускался вниз, одной рукой удерживая коробку с провизией, а другую настойчиво предлагая для опоры спутнице, которая тоже едва не падала, но от смеха, слушая проклятия и наблюдая своего самодовольного спутника неуверенным и оступающимся. У неё была сумка через грудь и поклажа в виде пакета с бутылками вина и воды, и каждый раз, когда она заходилась от смеха, они тоже звенели.

Клубы дикой ежевики с двух сторон цеплялись дравшими в кровь колючками не только за ткани одежды, но и за руки и ноги, что приводило Виски в ещё большую ярость.

Однако наградой их первому и потому особенно экстремальному спуску стал внезапно открывшийся вид: они стояли в шаге от дома, перед вымощенной камнями площадкой для двух лежащих тут же лодок, за площадкой в море уходил выгоревший на солнце серый деревянный пирс, и в обе стороны, как широко раскинутые для объятий руки, маленькую пологую бухту обнимали крутые высокие скалы.

Они стояли и не могли сразу сообразить: в дом – налево, в воду – прямо, или на узенькую улыбку песчаного пляжа – справа – бежать? Засмеявшись, скинули обувь и босиком по горячим камням мощения прошествовали в дом.

Вверх, в городок, они старались подниматься не каждый день – уж больно лень было пробираться сквозь заросли истерической ежевики и так высоко. Только когда кончались запасы еды и вина – или когда Виски вдруг решал, что ему пора проверить электронную почту в единственном интернет-кафе, находившемся там же, на почте. Они отправлялись ближе к вечеру, так, чтобы застать и две лавки ещё открытыми, и потом поужинать в единственном заведении, посидеть за столиками с такими же приезжими, кто в великолепной праздности и мокрых от морской воды шортах проводил здесь своё лето.

Когда Виски прошёл на почту к компьютеру в первый раз, Ребекка принесла ему ледяной пастис.

– Да тебе цены нет, девочка, – сказал он, с наслаждением заливая в раскаленную после проклятой лестницы пасть мятную анисовую прохладу.

– Ты даже не знаешь, до какой степени, – сказала она, выходя.

Виски оглянулся: под двумя разлапистыми, очень старыми платанами с кулаками наростов в местах варварской обрезки ветвей и натянутыми между ними гирляндами с жёлтыми лампочками сидела со своими кружками и стаканами куча самых разных мужиков, и все они, конечно, кто исподтишка, а кто и в открытую, пялились на его женщину. Она сидела за столиком, запотевший бокал холодного белого вина перед ней, и играла в гляделки с флегматичным бернским зенненхундом, изнывающим от жары в ногах хозяйки за соседним столиком. Сама она своей худобой, узким лицом с гладко зачесанными мокрыми после купания волосами походила на какого-то горностая с древней картины, надо будет найти.

Он присоединился к ней, когда подали еду, и громко спросил:

– Любишь водные лыжи?

– Не знаю, не пробовала.

– Тебе понравится! Завтра попробуешь.

Она улыбнулась, подняв одну бровь, и сказала:

– Приятного аппетита, мой дорогой.

Слышали?

Вот так-то.

Все остальное время они занимались любовью или разговаривали.

– Тебя что, правда все только Ребеккой зовут?

– Правда.

– Всегда? Всю жизнь? И маленькую полным именем звали?

– Да, полным именем.

– Как торжественно. Не «Бекки»?

– Ребекка.

– И Ривочкой, скажешь, не звали?

– Отстань.

– И «Бек»?

– Нет!

– И «Рика» нет?

– Отстань.

– Ладно. Тогда я отныне буду звать тебя… БЕКС!

– Беке?

– Да, Беке.

– Это как Порги и Бесс?

– Ну ты ещё скажи, как Бонни и Клайд. Нет, конечно. Это как виски и секс… Чёрт, оговорился – то есть Беке, конечно!

Она улыбнулась, покуривая и поглядывая на него через голое плечо.

– Ну не зна-а-аю… Посмотрим, может, и не приживётся.

Но имя прижилось.

Когда люди влюбляются друг в друга, они не могут наговориться. Абсолютные глупости, раздражающие или вовсе неприемлемые в исполнении любого другого персонажа, в устах счастливо обретённого нового возлюбленного представляются милыми, остроумными, едва ли не гениально проницательными. Неизвестно же, из чего на самом деле состоит сексуальная энергия, достаточная, чтобы завести роман: сколько в ней внесексуального, до-, над– и помимо-сексуального, а сколько чисто физического желания?

Однажды в особенно жаркий день, когда о еде даже думать было невозможно и они провалялись целый день сначала в постели, потом на мокром от их тел после купания деревянном пирсе, потом возились в волнах на берегу, – и лишь открыв вечернюю бутылку вина и добавив льда из пустого холодильника, опомнились, что из еды вообще ничего не осталось, а подниматься в деревню теперь бессмысленно, совсем уже поздно: и лавочки, и кухня ресторана уже закрыты. Когда Виски – впрочем, почти сразу – стал причитать, что сейчас в ночной темноте пойдёт собирать дикую ежевику на скалы, не умирать же от голода, Беке иронично посмотрела на него и велела растопить печку:

– Небольшой компактный огонёк.

– А ты куда? – завопил он, наблюдая, как она уверенно набирает по дому какие-то для него никак между собой не связанные предметы, и выходит в темноту за дверь.

Он выскочил за ней и смотрел, как она быстро столкнула лодку в воду, запрыгнула в неё и несколькими точными движениями вырулила за пирс в открытую чашу их бухты. В стрекочущей цикадами тишине он слышал звук короткого весла по воде и впервые подумал, что ведь совсем ничего о ней не знает. Кроме того, что он её хочет. Ироничная. Из тех, кто зря сквозняк не подогревает, включается, когда надо. Ей нравятся его шутки, в том числе идиотские. Нравится секс с ним… Всё это вещи немаловажные – то есть даже, можно сказать, главные. Но всё же за эти несколько дней полной принадлежности друг другу он мог бы и узнать о ней хоть что-то, кроме того, что никто никогда не звал её иначе, нежели полным именем.

Вдруг Виски увидел, как на лодке зажёгся яркий свет. С этой секунды он завороженно наблюдал за длинным силуэтом, подсвеченным снизу, облитым светом звёзд сверху и окружённый светом, отражаемым водой, как если бы смотрел на мираж или в громадный, выше их скал и шире моря, монитор: отстранённая, неясная ему, дивная картина происходила у него перед глазами.

Что она там колдовала? Вот медленно взмахнула рукой в его сторону: как будто бы «уходи».

Но он, конечно, остался. Вдруг новый звук – плеск и удар о лодку!

– Есть! – крикнула Беке.

– Что есть? – отозвался Виски.

– Ужин тебе, капризный старикашка!

Боже, ну не идиот ли? Это же ночная рыбалка!

– Чего поймала? – крикнул он.

– Тихо! – шикнула она.

Снова этот жест «уходи». И снова плеск и удар… Поймав третью, Беке крикнула:

– Две тебе хватит?

– А кого ты выловила на этот раз?

– Сардинки!

– Маленькие?

– Ну, не хочу никого обижать, но побольше…

– Ладно-ладно, – засмеялся он. – Мне хватит! Плыви домой!

Она причалила лодку к пирсу и протянула мощный фонарь, выхватив из тьмы его изумлённое лицо с сощуренными от яркости глазами.

– Вот это да! – ставя слепящий цилиндр днищем на пирс и принимая скользкую рыбу, изумился он. – Фонарь! А удочки откуда?

– Они всегда здесь лежат, в этой лодке. Упустишь рыбу – руками будешь сам ловить.

– Надо же…

Шагая за ней к горящему двумя окошками дому, он оглянулся: море, небо, звёзды…

Но для него эта классическая картина теперь навсегда стала неполной.

– Огонь так и не развёл!

– Ну любовался, чего уж там…

Виски захватил свой бокал и теперь с удовольствием наблюдал, как в квадрате света от окна, блестящим ножом она ловко чистит и потрошит отсвечивающие амальгамой рыбины, и неподвижный квадрат этого света произвольно, согласно её быстрым движениям, выхватывает из темноты то её лицо, то руку со вспоротой сардиной, то часть ноги.

Оставив кишки и пузыри прямо в сухой траве («за ночь кто-нибудь сожрёт»), она отодвинула его бедром и наклонилась к какому-то кустику.

– А это что?

– Приправа. Иди разведи огонь, иначе не заработаешь свой ужин.

Присев у каменного очага, он стал складывать щепочки и деревяшки, размахивать для этого валявшимся рядом огромным грубым кожаным веером, не забывая прихлёбывать винцо и скоро вместе с подсевшей к нему Беке они уже ждали, когда прогорят дрова, три сардины тоже ожидали углей на решётке.

– Ну, расскажи.

– Спрашивай, – поцеловала она его. – Подожди, я же нашла банку оливок и пакетик орехов. Сейчас.

– Мне всё это напомнило, как мы с хозяином этого самого дома в детстве украли гуся, кое-как ощипали его, попытались зажарить на костре и употребили практически сырым! – крикнул он.

– Жизнь заставила? – отозвалась Беке, возвращаясь.

– Ага. Были в детском лагере для трудных скаутов: скудная еда и грубая работа.

– А, да? Ты у родителей один?

– У меня были две сестры от первого маминого мужа.

– Расскажи о них.

– Нет уж, я всю неделю только и рассказывал, теперь твоя очередь. Откуда такие навыки – ночная рыбалка?

– Тоже из детства!

– Ну давай, давай, выкладывай!

– У меня прабабка по маме из Тринидада. Бабуля до сих пор живёт там, старенькая уже совсем.

– О, так ты испанка? Венесуэлка?

– Креолка, – рассмеялась Беке. – Всего понамешано вообще-то: и испанцы, и англичане, и французы. И колонизаторы, и колонизируемые.

– Ну, вроде Тринидад никогда колонией Франции не был?

– Да, не был, и при этом пару веков говорил только по-французски.

С решётки обморочно пахнуло рыбой, десять минут назад плескавшейся в лунной морской воде, и какой-то зеленью, тоже только что сорванной с куста, и Беке, привстав, ловко сунула в брюшки, вдобавок к травам, ещё по несколько оливок. Виски предвкушал: он уже заметил, что всё время что-то предвкушает с ней – то постель, то заплыв, то ужин в деревне, то вино изо рта в рот, то медленные поглаживания длинного шёлкового тела, то…

Ладно, надо поесть.

– Ну и?

– Ну и – что? Что именно тебе хочется узнать?

– Ну, после прабабушки в Тринидаде как ветвилось семейное древо?

– Замысловато, – рассмеялась она. – Маму отправили учиться в Англию, там они встретились с отцом, уехали в Индию…

– Ты ещё и индуска?

– Нет-нет, папа не индиец – француз! Там они поняли, чем могли бы заняться, – и занялись.

– А, да? У твоих родителей бизнес?

– Ну да. Я думала, ты знаешь.

– Я знаю?

– Да?

– Нет. А почему я должен знать о бизнесе твоих родителей?

Беке внимательно смотрела на него, как будто пыталась понять, не шутит ли он.

– Ты меня подкалываешь?

– Нет! Правда! А в чём дело-то? – развеселился Виски.

– Давай тарелки.

Она отвернулась, присев к решётке над углями, и разложила еду. Вернувшись на место, вручила ему его рыбу, наклонилась к самому лицу и, не отпуская свой край тарелки, произнесла:

– То есть ты, Бернар Висковски, будучи в здравом уме и доброй памяти, сейчас хочешь мне сказать, что когда ты тогда, в галерее, подошёл ко мне с вином, ты просто подошёл к тёлочке, которую решил снять на ночь?

– Ну вроде того, да… А что не так-то? А ты разве не снялась, тёлочка? – Он потянул тарелку на себя.

– Да-да, как мы видим, снялась. Но была уверена, что ты знаешь, кто я, – как я знаю, кто ты.

Беке отпустила тарелку, и Виски едва удержал на ней скользнувшую поджаристую рыбку.

– Да чёрт, объясни в чём дело!

– Да нет, наверное, это тоже вариант нормы. Нас не представили, ты мелькаешь в светской хронике, поэтому я знала, кто ко мне подошёл.

– И?

– И была уверена, что тебе сказали, кто я.

– А кто ты? Блин, заинтриговала!

– Сказали, что я спонсор – один из – мероприятия.

– Попробую угадать! Шампанское? Нет? Пиво? Тоже нет?! Канапе? Вкусные, кстати, были! – веселился и блаженствовал Виски, наслаждаясь прекрасным ужином и пикировкой с прекрасной женщиной в гневе: такого блюда из неё ему ещё не подавали.

– Нет, мы предоставляем проекту, где бы он ни проходил, нашу бумагу.

– Бумагу?

– Да, хлопковую бумагу. Между прочим, одну из лучших в мире.

– Боже… – Виски выпрямился в кресле и отставил тарелку. – «РБККА», 114 на 195?

– Ага.

– Ты шутишь.

– Почему это?

– А в рулонах?

– Да-да, делали в самом начале, сто лет назад, оказалось выгоднее листами, рулоны только под заказ теперь.

Виски вскочил, схватил кожаный веер и обеими руками, как аккордеон, развернул и сразу свернул его:

– Правильно ли я понимаю, что «РБККА» это…

– …Ребекка, – закончила она за него. – Да. Ты очень догадлив, как я погляжу. Только, прошу, перестань бить крыльями, оставь веер в покое!

Он швырнул веер в угол за очагом, и сел.

– Это просто фантастика. – Заключил Виски. – Беке, практически всю жизнь я рисую на тебе! Ты моя любимая – бумага!

Она понаблюдала за его волнением, восторгом, возбуждением, дала выговориться, пока он в самых превосходных степенях оценивал её самую лучшую для его графики хлопковую бумагу на свете – «я же говорил, что у тебя всё как специально для меня устроено, говорил?!», – её шелковистость и пористость одновременно, как она принимает и сохраняет тушь, самой фактурой углубляя и усложняя разные оттенки и вариации чёрного цвета, как идеально годами сохраняет первоначальное качество графики, не выцветает и не выгорает…

Когда он, мотая головой, остановился перевести дух, она сказала:

– Всё это совершенно прекрасно: надеюсь, ты мне разрешишь использовать этот отзыв Висковски в следующей рекламной кампании. А сейчас я поеду домой.

– В смысле? – Бросился он за ней.

– Послушай, – она отвела плечо от его руки. – Послушай. Ты полуслепой, толстый, шестидесятилетний капризный пьяница. Ты ни за что и никогда не сможешь догнать меня на проклятой лестнице, ещё и ночью. Относясь к тебе неплохо, просто советую не делать глупостей – я ухожу всё равно.

– Вот дерьмо, – резюмировал Виски, – и что мне, стоять и молча смотреть, как ты лезешь вверх посреди ночи?

– Ну хочешь – можешь спеть, – она забрала сигареты, свою сумку через грудь, наклонилась к столу за зажигалкой. – Но советую просто доесть ужин.

– Да что хоть случилось-то? Что за бред?!

Ребекка обернулась на этот вопль и прикрыла за собой дверь.

На следующий день Виски тоже вернулся в Париж.

Глава 16

Киношники, прикатившие по Лефакову душеньку из Лондона, заценили клуб и пригласили посредством местного бессменного неприветливого пиарщика и промоутера всех завсегдатаев, желавших поучаствовать в съёмках фильма о Лефаке, выпить и обсудить тему днём, то есть часов в семь вечера, а не в полночь.

Но сам виновник торжества, как обычно, восседал за вертушками, у микрофона, и, как всегда, две бутылки красного вина и две синие пачки сигарет с вместительной пепельницей расположились здесь же.

– Шершни вы мои, гудите чуток потише, башка раскалывается, – жалобно прохрипел он в микрофон и сделал аккуратный глоточек вина. – Ни у кого аспирина нету? Мой тюбик кончился…

Несколько капсюлей с растворимым аспирином, как микрофоны для интервью, потянулись к нему. Покопавшись в своём бывалом, сплошь покрытом наклейками с музыкальных баталий кофре с пластинками, Лефак нашарил пустую тару для лекарства.

– Мерсибо, мерсибо, не дадите дедушке помереть с похмелья! – растроганно поблагодарил он, открывая крышки и по одной вытряхивая шайбы таблеток: довольно быстро его собственный тюбик наполнился.

– Итак. Представляю вам продюсера нашего фильма, ле босс – Адаб!

– Как-как?

– По буквам скажи!

– А-Д-А-Б.

– Это типа как «Another Day – Another Business»?

– Точняк.

Чернокожий Адаб, подкачанный и высокий, с выбритым черепом, весь в узком и чёрном, как и положено в киноиндустрии, трущейся вокруг музыки и моды, харизматично улыбнулся и поднял к залу обе руки:

– Люди! – сказал он. – Приветствую вас! Тема такая: все знают, а кто не знает – мы расскажем, что Лефак – старейший европейский собиратель рок-н-ролла, блюза, фанка и прочей битломании и пинкфлойдо-паранойи всех ледзепеленутых, а на самом деле – чудом выживший кусок живой истории музыки 60-х – и далее везде – годов двадцатого века!

– Йооо! – одобрительно помычала публика, молодые музыканты и актёры.

– А как это ты из Лондона, а так зачётно по-французски говоришь? – выкрикнул из зала женский голос.

– Работаю просто в Лондоне, а так-то сам я с Монпелье! – показывая диапазон своих артистических способностей, нарочито простонародно ответил шикарный продюсер, и зал одобрил это признание.

– Лефака в президенты! – завопил какой-то круглолицый юноша в толстовке с надписью на спине «NOT GOOD ENOUGH» и сам смутился.

Довольный Лефак, прихлебывая винцо и покуривая сигаретку, покивал и ладонью показал ему: харэ, паря.

– Я, кстати, не против: вам с этим президентом жить, – согласился Адаб, и все заржали. Он продолжил: – При всём том, что Лефак – музейный экспонат, он у нас пассажир современный: все гаджеты юзает, если спьяну пальцем попадает, во всех трендах соображает, модные фишки сечёт. Какой у тебя парфюм, кстати, бро?

Лефак засмеялся, отмахиваясь.

– Да-да, самый что ни есть актуальный в сезоне: просто за перегаром не слышно. К чему я всё это говорю? К тому, что мы хотим сделать кино про музыку и её законного представителя, и музыка эта – живая, доэлектронный век, понимаете? А штырит всех так, как будто синтетику всю уже придумали, произвели и бросили вместо конфетти бесплатно на танцпол…

Тихонечко вступила и музыка, Лефак покрутил регулировки, и Адаб тут же стал притопывать стройной ногой в дорогущем ботинке в ритм «Sixteen tons» Фрэнка Заппы, публика, всегда готовая поскакать, тоже закивала и задвигалась в такт расслабленной гитаре.

– Короче, peeps, смысл в том, что, снимая наше кино, мы используем – не будем использовать, а уже используем! – все возможные сегодняшние приблуды и ништяки. Окэ?

– Как, например, что?

– Ну, как например, экшен-камеры для съёмки в движении, – отозвался ещё один киношник, подходя к Лефаку и быстро цепляя к его вязаной шапке чёрный невесомый кубик. Этот парень говорил неуверенно, с жутким акцентом и вперемешку с английскими словами. – Благодаря этой штуке зрители смогут увидеть происходящее как бы его глазами, это же ясно, да?

– Это чтобы сразу транслировать в сеть? – догадалась девушка в шортах короче выглядывавших из-под них карманов и с повязанной вокруг талии клетчатой мужской рубахой. Длинные обесцвеченные волосы, свалянные в толстые колючие дреды, делали её похожей на подростка, светлоглазое лицо было подвижным и любопытным.

– Нет, хотя мысль интересная! – Англичанин рассмеялся. – Это для практически постоянной записи материала в папочку «глазами Лефака». Потом мы сможем монтировать всё со всем, и будет весело!

Она покивала: ну понятно, да, ну отлично.

Адаб продолжил:

– Теперь о вас.

Преимущественно страшно творческая и хронически безработная толпа загудела и заинтересованно придвинулась на шаг к сцене.

– Для начала надо выяснить две позиции, а: кто из вас хорошо двигается и будет изображать круто танцующую публику на вечеринках…

Волна прошла по артистам и танцовщикам, и – кто всерьёз, кто прикалываясь, – практически каждый изобразил телом некий ответ на заданный вопрос.

– И второе: кто подпишется на такие же штуки для записи, как у Лефака? Для фильма нам нужна жизнь – среда! творчество! тусовки! секс! ссоры, еда, курево…

– …трава?!

– …если не в затяжку!

– …родители. Машины. Трэш-еда!

– Оплатите мне «Макдо»?

– Дети, – скептически вставила полная девушка в тесных легинсах.

– Дети – отлично, – дипломатично закрыл тему Адаб. – И – па-па-па-ба! – вечеринки Лефака! Чем больше вас будет, тем лучше: может быть, из тонн этого цифрового мусора мы выроем кино-жемчужину – и именно вы окажетесь курицей, которая снесёт золотое яйцо! Красная ковровая дорожка, мировые знаменитости и всякое такое – короче, давайте, думайте!

Уже отступая от края сцены, он вспомнил и оглянулся:

– Если решите прославиться и получить предложение от Мартина Скорсезе, подойдите к Рону. – Он указал на третьего парня из своей команды, который всё это время возился со звукозаписывающими устройствами, не отрываясь от монитора. Тот поднял руку со знаком «V».

Фрагментированная толпа разделилась на кружки, как жир на бульоне, и теперь сосредоточенно принимала решение, прикидывая минусы заманчивого предложения – плюсы были очевидны.

Лефак фончиком поставил трек на никому непонятном немецком языке:

– Это чтобы вы не отвлекались! Вот вам лучшая песня 60-х, сочинение англичанина Шела Шапиро из итальянской группы The Rokes, в отличном исполнении коллектива Five Tops из ФРГ, основал который грек Лео Леандрос, отец певицы Вики Леандрос. Так что никто никому ничего не должен, ведь живём только раз! Вуаля: Five Tops – «Heute Ist Heut» из альбома «Let's Live For Today». Просто ведь музыкальный эскиз Евросоюза, хе-хе.

К сцене подошли девицы, руки в боки или руки в брюки, все, как и первая, в ультракоротких шортах, но бедра так же целомудренно прикрыты рубахами, повязанными рукавами на талиях, открытые майки, выглядывавшие из-под них спортивные лифы, цветные татуировки, проколотые по контуру уши, безумные прически и гривы.

Адаб наклонился к ним:

– Красотки, самые смелые? Интересное у нас видео получится, чувствую!

– Не, мы по танцам! Кому чего станцевать?

Лефак приветствовал их:

– Привет, четвёрка! Парни, это отличные девочки. Всегда вместе: как будто у них один на всех парашют.

– Привет, старикашка! – одна из них двумя ногами легко вспрыгнула на почти метровую высоту сцены и наклонилась поцеловать Лефака.

– Привет, Фло, – ласково потрепал он её по гладкой ноге. – Как оно?

– Нормал! А у тебя?

– Да пердю потихоньку.

– Молодец! Верю в тебя.

– Чем заняты сейчас?

– Ну, работаем в «XXI», ещё на курсы ходили – научились стричь!

– Надеюсь, мужские стрижки?

– Ха-ха-ха! Ну конечно! Все парни и все лесбы наши, сам понимаешь. И тебе можем наискосок проборчик выбрить, только скажи.

– Хе-хе, спасибо, милая. Я подумаю, где.

– Ф-ф-фу! Ну а так – от работы, как всегда, не отказываемся, имей нас в виду.

– Всегда, детка.

– Пока, старый Лимончелло.

– Любимый старый Лимончелло! – поправил он её.

– Любимый, старый, крепкий Лимончелло, – согласилась она, спрыгивая со сцены обратно в зал.

– В честь Фло, Од, Уны и Рошель, четверых парашютисток, первыми подтанцевавших к нашему фильмецу, заведём-ка старый добрый Jimmy Ricks & The Ravens – «Daddy Rollin' Stone».

Удивительно, как девицы мгновенно собрались и будто сделали сразу большой глоток бархатистого ритм-н-ролла, низкий голос Джимми Рикса ласкал и укачивал их, но вовсе не для сна, и если попытаться представить себе медленный линди-хоп, с подволакиваемыми напряженными ногами и выставленными вперёд бёдрами, быстрый танец, но как бы показываемый в замедленной съёмке, они танцевали именно его, сольно и попарно, в заключение вчетвером по очереди, не глядя, в полный рост упав спиной на подставленные руки подруг и пружинисто вернувшись на ноги.

Когда они закончили, кто-то восторженно засвистел, все захлопали, Адаб наклонил голову:

– Браво. Вы нам подходите.

Девицы повели плечами – мол, ну ещё бы мы не – и смешались с толпой. Девушка со светлыми дредами оглянулась на сцену. Киношник, с которым она перекрикивалась насчёт видеокамер, поймал её взгляд и показал на себя большим пальцем:

– Я – Кристоф!

Она ткнула себя в грудь и показала пальцами «О», как в «окей» и сделала ещё какой-то неуловимый жест:

– Я – Од. – Но Кристоф озадаченно улыбнулся.

– Я – ОД! – начертила она в воздухе. Он кивнул.

Из полусотни человек, пришедших на кастинг, больше половины сразу согласились на практически круглосуточную запись своих перемещений и действий, и почти все были готовы изображать массовку на танцевальных вечеринках Лефака. В режиме съёмок планировался весь август и первая половина сентября. А значит, ещё четверть уедет на каникулы и в проекте останутся компактные двадцать-тридцать персонажей.

Адаб удовлетворённо оглядел свою команду. В пустом зале они теперь сидели вчетвером: подтянутые модные парни из Лондона, ещё полные надежд на красную дорожку, и старый, обсыпанный пеплом и табаком музыкальный реликт, чей главный приз – его возраст. На стойке стояли Лефаковы бутылки, парни потягивали пиво.

– А почему Лимончелло-то? – спросил Кристоф.

– Да была у меня с этими девчонками одна история, – туманно ответил тот.

Адаб, Рон и Кристоф без устали гоняли по городу, вникая во все подробности жизни своих цифровых бытописателей. Они взяли напрокат глянцевую открытую машинку и теперь в образе иностранцев-плейбоев сутки напролёт носились по адресам, сколько-нибудь интересным с точки зрения их будущего фильма. Адаб за рулём, звукооператор и режиссёр с компами на коленях – на пассажирских местах: Рон и Кристоф отбирали не только интересные сцены из круглосуточных видеозаписей артистов, но и архивную съёмку, оригинальную и в обработке, с музыкой периода раннего Лефака.

Отдельно установили камеры в клубе и подробно отсняли его, тёмный и пустой, до начала работы. Это было старое место, исправно работающее не первое десятилетие, иногда сюда могли прийти вместе и родители, и дети: музыкальный ангар «HELLo» работал пять ночей в неделю по крайней мере последние двадцать лет, и вполне могло статься, что кое-кто из сегодняшних меломанов был просто-таки зачат в безумные 90-е прямо здесь.

Тёмные стены и единственная фишка клуба «HELLo»: глубокомысленные надписи на них, выложенные из люминесцентного шнура. Разные по формату, они служили так же и освещением, и это бело-голубое бледное свечение придавало инфернальный оттенок здешней ночи, десятилетиями напоминая фосфоресцирующим в их свете посетителям подумать вот о чём: «STAY WILD», «Less is More», «LOVE ME BACK», «HOTEL CALIFORNIA», «FOLLOW YOUR DREAMS», «I KNOW YOU KNOW», «BE NICE OR GO AWAY», «RELAX».

Вместо слова «выход» горело подчеркнутое указательной стрелкой слово «PARIS».

Над баром, расчерченным по углам стойки и краям полок для бутылок тем же люминесцентным шнуром, мудрость гласила: «Alcohol may not solve your problems but neither will water or milk». И там же красным горячим шнуром светилось важное: «PIZZA TILL 3 AM».

Над входом в туалеты тускло указывала путь надпись «SMELL LIKE ART».

В курительной комнате у надписи «NO SMOKING» горели только последние четыре буквы.

Самая огромная надпись была выполнена из шнуров трёх разных цветов (синий, белый, красный) и гласила психотерапевтическое: «DON'T THINK U'VE FORGOTTEN».

Глава 17

Дада рассказал Марин всю историю с Ловцом, только сейчас осознав, что даже показать ей ничего не может: его сетевой собеседник уничтожил все следы их общения. Они сидели у него дома, и Марин только и делала, что курила и ругалась:

– Ты с ума сошёл! О чём ты вообще думал? А если бы это был пластид? А если бы уже в первый раз он бы взорвал тебя по дороге?! А если бы в аэропорту? Да ты что – идиот, что ли?!

Дада сокрушённо кивал, то обливаясь потом – его кидало в жар, – то леденея и бледнея от ужаса, и соглашался со всеми обвинениями:

– Да, мог бы. Да. Да, ужас… Идиот.

Но Марин решила докопаться:

– Нет, погоди. Ну скажи: почему ты вообще повёлся? Как это могло в принципе с тобой произойти?

– Сам не знаю.

– Нет, подумай! Нет, думай вслух. Надо понять. Как такое может быть? Какой-то хрен неизвестный в интернете влезает к тебе в душу и – оп-па! – ты уже в реале выполняешь его, чёрт, стрёмные поручения. Ну как это?

Дада задумался. За последнее время он ещё больше оброс и похудел и сейчас выглядел деревянным человечком для эскизов на шарнирах, только с шевелюрой.

Он отвернулся к окну, чтобы не видеть этих гневных выпученных глаз, и стал послушно думать вслух:

– Не знаю я. Он так возник… Мне было очень хреново. И тут он такой… Врубной. Внимательный.

Он не мог сказать ей – да и себе вслух признаться не мог бы, – что был тогда не только одинок. Мама умерла, когда его не было, он вернулся из своих бегов, а её, последний год вообще не выходившей из квартиры, дома не оказалось.

Дома было тихо, очень пусто.

Запах болезни, от которого он сходил с ума, почти выветрился. Её кровать – согласно её распоряжению, как потом объяснил ему адвокат, – исчезла, как и все её личные вещи: одежда, обувь, лекарства. Как будто её и не было у него никогда. Окна оказались чисто вымыты, как будто их не было тоже: просто пустые проёмы в улицу и небо.

– Вам мадам оставила эту квартиру, счёт в банке для погашения налога на вступление в наследство – полную сумму, чтобы вы могли жить здесь спокойно, сумма довольно значительная. Ещё она оставила вам личное письмо, чек на ваше имя и новый компьютер – в подарок на грядущий день рождения.

Вот тут-то он и начал рыдать.

И не мог остановиться.

Она болела долго.

Жили они вдвоём.

Ему было 22, когда она заболела, и почти 25, когда умерла. Однажды он не вынес этого умирания, этой муки, того, как она стеснялась его, как на него смотрела, когда думала, что он не видит, унизительных для всех участников подробностей болезни… И сбежал.

А она умерла.

По закону подлости: можно быть верным сыном три года маминой болезни, и оставаться рядом всё время, и умирать вместе с ней – в каком-то смысле. Не выдержать, сорваться на чём-то, свалить, через несколько дней полной отключки опомниться – а она уже исчезла.

И теперь он не находил себе места, ни во сне, ни наяву. Вина разъедала его, прожигая сквозные кровоточащие дыры в сознании. Ни о чём другом он думать не мог.

Письмо, написанное чужой рукой, не обвиняло, а, наоборот, благодарило его, что уехал и «дал умереть спокойно».

«Мой дорогой, боюсь, ты думаешь, что я страдаю от боли, но ты заблуждаешься. Современная паллиативная терапия творит чудеса, и если я испытываю боль, то только по тебе, моя радость. От этой душевной боли, к сожалению, пока не придумали болеутоляющего. Что тебе выпало всё это увидеть и узнать так рано, когда ты ещё не окреп и не возмужал. Что я у тебя так непредусмотрительно одинока. Ни сестёр, ни братьев, ни мужа. Что и тебе я не родила братьев-сестёр и оставляю тебя совсем одного!

И как, однако, стойко ты встретил нашу беду! Благодарю тебя, что тогда, на оглашении моего диагностического приговора, ты пошёл к врачу со мной. Мне удалось сохранить лицо, хоть как-то, лишь благодаря тебе. Спасибо, спасибо тебе за всё, мой ты любимый человек!

И что ты уехал, когда невыносимым стало уже всё. Не вини себя. Поверь, иногда человеку необходимо, как бывает необходимо зверю, не сохранять лицо, а забиться в нору. Зарыться в прелую листву и комья собственной смерти и смотреть оттуда, из-под родной коряжки, на сияющую в небе луну. Выть на неё. Любоваться. Поплакать. Помечтать: что за яркое пространство скрыто за этой тьмой? Откуда в дырку луны, как будто в след от пули, льётся такой яркий необыкновенный свет? Что там открылось бы моему меркнущему зрению? Что там откроется ему? Откроется ли что-то?.. И снова поворочаться, и снова повыть, и покряхтеть.

Не храня человеческого лица. Не думая, что пугаешь своего ребёнка. Ничего больше не изображая.

И я благодарна тебе, что ты мне такую возможность предоставил.

Не сомневаюсь в тебе! И всё будет у тебя хорошо. Ты инфантилен, но жизнь с этим детским недостатком разбирается, увы, быстро. И ты благороден – я всегда любила и буду любить твою душу.

Живи у нас дома! Постарайся не потерять эту нору: живи скромно, но всегда зарабатывай на оплату счетов и на еду. Не смею советовать тебе возвращаться к учёбе, но, когда пройдёт первое горе от нашей разлуки, подумай об этом, мальчик мой.

Всегда знай, что для меня ты был самым лучшим событием в жизни.

Найди себе человека, для которого станешь необходимым, незаменимым, и тогда уже не теряй.

С любовью, всегда твоя мама».

Почерк был спокойный, ровный, профессионального социального работника, и Марин без труда разбирала слова надиктованного письма, заливаясь слезами сострадания.

Дада от слёз удержался: знала бы она, как он рыдал и выл, когда читал письмо впервые! Как тот самый зверь под коряжкой. Или его щенок.

– Ну вот. А на обеденном столе – комп. Очень похоже на маму, – засмеялся он. – Ничего в компах не понимала, относилась как к смеси телевизора с пишущей машинкой.

– Ну так и есть, – одобрила Марин.

– Ну, в общем, да.

Они помолчали.

– Короче, он тебя просто выудил из сети, голенького, – резюмировала Марин, возвращаясь к теме их расследования.

– Ну да. Понимаешь, за эти почти три года, пока она болела, все друзья куда-то делись, ходить я никуда не ходил, девушке моей сразу всё это стало не надо, и я её не виню. Я всё время думал: а вдруг я уйду, а она умрёт? Никто же нам не сказал, что, мол, рассчитывайте силы, эта болезнь надолго, и она будет увеличиваться… Никто не сказал: отстранись немного, не умирай вместе…

Он заплакал, закрыв лицо большой ладонью.

Марин подскочила к нему, ушибив бедро об угол стола, и прижала его голову к животу. Так и стояла рядом, смотрела в окно, где в сумерках горели уютные чужие окна, где, как все прекрасно знают, никогда не случается ничего плохого, ничего страшного, никто не умирает, ни в одиночестве, ни вдвоём со своим перепуганным ребёнком.

Почти у каждого окошка толпились горшки с цветами, лидировала герань. Абажуры с медовым светом делали комнаты тёплыми, добродушными. Из окна напротив вдруг высунулась женщина. С возмущением оглядев Марин, она драматично, с хлопаньем, вытряхнула белую скатерть.

– Сдаётесь? – усмехнулась Марин.

– Что? – вытерев фуфайкой лицо, переспросил Дада. На щеках горели красные герани, ресницы слиплись.

– Да это я тётке напротив.

– Со скатертью?

– Да! – удивилась она.

– О! Эта мадам, сколько я себя помню, трижды в день вытряхивает скатерть.

– Да ладно?

– Ага. Мама всегда говорила, что она у нас вместо кукушки из часов, показывает время: «завтрак», «обед», «ужин».

– Точно!

– Да, а ещё она как-то сказала: если бы у мадам был муж, наши часы ночью показывали бы ещё и «супружеский долг», только мадам вытряхивала бы простыню.

– Ха-ха-ха! – восхитилась Марин. – Мама-то с перцем была.

– Ещё с каким. Со смесью перцев! – счастливый впервые за этот год говорить о ней, подтвердил Дада.

– Ладно, для разнообразия, – сказала Марин, – давай, что ли, чаю выпьем? А то всё кофе да вино, вино да кофе!

За чаем по возможности полно воссоздав всю цепь преследований Ловца и всю тупость Дада, она постановила:

– Есть тут у меня один русский еврей, хакер практически. Давай он посмотрит твой комп: «Гугл всё помнит», – это тебе не жук лапкой потрогал.

В следующую пятницу они поболтались по вечернему городу, посидели на берегу канала среди сотен таких же парочек или компаний, летней ночью с наступлением темноты вышедших из «каменных джунглей» к водопою. Неподвижная вода в подробностях вплоть до люстр в освещенных окнах дублировала дома на той стороне и проезжающие автомобили и велосипедистов. Старое дерево довольно разложило на прохладной глади всё своё отражение целиком. Кто-то отплясывал справа на маленьком, как браслет, громком мосту.

Дада, после разделённого с Марин громадного, с багет, бутерброда и бутылки пива, посматривал вокруг, замечая то и сё. Например, что его девушка привлекает внимание. И он не знает, так ли уж это ему нравится.

Но она, увы, и не его девушка…

– О чём задумался?

– Да так. – Мимо них пронёсся хрипящий на поводке маленький бульдог: пытался догнать, с прицепом в виде неторопливого хозяина, исчезающего иноходью белого ретривера с золотой пальмой весёлого хвоста. Вот на кого похожа Марин!

– Нет, могу сказать, о чём думаю: смотрю на иностранцев и вижу, сколько всего они ожидают от Парижа и как обламываются.

– Не все.

– Ну я про туристов! Не про блондинистых студенток.

– У студенток ещё всё впереди, не волнуйся.

– Будем надеяться на лучшее.

– Можно, да? На самом деле знаешь, как задолбало извиняться за то, что я люблю Париж. Надоели!

– Да, «как прекрасна Франция, если бы не французы».

– Определись, пожалуйста, на твой выбор, что лучше, и поставь галочку. Варианты: «приезжие любят Париж», «приезжие ненавидят Париж» и «приезжие не приезжают в Париж».

– Любят! Любят! И приезжают, конечно.

Марин закурила и покачала головой:

– Парижане в этом смысле похожи на записную красавицу, которая всю жизнь, каждую свободную минуту и монету тратит на поддержание и усовершенствование своей красоты, но попробуйте ей только сказать: мадам, вы прекрасны! Обольёт презрением и могильным хладом – и вы перестанете для неё существовать.

– Вопрос, кто скажет. Вот к тебе на улице кто-то в экстазе подвалит: «Демуазель, вы прекрасны!» – ты что сделаешь?

– Оболью презрением и могильным хладом.

Они засмеялись вместе, но Марин незаметно внимательно посмотрела на Дада: не так-то ты и глуп, дорогуша.

Если вы возьмёте статую Свободы, ласково вынете у неё из руки факел, аккуратно уложите на бочок и укроете, то у вас получится модель клошара, который живёт тут, на улице Шатодан: так же задрана вверх правая рука, на которой покоится голова в немытых космах, похожих на свободину корону из лучей, так же боса и почти так же огромна выпростанная из-под какой-то рогожи, которой он укрывается, ступня. Сколько народу спотыкается, не ногами, так взглядом, об эту ступню за день! Не счесть.

Много чего написано на ней. Особенно зимой.

Этот человек болен. Когда он не спит на картонках, строго перпендикулярно положенных поперёк всего, то сидит в углублении офисного здания, около подвального окна. И внутренний электрический ток сотрясает его полунагое смуглое тело. Даже дать денег ему – страшно. Но находятся смельчаки: рядом с ним всегда стоит бумажный стакан кофе с молоком, а на пластиковой тарелке есть еда. Аенег не оставляют – он и не уходит никуда. Знает ли он вообще, что в этом мире существуют магазины? Не уверена.

В принципе, клошары Парижа довольно роскошны. Я говорю не о волне всевозможных беженцев, а о французских чуваках, философски настроенных, не без вкуса одетых, с длинными волосами в память о юности в 60-70-х. На Риволи, где им частенько перепадает едва ли не мишленовской еды – дамы, приходящие сюда на вернисажи, не едят еду, возможно, диета – это их форма благотворительности, – и тогда, опершись спинами о стены зданий с модными магазинами и выставочными залами, господа бездомные употребляют чудесные многоингредиентные канапе, пьют сент-эмилъон из полубутылочек и закусывают сыры мелким агатовым виноградом.

А ещё одних, с Пигалъ, по рассказам тамошних богемных жителей, по ночам увозит с работы роскошный «роллс-ройс».

У меня на улице живёт пара. По ночам или утром, когда я ухожу из дома или поздно возвращаюсь, они спят, тесно прижавшись друг к другу, у них есть спальный мешок. Обувь – большие мужские кроссовки и маленькие женские ботинки, они выставляют «перед входом» под одеяло. Стенами их приватной жизни служат два чемодана на колесах. Что в них хранят, мне неведомо.

Мужчину я как-то никогда не изучала, а вот с женщиной, когда только переехала сюда, несколько раз встретилась взглядом. Это миловидная француженка, с некрасивым, но очень аккуратно, тоненько выписанным лицом. Посмеивающиеся живые глаза, короткая стрижка с вихрами из-под вязаной шапки. «Бонжур, мадам», – говорит она.

Анём они перебираются из своей «спальни» за углом в «гостиную» – на улицу, полную машин и пешеходов, и весь день сидят перед входом в большой продуктовый магазин.

Потом парижский старожил сказал мне, что, мол, эти клошары относятся «к нам» как к источнику еды, и надо проходить мимо, просто не замечая их. И теперь я не встречаюсь с ней глазами, но она всегда говорит «бонжур, мадам». Просто получается, что говорит она это моей собаке – низкорослой криволапой мадам таксе, очень старой и очень дружелюбной. В ответ она тоже здоровается с этой женщиной, машет хвостом и чуть натягивает поводок в её сторону. Ведь по росту они почти совпадают: женщина, живущая на асфальте, и собака, читающая асфальт.

И вот на днях я шла с собакой и не услышала причитающегося приветствия. Что заставило меня посмотреть на женщину с интересом.

И знаете что?

Это просто была другая женщина.

С опухшим лицом, без зубов, одетая иначе и с выключенным взглядом. Может быть, этот месье клошар поменял себе подругу?

И вот я теперь думаю: а вдруг она погибла? Бездомные на улице погибают каждый день.

Или заболела?

И теперь где-то сидит в проёме офисного здания и трясётся всем телом и, отдельно, – головой.

И просто не помнит, как вернуться на нашу улицу?

Три дня уже её нет.

И все эти три дня я говорю себе: зачем, старая ты дура, слушаешь ты жлобов, которых никогда нигде не слушала? Почему надо не смотреть на бездомных?

Аа, мы для них – источники еды. Ну и что.

Мы все друг для друга – источники разного рода удовлетворения разных потребностей.

Кем ты хочешь быть больше: рукой, утаскивающей даже свою собаку от приветствия, или рукой, оставляющей большой стакан сладкого кофе с горячим молоком тому парии, что живёт в капсуле своего какого-то мира посреди улицы недалеко от Лафайет?

Ааже моя собака умнее меня, и, если бы у неё были деньги, не сомневаюсь, она бы наверняка купила для дамы с асфальта пачку сухих жил или сушёных свиныхушей.

Поделилась бы.

Глава 18

Однажды тупой папаша «утешил» Зитц, сравнив её с квадратными, грубо и без виртуозности сделанными бабищами в картинах немецких экспрессионистов.

– Неудивительно, – парировала она. – Ты тоже алкоголик и наркоман, вот я такая и получилась.

– Ну не скажи, – ласково возразил воскресный папа. – Во-первых, я не был алкоголиком или наркоманом, когда делал тебя, а во-вторых и в главных, у Кирхнера или Дикса такие шедевральные именно женщины есть…

– Ой, не начинай!

Плотно сбитая низкорослая девица семнадцати лет, Зитц уже была покрыта татуировками процентов на сорок, но сейчас эта красотень скрывалась в лётной куртке и чёрных штанах, в кроссовках и сдвинутой на затылок трикотажной шапке, выглядывала только крошечная татушка блохи, да и та пряталась за правым ухом с огромным туннелем, заползая под коротко стриженные на висках сизо-зелёные волосы.

Она держала в руках по бутылке вина, в одной – красное для себя, в другой – белое для Пюс, а подмышкой – пластиковую флягу сильногазированной воды. Ночью тесная арабская лавка была пуста, кроме них и суперрелаксирующей восточной музыки, никого не было, продавца тоже.

Подружки только что сбежали с пафосной вечеринки в самом большом музее Парижа, где вышедшие во двор с бокалами покурить гости снобировали весь мир в очевиднейшем же страхе самим оказаться снобируемыми этим миром. Ф-ф-фу-у-у! – постановили гулёны, закинулись парой бокальчиков и ушли.

Пригласительные перепали им от странноватой матери Пюс, которая приятельствовала с кем-то из администрации и сама периодически – не разглашаемым дочерью способом – сотрудничала с музеем. Красотки, нарядившись как бы по поводу, отправились туда, заранее зная, что зайдут только зачекиниться.

Впереди была ночь, и эта ночь была их. По бутылке вина на нос и вода для вечно диетствующей Блохи, которая сейчас изнемогала перед полками с конфетами, маршмэллоу и шоколадом, позволяя себе сожрать всё это только трагическими голодными глазами в чёрной обводке, которые она, задирая брови как Пьеро, жалобно устремляла на Зитц.

Извиняясь, из комнатки за полками со снедью появился продавец, быстро рассчитал их и, пожелав приятного вечера, снова сразу ускользнул в кладовку. Зитц сунула карту в задний карман и, быстро наклонившись, выхватила зубами из вазочки у кассы розу с маленьким красным цветком, и они выбежали в ночь.

– Ы-ы-ы! – Мычала она, показывая, что роза для неё, для Пюс. Но та смеялась над её мычанием и придуривалась, уворачиваясь от подруги:

– Что-что? Что вы хотите сказать? Мадемуазель, вы вообще говорите по-французски?

Наконец она сжалилась и забрала цветок. Они целенаправленно дошагали до набережной и уселись на лестнице, ведущей вниз, к воде. Летняя ночь была полна иностранцев, мимо них постоянно вниз и вверх по ступеням, и внизу, по брусчатке набережной, проходили парочки и компании, оставляя отзвуки непонятных слов. Вдалеке светился иллюминированными мордами маскаронов Понт Нёф, отсюда они казались сияющими гвоздиками подков неизвестных миру незримых гигантских лошадей.

Развалившись на ступенях, они пили вино, каждая из своей бутылки, и Зитц достала шоколад.

– О не-е-ет! – взвыла Пюс.

– Да-да, – ухмыльнулась Зитц.

– Сперла, как всегда, – кивнула Блоха, забирая плитку.

– Правило Зитц номер три: если в чём-то имеешь сноровку – не теряй её!

– М-м-м, – замычала от наслаждения Пюс. Так было всегда, когда она, после мук совести из-за нарушения диеты, набивала рот шоколадом так, что почти не могла его закрыть, и с восторгом показывала это месиво в раззявленной пасти.

– Похоже на говно, – одобрительно признала Зитц.

– Завтра буду себя ненавидеть, – кивнула Пюс. – Хотя зачем, если я могу ненавидеть за это тебя?

Они не были лесбиянками, но густой эротизм окутывал их дружбу с самого начала. Зитц обожала в подруге всё то, чего не было в ней самой и чего никогда не появится, как бы она ни старалась. Пюс, с любой стороны худая и узкая, как профиль, вела «блог самолюбования», как называла его сама, и постоянно фотографировалась, принимая позы.

– Я могу расслабиться только во сне и с тобой, всё остальное время я селфизависимая, – жаловалась она. Однако её «Блог Мечтательной Блохи, Париж» имел около двадцати тысяч подписчиков, а это что-то да значило.

Одно голосование за выбор тату прибавило ей пару тысяч новых читателей: жарко выбирали среди скелетов и роз, стрекоз и ласточек, факов и стихов. Но вредная Пюс сделала две крошечные татуировки: кавычки на запястьях и под выпирающими тоненькими ключицами, ровными, как перекладина вешалки, на которой как бы висела вся остальная Блоха. Над правой грудью «не верь никому», над левой «это у тебя лев», а посередине двоеточие. Она такая и была: понимать меня не надо – любите или проваливайте.

А когда все вдруг стали набивать огромными буквами STAY GOLD и даже отдельное сообщество такое завели, она сделала синюю мелкую татуировку на правом запястье почти по венам «stay goldstain».

– А кавычки – это про что? – спросила Зитц, разглядывая каллиграфические очень красивые запятые, по две на каждом запястье. – Похожи на Инь-Инь и Ян-Ян.

– О, я об этом не подумала! Круто. Нет: кавычки, это чтобы каждый, кого я буду обнимать, был сразу в кавычках, понимаешь? Изначально. – И она пальцами тоже показала знак кавычек.

– Н-н-ну…

Как же это прекрасно – надираться летней ночью в городе вместе с лучшим другом!

Ну да: если бы это не было так прекрасно, не существовало бы ни самого алкоголя, ни алкоголиков, ни пьяниц… Ни баров, ни пивных, ни рюмочных. Ни бутылок с вином, ни виноградников… Ужас какой!

Вино – оно углубляет мир. Уже после первых нескольких глотков он начинает мерцать, как драгоценный прозрачный камень на сине-чёрной ночи. Дно бутылки, из которой пьёшь, или дно бокала можно уподобить увеличительному стеклу ювелира, которое он вставляет прямо в глаз, чтобы получше, увеличенным и приближенным, разглядеть драгоценность у себя в руках. Точно-точно! Как можно не любить видеть всё более охуенным, чем оно есть на самом деле?

Все ночью становятся единомышленниками – кроме, конечно, злоумышленников-кайфоломщиков – все улыбаются друг другу, незнакомцы, встречные в ночи, все сию секунду влюблены, даже если сами не понимают, в кого.

Зитц лишь время от времени подключалась к речевому потоку Пюс. Это у меня от моих пьющих родителей, наверное, любовь к вину и опьянению. Но, чёрт, я их понимаю… (грустный смайл, аха-ха-ха). Она закурила и повернула лицо к подружке. Та глотала своё алиготе алчными глоточками и закусывала затяжкой.

– Хочешь познакомиться с моим папой? – спросила Пюс, когда они впервые зашли к ней домой, на второй, кажется, день знакомства. Зитц только-только перевелась в этот лицей, и ненавидимая всеми Пюс вцепилась в неё мёртвой хваткой.

– Не уверена.

– Да ладно, он отличный, иди сюда. – Они миновали какой-то узкий тёмный коридорчик, вошли в комнату. – Папочка! Мы к тебе поздороваться!

В пустом салоне она подошла к пузатому шкафику и распахнула круглые инкрустированные дверцы с музыкой. Среди множества бутылок стояла мраморная банка с серебряной крышкой:

– Вот он, всегда рядом со своим лучшим другом Джонни Уокером.

– Это, в смысле, прах?

– Ну да. Давненько уже такая вот у него форма существования.

И они немедленно выпили.

Зитц после развода родителей по своей воле, то есть повзрослев, практически не общалась с отцом, её вполне устраивали эмпирические доказательства его наличия в природе в виде пополненного счёта на какой-нибудь идиотский праздник или самый огромный стационарный компьютер на день рождения с доставкой дикого букета с курьером. На вымогательство её восторгов в телефоне она ответствовала:

– Ну ничё так, да, мерси. Если он сломается, я наконец смогу сделать из него письменный стол.

Она ненавидела школу. Её образовательно-контролирующую часть. Всё, что касалось социализации – как бы по-разному ученики и учителя ни воспринимали это понятие, – ок. Ведь у неё теперь была Пюс, и вместе они справлялись с любыми тёрками.

Часто она с удовольствием начинала бесконечное занятие: пытаться понять, почему она так залипла на Блоху. Общаясь едва ли не 24/7, она сразу ревниво изучала, вернувшись переночевать домой, что уже нового запостила Пюс в свой блог, про который говорила: «Это не я его веду, а он меня».

«Блог Мечтательной Блохи, Париж» базировался на концепции: «Триггер самолюбования ещё никто не отменял!»

Трепетно относясь к своему детищу, Пюс постоянно размышляла над придумываемыми ею в избытке «теориями нарциссических коммуникаций».

– Пойми! – Вишнёво-чёрный маленький рот с размазанной в правом углу помадой строго сжимался. – Пойми: все себя продают. Этот мир – просто рынок. Если в это въехать, всё остальное сразу становится гораздо проще. Необязательно капитализировать свой блог или, не знаю, становиться примой-балериной, чтобы это понять. Нет: посмотри вокруг. Кто по улицам рассекает в мини или в шортах? Например? Те, кто продаёт свои ноги – самую удачную, самую выдающуюся часть себя. Выпячивай свои достоинства, скрывай недостатки – прости, забыла, как это по-латински. Красивые сиськи? – в дело! Убойные глаза? – в дело! Угол между талией и жопой 90 градусов? – Ню-ню-ню!

Она возбужденно закуривала, гасила здоровенную спичку и продолжала внезапную лекцию, которая затем становилась постом с сотнями «решаров» и тысячами «сердечек»:

– У мужчин же то же самое. Корнишон в штанах? – Покупай большую тачку! Низкий ай-кью? – Качай мышцу и кубики на животе! Все просто, неново, классически…

Иногда она выдыхалась, как будто заканчивалось действие наркотика, и могла так и не завершить какую-то мысль. Но именно это и нравилось Зитц: с ней можно было начинать с любого места – и продолжать, и уходить, не прощаясь. Как с многолетним юзером, живущим в правом нижнем углу твоего компьютера в окошке с зелёной лампочкой: всегда онлайн, к нему всегда можно стукнуться, ему всегда можно написать – или прочесть его последнее сообщение и ответить самому. Это такой диалог, когда нет необходимости каждый раз специально здороваться. Он, диалог, непрерывен. Не прерывается, даже когда собеседники молчат.

Так и с Пюс.

Ты же не будешь каждое новое утро открывать глаза и здороваться: здравствуй, жизнь!

Это как-то странно.

Пюс была, как жизнь, – потоком.

В котором плыла Зитц, и её микрокосм был полон и достаточен. Всё остальное – опционально.

– Ну давай-давай, что ты там ещё стянула?

Зитц покопалась в кармане куртки.

– На.

Она закурила, оглядываясь уже в новой стадии опьянения: бегущие по воде Сены кардиограммы фонарей, шумные, трепещущие в ночном летнем ветре крафтовые листья старинных платанов в тесных им кронах, как будто все-все любившие этот город, прощаясь, засушили свои сердца между страниц его путеводителей и потом, вместо замков на ограды погибающих от этой тяжести мостов, развесили свой невесомый гербарий по шатровым деревьям набережных, бульваров, аллей его садов и парков. Слетит лист – возьмёшь его, а там – чьё-то имя. Зитц и Пюс были здесь.

У самой воды внизу, поодаль друг от друга, сидели редкие парочки, целовались, молчали, переплетя руки или обнявшись. Была совсем поздняя ночь, шумные весёлые гуляки уже отрубились или занимались сексом по домам и гостиницам. На улицах остались только они. Кто они? Наверное, те, кому сегодня было не с кем заняться любовью – ещё или уже.

Только на одной из жилых лодок метрах в ста от их лестницы ещё была движуха: музыка, взрывы смеха, кто-то пытался спеть.

– Ну вот у меня ни ног, ни сисек, ни интеллекта выдающегося: что продавать мне?

– Сексундочку… Щас.

Пошла блевать. Эх. Но так тоже было всегда: если Пюс жрала шоколад или ещё что-то, если она вообще просто ела, заканчивалось это двумя пальцами в рот в сторонке и покаянным селфи в чёрных потёках туши на осунувшемся, и без того худом лице (хэштэг «Пусть мне будет стыдно»).

– А ты в случае крайней необходимости продашь папино наследство или мамину недвижимость. И вопрос продажи себя на некоторое время будет задвинут. А?

– Да уж: кто-кто, а мой папаша продавал себя всю жизнь. Если бы после каждой продажи ставили печать на кожу, как в клубах, на нём бы места свободного не было. Ну, может, в одном месте только, хе-хе.

Блоха взяла бутылку с водой и спустилась на несколько ступеней вниз, со стонами отвращения полоща рот после блевотины. Её немного качало.

Зитц смотрела на подружку: всегда разную, как актриса драмтеатра, всегда костюмированную, одеваться по последней моде ей было «ску-у-учно». Сегодня выбор был сделан в пользу юбчонки из клочьев серо-розового газа из детского отдела Н&М с кедами без шнурков и майки с облетающими пайетками. Из правого кеда вверх по лодыжке торчала роза из арабской лавки.

Она ненавидела, когда приходилось говорить или слышать об отце. Но это была Пюс, а в ней она любила даже то, что ненавидела.

– Отстань.

– Уже!

Розово-серая Мечтательная Блоха на светло-электрической сцене гранитных ступеней идеально смотрелась прямо в центре драгоценной светлеющей ночи. Например, как смотрелась бы блоха в янтаре, если бы янтарь мог быть чёрным, но уже начинающим наливаться зарей, в прожилках и зарницах алых лучей.

– Давай! Щёлкни меня, и пошли! Глоточек нам не помешает!

Она сунула в руки Зитц свой телефон и снова сбежала вниз, приняла позу:

– Чтобы всё вошло!

Зитц небрежно нащёлкала горизонтальных и вертикальных кадров – всё равно Блоха потом колдует с ними до полной неузнаваемости.

– Куда? – крикнула она в спину подруги, с отчаянием не поспевая за лёгкими ногами с розой, быстро-быстро сбегающими вниз по ступенькам.

– Догоняй!

Внизу Пюс, без зеркала мазнув губы помадой, быстро проинструктировала подругу:

– Так, слушай, все всегда знают Бертрана…

– Какого Бертрана?

– Какого-нибудь, у всех есть свой знакомый Бертран! Пошли.

Зитц сделала зверский оскал: она не знала ни одного Бертрана.

На мостике перед музыкальной лодкой сидел осоловелый паренёк, ничуть не удивившийся появлению перед ним двух девиц.

– Мы к Бертрану! – Заговорщицки сияя лучистыми глазами и улыбаясь ртом со свежим слоем помады, Пюс коснулась его плеча. – Он же ещё не ушёл? Так потанцевать хочется!

Парень неуверенно оглянулся на борт:

– Вроде нет, но точно не скажу…

– Ну ладно, мы сами посмотрим, – Пюс схватила Зитц за рукав, и они взбежали вверх, на палубу.

Компания, которая там всю ночь веселилась и уже довольно-таки выдохлась, тупо уставилась на них. Блоха приветственно задрала розу над головой:

– С днём рождения! – ликуя, возопила она. – Поздравляю! Нас пригласил Бертран!

Её глаза сканировали реакцию десятка людей. По сдержанной ответной улыбке она поняла, кто именинник, и подлетела дважды расцеловать его. Эта чёртова роза стала подарком!

– Вполне в духе Бертрана: самому не прийти, но вас пригласить, – кисло прокомментировал виновник торжества.

– Выпьем! Выпьем? А что за музыка? А то у нас с собой флешка – тонны прекрасной музыки!

На фоне усталого веселья уже было почти собравшейся расходиться компании её энергия в форме девочки словно бы присоединилась к гирляндам лампочек, украшавших маленькую палубу с большой азалией в горшке, и появилось шампанское в узких бокалах, и музыка, и все снова выпили, и даже бросились танцевать.

И они с Блохой отплясывали ещё неизвестно сколько! До самого уже натурального рассвета. Зитц, которая не стеснялась своей «немецкой экспрессивности», но и не красовалась ею, только в компании Пюс могла танцевать, наслаждаясь танцем, а эти люди были совсем чужими и совершенно случайными, и получалось, как будто бы их нет вовсе.

А есть только летняя ночь, и она по-прежнему нежна, и ими самими наполнена разными смыслами, светлеющая с каждым движением их кружений и кривляний, полупридурошных танго и смеси чарльстона и канкана уже на последнем издыхании, от их скачков и идиотских подпевок исполнителям в полный голос. Едва не упав, чуть не снесли бедную азалию: слишком много хорошего шампанского – тоже плохо.

Своим размытым от выпитого за бессонную ночь взглядом Зитц отмечала, что вот – есть река, и блики на её поверхности, как золотые и розовые пайетки на кофточке Пюс, обтекают их, минуют, но только Пюс из них всех была частью потока, была реке – своей, своей – бликам золота и рассвета, и все эти гримасы на мужских лицах маскаронов обращены к ней, на неё.

Всё это вместе снова было неким чудом, которое всегда создавала Мечтательная Блоха. Ну, или Зитц была чудовосприимчива именно к её чудотворениям.

И когда неожиданно каменно-тяжёлая голова легла ей на плечо и чёрные губы проговорили: «Ну пойдём, может, уже?», Зитц ответила: «Давай», и сказала себе: запомни это утро, запомни все его подробности, какие только сможешь. Почему-то это важно, не засыпай.

Первым делом запомнились белые прожилки на губах, там, где помада съелась.

– Селфи! Селфи все вместе! – Пюс вскочила на скамейку и подгребла к себе сонную пьяную компанию. Как можно выше задрав руку с телефоном, она сняла свою широкую улыбку, застенчивую – именинника и лица людей, которых, скорее всего, никогда больше не встретит. Зитц для снимка натянула себе шапку до самого подбородка.

– Подписывайтесь и читайте «Блог Мечтательной Блохи, Париж»! Это я! – Она спрыгнула на палубу и подошла проститься с именинником.

Ласково поцеловав его, шепнула на ухо:

– Как тебя зовут-то?

– Арман, – отпрянул он и засмеялся, хватая её за руку. – Не уходи. Останься!

– Нам просто уже пора! – тоже смеясь, ответила она. – Но мы к тебе ещё заглянем.

– Давай. Но это не моя лодка.

– Ничего. Увидимся как-то. Счастливого тебе нового года!

«Не уходи» и «Останься» – это такой вид людей, противоположный виду людей «Уйди сейчас же» или «Оставайся, уйду я».

Через секунду, пропущенное через льстивый фильтр, это фото уже было в «Блоге Мечтательной Блохи», хэштэг «Ночная жизнь меня».

Глава 19

Разумеется, найти Беке в Париже труда никакого не составило бы, но его отвращала уже одна только мысль, как он её где-то как бы случайно встречает, как бы изображает, что ему ровно… Нет, эти наивные инсценировки – давно пройденный этап.

Да, конечно, поди-ка изобрази, как тебе всё равно, что неделю трепетавшая в его объятиях голая женщина, из гибкого тела которой он гнул буквы алфавита и писал ими нескончаемые эротические, а иногда и порнографические нецензурные поэмы, с которой они вместе стонали от наслаждения и смеялись, смеялись, на самом деле, просто от радости, с которой лежали в лодке под палящим солнцем, опустив только руки в воду и проваливаясь почти что в тепловой удар она сказала: если бы мы сейчас умерли, то мумифицировались и нас бы нашли удивлённые морские археологи, – а он выпихнул её в воду с воплем: ты мне пока нужна не мумией!.. Ну и так далее. И вот при этой «случайной» встрече, без всякой уверенности, что они уйдут вдвоём, надо изображать, что ничего этого не было и видит он её едва ли не в первые?

Увольте. Ему – увы! – не семнадцать, чтобы неограниченное время страдать по испарившейся девушке и мастурбировать на её селфи в соцсетях под депрессивную музыку, а на басах за дверью его комнаты вздрагивала бы от сочувствия мама с коробкой его любимых сдобных булочек.

Итальянские каникулы пробили значительную брешь в его рабочем графике по сдаче парижских рисунков трём заказчикам – двум маленьким и одному серьёзному. Старшая дочь от первой жены собиралась вскоре сделать его дедом. Её брат, совершенно непонятный отцу грустный гомосексуалист со значительным тяжёлым лицом философа и маленьким, каким-то неподходящим этому лицу телом, артист балета, полгода назад после изматывающего неудачного романа исчез где-то в районе Аргентины. Всё это – и о романе, и об Аргентине – Виски знал со слов первой жены. Дети от второго брака находились в критическом возрасте психологического шантажа родителей по любому поводу одновременно с сексуальными и алкоголическими экспериментами, и младшая жена неоднократно телеграфировала «SOS» всеми доступными ей способами.

Поиски сбежавших любовниц никак не умещались во все эти будничные задачи и дела. Поэтому для начала он сходит сегодня на музейную вечеринку, на которую прислали приглашение с курьером, где по обыкновению найдётся кто-то, чьи лунные циклы, овуляции, гормональные уровни и предсказания гороскопов совпадут с его! И с кем можно будет просто переспать к обоюдному удовольствию и восстановить баланс.

Он принял душ, переоделся и вышел в город. Виски любил уезжать из Парижа, потому что обожал возвращаться в Париж.

Сейчас он присел за столик в одном из трёх кафе на маленькой площади недалеко от своего дома, где обычно ужинал, если вдруг никуда вечером не собирался. Знакомый официант радостно поприветствовал его и принял традиционный заказ. Дневная жара начинала спадать, и женщины в открытых платьях и блузках вокруг заказывали вино и еду, быстро говорили или смеялись, закидывая головы назад и показывая белые шеи, заговорщицки склонившись к одной зажигалке, вместе прикуривали и редко затягивались, занятые разговором, однако рука с зажатой в пальцах сигаретой ритуально обхватывала бокал с вином.

Откуда ни возьмись внутри кафе, где сняли стеклянные панели между залом и внешней террасой, появились музыканты: виолончель, скрипка и труба. Певица, чернокожая, плотная, с огромными глазами в лучах ресниц, с высоким ореолом пружинистых волос, запела что-то тягучее, средне-джазовое, на английском. Всё это вместе, включая наряд с блёстками, маленький бесполезный бубен у неё в руках, делало её неким символом всех темнокожих джазовых исполнительниц. Виски поёрзал: тембр этого голоса не понравился ему и раздражал. Не доев, только быстро допив бокал, он оставил на столике купюру и ушёл. В следующем баре, где он, поглядывая на часы, заказал выпивку, было так много иностранцев и они так галдели, что он, едва заглотив вино, сорвался с места.

И только уже порядком набравшись, в четвёртом – или пятом? – заведении, безнадёжно опоздав на вечеринку со своей гипотетической половинкой по ночному гороскопу на сегодня, Виски со всей алкогольной ясностью вдруг понял: да его просто колбасит. Ему плохо. Ему херово.

Он попросил коньяка и стал, ухмыляясь сам на себя, припоминать, когда вообще последний раз с ним такое было, чтобы он в самом деле не находил себе места?

Коньяк несколько прочистил мозги, и он вспомнил: да вот как раз, когда старшая жена рожала их унылого тридцатилетнего педика и были какие-то беспокойства с сердцебиением плода, с предлежанием, ещё с чем-то, что он никак не мог исправить. И оставалось разве только делать вид, что всё под контролем и по потолку бегает его метафизическое невидимое тело, а не он сам. Вот тогда он последний раз, таская за ручку трёхлетнюю дочь, пёр по всем барам подряд, засовывая рожу в дверь, орал, не заходя: десерты есть? И они заходили только в те, где десерты были. Как они оба выжили – непонятно.

Париж – идеальное место для любви, для любых её проявлений, в том числе и для любви ушедшей. Счастливую любовь здесь распаляет всё: город продуман и поддерживает свою репутацию главного любовника в мире. Буржуазную любовь поддержат лавочки в регулярных парках и интерьерные лавки, трагическая найдёт себя на ночных вокзалах и мостах, богемная и спрашивать не будет, где её место: она пристроится везде – всем видам любви найдётся место и время под крышами Парижа!

Кроме ушедшей.

И тогда утратившие, потерявшие, проебавшие, предавшие любовь одинокие бывшие любовники выходят из-под своих крыш в город, как нежить из гробов.

Виски давно не видел его таким.

Наблюдая с охотничьим прищуром с высоты своей благополучной эмоциональной невовлеченности за потенциальной бархатноглазой косулей на тоненьких ножках, он искал и находил партнёрш, как и он сам, ничего от него не ждущих, кроме отличной ночи вдвоём. Ну или втроём. Сердцеедом он не был и ни от чьих мучений удовольствия не получал. Иногда его одноразовые подружки могли неожиданно перезвонить с предложением повторить, и тогда, аккуратно прозондировав, не надумала ли дама разыграть пылкие чувства, он мог согласиться – и ещё, и ещё раз. Секс сам по себе настолько прекрасен, что портить его «отношениями», всей этой смесью манипулятивных уловок для идиотов и тендерными животными инстинктами совершенно недопустимо. Для меня – а вы как знаете.

Поэтому, надравшись, он не стал откладывать дело в долгий ящик и позвонил одной из таких старых подруг по отличному техничному сексу.

Она была рада его слышать, хоть и ответила только на четвёртый звонок, сообщила, что сию минуту занята, как ты сам, наверное, понимаешь, с другим, и вообще лучше договариваться заранее. Хотя бы за пару недель. Но, услышав мычание в ответ, пообещала приехать завтра.

Виски, подстреленным лосем пробежавший от рюмочной до рюмочной несколько аррондисманов, решил теперь не торопясь прогуляться обратно до дома.

И совершенно другой город вдруг открыл ему свою душу: в вечерних кафе сидели покинутые женщины, натужно хохочущие в попытке зацепиться за действительность или, наоборот, молча провалившиеся на дно самих себя; на бледных лицах следом от выстрела горит сжатый рот, и невидящие глаза смотрят в пустоту перед собой. Мимо него шли в свои пустые жилища опустившиеся мужчины, на лбах которых горело «меня никто не любит, а мама умерла!». Во дворе с распахнутыми воротами дремал в инвалидной коляске забытый внуком старик с пледом на коленях. За столиком на улице очень юная мама с досадой и жалостью отчаянно смотрела на своего ребёнка, нетерпеливо запихивая в слюнявый ротик маленькие кусочки торта. На остановке автобуса полубезумная старая мадам с выкрашенным в цвет йода пухом на голове двусмысленно лизала мороженое и ловила отводимые взгляды прохожих.

И повсюду из темноты светились лица, искажённые чувствами: ещё надежды или уже отчаяния, склонённые над экранами телефонов и планшетов и подсвеченные ими. Как если бы всех «читающих послания» мировой живописи переписали в сегодняшнем дне.

Повсюду были живые люди, не понимающие, как жить, как справляться с жизнью, особенно если ты один.

Виски шёл по городу и с пьяным, почти слёзным умилением думал: ты такой же, как прежде. Ты не меняешься вообще, как тебя не порть. Это мы, мы стекаем по тебе, как струи дождя по твоему лицу – и всё, и нет нас. И вся жизнь – и есть эта струйка: от рождения в небе до смерти в земле… Ну я, блядь, и накидался. Ну точно же: вечность – вот она и есть! Это мы, как мухи: влетели в неё, как в комнату, и вылетели. А она и дальше всё та же вечность, только уже для других.

Люксембургский сад, где он как раз докуривал сигару, развалившись в железном креслице, закрывался: звонил звонок, выразительно прогуливались полицейские, и вместе с остальной припозднившейся публикой он направился по центральной аллее к выходу.

Летний вечер и белое покрытие широкой дорожки сыграли с пьяным Виски в оптическую игру, причудливо изменили угол его зрения, расширив и исказив его. Он словно бы увидел и себя, и парочки, и семьи с маленькими детьми, и чернокожую няню с младенцем в круглой коляске, и высокого грузного старика в светлом плаще, и главное – неожиданную длинную вереницу маленьких девочек в одинаковых тёмных платьях, ступавших этими своими маленькими ножками в одинаковых чёрных туфлях, под предводительством и в сопровождении двух католических монахинь! Всё это он увидел как бы немного сверху, словно стал вороном или витютнем и оказался на одном из обрамляющих аллею каштанов, в картинку не попадающих: нет-нет, только бредущие к чёрным прутьям ворот по белому листу аллеи фигурки…

Десять дней он, не разгибаясь и не откликаясь на звонки, письма и автоответчик, рисовал эти новые для себя фигуры, их язык тела, неподвластный ему. Графика и её изначальная лаконичность требовали от него известного аскетизма, и впервые за многие годы Виски, славный своими безошибочными, сразу набело, почти без черновиков, сразу тушью линиями, отшвыривал и отшвыривал листы с эскизами, с каракулями, непластичными и кукольными подобиями того, что он видел и чего добивался. Эта публика оказалась неприступнее и сложнее символических девичьих фигурок в юбках-колоколах на его парижских рисунках.

Но зато, когда РБККА 114×195 в одностороннем обрамлении из каштановых листьев была, наконец, удачна – ему захотелось лечь на неё и спать с ней.

Но вместо этого он с ожесточением вскрыл новый блок бумаги, раздирая толстый целлофан упаковки, будто срывал глухое платье с очень рассерженной любовницы, а блок был тяжеленный и выше его ростом, и Виски взмок так, словно осуществил это по-настоящему. И, разложив листы на полу студии, сколько хватило места, он, стоя в центре белого круга, долго смотрел в них. Послушно лёжа у его ног, теперь эти белые поверхности вполне соответствовали той воображаемой высоте, с которой он, голубь городской, словно бы увидел тогда процессию тянущихся к выходу из сада посетителей.

И Виски сделал из первой, общей картинки серию – где все оказавшиеся на выходе из сада вместе персонажи были изображены ещё по отдельности, за несколько мгновений до звонка: парочка целовалась, переплетясь на одном стуле, больше ничего не было, кроме стволов деревьев вокруг с неясным покровом листвы сверху; семья с детьми у киоска с блинчиками с шоколадом; чернокожая няня с младенцем в круглой коляске проходит мимо вытянувшейся на низкой скамье женской фигуры; у пруда на стульчике, кажущемся под ним детским, сидит огромный старик с сигарой; статуя Маргариты Наваррской и кинг-чарльз-спаниель с завитыми ушами, задравший лапу на её постамент… И главное, малюсенькие чёрные туфельки, вереницей ступающие по белому покрытию аллеи, в сопровождении больших ног в грубых полумужских ботинках двух монахинь.

Он нашёл самому ему непостижимые ракурсы, придав обычным, в сущности, сценам странное иррациональное звучание, словно художник летал вокруг, над и под своими моделями – и даже побывал ими: одна женщина смотрела на картинку, спустив на нос очки с чёрными стеклами и зритель видел сценку её глазами – поверх оправы, словно бы верхней половины знака бесконечности. Летал, как «дрон» с камерой, и снимал своих персонажей бессчётное количество раз, чтобы потом выбрать лучший, наиболее неправдоподобный ракурс: где младенцы в гигантских колясках были бы больше нянь, дети – родителей, собачка – памятника, а маленькие девочки – больше монахинь, – и потом использовать его именно что с фотографической достоверностью в графических листах.

Эти дни Виски почти не спал, мог отключиться на пару часов прямо здесь же, на полу, иногда во сне перетаскивая себя на диван, не ел – но несколько раз заказывал на дом китайскую и индийскую какую-то еду, пил тоже очень немного и в основном воду и кофе.

После сопротивления первых трёх дней персонажи наконец, словно из сшитых по размеру колонковых шуб, просто выскальзывали из колонковых кисточек, одним лаконичным движением занимая своё место на белой площади листа. Кое-какие доводочки пером он, возможно, сделает позже.

Виски смотрел на тринадцать плотно и качественно открашенных РБККА – между прочим, практически двадцать девять квадратных метров совершенно улётной графики! – и не мог поверить, что это его работы.

Ему снова было тридцать лет.

И получился свет – свет летнего вечера.

Он, наконец приняв душ, впервые за это время вывалился на улицу, чтобы поесть перед тем, как на сутки упасть в сон. Вдохнув свежий ночной воздух и услышав многоголосый гул, стоявший над столиками, словно густой словесный дым, треск пролетевших с запахом бензина мотоциклов и крики далёких сирен, – услышав всё это обостренными отсутствием сна нюхом и слухом, он понял, что чувствует и различает сейчас даже в окнах домов лязг вилок и ножей, запахи еды и детей, посудомоечный звук телевизоров, возню подростков, слышит, как мужчина ставит локти на стол, как женщина садится на край кровати.

Виски улыбнулся зацепившейся за его ногу шедшей мимо на поводке старой косолапистой таксе, кивнул официанту и сказал про себя: да, старик, ты можешь.

К кому он обращался – к себе или к городу – даже думать не стал, и припал к вину.

Да, серия вышла превосходная: выспавшись, он видел, где что добавить для полного завершения, и отмечал эти детали про себя.

Но кое-чего явно не хватало – вернее, кое-кого.

Он закрепил широкими металлическими прищепками лист известной хлопковой бумаги на растяжке между двух стоек, разгладил льнущую к ладоням белую гладкость. Хотелось прижаться к ней щекой. Но он отступил на шаг и снял РБКК 114 X 195.

Повозился в маленькой кладовке в углу, выволок рулон и стал сосредоточенно отматывать лист в три раза больший, чем листы серии.

Средоточием его города – раскинувшегося на весь лист далеко во все стороны и вместившего в себя, казалось, всё содержимое внутри чаши Парижа, предстающего с башни Монпарнас, в этой работе снова стал тот же сад, увеличительным стеклом лежащий в центре изображения.

Дворец, аллеи, железные кресла и киоски… Похоже, художник вернулся ещё на несколько мгновений до выхода всех персонажей его рисунков за ворота. И все они так или иначе ориентированы относительно восьмиугольного фонтана напротив дворца: или направляются в его сторону, или уже миновали и идут прочь.

Снова с нарушением всех пропорций и правил, в странном ракурсе, при этом с нумизматической точностью художник вписал в восьмигранник – не скрывая цитату – огромную фигуру. Это обнаженная женщина, целомудренно классическим движением одной рукой прикрывшая грудь, и второй – лоно.

Её переплетённые ноги ещё более сужают и удлиняют фигуру. Глаза опущены, почти закрыты, на сомкнутых губах улыбка. Волосы колышутся в воде, превращая её лицо в сердцевину чёрного цветка.

Виски знал, что у этой работы может быть только один владелец – вернее, владелица. И потому сделал то, чего не делал никогда: он взял красную тушь и использовал её различные по плотности оттенки, добавив почти прозрачный цвет «розэ» – коже, красного вина – воде фонтана, рябящей на закате, алый – небу над сомкнутыми чёрными кронами аллей.

Он обожал эту её посткоитальную улыбочку с сомкнутыми глазами и ртом, смягченье черт и одновременно плотно переплетённые ноги – она сжимала их и закрывалась, как если бы сама была опрокинутым флаконом с драгоценной жидкостью, которой не давала ни вытечь, ни испариться даже ароматом… ну или что там сейчас у неё? – бодлеровский сжигающий нутро расплавленный свинец, о сердца моего начало и конец!

Но Виски не был бы собой, если бы под первой фигуркой не пририсовал вторую – классическую фигуру Да Винчи: едва выглядывающее из-под женского тело мужика, раскинувшегося в воде, просто на чреслах у него – возлюбленная.

Он засмеялся, завинтил пузырьки с тушью, убрал кисточки, и налил себе щедрую порцию вина, покуривая на невысокой стремянке. Сидел и рассматривал свой сад сверху.

Когда число щедрых порций дошло до трёх, он взял телефон, включил видеозвонок и пошёл от первой картинки до последней, наклоняясь над каждой и пытаясь ровно вести камеру, и его почти не штормило. Он шёл и шёл меж своих героев, улыбался и пытался представить, как она сейчас видит всё это, пытался рассмотреть свои рисунки её глазами. Понимает ли, что вот они – извинения за то, в чём он не был виноват? Просто – ну надо тебе моих извинений – ну на. На особенно удачных, по его авторскому мнению, местах он шумно вздыхал или выразительно хмыкал, даже выронил окурок изо рта и выругался. Подсказывал, что ей чувствовать. Но когда наконец дошёл до круга, где на глазах всего его райского сада они с ней безмятежно принадлежали друг другу, Виски вдруг непонятно чего испугался и крикнул в телефон: ты здесь, Беке? Ты со мной?

Телефон ответил молчанием, и Виски поднес его к глазам: «Ваш видеозвонок сохранён и отправлен абоненту» – вот что там было написано.

Чёрт! И он даже не знает, всё записалось или докуда? Чёрт, чёрт, чёрт!

Он хотел перезвонить и спросить её!

Но опомнился и отшвырнул от себя телефон, умоляя её перезвонить, изнемогая от ожидания.

Но она не перезвонила.

Перейдя на крепкие напитки, Виски решил больше не убивать время зря и отправиться в ночное – со всеми плюшками, которые обещает и предоставляет ночной Париж. Его бессменной компанией по загулам был друг ещё с полунищих времён, когда они, рисовальщики на закрытых показах готовой одежды, делали рисунки для ушлых закупщиков и домов моды.

Жюль Вит, вполне соответствуя своему артистическому имени, был человеком быстро соображающим, быстро говорящим, быстро двигающимся. Он тоже, так уж получилось, стал личностью в своей области легендарной. Чернокожий красавец с короткими растафарианскими дредлоками, диссонировавшими с узкими по фигуре строгими костюмами, которые он предпочитал носить с майками в безумных шрифтовых рисунках, Вит был украшением любой светской вечеринки, одинаково привлекая и женщин, и мужчин. Получив заказы на рисунки от букета модных журналов, редакторы которых оценили и красоту самого Жюля, и его жёсткую в рисунке руку, отчерчивающую любой образ под стремительными прямыми углами, локальными цветовыми пятнами и с фирменными гримасами недовольства или гнева, через какое-то время своего коммерческого успеха Вит обнаружил себя рисующим знаки Зодиака для последних страниц набитых рекламой женских журналов. Но для того, чтобы он заметил это со всей ясностью, понадобилось, чтобы одна редакция попросила его убрать «эти злобные гримасы», «особенно вот… у Водолея, Скорпиона и Стрельца. И Девы».

– Я – просто как моя любимая Вероника Лейк, понимаешь?! – объяснял он Виски, перекрикивая толпу в английском пабе, когда в тот же вечер они отправились обмывать кувшинами пива скандальный уход Жюля из модной индустрии. – Я тоже сказал: «Фак ю, Голливуд!» – просто не с трапа самолёта. «Фак ю!» – Общность незнакомых собутыльников в огромном зале на секунду притихла и охотно поддержала этот крик души задранными из дыма и чада средними пальцами.

Он стал отличным художником комиксов, словив уже в конце 90-х витающий в воздухе заказ пока что не на протест, но уже на сопротивление этому безумию потребительской программы, сведению счастья к переработке более качественной и дорогой еды в более качественные и дорогие испражнения.

И Жюль Вит закономерно подсел на стрит-арт.

Сейчас это был авторитетный человек, представитель олд-скул-граффити, молодые «соратники по оружию» – баллонам с краской – собирались к нему на мастер-классы: все знали, что Вит любит красить на улицах картинки, которые можно сделать за два часа. И учились этому. В частности, например, тому, что, если, рисуя на ветру и холоде, рука заледенела и рисовать отказывается, на неё нужно просто помочиться – зарисует как миленькая.

Что не мешало друзьям иной раз напиться в самых что ни есть буржуазных ресторациях города.

Виски набрал его, загадав: если Жюль свободен, они оттянутся до утра по полной программе, если Жюль занят, он просто нажрётся дома или в ближайшем баре.

Жюль был свободен и приехал к нему через час:

– Поведу тебя в один клуб – боже, какие там обнаружились девушки!

– Это далеко?

– Нет, всё как мы любим: пара рюмок по пути, не больше. Ну три.

Виски не думал: он решил, что думать больше не желает. Во всяком случае, до утра.

Пока он принимал душ, брился, глотая кофе, переодевался, Жюль бродил между разложенными на полу листами садовой серии и периодически застывал перед натянутой на штангах завершающей работой, где узнавал откадрированных в отдельные рисунки героев.

– Охуеть, – резюмировал он. – Ну круто.

– Ага, – вяло согласился Виски.

– Что это тебя пробило?

– В смысле?

– Ну тридцать лет рисуешь свои ломти Парижа, а тут вдруг – такое?

– Прости, – сказал Виски решительно. – Сейчас я к психоанализу не готов. Выпивка и секс – программа-максимум для меня сегодня. Окей?

– Ок-ок. – Жюль покивал и обнял друга за плечи. – Пошли. К утру всё это дерьмо исчезнет у тебя из головы без следа.

– Пошли, – согласился Виски.

Париж – город снисходительный, но наглых мотоциклистов здесь ненавидят люто: все права на дорогах – их, и пользуются они этим совершенно бесстыдно, оставляя в бессильной ярости крушить собственные автомобили изнутри тех, кого они подрезают на светофорах, между кем протискиваются, едва ли не убирая для этого чужие зеркала и не давая двинуться с места, кому показывают обидные факи в чёрных крагах, улетая в треске и рёве далеко вперёд, пока неповоротливая машина ещё только сдвинет с места передние колёса.

Поэтому первыми на зелёный свет здесь всегда срываются стаи мотоциклистов.

Виски и Жюль вышли на вечернюю улицу, дома приняв на ход ноги, поэтому к ближайшей стойке не спешили. Шли с работы парижане, почти все – с горячими багетами в руках, откусывали горбушку. Город потихонечку прозрачнел и пустел к осени, становился сквозным. Далеко до внезапного обрыва в небо, как будто там – спуск к морю, синели проёмы между светлыми домами, узкие улицы просматривались в обе стороны во всю длину. Ещё засветло зажглись фонари.

Жюль, похохатывая хриплым лающим смехом, рассказывал, как ночью на днях раскрашивал с «детьми» поезд в метро и как ничего не меняется: тот же драйв, так же быстро надо убегать в случае облавы, так же сосредоточенно и точно фигачить свои прямые углы, чтобы через два часа они сложились в достаточно изобретательную и сложную многофигурную композицию со шрифтом.

– И точно так же, как раньше, не все этот ритм выдерживают… Что за фак?

Пролетевшая пара десятков мотоциклистов после того, как они перешли дорогу на светофоре, уже исчезла из вида, медленный поток машин скользил справа от них, отражая уличные гирлянды, но один мотоциклист попятился, срезав угол по тротуару, и встал перед ними.

Шлем закрыт, лица не видно, чёрные джинсы, ботинки, мотокуртка, перчатки. Головой он показывал: давай садись.

Жюль рассмеялся:

– Чё за киднэппинг, нахрен? Ты на кого тут наезжаешь, малой, старших в лицо не знаешь?

– Подожди, Жюль, – Виски наклонился к самому козырьку шлема и отразился в нем, вглядываясь. – Боюсь, этот всадник Апокалипсиса – за мной.

– Ты его знаешь?

– Очень надеюсь, что да.

Всадник опустил голову и ждал, когда Виски сядет сзади.

– И чё, вот так вот ща и уедешь? – разволновался Вит. – Непонятки какие-то!

– Старик, спасибо, что выбрался, прости! Я позвоню!

– Чёрт. Ну пока…

Он поцеловал Виски и отступил от мотоцикла. Длинные ноги водителя при выключенном моторе оттолкнулись от асфальта, и машина тихо съехала на дорогу.

До дома был метров триста. Мотор завёлся, всадник повёл машину к нему. Виски сунул ладони под короткую куртку водителя и под тонкую майку под ней, положил их на маленькие горячие груди, а голову на узкую спину. Могу так ехать до скончания веков, особенно когда она так прижимается ко мне своей изумительной жопой.

– Прежде чем ты скажешь хоть слово, дай скажу я!

Они въехали в узкий дворик, Виски закрыл низкие ворота, и теперь, приняв у Беке снятый чёрный шлем, пока она расстегивала молнию куртки и едва открыла рот, перекрикивал её:

– Самое главное дай скажу!

– Ну скажи, скажи.

– Но сначала мы войдём в дом. Не могу же я самое главное на улице говорить…

Она покачала головой. Как ни старались оба держать лицо, физиономии расплывались в глупых счастливых улыбках: так обычно и бывает, когда мужчине нравится то, что он видит перед собой, а женщине нравится то, что видит перед собой она. И удержать эти довольные и алчные улыбки они не могли.

В прихожей он тут же схватил её и прижал к стене и, сдирая куртку, отшвыривая заколку для волос, запуская руки под майку, удерживая тонкую шею, не давая ей уклоняться от своего рта, он чувствовал такое желание, что едва мог говорить.

– Так что «самое главное» ты хочешь сказать? – с силой упёршиеся лбами, они замерли в спазме остановленного ею объятия.

Он видел опущенные ресницы, тени от них на щеках.

– Ты уверена, что хочешь это услышать? – спросил он.

– Да. – Серьёзно ответила она.

– Ну ладно. – Он прижал её к себе, вздохнул и, словно набравшись решимости, сказал: – Я тут погуглил. Оказывается, в Тринидаде и Тобаго водится редчайшая орхидея-бабочка. Ты знала?

Беке отдернула голову назад и уставилась на него, пытаясь удерживать его руки, шарящие по её телу.

– Ты не знала? Ну как же: Oncidium papilion! Редкий, между прочим, вид! На грани исчезновения!.. Но у нас ведь есть одна, правда? И никуда не исчезнет? Тихо, тихо… Дай мне свою бабочку, Беке, вот так. Дай мне её.

Утолив первый голод, блаженствующий Виски полюбовался, как она с силой сжала и переплела ноги, и сказал:

– Во всяком случае – к эпизоду нашего знакомства – ты хотя бы точно можешь быть уверена, что мой к тебе интерес был совершенно бескорыстным и стопроцентно только сексуальным!

– Дурак, – пробормотала она, не открывая глаз, и он счастливо заржал.

Глава 20

Одна мысль, что он может потерять и её, приводила его в ярость, и ни о каких детях он не хотел больше даже думать. Но и она не мечтала о детях: ей нравилось быть ему и женой, и ребёнком – да хоть попугаем, в те несколько лет, когда между смертью Лью Второго и появлением Лью Третьего Антуан не решился в силу своего уже значительного возраста заводить птицу, живущую в среднем до 18 лет.

Поэтому Лью Третьего, копию своих предшественников, ему принесла она.

Они только узнали, что он болен, как долго и как именно будет протекать его болезнь. Ошеломительная невозможность отменить приговор, страшная, сама по себе убийственная жалость, которую они узнали друг к другу из-за предстоящего им, ненасытность их любви, которой оказалось мало и сорока лет, – всё это сводило с ума, как бы ни старались они и как бы у них замечательно ни получалось изображать сильных духом, спокойных и ко всему готовых людей.

Никто никогда не готов. И уж точно – никто никогда не готов посреди прекрасной жизни во взаимной любви в своём доме, увенчанном розовощёким неразлучником. Никто не готов к горю посреди счастья. Поэтому оно не спрашивает, а просто настаёт.

Пришла пора прощаться, и, как все любящие, Анн и Антуан плакали порознь, считая, что его или её слёзы ещё сильнее ранят вторую половину.

Вот после одной такой ночи, когда она услышала, как он давится слезами в ванной, и сама забилась под одеяло, не зная, не навредит ли ещё больше, если сейчас подойдёт и обнимет его, она отправилась на птичий базар, выбирать Лью Третьего. Чтобы Антуан никогда не оставался дома один и чтобы любимые птичьи повадки напоследок порадовали его.

Его не было дома, и она спокойно выпустила Лью из переноски в большую клетку. Насыпала ему какой-то зерновой смеси и уселась в кресле напротив немного передохнуть: да, и не отличишь!

Антуан вернулся из сквера, где играл со старыми друзьями в петанк, и не сразу понял, что изменилось: гостиная была озарена, а в зелёной тяжёлой вазе красовался многоцветный букет мелких цинний. Анн возилась на кухне с ужином и появилась в гостиной, когда знакомство уже состоялось.

Антуан сидел в кресле, повёрнутом вплотную к клетке, и смотрел на Лью Третьего. Лью Третий сидел в углу у пустой купалки и отворачивался от него.

– Как ты догадалась?

– Сама не знаю.

Через несколько дней Лью деловито перебирался на подставленный ему палец и словно бы жил здесь всегда.

Теперь, уходя, Анн знала, что мужу не совсем уж одиноко, пока её нет.

Операция на мозге – кроме страха, очнётся ли он после неё прежним, и если нет, то насколько значительными могут быть потери личности, но всё обошлось! – подарила им ещё почти целый год совершенно ясного общения, иногда они не могли поверить, что всё это на самом деле происходит с ними. Но еженедельные поездки на процедуры, приём зловещих лекарств, периодически потерянный взгляд Антуана или, напротив, погружённый в себя, – всё это не давало им забыть ни на день, что отсрочка, возможно, ненадолго.

Но вдруг безумная надежда озаряла какой-нибудь удачный обед с шутками и смехом, с солнцем за окном, и у него или у неё напрочь исчезали всякие сомнения, что болезнь побеждена, ушла и больше не вернётся! И до следующего тёмного луча на лице и в душе они предавались совершенно беспримесной радости, лакомясь ею, как любимым мороженым, смакуя, целуя, угощая ею друг друга. Но болезнь и ожидание развязки было похоже на маяк, который, правда, производит не свет, но тьму, погружая в неё, зачерняя, изымая из жизни всё, чего ни касался пучок этой тьмы, ширящийся её конус.

По вечерам, если он чувствовал силы для прогулки, они выходили пройтись перед сном, и присаживались на скамейку, откуда она когда-то вспорхнула от него навсегда, но мироздание и природа в виде не вовремя начавшихся месячных не дали ей уйти. Теперь, когда прошла целая жизнь вместе, они сидели здесь же и слушали шорох проезжающих автомобилей, треск мотоциклов, едва слышный трепет листвы.

Наблюдая, как в тёмном небе мерцает огонёк улетающего из Парижа самолёта, Антуан спросил:

– Почему мы с тобой никуда не летали?

– Нам и здесь было хорошо.

– А сейчас мне жаль… Как бы я с тобой ещё куда-нибудь сейчас слетал.

Она прихватила рукой плащ у горла и произнесла:

– Ну, значит, летом полетим куда-нибудь.

Он не ответил, но она поняла, что он ждал не такого ответа, ждал не бодрячества.

И таких моментов становилось всё больше.

Но она не могла, не могла пересилить себя, и ответить просто и окончательно: «Да, и уже никуда не полетим. Мне бесконечно жаль». Чем больше он менялся под резцом болезни, тем больше она верила в чудо, что оно грядет, состоится, посрамит скептически настроенных врачей.

Она сунула руку в его карман, где теплела его ладонь, и сказала:

– Хочешь – верь, а хочешь – нет, а мы ещё с тобой поваляемся на пляжах Акапулько!

Почему Акапулько?..

Антуан следил, как улетает следующий самолёт.

Как и все, кто болеет долго, они вошли в распорядок дня, который диктовало лечение. В этом распорядке всегда оставалось несколько часов, которые Анн посвящала заработку: она по-прежнему переводила с двух языков и никогда не отказывалась от работы. Уходя, каждый раз они педантично проверяли, всё ли у него есть, всё ли удобно, рядом, не будет ли ему холодно, голодно или ещё почему-либо неуютно. Телефон на её половине кровати – вот. Вроде всё. Последним движением был переезд клетки Лью Третьего из гостиной, на табуретке с колесиками, к кровати, справа от Антуана на расстоянии вытянутой руки. Она оставляла их вместе, свет в спальне тепло горел, у него были газеты и книжка, Лью чирикал и скакал.

– Идиллия! Дай поцелую, – традиционно восклицала она, наклоняясь поцеловать его.

– Рай на земле, – отзывался он на пароль.

Но всё чаще, возвращаясь, Анн видела, что книга открыта на той же странице, что и была, когда она уходила. Иногда Лью светился с карниза гардин, но тоже всё чаще оставался в клетке. Никаким фокусам Антуан учить этого Лью не стал и подружек не подсовывал, просто любовался им, но приносил подарки из каждого выхода на улицу: веточки, чтобы попугай мог размочалить их на тоненькие древесные нити, цветок, жёлудь или каштан.

Пока выходил.

Однажды ночью Анн прислушивалась, как муж медленно, и опираясь на трость с подсветкой, и придерживаясь за стену, отправился в поход до туалета. Она включила маленькую лампу и ждала его, когда неведомая сила подбросила её на постели: что-то не так. Она побежала босиком и стала трясти дверцу:

– Открой! Господи, ну что за ерунда! Что с тобой?!

Странное мычание за закрытой дверью заставило её похолодеть.

– Посмотри! – заорала она. – Потяни шпингалет вправо! Вправо!

Антуан не понимал её, она слышала, как он привалился всем телом с той стороны к двери и тоже прижалась к ней всем телом – со своей стороны.

– Милый, – тише и стараясь как можно спокойнее, проговорила она, – не волнуйся, просто опусти руку на шпингалет… Такую штучку, как замочек, – услышала она сама себя и зажала ладонью рот. Она говорит с ним, как с идиотом!

Но это сработало. Вялая рука, сначала промахнувшись, всё же нашарила крошечную горошину запора. Она отступила, дверь открылась – и Антуан почти всем своим весом обрушился на неё. За этот год он очень похудел, но сейчас, лишённое сил стоять, держать равновесие, его тело придавило её мёртвой тяжестью. Чтобы не упасть и не уронить его, она инстинктивно уперлась одной босой ногой в плинтус, а второй – в его ступни, засунув колено между его подкашивающихся ног. В этой безумной раскоряке, в которой они стояли, в упавшем обжигающем лбе на её плече, в его сгорбленной до её роста ватной спине, в безвольных плетях тяжёлых, гротескно длинных рук был страшный безжалостный шарж смерти на поцелуи и объятия жизни.

В опасной близости горело бра на стене. Анн чувствовала, как главная, опорная о стену нога скользит всё дальше. Сейчас они упадут.

– Любимый, – сказала она тихо, потому что не могла говорить громче. – Ты меня слышишь?

И голос, неузнаваемый, как будто откуда-то из-под многометровой толщи воды, со дна океана, отозвался не словом, не смыслом, а заглушённым движением звука:

– …д…а.

– Какой ты молодец! Милый мой, мой любимый, чувствуешь мою руку? – Она сжала и потрясла его ладонь, ближнюю к стене. – Тут стена, совсем рядом. Попробуй опереться немножко на неё, я тут, я никуда не ухожу, чуть-чуть.

И, как если бы её голос тоже преодолевал эти метры и толщи воды, пытаясь достичь дна, слова не сразу дошли до глубины, на которой он находился. В отчаянии она думала: он не понял, что она ему говорит. И судорожно прикидывала, как им упасть, чтобы не поранить недавно прооперированную голову.

Но – о чудо – Антуан нашарил ладонью дверь туалета; она поняла это, потому что смогла вздохнуть, и, продолжая опираться на неё, он перевалил основной вес тела на стену. Теперь она могла привалиться к нему.

Так они и стояли, дрожа от напряжения, едва дыша, слившись в одного раненого. Опирались на стены своего дома и друг на друга, пока он окончательно не вернулся в сознание, и они смогли потихонечку дойти до постели.

С этой ночи всё стало происходить стремительно, начала приезжать паллиативная «скорая помощь», и через месяц Антуан умер. Последние две недели он не говорил, не ел и не спал. Он только смотрел, не отрываясь, не моргая, на Анн, один глаз у него стал огромным, и этот глаз неотрывно любил её. Она не могла отвести взгляд, никуда не ходила, тоже почти не ела и почти не спала. Сестра, приезжавшая из хосписа для процедур и медицинских манипуляций, с сочувствием сказала ей:

– Он вас не видит, это ступор. Поспите.

Он меня видит, он меня слышит, и он меня любит, – не ответила она, быстро улыбнулась и поблагодарила.

Когда служба помощи уезжала, она опускалась на коленки или усаживалась на пол с его стороны кровати, устанавливала его безвольную горячую руку на локоть и в раскрытую ладонь клала свой подбородок или щёку. Рука держалась в этом распоре, и ничто больше не мешало им наглядеться друг на друга.

И только так она могла немного подремать: с открытыми глазами, у него в руке.

Совсем последние три дня они провели в реанимации. Анн прилетала домой, только чтобы покормить попугая и поменять ему воду. Лью при виде её начинал бесноваться, биться в клетке: залюбленная птичка, он не понимал перемены своей участи, почему по многу часов его оставляют совершенно одного в зловеще тихом доме? Но ей было не до него.

Она похоронила Антуана в полнейшей невменяемости: от горя, от утраты, от многих дней без сна, от того, что они оказались совсем одни и разделить всё это было не с кем. Но главное, теперь не осталось и его!

Толстенький священник, когда она предложила ему поехать на поминки, извинился и сослался на вечернюю службу.

После краткого прощания в ближайшем к их дому брассери друзья Антуана по петанку, кажется, пошли играть в петанк. Она посмотрела в их стариковские спины с залихватскими шарфиками и направилась домой.

Пахло болезнью, затхлым воздухом, нечищеной клеткой. Она распахнула окно в спальне и плотно закрыла дверь, чтобы выпустить попугая. Открыла ему клетку и без сил села у стола. Посмотрела на тёмную амальгаму зеркала, где когда-то они любили писать друг другу дурацкие записки её помадой – там ничего не было.

Слёзы полились с такой силой, что она не успевала за ними рыдать. Задыхаясь, она выплакивала слёзы за весь страшный год его болезни, когда плакать, тем более в голос, было нельзя. Теперь, с заложенным носом, с какой-то раскалённой спицей боли в глазу и черепе, она рыдала и выла, схватив и прижав к себе подушку с кресла. Мой дорогой, мой дорогой!

– Стой! – вдруг услышала она и замерла. – Я люблю тебя! Дай поцелую!

В панике, не переставая рыдать, она зашарила глазами по комнате: под потолком, на клетке, в клетке, на книжном шкафу – попугая нигде не было.

– Стой! Дай поцелую? Я люблю тебя!

Анн скосила глаза и увидела, что Лью Третий деловито широко перешагивает со спинки кресла к ней на плечо. Чтобы не напугать и не сдуть его своими рыданиями, она затаила дыхание. Он бочком, перебирая щекотные лапки, поднялся к её лицу.

– Люблю тебя…

И она, утерев сопли, впервые сама совершила ритуальное почёсывание подставленной склонённой апельсиново-розовой головы кончиком своего носа: в точности как Антуан.

Глава 21

Частенько само по себе нездоровое желание во что бы то ни стало «закрыть гештальт» может привести к тому, что вместо крохотной ранки, на которую человек дул, как на обожжённый с пылу с жару оладушком пальчик младенца, вдруг разверзается бездна с полыхающим снизу огнём.

Третья и последняя охота мистера Хинча тоже не удалась.

Он с радостью принял редкое приглашение сокурсника на длинные выходные, и большой компанией на трёх машинах они отправились в благословенную майскую провинцию, сливочно-белую, кудрявую и душистую из-за повсеместно стекающей с холмов и откосов цветущей белой акации.

Старинный дом-замок, в Средние века венчавший крепостные ворота в городок и поэтому вознесенный не только природным ландшафтом, но и каменной стеной на высоту около семи метров, превратил пребывание в нём студента Доминика Хинча в блаженство: весь вечер пятницы он бродил по исполненным вкуса и ума интерьерам бесчисленных комнат и предавался мечтам. В них он владел похожим пространством, по утрам пил кофе на серой, высеребренной дождями и ветрами дощатой террасе, с лесенками ввысь к солнцу, бликующему тут же, рядом, в верхушках старых деревьев и в ярко-бирюзовой воде шумной реки внизу. Нежные усики винограда цеплялись бы за ограждение, и тянущийся снизу припудренный черноствольный бамбук рябил бы узкими листиками, как косяк рыбок, проплывающих в воздухе у ног.

Доминик обходил затейливые перепады высот и фактур галерей, соединявших все выходы из дома в окантовку узкого садика с как раз расцветшими и источавшими убийственный аромат мандариновыми деревцами. Тёмная лесенка скакала вплоть до ажурного чугунного мостика, переброшенного над улочкой внизу, как тире между домом и садом.

Давно одеревеневшие плети старых кустовых роз навязчиво дополняли собой вертикали и горизонтали чугунного литья и выкидывали готовые зацвести гроздья мелких бутонов – ждали ближайшего дождя. Железные листы мостика перепрыгивали на высоту древних каменных ступеней, перед которыми расстилался уже собственно сад, ровный прямоугольник идеально ухоженной земли с огромными плодовыми деревьями, долгоцветущими многолетниками и огородом, словно вышитым на ровном бархате газона с южной стороны. Кроме яблонь, хурмы и груши «Кюре», здесь же раскинули ветви недавно отцветшая магнолия и грецкий орех, несколько низкорослых пальм привносили в этот разумный французский порядок ноту английского безумия, как пышный зелёный плюмаж, надетый к идеально строгому костюму.

С трёх сторон закрытый древними каменными стенами, сад исправно и изо всех своих сил цветет и плодоносит, и мистер Хинч в самом от ветра укромном уголке уже воображал, как разбивает грядки, аккуратные, геометрические, как орнаменты эпохи ар-деко, по выкройке классического регулярного французского огорода, который он перевел на кальку из каталога «Les fleurs de jardin et les plantes» за 1926 год. Здесь будет замечательно ужинать вечером! Запахи мяты, эстрагона, пастернака, лука и аниса, мягкий багет, мягкий сыр, мягкое красное вино…

Далеко, на километры вперёд, расстилается долина, вмещающая в себя весь его мир: крыши домиков с каминными трубами и дымами, бессонная река, отстранённые дальние горы, набухающие сады, ночные леса, небеса, мысли… Темнота загущает ночь, как пектин – варенье.

Мечты обволакивали Доминика, словно опьянение, однако подошло утро субботы, и настала пора выдвигаться на охоту.

Их весьма поддатую студенческую компанию – едва ли не с недопитыми бокалами в руках – отвёз в лес, принадлежавший семье пригласившего всех сокурсника, местный охотник на бывалом микроавтобусе. На месте, к которому надо было ещё с километр брести через полуголое поле, их ждали несколько человек, много взрослее.

И эти взрослые мужчины, одетые с необходимой обстоятельностью и достоверностью, ждали от столичных гостей восторгов и одобрения, ибо здесь они устроили своё Место Силы.

Было ясно, что в это по-детски бесхитростное и корявое – из подручных средств каждого, оставшихся одного-другого бревна, десятка досок, коряг и веток, – на живую собранное подобие Вавилонской башни в три этажа эти сельскохозяйственные мужчины вложили душу. Крепилось великолепие, прибиваемое прямо к стволам, вокруг двух могучих дубов, песочная кора которых дробилась ромбами, а корни расходились далеко вокруг и переплетались между собой.

Конструкция могла бы напоминать детские домики на деревьях, если бы на третьем и последнем уровне не были ровно опилены ветви крон и эта тщательно выровненная площадка не была бы покрыта плоскими поверхностями – старыми дверями, подогнанной одна к другой половой доской и подобными просторными площадками.

Охотились на витютня.

Чуть в стороне стояли в траве грубо сколоченные фанерные ящики, небольшие, на одну птицу, с поверху прибитыми кусками толстой чёрной резины вместо дверец. В некоторых даже были выпилены оконца, забранные проволочной сеткой.

В этих домиках жили подсадные витютни, с подрезанными крыльями. Во время охоты их вынимали из фанерных коробок и надевали на отливающие сиреневым и розовым сиянием головки глухие железные колпачки, полностью закрывая птице бледно-жёлтые глаза, что делало её окончательно беспомощной, и птица тревожно ворковала, будто любовно.

На колпачках были грубо нарисованы глаза в ресницах, как в нескладных порнографических рисунках где-нибудь в школьном туалете или в туннеле заброшенного перехода: чёрным обведенные глаза с тенями синей краской, синий кружок глаза с точкой зрачка.

Этих птиц, начинавших призывно и жалобно гулить, поднимали на ровные верхние площадки и выпускали топтаться по ним. Если дело было поздней осенью или зимой, на изморози оставались многометровые маршруты из следов похожих на стрелки тёплых красных лапок. Железные колпачки поблескивали на солнце, как солдатские каски, абсурдно синели порнографические нарисованные глаза.

На любовный призыв – приди, прилети, спаси, овладей, забери, только твоя, никто кроме тебя, люблю-люблю, возьми меня отсюда! – со всей округи и дальше, за много километров заслышав сладостное «хочу», слетались глупые толстые витютни, молодцевато осеняя себя при посадке расправленными во всей красе опахалами собственных крыл с поперечными белыми полосками.

По ним палили на подлёте: когда речь шла о еде – аккуратно, соблюдая очередность выстрелов, а когда баловались по пьяному делу, выстрелы, встречаясь в пушистом комке перьев, превращали его в салют.

В этот раз речь о еде не шла.

Гостеприимные хозяева разъяснили гостям принципы охоты и, продемонстрировав пару выстрелов, сначала пригласили к столу. Доминик вызвался помочь отнести пока подсадных обратно, и безропотно севшие в его ладони с растопыренными пальцами четыре птицы в касках недвижимо, как груди какой-то замершей мифологической полуженщины-полуптицы, тяжело прильнули к нему. Спускаясь по неверным ступенькам расшатанной лестницы, он только слышал, как в них сильно стучат сердца.

Они с ещё одним месье рассовали птиц по домикам, Хинч спросил – а как же колпачки? Но мужчина отмахнулся: мол, да ладно, потом сниму!

Внизу на траве под дубами с конструкцией была расстелена скатерть, две немолодые женщины молча расставляли снедь и бутылки, на костерке рядом источали умопомрачительные запахи горячие бутерброды с копчёной грудинкой, сыром и черносливом. Мужчины с жизнерадостным звуком винтового штопора откупоривали бессчётные бутылки вина. Студенты, плавно перетекшие из вчерашней домашней пьянки в сегодняшнюю лесную, радостно набросились на горячие бутерброды и закуски.

Скоро все стали очень пьяны.

Круглолицая девушка с длинными волнистыми волосами – во многом из-за неё не любящий поездки в незнакомые места и ночёвки не дома юный Доминик Хинч принял это приглашение – тоже опьянела и хохотала громким призывным смехом, но призывала она не его: приди, прилети, спаси, овладей, забери, только твоя, никто кроме тебя, люблю-люблю, приди же, – но нет, нет, не ты!

Мрачно наблюдая за стремительно развивавшимся перед ним пасторальным пикантным сюжетом и глотая вино, Доминик прикидывал, как бы ему убраться отсюда в Париж, домой, уже сегодня? Может, прямо сейчас? Сию секунду?

С пьяной решимостью он крутил головой, и внезапно один из местных действительно осклабился, достал сигареты и поманил его к себе. Доминик, треща сучьями, поднялся с травы и шагнул в его сторону.

Едва не наступив на домик с молчащей внутри птицей, перескочив его и чуть не упав, Хинч поискал глазами своего местного, но наткнулся взглядом на сокурсника, с которым две недели назад они выступали перед всем потоком с совместно написанным докладом «Резной адитон (алтарь) позднеантичного храма Баал-Шамина в Пальмире». Сейчас его соавтор поднимался с покрывала и лежащей на нём с раскинутыми ногами совершенно голой женщиной и сосредоточенно застёгивался.

Всё предшествовавшее оказалось прелюдией к этому скотскому сношению, это и было точкой сборки их Места Силы: разверстое посреди бесконечной травы и старинного леса крошечное лоно, в которое, как в один на всех на столе соусник, каждый желающий мог опустить свой прибор.

Отвращение и возбуждение одновременно прошили Доминика. С перекошенным лицом он оглянулся назад, в невнятной надежде: то ли чтобы девушка, из-за которой он оказался здесь, отозвала бы его, то ли чтобы застукала.

И, быстро расстегнув брюки, он упал на колени и грубо вздёрнул ноги проститутки, стараясь никак больше не соприкасаться с ней: только член – дырка.

Но шлюха знала своё дело: и когда её влагалище, как на гобое, принялось исполнять на его члене просто-таки какой-то концерт, он на миг утратил саму возможность даже вдохнуть, словно парализованный совершенно новыми чувствами. Их поразительная сила и то, что эта женщина полностью владела им, а не наоборот, лишила его всякого сопротивления, и он упал на неё сверху всем телом, сжимая прохладные мягкие груди.

На её отстранённом грубоватом лице с крупными чертами блуждала довольная улыбка, и, эякулируя, он с ужасом увидел, что светлые круглые глаза, жирно обведённые чёрным карандашом, со слипшимися от туши ресницами, с накрашенными синими тенями веками – совершенно глупые, пустые, плоские, порнографические: точь-в-точь такие, как нарисованы на железных колпачках подсадных птиц!

Он мычал от отвращения, многократно умноженного наслаждением, а в сумме это дало мистеру Хинчу отныне и навсегда отрицательное отношение к сексу.

Глава 22

Адель Изин аль-Кадер, 24 (Сирия) шёл в Париж, как лосось на нерест, хотя сам этого ещё не знал. Когда казнили друга, подвергнув избиению камнями, его вычислили по тайным контактам в фейсбуке при помощи человека, который разгадал тайну ещё в школе и всегда больше всех пинал его ногами и таскал за волосы.

Адель вернулся домой с останавливающимся от горя и страха сердцем. Первое, что он сделал, когда слёзы перестали застилать глаза, – уничтожил все свои следы в секретных группах в социальных сетях, раз они оказались совсем не секретными, а подводить он никого не хотел. И решил искать любой возможности бежать из страны, приняв первую же, как подарок небес. Той же ночью он ушёл из родительского дома.

Пойти с группами беженцев по налаженным тропам он не мог – если кто-то прознает о нём, его или прогонят без воды и денег в пустыню, или забьют сами, или отдадут боевикам в уплату за возможность уйти. Поэтому путь через Турцию к греческим островам и оттуда – в Европу он для себя исключил.

Такая возможность – при помощи друзей, пунктиром из пункта в пункт, с ночёвками по сараям, под открытым небом, в машине проводника, с ожиданием в брошенных домах, где только ветер наметал песок по глиняному полу да стоял бидон с тёплой затхлой водой, и когда кто-то наконец входил, хотелось закрыть голову руками, потому что никогда не было известно точно – пришёл ли доверенный человек, чтобы вести тебя дальше, или ты обнаружен и это конец пути; возможность покинуть страну представилась не сразу.

Они петляли недели напролёт, приходилось много возвращаться: повсюду были всё новые контрольно-пропускные пункты, а где-то шли бои, и водители отказывались ехать дальше, много поселений уже было занято радикалами, и он много раз видел землю, зыбкую от свежих неглубоких общих могил казнённых.

Петляющее бегство от многоликого карающего преследования привело его через месяц в Курдистан. Намаявшись, Адель хотел лететь в Турцию, ну или уже в любую страну, где сирийцам не нужна виза. Шла посадка на самолёт в Бейрут, и он, уплатив из маминых денег, спрятанных сначала в разрезанных, а потом снова зашитых языках кроссовок, полетел в Ливан.

Но когда ещё и там пришлось решать и высчитывать, лететь с пересадками двадцать пять часов и пытаться экономить, или оказаться через два часа в Каире, где были друзья, думать он был уже не в силах и отдал почти все оставшиеся деньги за билет.

Упав в кресло, он закрыл глаза, улыбнулся про себя и вырубился на всё время полета.

Друзья советовали попробовать подать документы и продолжить обучение в медицинском институте, коли три года какие-никакие у него уже были. Но Адель встретил Реми, и Париж начался с первого взгляда.

Впервые влюблённый взаимно, изнемогая от сладкой тяжести счастья, навалившейся всем весом запретной в стране страсти, он как во сне, внове не кошмарном, благодарил кого-то могущественного, с кем прилетел Реми и по чьей просьбе ему срочно оформили французскую визу. Всё происходило, как во сне и положено – необъяснимо и само собой.

– Ты мой древний персиянин, мой персидский ковер-самолёт, моя персидская сирень… ты мой персидский принц, мой персидский поэт… ты мой персидский кот! – шептал Реми в комнатке дома друзей, набирая ласковые словечки в переводчике, Адель тут же мог читать их и мечтал, как они устроят свою жизнь в Париже. Он слушал, затаив дыхание, не веря, не решаясь поверить в происходящее, боясь, что сейчас проснётся: учить французский, поступать в мед, менять визу, подрабатывать санитаром… любить Реми.

Как можно было бы не любить Реми, он не представлял: Реми в рыжем румянце, Реми золотистого, как абрикос, Реми тем более белокожего, чем более смуглым и черноволосым рядом с ним был Адель. Реми с волосами, как золотое руно… Раньше он видел таких юношей только издалека: если случайно оказаться за таким на улице – он, к примеру, прямо перед твоим носом вышел из двери, – аромат его парфюмерной воды обнимет тебя и, как наркомана, поведёт за собой, а вернее, будет вести за стройной фигурой, за уложенными волосами, красивой одеждой и манить тембром голоса, которым парень энергично обсуждает что-то, быстро идя по улице или садясь за руль.

Выпив, Реми рассказывал о себе страшные вещи, про район тёмных комнат в Берлине, про продающих и покупающих любовь свободных людей. И куда он тоже ходил, причём в обоих качествах. Но Адель не верил ему: он складывал яркие брови домиком и, отрицательно качая головой, с жалостью и состраданием смотрел на своего нежного возлюбленного. Он, наверное, просто хочет проверить, поверит ли Адель в такие сказки? Нет. Никогда.

Порой, после любви, замерев без сна под тяжелой ногой или рукой спящего возлюбленного, Адель думал, что ему для счастья хватило бы уже только этого: лежать голым рядом, и чтобы золотистый фруктовый ворс на этом абрикосовом теле едва касался его, однако от этого невесомого прикосновения в нервных окончаниях кожи Аделя возникали фейерверки.

Реми был фотографом и в Каире оказался ровно на пять дней:

– За тобой, видать, прилетел, персидская ты моя миниатюра.

Уже из Парижа Адель впервые после бегства зашёл на страницу к младшему брату, написал в личных сообщениях:

> Как дела?

Брат ответил на следующий день, Аделю довелось прочесть ответ ещё через пару дней, и поэтому он мог увидеть, как брат каждый день приписывал новые подробности:

> Будь ты проклят! Ненавижу тебя! За тобой приходили! Отцу сказали, что ты неверный и гомосексуалист!

> Отец говорит – радуйся, что сбежал! Он бы сам тебя им отдал!

> Мама плачет и молчит.

Адель написал:

> Простите меня!!!!!

Брат ответил на следующий день:

> Мама тебя целует.

> А я нет!

> Отцу про тебя не сказал.

После этого они иногда говорили с братиком в сети, и это делало Аделя окончательно, всецело счастливым. Брат прислал фотографию мамы. Ещё чуть погодя прислал и свою рожицу. Адель сохранил их фото поближе в телефоне – теперь они всегда были с ним.

Когда ночью он в последний раз вышел из их с братом комнаты, в рюкзаке с ним была смена носков, ещё одни джинсы и свитер. Как она поняла, что он уходит, он не знал, но в одной из своих кроссовок, обуваясь перед выходом, он обнаружил девятьсот долларов, положить которые туда могла только мама.

Теперь благодаря Реми он мог мечтать, как станет врачом и заберёт её сюда.

Насыщенность обрушившейся на него жизни оказалась невероятной: три раза в неделю он ходил на уроки французского языка – первые две недели ему оплатил Реми, потом уже платил он сам, продляя каждую неделю, это были практически все его деньги от подработки санитаром.

В огромном госпитале он учился руками, глазами и ушами. Жить в таком режиме он уставал до полусмерти, но как только возникал Реми, он будто подключал Аделя к мощному источнику энергии, электричеству любви, и ток, горячий, с искрами и звёздочками, каскадами струился по венам, и Адель был неутомим.

Когда его безмятежный возлюбленный, вытянувшись вдоль Сены на разогретой набережной, на виду у всех впервые положил свою голову на пах Аделя, тот едва не оттолкнул его, срываясь в прыжок вверх, в ужасе, что их увидят. Реми предугадал этот рывок и ласково, но ощутимо удержал его бедро своей головой, прижав к тёплой брусчатке.

– Всё в порядке. Мы дома, и всё хорошо. Поцелуй меня.

Первые сухие листья уже потихоньку слетали с платанов, залитые воскресным солнцем парочки и компании, пришедшие на берег, полулёжа, обнявшись или привалившись друг к другу спинами, нежились в уходящем летнем тепле. Бутылки от пива давали красноватые тени, а от вина – тёмно-зелёные, как морская вода, непохожая на воды этой реки.

Не размыкая ресниц, Реми перечислял медленно, и Адель всё понимал:

– Вот: фотографирую звуки словами… Вот катер прошёл. Вопят эти невыносимые грубые подростки… Каблуки прошли. Листва мерцает. И тепло… Кайф. И ты меня хочешь.

Адель наклонился и поцеловал зажмуренный глаз:

– И я тебя целую.

– И ты меня целуешь, кот.

Студент меда, Адель сравнивал свою жизнь до встречи с Реми с обезвоживанием организма. Сильным, серьёзным, смертельным. И только их любовь уже немного оживила его, наполнила и напитала: так расправляются ткани тела под воздействием жидкости – как наполнялась жизнью каждая клетка его существа.

С жалостью он оборачивался на себя прежнего, маленькую обезвоженную куколку вуду, изображавшую человека, чтобы в неё можно было втыкать иголки или отрубить ей голову. И с сочувствием прощался с ней.

Реми часто уезжал на съёмки, всегда ненадолго, и тогда Адель мог выспаться! Жизнь, поделенная на три огромные части – учёба, работа, любовь, – таким образом давала ему набраться сил.

Поэтому он страшно изумился и обрадовался, когда Реми на день раньше, чем Адель его ждал, подкараулил его рядом с их подъездом и, дурачась, закрыл ему рукой глаза. Сердце подпрыгнуло, рот растянулся в счастливой улыбке, закрытые ладонью глаза с длинными ресницами жмурились:

– Реми, я тебя угадал!

Но он не угадал: и грубые ещё чьи-то руки свели вместе его лопатки, больно вывернув плечи, как если бы легко отламывали варёные крылышки цыплёнка, трещащим от скорости скотчем заклеили и связали вместе кисти его сжатых в кулаки рук, на голову, погасив солнце, набросили плотный тканевый мешок, и день померк.

– Я твой персидский кот в мешке. И я тебя целую.

Когда его тут же, ударом пригнув шею, запихнули в машину, он выронил на асфальт ключи.

Глава 23

Как многие любовники в начале связи, ещё совершенно зацикленные даже не столько друг на друге, сколько каждый на самом себе в свете этой пока новой сексуальной и личностной комбинации, Виски и Беке свой роман вовсе не афишировали.

Что было несложно: вместе они не жили, и посреди ночи Беке к неудовольствию любовника, рассчитывавшего на утренний секс («Ты что? Я в том возрасте, когда каждый стояк может оказаться последним!») уходила, тихо защёлкнув замок. Даже ключи брать отказывалась, отшучиваясь: «Это меня слишком ко многому обяжет».

Виски злился, но делал вид, что ему всё равно. Зато она могла приехать под утро совершенно внезапно, против договорённости на послезавтра, долго трезвонить в старый звонок с улицы у ворот, и пока он, проклиная давно сломанный домофон и чертыхаясь на мелких камушках двора, босой бежал открывать, молча любовалась розовеющим рассветным небом и чёрной ветвью старинной акации, будто перелезавшей через каменную кладку стены из соседнего двора худенькой девичьей фигурой.

Не мог же он не открыть?

Не мог – как не может отказаться от еды обжора. Виски был натурально сексуальным обжорой, всеядным Гаргантюа секса и, когда пытался выдавать себя за гурмана, она только насмешливо поглядывала на него: ну-ну.

Беке отмечала, как он сканирует любую женщину, оказывающуюся на траектории его взгляда. Как профессиональный портной: ОГ, ОТ, ОБ. И прекрасно понимала, что при той простодушной любви к деланию секса, которой он наделён, он найдёт утешение всегда и везде. А ещё, вероятно, это можно назвать сексуальным буддизмом: всё, что ни есть, – есть хорошо. И если бы он был псом, натасканным на наркотики, как бы ни был этот наркотик упрятан, скрыт фоновыми отвлекающими нелепыми проявлениями или некрасивостью, он просекал его в сексуально одарённой женщине всегда.

Её лучшие любовники тоже оказались как раз вовсе не те, кто «любил» именно её, Ребекку Прекрасную, «личность», «душу» или «ум» в ней. Лучшими любовниками, с которыми можно было оставаться в постели собой и никогда не имитировать удовольствие, были как раз вот такие же «вагинопоклонники». Эти наслаждались первичной субстанцией и воздавали ей должное, вне зависимости от талантов приготовления и подачи: ели, пили, вылизывали, собирали пальцами и языком всю до последней капли подливу и никогда не отказывались от ещё капельки.

В этом смысле ей ревновать Виски или ему ревновать Беке было бессмысленно: никаких обязательств, кроме удовлетворения временной ненасытности обладания друг другом, они не разделяли. Ничто не мешало им забыть друг о друге в любой день.

Кроме желания.

Но четырёх месяцев – минус почти три недели на идиотскую ссору – для утоления этой тяги пока оказывалось недостаточно.

Пикируясь и иронизируя, они немного разведали болевые точки и смешные, но неприкосновенные пунктики друг друга, определили границы комфорта и любимых обоими поддразниваний, и через какое-то время перестали скрывать хотя бы от самих себя, что они да, пара. Да, сейчас так. Сегодня, например, вечером. Ну хорошо.

Подобно большинству сверхобаятельных харизматичных любимцев публики, Виски был страшным треплом. Он комментировал, рассуждал вслух, разумеется, по каждому поводу имел собственное мнение, спорил – если больше было не с кем, с самим собой – почти всё время. Иногда Беке хотелось набросить на него платок, как набрасывают на клетки с болтливым попугаем, чтобы просто поспать.

В числе прочих рассказов он сразу выболтал ей все свои – ну, те, что мог упомнить и, разумеется, без имён – любовные истории. Очень скоро она так же знала забавные обстоятельства утраты ненавистной ему девственности с единомышленницей-одноклассницей. В ответ он требовал аналогичных откровений и от неё, и отмалчивание Беке выводило его из себя.

Когда однажды, изрядно выпив сначала на вернисаже, где они вежливо поздоровались и разошлись по разным компаниям, и потом продолжив во дворике у Виски, он достал её своим нытьём и натиском, она вскипела:

– Да кому это нужно? Было и прошло. И ты тоже – сейчас есть и когда-то пройдёшь. Зачем тащить в постель прошлое? Если тебя возбуждает, что с нами в постели в твоей голове все твои женщины, – ради бога, а меня прошлое не возбуждает! Вообще! Я живу в настоящем времени.

– Браво, – сардонически вскинув брови, кивнул он. – Ну хорошо. Чего так из себя-то выходить?

– Я не выхожу из себя. К каждой новой интрижке человек уже есть сумма всех предыдущих, разве не так? Я не могу сидеть за столом или лежать в постели и обсуждать оргазмы, как вино: ах, вот помню урожай 1999 года, вот это было лето!..

Виски засмеялся:

– Неплохо!

– Вот и отстань, – примирительно улыбнулась и она.

– Что, и как девственности лишилась, не расскажешь?

– Господи, как же ты меня достал! – Она покачала головой и допила свой бокал. – Хватит ревновать: иди сюда и покажи, на что ты способен.

И насколько подчас суетливым и невыносимо многозаботливым был Виски в быту, настолько прямолинейным и невозмутимым он являл себя в сексе.

На кухне своей жизни он крутился быстро, как мог. Но ровно настолько в постели он не суетился вообще, становился словно бы и выше ростом, и стройнее, и весомее. Только наслаждение и то, что к нему ведёт: никакие ложные цели не могли сбить его компас с верного курса в нужную гавань.

– В сексе я люблю женщин больше, чем себя, – сразу задушевно поведал он ей, ещё во время их бегства из Парижа на море.

– То-то у тебя физиономия такая самодовольная, – проговорила она, посмотрев на него прищуренным от солнца глазом с солёными ресницами.

– Да, – скромно потупился он.

Но если бы у него в постели была бы такая же суетливая манера, как в дневной жизни, Беке не смогла бы с ним спать. Она себя знала: ей было бы смешно, а принадлежать смешным мужчинам было не в её вкусе. Уму непостижимо, на что приходилось идти актрисам, чтобы сняться у Вуди Аллена.

– Может, на самом деле ты просто оголтелая феминистка?

– То есть, чтобы ожидать от своего мужчины чего-то большего, чем корм и кров, надо быть «оголтелой феминисткой»?

– Ну не знаю. Матери моих детей от корма и крова никогда не отказывались…

– Нет, когда дети – там вообще другие правила, и я в них не очень. Я чисто про М и Ж.

– Про первичное, типа? Про X и П?

– Да, про антропологию.

– Рептилоид ты мой.

– Да-да.

– Ну? Ответ будет?

Беке перевернулась на живот:

– Разве это так трудно для понимания?

– Что «это»? Ты озвучь – тогда и решим. Не очень-то просто, знаешь ли, угадывать, что ты хочешь сказать.

– Люблю этот тупой трёп после акта.

– Не увиливай.

– Ладно. Я хочу сказать вот что: мне кажется, что, если у женщины есть своё жильё и свои средства на пару хороших туфель и ужин, она всегда будет ожидать от своего самца чего-то большего. Вот.

– Ну чего большего-то? – взвыл Виски. – Вот ты, как стриптизерши, которые по три часа раздеваются!

– Мерси.

– Вообще-то это не комплимент! Чего – «большего»? Скажи прямо: машина? Самолёт? Дом на море?

– Нет, – протянула Беке. – Всё это можно арендовать.

– А чего же тогда?

– Не знаю… Чтобы он был не только про еду и тачку…

– Зашибись. В общем, ты сама не знаешь, чего хочешь от своих любовников, – заключил Виски, протягивая ей бокал. – Давай за женщин, которым от мужчин не нужны ни туфли, ни самолёты!

– Ну ты гад, – засмеялась Беке, чокаясь с ним.

Однако ночью, когда она прислушивалась к какому-то новому ощущению, опоясавшему её бёдра, как хула-хуп удовольствия… или как орбита – планету? или не знаю, как что, – сладкий опоясывающий лишай! – и совершенно отстранилась от него, Виски, обычно будто на поверженную добычу любивший взгромоздиться всеми своими лишними килограммами на её длинное тело, на этот раз приподнялся на локте и внимательно посмотрел в чужое далёкое лицо.

Все девочки хотят диснеевских принцев, даже умные. Аурочка ты моя, кто бы мог подумать, – и, разгадав загадку, рухнул на неё.

– Ну-у-у! – запротестовала она.

– Ты знаешь, что практически подпрыгиваешь во сне всем телом?

– Ну конечно, это с детства.

– А что было такого в твоём детстве, что ты до сих пор дёргаешься?

– Мама переводила нас с сестрами через железную дорогу, и не знаю как, но я оказался под поездом. Мама лежала на насыпи эти бесконечные несколько минут и очень громко кричала мне: «Замри! Не шевелись!» Я тоже все эти минуты кричал.

– Господи боже.

– Ага.

– Какой ужас. Это сколько тебе было?

– Пять лет.

– Кошмар! Молодец!

– Да, я молодец.

– И как же ты там лежал? Не могу себе представить…

– Вот так, – и с наивностью, каждый раз совершенно обезоруживающей Беке, Виски показал ей, как именно он лежал под несущимся поездом: вытянулся всем телом – и руки-ноги вытянул, и тянул носок, и изо всех сил прижал ладони к бёдрам, плечи задрались вверх и стали уже. И сама эта нелепая попытка зримо донести до неё произошедшее на секунду почти сделала его и правда словно ребёнком.

Заметив, как сузились у неё глаза, он придвинулся к ней:

– И вот он я, брыкаюсь во сне, к вашим услугам, – он взял в ладони её груди и немного свёл их вместе. – Твои соски смотрят вверх – как глазки закатывают. Тоже заигрывают со мной?

– Ждут.

– Вы дождались, – сказал он им.

Глава 24

Съёмки на гаджетах фильма о вариации рок-н-ролла ушедшего века в лице винтажного пьяницы, выжившего неизвестным науке способом, шли полным ходом. Режиссёр Кристоф, который, как оказалось, вообще почти не отрывает глаз от монитора, только если рядом нарисуется Од, исправно принимал флешки с видеозаписями добровольных собирателей примет настоящего времени с самими собой в главных ролях, Рон поставлял всё новые комбинации из разных музык и записывал парижские шумы, Адаб выбирал места, где ещё стоило подснять материала. Они заезжали на какие-то выставки в маленьких галереях в центре города и в кафельных залах индустриальных зданий, выходивших на железнодорожные пути, побывали в нескольких сквотах и парке с рамами, где пубертатные подростки являли чудеса эквилибристики на скейтах и роликах, завернули на танцевальный турнир под музыку, не чуждую герою фильма, и некоторое время исправно посещали гранд-концерты ровесников Лефака, традиционно балующих летний Париж своим присутствием.

Только за июнь Лефак плотно повидался со старыми друзьями и знакомыми, и материал подсняли на шоу Ника Кейва, Марка Кнопфлера, Пола Маккартни, «KISS», очень бодрых «Judas Priest» и «ZZ Тор», на «The Who» Лефак сломался:

– Хватит, достаточно. Как сказал Курт наш Кобейн, девственниками не удастся умереть никому: жизнь отымеет всех. – Посмотрев на ликующую толпу вокруг, добавил: – Питеры Пены и новая порция их непослушных мальчишек.

Сняли несколько «вечеринок Лефака», где он традиционно крутил и вдохновенно комментировал пластинки, а публика надиралась и отплясывала, подогреваемая артистами и танцорами, которые знали о ведущейся записи.

Подошло время и для съёмок заключительного, большого вечера, который, совсем немного подмухлевав с датами, решили снимать как юбилей гуру.

Клуб деятельно вложился, нашёл рекламодателей, и вино текло рекой. Уже за месяц до юбилейной вечерины не осталось, казалось, ни одного туалета в музыкальных барах, где бы в настенных держателях открыток с рекламой концертов и фильмов не притягивал взгляд флаер с чёрно-белым портретом очень ветхозаветно выглядевшего Лефака и названием клуба, напечатанным как приветствие и приглашение от его имени: «HELLo! ТОО LATE ТО DIE YOUNG!»

Городская пресса написала заранее ядовито-восторженные анонсы и пообещала предъявить фотографии события, ажиотаж создали и наконец всё было готово. Пришли поклонники Лефака и его собутыльники, музыканты и те, кто «абаж-жает» танцевать под эту музыку, гостей на входе пришлось даже отфильтровывать по принципу «рок-н-ролл – всему голова».

В тёмном зале, сейчас подсвеченном только неоновыми надписями, на стене за пустой пока стойкой с аппаратурой Лефака появилась новое сообщение: торжественные золотые шнуры составляли гигантские цифры «1945-2015». Никто не верил, что Лефаку стукнуло семьдесят: уж больно он отличался от родных, нормальных бабушек и дедушек.

В зале расставили прозрачную пластиковую мебель, сверху прицельно подсвеченные круглые столики и стулья, когда зажглись низко опущенные по центру столешниц лампочки, создали сюрреалистическое впечатление сидящих в воздухе гостей и висящих в воздухе бокалов и бутылок.

По немудрящей идее, Лефак должен был, как он всю жизнь и делал, просто накормить публику отборной старой музыкой, время от времени делая акцент на том, что выпиваем мы сейчас не только за меня одного, но и за всех музыкантов, кто наблюдает нашу вечеринку уже из иных миров, да и в целом за прошедшие времена, без которых не бывает следующих.

Явившиеся, как всегда, VIP-привидения со ртами Джокеров и деформированными посредством последних открытий косметологии старыми, блестящими, как пластик, лицами, должны были несколько примирять присутствующий молодняк с траурным звучанием грустных комментариев ведущего: всё-таки умереть вовремя – это большая удача, в отличие от слишком ранней или слишком поздней кончины.

Насчёт танцев особой режиссуры не предусматривалось: хотите – танцуйте, не хотите – как хотите. Разве что справа и слева от стойки с пластинками стояло по четверке бэк-вокалистов: слева – девочки в розовых твигги-платьях и с бабеттами из афрокосичек и дредов, справа – парнишки в чёрных брюках и водолазках. Их задачей было открывать рты в нужных местах и пританцовывать, как договорились.

Когда, вызвав волну неподдельных приветствий, на сцене появился именинник и зазвучали пафосные «Strangers in the Night» Синатры, Адаб в панике облизал пересохшие губы и оглянулся на режиссёра, который наблюдал пришествие через монитор, и непонятная улыбка бродила по лицу Кристофа.

Вроде бы всё было зашибись, они убили шестнадцать тонн времени на подготовку к этому вечеру, даже, блядь, букеты цветов стояли в, блядь, вазочках на столиках! Но этот старый гондон пришёл уже на заплетающихся ногах и, подняв брови с выражением «ну красава», продюсер наклонился с уху режиссёра и резюмировал:

– Похоже, сегодня мы всё-таки импровизируем.

Да, в мешковатом и растянутом, но Лефак был натурально в смокинге, с галстуком-бабочкой, манишка, ещё не залитая красным вином и не засыпанная пеплом, сияла в луче прожектора.

И на башке не было ни одного из его неотъемлемых головных уборов, коллекция которых никогда не уменьшалась, а только прирастала всё новыми дикими штуками. Под шапкой оказались не рожки, а довольно неглубокие залысины, пепельно-седые кудрявые патлы он убрал за уши. Короче говоря, Лефак был неузнаваем.

Остановив овации и свист, первым делом он сменил музыку на «Speed of Life» Дэвида Боуи, и, в честь юбилея наливая себе в бокал, а не прихлебывая из горлышка, прищурился на стену и сказал:

– Впервые вижу надгробную плиту такого размера и с неоновым шрифтом. Ценю, очень польщён, мерси. Насчёт смокинга. Ребята, один раз в семьдесят лет можно.

Он уселся на привычное место и сразу продолжил:

– Сказал про смокинг, что раз в жизни можно, и вспомнил рассказы восторженных очевидцев, как однажды в конце семидесятых, на концерте в Берлине, божественный тролль Алан Вега, заприметив в зале четвёрку типичных офисных клерков, завывая от ненависти, с микрофонной стойкой в руках спрыгнул со сцены в зал и ломанулся в их сторону. Всем нам очень повезло, что кто-то успел ему крикнуть, что это «Kraftwerk».

Пока публика посмеялась анекдоту, он по-стариковски обстоятельно распределил сигареты, спички, зажигалки, бутылки под рукой и открыл кофр с пластинками и компьютер с плейлистом.

– Значит, так. Понятно, что я могу предъявить вам от двух-трёх сотен моих любимых песен. Но что-то я подумал и решил: пусть это будут романтичные, как вы, композиции. Мне они нравятся много лет и всё не разонравятся.

В зале на прозрачных стульчиках, расправив юбки, парили в воздухе невысоко от пола девушки в пышных платьях 50-60-х годов, на которые копили не один месяц или которые сшили сами, приставая к матерям, если денег скопить было невозможно. «Dream Lover» Бобби Дарина, «Prettiest» Марка Болана и Дэвида Боуи, «The Girl of My Best Friend» Элвиса Пресли, «Pretty Woman» Роя Орбисона и «Moody River» Пэта Буна совершенно соответствовали ожиданиям этих юных леди, а, как подтвердит любой владелец клуба, клуб должен нравиться девушкам: за ними придут и парни.

Но Лефак выбрал их не поэтому. Он сам решил послушать музыку, которую полюбил, когда ещё не был знатоком – когда был так же молод.

Тем большей неожиданностью посреди сладкоголосого подбора исполнителей стал фортель, который выкинул этот засранец:

– Расскажу-ка я вам, мои маленькие ботаники, историю про горячий багет. Давайте, накатите по стаканчику за меня-любимого и послушайте сюда.

Публика подняла бокалы, Лефак поднял свой, переминались под музыку длинные ножки четвёрки под одинаковыми розовыми подолами.

Виновник торжества громко выпил, аккуратно промокнул рот подушечками пальцев и наклонился к микрофону на стойке перед ним, закуривая и говоря одновременно:

– Дело было… – зажимая свой стакан в корявой артритной горсти, задумался юбиляр. – Дело было, когда большинства из вас на свете не было.

Публика уселась поудобнее – сразу стало ясно, что телега будет долгая.

– Каждую историю можно начать издалека или с места в карьер. А я начну с этой самой развилки: я всегда знал, что Париж – это город, где иностранец может затеряться и жить, никому не мешая. А с учётом тех подзабытых фактов, что, а, само слово дискотека было изобретено французами по типу, как вы понимаете, библиотеки и синематеки, и бэ, самый первый в мире музыкальный клуб, где впервые аж в 1947 году прокрутили подряд несколько пластинок нон-стоп к восторгу танцующей публики, возник в Париже и назывался «Whisky ä Go-Go», – так вот, с учётом всех этих фактов, когда мне однажды понадобилось исчезнуть, я обнаружил себя здесь. Как раз свернули «Гольф-Друо» и парижские американцы открыли этот клуб, так что без работы и без веселья я не остался. Мне ещё и сорокета не было, и здесь мой якобы кризисный средний возраст оказался молодостью. Но история не об этом, а о горячем багете! Прозит! – Он чокнулся со всеми, подняв свой стакан, почесал лоб и продолжил.

– Кстати, первый клуб в Нью-Йорке после «Whiskey ä Go-Go» в Париже открылся тоже в 47-м и назывался, знаете, как? «LeClub»!

Публика засвистела и зааплодировала, присоединяясь к детской радости Лефака.

– И вот однажды ко мне подходит одна мадам. Когда ко мне такие в клубе подруливают, я выступаю очень осторожно. «Ты меня помнишь?» – «Как можно тебя забыть?!» Обычно в нашем здесь ночном угаре такого ответа бывает достаточно. Конечно, не помню – я уже и себя самого хорошо помню только местами. На лбу у неё было написано, что она американка, богатая американка помоложе меня, и она явно столько не бухала. Выглядела – блеск. И соображала тоже.

– Конечно, не помнишь, старый ты алконавт… – Что-то в двойных морщинках в углах её рта показалось ему знакомым. – …1979 год, Калифорния, ваш раздолбанный автодом на колесах «Грозно Пердящий Пацифист»?.. И Стиви-Стиви.

Пока она проговаривала своим американским ртом с саркастичными кавычками морщинок первую часть пароля, в голове у него проносились важные события 1979 года, а их было не мало: фестиваль в Лос-Анджелесе на сто тысяч зрителей, Оззи Озборна турнули из «Black Sabbath», «Bee Gees» спели в ООН, а Элтон Джон – в СССР, первый американский тур «Dire Straits», «The Who» и «The Beatles», «Led Zeppelin»… КлэпTOH. Гос-с-с-с-споди! «Pink Floyd» выпустил «Стену». Одна отсылка в тот год погружала его в живой концерт внутри открытия какой-то, блядь, музыкальной Олимпиады!

– И тут вдруг – посреди Олимпийского-то стадиона! – Стиви-Стиви. Наш с ним едва живой «додж» «пердящий пацифист» – просто обалдеть можно! – Он засмеялся, прикрывая рот рукой с дымившей сигаретой. – Ну это как если бы вы, толкая речь в пафосном собрании, вспомнили своего первого в жизни щенка, который у вас появился: вот Стиви-Стиви по степени интимности был бы типа как этот щенок с лужами!

– Стиви-Стиви ты вспомнил, вижу я по твоей роже, – кивнула дорогая дама. – Меж тем вы с ним в два смычка играли со мной в том доме-на-колёсах.

Пила она джин-тоник, выглядела, как собственная внучка: ну не могла она в семьдесят девятом году спать с двумя парнями одновременно. И, однако, вот: сексуальная же революция.

– Значит, не со мной одной. Но это не важно: я подумала, может, ты захочешь с ним увидеться?

– Не понял, – ответил Лефак.

– Он здесь, у меня в Ирландии, – объяснила дама, имени которой он не знал, но у неё был его щенок из детства, Стиви-Стиви, его несостоявшийся ударник.

Лефак задумался, прикурил новую сигарету, и Фло подошла затушить забытую в пепельнице только что раскуренную предыдущую.

– Наверное, вы думаете: какого хера столько ненужных подробностей…

Публика ропотом попыталась изобразить что, мол, да не-е-ет, да ла-а-адно… Но старикан знал свою аудиторию. Да, это полная хня. Можно бы вовсе не рассказывать им про Козлика – девочку с плоской грудью, которая тогда села к нам на трассе, сбежала на фестиваль просто и так и зависла в этом мире – как выяснилось, навсегда.

– Просто, понимаете ли, очень часто судьба вовсе не одета с иголочки в black tie, как я сегодня. Часто она принимает какие-то совершенно абсурдные черты, и если, когда она происходит, твоя судьба, сказать чуваку, что, да, это вот она и есτь, смотри не просри её, глядя на какую-нибудь совершенно идиотскую комбинацию из всего одномоментно происходящего, никто просто не согласится принять это за свою судьбу. Ну не поверит! Я, например, никогда, дурак, не верил. А потом проходит, блядь, тридцать-сорок лет, и выясняется, что, блядь, это-таки она и была, нравится тебе или нет: судьба не спрашивает. Она – твоя, и больше ей податься некуда: типа этой Козлика на трассе с картонкой с надписью «рок-н-ролл».

Вслух же он сказал в микрофон:

– Окей. Ща мы слегка подсластим это лирическое отступление: давненько что-то никто со мной пари не заключал, что, мол, «Only you» первым исполнил Элвис Пресли. Поэтому вот вам Сэмми Тернер с одноимённой композицией доэлвисовского исполнения. Вы пока там перекусите, выпейте, потанцуйте, я пойду отолью, и мы продолжим наше юбилейное надувательство.

– Это он про что? – озадачено переглядывались лефакофилы, встречаясь у стойки и забирая пиво для себя и кир и вино для своих девушек.

– Про философию загнул… – мечтательно отвечал кто-то ещё.

– Да про философию понятно всё – что за надувательство он имеет в виду?

Адаб встретился глазами с Роном: тот показал большой палец – звук на отлично. Поискав глазами своего режиссера, он увидел, что Кристоф в позе, исключающей сомнения, разговаривает с одной из девушек из подтанцовки, со светлыми толстыми дредами. Остальные, к счастью, отрабатывали – танцевали, как и было сказано.

Он посмотрел на публику вокруг, клубную молодежь, потихонечку набиравшуюся, и на замершие привидения, сидевшие за столом ровно, очень прямо, не двинувшись – как собственные чучела. И решительно спустился в туалет.

Но Лефак окликнул его из закутка у курительной комнаты.

– Будешь? – не поднимая руки, он повёл в сторону Адаба косяк.

– Блядь, старик! Сам не буду и тебе не советую! Ну что за мазефакер, а?! Тебе ещё где-то с час гнать, прежде чем они просто бросятся отплясывать.

– На пятьдесят процентов мазефакер, на остальные – сукин сын, – самокритично пошутил Лефак и пообещал, – меня только с третьего торкает, не боись.

– Скажи наркотикам: «Нет – дорого!» Пошли давай. И это… Ты уверен, что им интересно слушать длинные истории?

В почти полной темноте курилки, где даже в единственном слове подсветки «SMOKING» первые три буквы не горели, но зато строго над стариком получилось «KING», он в своём вечернем наряде и с прилипшей к нижней губе самокруткой в этот момент не выглядел человеком, которого как-то волнует ещё чьё-то мнение.

– Жизнь – это вообще длинная история, – миролюбиво ответил он.

Адаб, недовольно покрутив башкой, взбежал вверх по ступенькам, через пару минут туда же прошаркал Лефак.

Толпа встретила его свистом и приветливыми воплями.

– Я всегда любил гнилое и душераздирающее, а также мрачное и угрюмое. Поэтому вот: «Moody River» Пэта Буна, «What's the matter baby» Тими Юро, «Why» Лонни Мэка и «I can go down» Джимми Пауэлла. Начнём с душераздирающе прекрасного.

Публика вновь чинно расселась в воздухе и приготовилась наслаждаться.

– Короче: Стиви-Стиви был в Ирландии, а у Козлика был личный самолёт!

– У-у-у-у-у! – с непонятным чувством прокомментировала публика.

– Ну вот так. Главное, что уже утром я мог быть у Стиви, который, как выяснилось, помирал там у неё в хосписе.

– У-у-у-у-у… – грустно выдохнула публика, и некоторые особенно врубные заметались глазами в поисках подсветки выхода – «PARIS» с указательной стрелкой.

– Да уж вот так, детки… – согласился старик.

– Как всё это так вышло? – спросил он её, когда утром они летели в маленьком самолёте с красными кожаными креслами. Спать ему той ночью не довелось, выпить набор его таблеток – два: утром и перед сном – он забыл и теперь в мареве похмелья и не дающего заснуть сильного сердцебиения понимал лишь отчасти, где он и кто с ним.

– Ты про самолёт? – спросила Козлик.

– Нет, про самолёт всё понятно: под цвет помады. Про Стиви-Стиви, – как всё так сложилось, когда? При чём тут вообще ты?

– Я ни при чём совершенно. Просто это его последнее желание, ха-ха.

– Ирландия?

– Я.

– Ты?

– Да, милый, я – последнее желание Стиви-Стиви. Прикинь? Не ты вовсе, а вот, блядь, я.

– Да нет, понятное дело…

– Чего тебе «понятное дело»-то? Ты уехал и ничего больше никогда о нём не знал. У нас с ним был ребёнок. Умер маленьким совсем. Я сразу ушла. Он меня нашёл, только уже когда понял, что ему кранты. Ничего не знал про меня, я уже лет десять как жила в Европе, но интернет делает мир очень тесным.

Ребёнок. Ребёнок у Стиви-Стиви. У щенков не бывает щенков.

– А-а-а-а. А курить тут можно?

– Нет, курить вообще нельзя.

– Ты заходишь в коридор, длинный, больничный. Пол в квадратиках: чёрный-белый, чёрный-белый. У тебя похмелье. Тебя ведёт. Тебе к тому же страшно. Тебе говорят: ничего страшного – так всегда говорят, когда особенно страшно. Просто иди только по белым квадратикам. И тебе вдруг это помогает: переключка кипящего мозга на шаги только по белым, сука, квадратикам.

Ты идёшь мимо открытых дверей в комнаты, где люди разных возрастов дочитывают свои книги. Последнюю главу. Всё стерильно. Один ты тут в соках и блевотине жизни, в вине и пиве, в сперме и поту. Идёшь по этим узким коридорам и застреваешь в них, как кусок мяса в горле у вегана. Потому что они все поднимают на тебя глаза, издалека чувствуют, как ты смердишь, весь такой нестерильный, и нюхают тебя, как волшебный цветок… В Африке такой есть: похож на член и воняет страшно. Вот так я шёл к палате Стиви-Стиви.

Там было шесть одинаковых кроватей, и все пустые. Лефак оглянулся на уходившую уже сопровождающую эльфийского вида, но она показала прозрачным пальчиком: да ты заходи, заходи.

– У него в палате кое-что сейчас переоборудуют, временно перевезли сюда. Укол только сделали, ему сейчас хорошо.

– Окэ.

В палате на полу уже не было чёрных и белых клеточек. Последняя от двери постель была сбита, и я пошёл туда. Окно как раз рядом, в окне – дерево огромное.

Присоединённый проводами к монитору, который показывал какие-то цифры, линии, гудел тихонечко, Стиви-Стиви лежал на матрасе в два раза толще него. Но всё это пустое: во-первых, это был не он, а во-вторых он был мёртв, как бы там что ни жужжало. Когда мы виделись последний раз, он весил 120 кг и пёр на меня, размахивая кулачищами. Сейчас на белой простыне лежал, скорее, кошмарно проникший сюда корень того громадного дерева за окном: сухой, длинный, коричневый, перекрученный корень. Местами в земле – и с седой щетиной на неузнаваемом лице.

– Сказать, что мой друг в неадеквате, было нельзя – просто он находился уже по ту сторону нашей говенной реальности. Кто видел онкологических больных на последней стадии, тот знает, о чём я говорю. Они умирают от истощения, от голода просто. Кахексия называется. Лежит такая палка, жёлтая, корявая, с глазами.

Но у этого глаза были закрыты, а вот рот – наоборот.

Я подтянул ногой стул и сел рядом с ним.

– Стивенсон, – позвал я.

Машина мониторила его сип, частила линия жизни на экране.

Я взял в руку его ладонь и чуть не отдернул её: такой он был горячий! Просто вот полыхал, обдавал жаром. Я опёрся локтями о колени, как когда сидишь на толчке, и навис прямо над его головой.

– Стиви… Стиви, слышишь меня?

Нихуя он меня не слышал. Я рассматривал перекроенное швами голое тело, как будто патологоанатом уже сделал свою работу. И незнакомое лицо, все эти кости, хрящи, горбатый носяра, а крылья завалились, пучки волос торчат из ноздрей. Мне будто вмонтировали в глаз микроскоп, который увеличивал поверхность кожи и лица моего друга до инопланетного ландшафта в съёмке НАСА. Такая вот аберрация зрения…

Кто-то открыл дверь в коридор и ушёл. Там громко играла какая-то очень весёлая музыка, доносилась, как с другой планеты, но какая, я не мог врубиться.

И вдруг Стиви-Стиви выдернул свою руку из моей. Я обрадовался – может, он сейчас типа проснётся?

Но его рука стала прыгать, биться, как рыба. Довольно-таки сильно! Я поймал её и увидел, что всё его тело дрожит и начинает тоже биться под какими-то невообразимыми углами: руки-ноги по отдельности, и торс, и плечи, и голова, и всё вместе, и об железную раму койки, и о тумбочку, и о спинку кровати… Если бы я тогда обделался, суд бы меня оправдал – так это было страшно.

– Алло! Эй! – заорал я в раскрытую в коридор дверь с музыкой. Но никто, блядь, не отозвался.

Стиви-Стиви уже агонизировал вовсю, казалось, что им выбивают этот ссаный матрас: чума просто. Я побоялся-побоялся, а потом навалился на него, сверху, всем телом, и типа подгрёб под себя все эти раскиданные конечности.

И вот когда я его так схватил и что было сил прижал к себе, вот тогда я и понял, на что это похоже: если вы хоть раз в жизни покупали в булочной только что из печи, пышущий пылом-жаром багет – знаете, что это такое. Если прижать его к голой коже, можно словить ожёг, если к одежде – он может прогреть вас до самого нутра.

Наверное, он так со мной и поступил: прожёг до самого нутра.

Потому что, когда судороги почти сразу кончились, я отпустил его, уложил, как мамочка, укрыл простыночкой, и уставился на него новым взглядом.

– Часть вторая, выпейте. Выпейте, блядь, пока можете. Выпивайте, пока можете, шершни вы мои! И я с вами.

В ответ на мрачную гримасу Адаба Кристоф только развел руками: музыку он ставит, треки меняет вовремя, а что мы можем сделать? Опыт не пропьёшь. Обе подтанцовки двигались с безучастными выражениями на лицах.

– Пещера его рта была прямо передо мной. И была она изнутри сухой, белой и с какими-то сожжёностями слизистой… Я завороженно рассматривал этот свод нёба, пока меня не ебануло: да это ж когда он пил-то?! Последний раз?!

Я схватил стакан и поднёс к его рту. Но, конечно, всё разлилось, попробуйте залить в раззявленный рот спящему пьянице чего-нибудь. Вот и тут было то же, только хуже.

Я огляделся в поисках какого-нибудь хитрого приспособления, и действительно, внизу на полочке столика увидел чашку-поилку, с пластмассовой крышкой и сплюснутым носиком, и вода там была!

Я поднёс ему этот носик, и Стиви-Стиви как будто всё это время только того и ждал! Схватил его, да, но только зубами.

Забыл, как пить.

Сик транзит глория мунди во всей своей красе: пьяница забыл, как пить.

Как глотать.

Как нажираться, бухать, употреблять, лакать.

Вот это всё забыл.

Пока не забыл, выпью-ка.

Я нашёл там же бутылку воды, основательно так к ней приложился и подумал: нормально Козлик мне устроила – сидеть и глотать вкуснее вина воду, пока мой друг умирает от жажды.

И тогда будто мне моя еврейская бабушка шепнула, и я понял, что надо сделать.

Я взял ватку из пачечки на столе, плотно её скрутил и пропитал водой.

Залез – да, блядь, вы не ослышались, – залез ею к нему в рот и стал вытирать водой эту белую хуйню, что обметала весь зев.

И выбрасывать.

Соскребать и выбрасывать.

И следующую.

Хозяйничал там, как в собственном гараже срач убирал.

И где-то на пятом самопальном тампоне он наконец понял, что это – вода! И схватил её – губами.

Я держал жгут, то так, то эдак пытаясь приспособить его к поилке, сиську сделать такую, рукотворную с соском. Но ничего не получалось.

А сосок уже был сухой – въехал теля, как вымя сосать!

Тогда я отодрал от простыни ленту, на одном конце приебашил жгутик, а второй засунул в бутылку с водой. Но чтобы эта хуйня-конструкция сработала, вода должна была быть выше.

Принцип клизмы, в принципе.

Я передвинул стул вплотную к изголовью, немного подвинул и Стиви-Стиви, чуток опёр его на себя и перекинул кайму от простыни через шею. Поилку стал держать над головой.

И видели бы вы, как он засосал! Как, блядь, со смертельного сушняка – вот как! Он сосал этот жгут с водой, как младенец – грудь матери.

Да и я, блядь, с ним на руках был натуральная мадонна! Ха-ха-ха! И когда Козлик вошла к нам в палату и увидела эту картину, она так и сказала:

– Пьета, как есть Пьета. Я знала, что ты что-нибудь придумаешь. Запатентуй систему, Чарли.

Это я, я – Чарли. Дома, в Америке, меня так звали дома.

Лефак встал, и, в пол-оборота повернувшись к звукооператору, скрестил руки, показывая, что закончил.

В зале зажёгся свет: все столики были пусты, публика свалила. Оставшиеся – клубные участники из массовки фильма – кто засовывал два пальца в рот, рецензируя выступление Лефака как «буэ», кто делал вид, что ничего не слышал, будто Лефак по немощи пёрднул в микрофон, одна сердитая щекастая девушка незаметно вытерла глаза.

Он прошёл мимо неоновых цифр «1945-2015» и растворился в темноте. Киношники подошли к сцене, Кристоф подал руку Од.

– И что это было? – спросил Рон.

– Это было его соло на гитаре, чего непонятного, – недовольно ответила Фло.

– Лефаковский реквием, да, – кивнула Од.

– Ван Хален для бедных.

– Точно: по всем умершим без его сиськи друзьям, – подтвердила Рошель.

– И по всем его тёлкам.

– И по его родителям до кучи, тоже помершим без него.

– Аминь.

– Аминь.

– Аминь.

– Но для фильма нормал, – сказал Адаб.

– Да, к счастью, искусство монтажа дает возможность использовать только отрывок про полёты на частных самолётах, – сказал Кристоф.

– Вы понимаете, что в долгих паузах на самом деле он что-то продолжал говорить, просто про себя?

– То есть у него там всё стройно в голове, только вслух х… поймёшь?

– Старость – не радость.

– Пошли, короче, поужинаем, пока не вырвало, – сказала Уна.

Потому что не только, блядь, из бухла, ебли и музыки состоит жизнь, – Лефак ехал в автобусе домой, поглядывая на субботнюю ночь в окне, на толпы людей, ищущих радости в нарядной темноте Парижа.

У него за спиной, положив голову маме на колени, спала индийская девочка, свет от фонарей скользил, как солнечные пятна, по глянцевому лицу. Есть в ней ещё и всегда горячий багет. Сегодня не ты, а завтра – угадай кто. Сияй, пока не загасили!

– А вот интересно, как это вообще: всё это есть, продолжается, а меня нет? Какая будет жизнь, когда меня не станет?..

Они добивали литровую бутылку сладковатого бурбона с отчётливым кукурузным духом, и Стиви потянуло на пердёж, лиризм и меланхолию. Поддразнивать его в этих состояниях было одно удовольствие, и Лефак не собирался отказываться от него и на этот раз:

– Господи! Да жизнь уже такая, как если тебя уже нет!..

Он хотел развить эту мысль и поглумиться всласть, но вот тогда-то Стиви-Стиви и взметнулся с сиденья, как пьяный кит из воды, и бросился на него с кулаками.

Лефак прихлёбывал коньяк из плоской стекляшки, какими на кассах торгуют в каждом супермаркете, бабочку он давно стащил и потерял, рубаха тоже утратила девственную чистоту.

– Старик, но прав оказался ты: жизнь стала совсем другой, когда не стало тебя.

Он равнодушно предоставил сияющей ночи в окне скользить перед своими красными глазами, его давно уже не могли увлечь все эти фонарики. Ты ещё поди попробуй доживи до моих 60 + 10. Могу быть горд собой. Один раз в семьдесят лет можно. Уж не говорю про этих черепашек-ниндзя в гриме, прыгающих по сцене в семьдесят, вроде как в тридцать. Да что такое эти рок-музыканты? Да, это делать грустных людей весёлыми… Но, в сущности, не срать ли мне, что кому-то неинтересна моя история про Стиви?

Он посмотрел, сколько осталось коньяка во фляжке, и допил его. Очень просто сделать, чтоб история про Стиви стала интересная: представить себя помирающим от жажды.

Хотя Адаб выставил ему условия, при которых он не мог послать их, Лефак понял, что просто выдохся, выйдя из привычного алгоритма ночного жителя: днём ему отсыпаться практически не давали, таскали то туда, то сюда уже несколько месяцев.

Он вытянул из кармана штанов ещё фляжку, приложился хорошенько и стал думать речь, как именно витиевато пошлёт своих осточертевших киношников.

Любую крышу, как крышку от кастрюли, можно поднять, взявшись за петельку трубы, поднять и заглянуть внутрь: вот кого-то зачинают, вот люлька с младенцем, вот ребёнок за столом пишет в линованной тетради, вот женщина готовит еду, вот кто-то умирает. Я иду по улице у себя в деревне и разглядываю избы: да, любой домик так можно открыть и посмотреть, как там уваривается жизнь.

Те, кто мнит себя драгоценностью, могут представить себе шкатулку с откидывающейся верхней крышкой: как они там посверкивают в темноте?

Ничуть не лучше с «чувством защищённости» и в многоэтажных домах – ну разве что система проникновения чуть иная: за карниз окна или решётку балкончика, выдвинуть, как из каталожного ящика в городской библиотеке.

Например, если выдвинуть наружу мою панельную однушку можно полюбоваться: вот первые гости, мы сидим на полу вокруг скатерти с блюдами. Фрукты и чебуреки из ларька внизу, вино в бидоне, август, мой день рождения, я первый раз замужем. Ещё двое мальчиков-поэтов молча и обиженно вожделеют кого-то внезапно уехавшего, а их вожделеет величественный старый гомосексуалист, у которого безумная бордовая квартира с окнами на пафосный пруд, и это он купил огромную узбекскую дыню и бидон вина и тайно пишет мне письма с безумными вензелями на конвертах. Третий, незнакомый мне довольно отвратительный мужчина, пришедший с ними, посмеивается над мизансценой. Молчаливая пара из книжного мира – мои друзья из киношной компании, и они не одобряют того, что видят. Все напиваются, пронзая друг друга колюще-режущими взглядами, а у меня гости двоятся и троятся, я думаю, хватит мне уже пить, но оказывается, что у меня температура 40.

Вот какие-то бесцельные любовники, первый муж оставлен, жизнь в одиночку начинает нравиться – утром я ухожу на работу в театр, не зная, приду ли ночевать, кровать не заправляю, еду я не готовлю, через сброшенную на пути в душ одежду можно и переступить. Вот моя подруга-сестра учит меня пеленать двухнедельную дочку, которая, туго замотанная в ситец, похожа на растущий во времени восклицательный знак.

А вот я приползла с дневного дежурства у смертного одра отца, за окном тьма, я сижу перед налитым до краёв стаканом и не имею сил выпить.

Сколько этих тёмных – или, пожалуйста, светлых, – сколько этих нищих – или, пожалуйста, богатых, – сколько этих всяких жилищ уже было покинуто нами и сколько ещё будет покинуто, прежде чем мы оставим своё единственное пожизненное прибежище, которое всегда носили с собой, – наше тело.

Я люблю жанровую фотографию, особенно почему-то довольно пустые ч/б американские фотографии где-то 70-х годов. Множество совсем раздетых или полуодетых женских тел в явно чужих комнатах, часто в безликих номерах мотелей; они светятся в полумраке этой чёрно-белой пустоты, и страшно смотреть: что её ждет здесь? Эти худенькие рёбра, тени меж ними, плотные ретро-трусы, приготовления к встрече – наплоенные кудри, новое бельё; опущенное лицо невидимо, лишь детски округлая щека.

Что её ждет здесь? Секс и счастливый финал случайной связи? Маловероятно. Смерть от руки маньяка-фотографа? Тоже вряд ли. Скорее всего, её (их) ждёт кривляние в постели, смутные надежды, недоверчивый тон сразу по завершении акта.

Зачем она сюда пришла? А зачем вообще люди ходят в эти тёмные чужие пространства? Зачем мы ходим в темноту? Чтобы найти там – что? Подбадривают себя, преодолевают страх, надеются. «Ну ладно – в последний раз!» И снова идут с привлекательным новым знакомым в съёмную квартиру или чужую мастерскую.

Кто тот некто, который выдвигает наружу за жестяной карниз подоконника на любой высоте ящик квартиры?

Он уже знает, он уже всегда знает, какой пупсик в этом ящичке скоро умрёт, а какой – на грани разрыва с реальностью в любых её обличиях, а кто – самый маленький – впервые попробовал наркотики и теперь прячется под одеялком с головой, не дыша…

Этот кто-то может сразу забрать одного из сыгранных на этом этаже, а может повременить, на какое-то время задвинуть квартиру на место.

Если представить немного расфокусированным взглядом самого себя, всё получается вполне крошечным. Я научилась этой забаве в рейсовом автобусе, на котором несколько лет дважды в неделю ездила 120 км туда, 120 – обратно: вот наш старый автобус капсулой катится по почти просёлочным извивам дороги, сквозь душистые лесополосы и круглые перси сливающихся с небом полей (наблюдаю с высоты где-то по верхушки сосен с двух сторон от дороги) осторожно пронизает старинный провинциальный город, а там уже долго летит по трассе до столицы.

Так вот, если расфокусировать этот внутренний взгляд, можно увидеть географическую такую как бы анимацию с увеличительным стеклом по своему желанию: домики, как разбросанные деревянные кубики, забытые вдоль дорог, игрушечные машинки на трассах, ёлочные гирлянды фонарей уличного освещения, «лего» многоэтажек… И везде, и снаружи, и изнутри, и в лесу – грибник с собакой и корзинкой, иуреки – рыбак с удочкой, и в квартирках, и в избушках, и в диком поле, где девочка под темнеющим ветреным небом собирает вечерний букет – васильки, овёс, колокольчик, аптечная ромашка, мышиный горошек… – букет, который вдруг щекочет её ладонь, она разжимает пальцы и видит трепещущие ноги большого кузнечика и длинный мышиный хвост! – и в многоэтажных секторах каталожных ящичков, и в невидимом метро, и в белом здании для больных пупсиков на одинаковых кроватях – везде, везде, и в небе, в розовом на закате самолёте, везде – крошечные человеческие куколки, везде – мы.

Почему он играет в нас так плохо, так незаботливо? Зачем лишние ошибочные движения? Он же знает, что куколке-мне идеально подходит куколка, которая сейчас делает то-то и то-то, там-то и там-то – куда не проницает мой внутренний расфокусированный взгляд, но для него этого расстояния не существует: мы в одной коробкеу него, валяемся вперемешку, все на виду… Зачем какой-то куколке идти в певицы, если она не певица?.. Зачем одни куклы отправляют в войны и могилки других? Почему те грустные пупсы, что лежат, привязанные к своим кроваткам прозрачными проводами с таинственными жидкостями – там их режут, и обугливают смертоносными лучами, и утверждают, что муки для их же пользы, – зачем всё это? Разве нельзя выбросить трубки и облучатели вместе с болезнями вообще вон из игры? Почему некоторых куколок, спавших в своих бедных саманных домиках, уносит великая волна грязной воды, и они больше никогда не выберутся из-под ила?.. Почему некоторые куклы самодовольно и безошибочно проходят по чужой единственной жизни, несокрушимые в своём самодовольстве, безжалостные, не знающие сострадания просто потому, что эмоционально неразвиты и сами были лишены бед?

Почему девочка, когда-то, задумавшись, собиравшая в вечернем поле букет с кузнечиком и полёвкой, сейчас, повзрослевшая, идёт в тёмный номер незнакомого мотеля, опустошающий, как беда, и, замерев, сидит на кровати спиной к тому, кто делает снимок, запечатлевает эти скользящие тени – рёбер, бедра, ямки в ключице и внутренний щекотный испод коленей, и кто прекрасно знает, что она пришла сюда напрасно.

Но эти вопросы задавать нельзя: ведь он мог бы совсем в нас не играть.

Глава 25

Все женщины в их семье были красивы, из поколения в поколение. И поэтому она уже много раз наблюдала, как к красоте привыкают, как красота перестаёт волновать, создавать поле всеобщего подъёма и напряжения, которое возникает в первые минуты присутствия в комнате красивого человека. И как от ежедневного её употребления красота тускнеет, тускнеет и однажды гаснет совсем: прекращает быть собой.

Например, в сестре ещё мерцали последние огни её прежней красоты, как перед окончанием фейерверка остаются последние переливающиеся звёздочки, прежде чем наступит тьма. А ведь у неё тоже было лицо, на котором останавливаешься взглядом: не пройти, не обернувшись, в любой толпе – в метро, театре, на улице.

Это традиционная сделка: я тебе свою красоту, ты мне – её достойное обрамление. За пять-семь лет брака, не дольше, стороны выполняют свои обязательства: мужчина пресыщается красотой своей избранницы и освобождается от её власти над ним, женщина стратегически обзаводится недвижимостью, счетами, драгоценностями и детьми, содержать которых отец будет до совершеннолетия, не меньше.

У Валери их трое: десятилетняя дочь и внезапные близнецы четырёх лет от роду. Она была спокойна: свои вложения она сделала с умом и большой выгодой, в роли суперпрофессионала, суперматери и суперхозяйки чувствовала себя превосходно и в сорок лет оставалась в блестящей физической форме. Понятное и естественное пресыщение и отсутствие страстей с мужем она не считала трагедией и, изначально приняв правила игры, следовала им хладнокровно.

Не то Зоэ: больше всего её внутренне возмущала сама безропотность, с которой тихо тускнела и совсем гасла красота. Так было и с их матерью, и с их бабушкой. Обе – редкой, гордой красоты, с бровями как крылья ласточки, с прямыми короткими носами, с большими шлемами тяжёлых волос и зелёными тёмными глазами, талии «рюмочкой», а кожа такая ровная и гладкая, такая светлая, что, когда пальцы ложились на клавиши пианино, их было видно только на чёрных. Но ни ту, ни другую ничто из этих достоинств не спасло: и их с сестрой дед, и их отец, когда девочки стали кое-что соображать и замечать, уже привыкли к красоте своих жён и относились к ней, как к соли в солонке: как вы говорите? Соль? А как к ней можно относиться? Необходимая часть жизни, да, стоит где-то там в буфете в углу, в солонке, понадобится – достану, посолю.

А совсем непривлекательные, некрасивые, грубые тётки в то же самое время вполне разжигали в них интерес, блеск в глазах… Например, их кошмарная почтальонша, приезжавшая на велосипеде в короткой облегающей юбке, под которой вместо ягодиц, казалось, были два ведра. Ревнивым наблюдениям, сравнениям и волнениям были посвящены два лета, когда сестры хоть как-то совпали по возрастным интересам и смогли обсуждать происходившие в доме события.

Но запомнила Зоэ совсем другое – и помнила прекрасно, будто какой-то частью себя всё ещё оставалась той малышкой в тёмной комнате, где её однажды положили спать вместе с бабушкой, тогда уже давно болевшей, чтобы, если ночью вдруг что, она позвала старших.

У неё, кажется, ещё и месячные тогда не начались, ей десять или одиннадцать лет. В комнате темно, но в высокое окно, как в горшок с растением, льётся поток синеватого лунного света, из-за него же как ещё одно окно, только без переплёта, светится массивное зеркало на комоде. Тихо, только бабушка жалобно посвистывает носом и иногда тоненько коротко стонет: а… а… а… Под ворохом одеял она такая крошечная, что её почти не видно. Бабушкина болезнь пахнет.

Неожиданно Зоэ отбрасывает жаркое одеяло и одним махом поднимает ноги высоко вверх: длинные, уже вроде не совсем детские. Она видит шелковистые ляжки, у неё узкие бёдра с выступающими не только крупными, но и какими-то незаметными совсем косточками, нежный провал живота, безволосое худенькое лоно, похожее на знак стрелы. На днях там появился первый волос, больше похожий на усик мышиного горошка: свёрнутый наподобие короткой пружинки.

Она лежит, раскинув руки в стороны, и любуется на свои светящиеся в лунном свете ноги.

Мягкая округлость коленки с вмятинками объясняет само наименование «коленная чашечка». Все эти хорды, волны, спицы, переплетения и переходы мышц и жил под кожей, плавный полый прогиб местечка от колена к икре, косточки длинных щиколоток с немного проступающими венами, свод небольшой стопы с крошечными пальцами – всё это вместе под исследовательским взглядом вдруг наполняет её таким глубоким, непонятной природы восторгом, что, не зная, куда девать это неизвестно откуда взявшееся напряжение, она принимается изо всех сил лупить и болтать в воздухе обеими ногами, сжимая губы. И мысль, которую она, взрослая женщина, и сейчас помнит прямо теми же словами и теми же чувствами, слово в слово, чувство в чувство, мысль, никогда и ниоткуда не приходившая раньше, приходит: «Я ещё всем покажу».

Обещание чего-то в будущем прекрасного и как-то связанного с этими её ногами, с её телом словно покрывает её сахарной пудрой лунного света. Она улыбается в темноту и от уверенности в скоро грядущем счастье подскакивает и любовно поправляет бабушкину постель, гладя седой висок.

– А… а… – кротко постанывает та, как седая мышка из глубины своего гнезда.

Возможно, с той ночи она и стала наблюдать за красотой, как на неё реагировали мужчины, и женщины, и дети.

И как переставали.

Луи тоже споткнулся о неё взглядом и отвести уже не мог, пока на ней не женился. Первые два года его страсть была неутолима. А потом и он привык: всегда доступная красота в единоличном пользовании – кто бы не привык. Но Зоэ как-то так и не организовалась в страстную коллекционершу домов и драгоценностей, хотя Валери не оставляла попыток научить её уму-разуму Пытаться «возрождать страсть», следуя советам отчаянно пошлых авторш глянцевых журналов её тоже не привлекло, изучать «мужскую психологию» по бредовым книжкам – тем более.

Нет. Она выполняла свою часть сделки и уходила туда, где взгляды по-прежнему останавливались и замирали на ней. И она, не отводя взгляда, наблюдала, как внутренний жар желания разжигает угли в их глазах. Как меняется человек.

Она просто хотела, чтобы смотрели – так.

Эта жизнь, манившая грядущим счастьем, оказалась малюсенькой, очень ограниченной, и в этой короткой бесчувственной жизни было слишком недостаточно любви. Сколько у неё было партнёров, она не считала, на связи, продолжения встреч не шла. Иногда было животно страшно, но само преодоление этого страха гарантировало наслаждение. Она оказывалась с ними в почасовых номерах маленьких гостиниц и в тёмных закутах клубов, вечерних тенях парков, в каких-то грубо сваренных железных углах закрытых стеклянных оранжерей, на лежбище лодочных складов. Отдельным сериалом шли машины и автостоянки, спирали подземных гаражей с резкими круглыми поворотами на несколько этажей вниз, безлюдные, пахнущие шинами и бензином. Опрокинутая на заднее сиденье, иногда она могла видеть уходящий во тьму поворот, полный тёмных запертых автомобилей. Все они в ритм с её ритмом качались, и тогда казалось, что в каждом кто-то невидимый сейчас занимается тем же.

Она не была нимфоманкой, всякий новый день ищущей нового партнёра для случайного секса без продолжения связи, нет.

Это было её противоядие: когда она понимала, что отравление привычкой к ней, к Зоэ, снова не дает ей дышать, она не устраивала сцен – она принимала противоядие. Она его принимала и некоторое время дышала тогда за троих.

Как соль в солонке – только когда надо.

Тайные силы для ведения собственной игры исключали даже и одного посвященного. И поскольку Зоэ была прилежной женой и любящей молодой матерью, следы она заметала очень изобретательно, всегда с провизорской точностью дозируя и отмеряя необходимые ей пару часов на плюс полчаса к её реальным делам в городе. И её семья очень бы удивилась и, скорее всего, просто не поверила бы, узнай они о её способе сохранять себя, сохранять свою лунную пудру.

Она просто хотела, чтобы так смотрели.

Глава 26

Хорошо, когда, потеряв всякую надежду на «пробуждение своего великого народа», можно просто уехать учиться в Париж, где очень давно живёт двоюродная бабушка и куда в исторически подобных обстоятельствах уезжали, если выпадала такая возможность, уже несколько поколений русских с при полном несовпадении с властью в представлениях о добре и зле.

Ведь так можно хотя бы на какое-то время отложить принятие всяких неизбежных решений.

Марин с неиссякающим ощущением происходящего с ней чуда обвела глазами комнатку, которую ей выделила тётя Аня. В Париже бывают очень странные жилища. Например, у тёти была небольшая квартира в две комнаты на втором этаже и вот эта студия под крышей! Раньше она сдавала её чужим студентам, а теперь поселила свою собственную.

Поверить в это счастье Марин не могла: её окно смотрело на отражающие текущий цвет неба серые крыши, из-за множества рядами выведенных терракотовых каминных труб они делали город похожим на гигантскую зимнюю оранжерею до горизонта с расставленными повсюду глиняными горшками. Когда жильцы топили камины, в тёмное зимнее небо, как смутные белые деревья, росли и ветвились дымы. Перепады рельефа, обзор во всю ширь, разные высоты плотно стоящих зданий, фасады и торцы, а значит, окна и балконы, террасы и сады на крышах, люди и лампы в этих окнах и в этих садах! – всё это она могла без устали разглядывать и запоминать, было бы время любоваться.

Крыши: розовеют на восходе и закате, зеркально и светло поблёскивают под дневным дождём и отливают струящейся безмятежной синевой в солнечные дни. Узкие улицы с отвесными стенами стройных домов больше всего напоминают огромную библиотеку с плотно прижатыми друг к другу томами зданий.

Главное чувство, кроме радости от этого города, от одного того, что он есть на земле, – благодарность: она была благодарна парижанам за Париж и французам – за Францию. И эта благодарность примиряла её с занудными поправками каждого носителя языка.

– Ну дорогая, чего же ты хочешь, – утешала её тетя Аня. – На французском языке говорят ангелы на небе и греховодники на земле! Понятно, что греховодники ретиво охраняют то единственное, что связывает их с ангелами.

Она уже узнала нескольких французов, которые ходили по одним и тем же с ней улицам, но не радовались, а натурально плакали: в 40-х годах ещё дети, люди, заставшие Париж 50-х – 60-х. Они оплакивали исчезнувшие здания и целые кварталы и перемены воспринимали, как жертвоприношения, на которые пошёл город, в их глазах неоправданные: «Невелика доблесть: превратить кафе „Англетер“ в Макдоналдс».

И это были не просто капризные старики, на самом деле грустящие о пролитой жизни. Как-как? А, да? Вы называете это «закон Мальро»? От 1962 года? Как же, как же, помним-помним: «На большей части этих набережных за Нотр-Дам нет никаких исторических памятников. Они – привилегированные пейзажи мечты, которую Париж диспергировал в мире, и мы желаем защищать эти пейзажи наравне с нашими памятниками». Ну конечно. Очень напыщенно, вы не находите? Все называют это законом Мальро. Но вам, милочка, как будущему искусствоведу, надобно знать, что настоящим вдохновителем и автором идеи очистки чёрных фасадов от вековой копоти был Пьер Сюдро! И ничуть не хуже, а даже, м-м-м, много лучше он выразился в своём законопроекте, который, вообще-то, предложил вниманию Сената ещё в 1961 году! Милая, дай-ка мне ту книжку… Мерси. Где это… Вуаля: «Защищая и пытаясь восстанавливать старые или исторические кварталы… которые есть часть души нашей страны. А? Каково. Да-с.

Неписанный закон по умолчанию гласил: нельзя любить Париж. И поговорки о парижанах, которые ненавидят Париж, но где-либо ещё жить вообще отказываются, не утешали.

В спорах с одним из презиравших её любовь к городу интеллектуалов она набила мозоль на языке.

– Да перестань: Париж давно стал собственной открыткой. Как можно любить открытку? Нет, ну может быть, ты ещё розовых котиков любишь.

– Но ты не можешь запретить мне любить город, бе-бе-бе.

– Не могу, просто это странно. Это давно мёртвый город…

– А что это значит?..

– …даже ещё в 80-е он хоть что-то сохранял от себя прежнего. Сделать из живого, тёмного, кривого, опасного то, что сейчас…

– …что мёртвый ты ходишь по мёртвым улицам?

– Нет. Это значит, что существует миф о Париже, в основном из девятнадцатого века. Париж из литературы и живописи, и ты любишь его, а не сегодняшний город. Характерно, что, например, Нью-Йорк весь насквозь кинематографичен.

– А это что значит?

– Что он мифологизирован хотя бы средствами двадцатого века, а не девятнадцатого.

– Даже если это так, значит, все литераторы и художники старались не зря!

Она не то чтобы не могла, а просто не хотела подробно объяснять этому, сейчас с невозмутимым лицом переживающему драму отвергнутой любви сокурснику, как устроено её восприятие и как искусно его поддерживает город.

Например, она возвращалась из гостей с очаровательными старенькими свидетелями исчезнувшего Парижа, включала маленький свет, по-хозяйски скользнув взглядом по золотым чешуйкам светящихся до неба окон, фонарей и фар: на месте, никуда не исчез, не уплыл, не взлетел, и быстро гуглила прежде не известное ей имя.

И что же предлагал ей в ответ лукаво улыбающийся, давно мёртвый Париж?

Что, оказывается, на самом-то деле Маленький Принц вырос и был в Сопротивлении, а потом придумал очистить чёрный от слоев вековой въевшейся грязи город до его настоящего светлого состояния.

Двенадцатилетний читатель из интерната отправляет письмо незнакомому писателю, и мало того, что получает ответ – завязавшаяся дружба в письмах отражается в чертах Маленького Принца, одним из прообразов которого стал интернатский малыш.

Невозможно отнять любовь – с тем же успехом можно сказать ей: перестань быть голубоглазой. Неестественно иметь такие синие глаза.

– Мы смотрим на Париж другими глазами.

– Это как же?

– Мы смотрим на него из глубины веков.

Вуаля.

Но ведь понятно, что он имеет в виду. Было-стало. До и после. У нас этот разлом – 1917 год. «Если каждую жертву российского коммунистического режима почтить минутой молчания, планета погрузится в тишину на 118 лет». (А если представить, что коммунистические идеи победили бы во Франции, получится как раз практически все её население, шестьдесят два миллиона человек). Надо будет спросить капризулю, какой год он считает роковым для Парижа. Злиться на него Марин не могла. В этом le snob parisien intellectuel она встретила как раз сочувственного и свободомыслящего человека.

– Скажи, но ведь у коллаборации был хоть один плюс? Можно сказать, что коллаборационизм спас всему миру Париж?

На залитой солнцем многолюдной лужайке перед Лувром, где они уничтожали багеты с ветчиной между двумя лекциями, привалившись спинами к раскалённому бедру одной из Майолевых Дин Верни, а в широком небе, как в открытом море, сновали белые моторки самолётов, оставляя за собой пенные следы, её друг внезапно с усилием проглотил вставший поперёк горла хлеб и поднял на неё взгляд, полный слёз:

– Думаю, это получилось случайно.

Если бы только было можно разложить кипящий поток лавы жизни на маленькие, понятные, быстро остывающие, не обжигающие частички! Он, конечно, не знал, как называется поверхность шара изнутри, и не смог бы внятно объяснить свой умственный трепет перед одновременностью всего, беспрерывно происходящего в мире, и потому знал одно: огромную, вот эту всецелую реальность ни в коем случае нельзя даже пробовать воспринимать в её одновременности! Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, никому.

А надо просто раскладывать на малюсенькие пиксели свою личную, довольно-таки крошечную действительность и идти по ним, как в детских раскрасках, где малышам предлагается соединить между собой отдельные точечки, чтобы в пустыне белого листа проявился некий силуэт.

Как чувствует себя червяк внутри огромного августовского яблока? Он и живёт в нём, и питается им, и восхищается его целокупностью, – если червяки способны восхищаться. Но вряд ли пытается осознать огромность плода, где ему выпало оказаться и пришлось себя обнаружить и осознать. Он тихонечко прогрызает свой путь, чуть-чуть больше себя самого в сечении, и ползёт сквозь душистую сочную действительность, оставляя за собой лишь микроскопические следы фекалий, и так – пока не умрёт.

И нет ему никакой разницы: висит ли его яблоко на веточке, как оно произошло и развивалось, наливаясь волшебными соками собственной спелости, в которых он, собственно, и купается, и висит ли оно в бескрайнем, как Вселенная, яблоневом саду, и есть ли в других яблоках, что как золотые, зеленоватые или красные планеты замерли в воздухе лета, другие червяки, – то есть обитаемы ли они, эти другие яблоки? Как нет ему дела, если яблоко сорвалось из-за собственной зрелой тяжести и как раз сейчас летит вниз. Или, пав, лежит уже в шёлковой травке, во влаге росных утр и ночей, и гниение его, его исчезновение – лишь вопрос времени, ближайших двадцати-тридцати дней.

И уж конечно, тем более он не задумывается, есть ли после исчезновения другая жизнь? А переродится ли он, червяк, в человека? Или, может быть, в птицу? Клюнувшую его родное, такое сладкое, яблочко на вершине планетарного дерева сильным чёрным носом и тем самым ускорившую его падение в пропасть…

Ни о чём таком ни один червяк даже не помышляет.

Как и человек – во всяком случае, такой, как сейчас Дада: так и не окончивший университет, не получивший диплом мастера, не обладающий никакими особенными сверх талантами и совершенно одинокий внутри своего яблока.

Тем поразительнее для него была вся эта история с Ловцом, особенно теперь, когда он проговорил вслух многие свои опасения и страхи, обсудил с Марин невероятные возможности этого немыслимого сюжета и ворочался без сна, ожидая визита её приятеля, согласившегося посмотреть его компьютер.

Русский еврей по имени Шурик оказался большеносым узколицым лысоватым молодым человеком с лёгким расстройством аутического спектра: почти не говорил, не встречался глазами ни с кем без посредства монитора и был очевидно умён.

Марин щебетала на русском, слегка даже, как показалось Дада, заискивающе, обращаясь к длинной спине Шурика, выложившего на стол рядом с компьютером Дада свой комп и множество каких-то приблуд.

Грохоча дверцами и посудой, она приготовила на маминой кухне ужин, и вкусные запахи живой пищи заполнили вакуум квартиры. Домашняя еда, как раньше, прыскала соком под ножом, шипела на сковородке, томилась на маленьком огне и жадно уничтожалась с красным вином и тёплым хлебом. Дада блаженствовал: когда последний раз у него были гости? Даже не сразу и припомнишь: ещё до болезни мамы приходили однокурсники.

Вот бы этот Шурик нашёл Ловца! Тогда Дада сказал бы Ловцу спасибо: вот, погляди, какие благодаря твоим хитростям у меня появились друзья, Марин – Прекрасная, и Шурик – Умный… Он быстро опьянел, у Марин на щеках тоже пылали винные розы, и только Шурик поглядывал на них искоса внимательными умными глазками и продолжал на нескольких мониторах отслеживать бегущие размотки недоступной никому из присутствующих, кроме него, информации.

Потом долго и обстоятельно пили чай. Не употребляющий алкоголя хакер млел, неприлично шумно прихлёбывая крепчайший чай и неряшливо, странно держа вилку в кулаке, пожирал огромный тарт из разных ягод, которым в супермаркете предусмотрительно запаслась Марин. Она подвинула ему и свою тарелку, и он, так же молча, сожрал и её порцию.

– Шурик говорит, всё чисто.

– Как? – переспросил Дада. – Это значит, что он ничего не нашёл?

– Ну да. Только если Шурик не нашёл, значит, всё действительно чисто.

– Ну, знаешь ли, если «все действительно чисто», значит, я сочинил эту историю или увидел во сне?

– Необязательно. Шурик говорит, что он ещё поспрашивает там, у них на форуме, и тогда нарисуется, если будет что сказать.

– Спасибо…

Дада разочарованно поприсутствовал на церемонии прощания в коридоре со спиной Шурика, и нетерпеливо спросил, едва за тем закрылась дверь:

– А поподробнее можно?

– Можно.

Они вернулись к столу, где теперь сиротливо мерцал в одиночестве только компьютер Дада, и, допивая вино, обсудили те несколько слов, что выдавил из себя Шурик.

– Ну они всегда так говорят: «Надо бы самому увидеть, что и как именно происходит».

– Ага, и всегда компы в присутствии компьютерных врачей ведут себя безупречно! – скривился Дада.

– Спокойно. Да, я тоже это замечала, – засмеялась Марин. – Звонишь, рассказываешь всякие страсти, приходит чувачок, включает комп, а тот ведёт себя идеально, как девочка-отличница.

– Вот-вот.

– Смотри! – закричала Марин, рукой с бокалом резко указывая на монитор, вино пролилось.

Дада со страхом повернул голову, подсознательно он уже знал, что сейчас увидит.

И поэтому не удивился, прочитав на потемневшем экране: АНТИВИРУС НЕ ПОМОЖЕТ.

– Вот говнюк!

Марин опомнилась:

– Делай скрин, делай скрин!

Но монитор погас, и только издевательский маленький рисунок жучка убежал в нижний правый угол экрана.

– Шутит, гад!

– Издевается.

Марин вбивала цитату в смс-сообщение Шурику и лишь подняла на секунду глаза на вопль друга.

Но на самом деле Дада впал в оцепенение. Для человека, живущего онлайн, его компьютер – это не только так называемая «связь с миром». Часто комп уже давно как раз ограждение от мира, где ключи от входа у владельца аккаунта: хочу – пущу тебя в свой мир, не хочу – не пущу. Поэтому появление в идеальном, подконтрольном (единственном подконтрольном!) ему пространстве Ловца, без спросу входящего в его виртуальный мир, оказалось худшим видом насилия, чем-то вообще непредставимым, невыносимым и неприемлемым.

Потрясение, которое теперь пытался с честью пережить Дада, можно было бы сравнить с изумлением курильщика, который полез в пачку за новой сигаретой и впервые за годы курения вдруг увидел, как сигареты увиливают и отбиваются от его пальцев: «Нет! Нет! Не трогай! Не кури нас!»

Абсурд какой-то.

Глава 27

Сдачу последнего выпускного экзамена и окончание лицея пошли отмечать на любимую крышу. Они бывали здесь сотни раз, но никогда не заставали никого на железном балкончике с синей дверью, ставнями на зашторенном изнутри окне и с громыхающей лестницей наверх.

Здесь даже был навес, и, если начинался дождь, они спускались сюда и слушали, как он звонко стучит о железо. Получалось как в деревне. Устраивали пикники, благо балкон выходил в закрытый внутренний двор, каких множество в Париже за парадными дверями и воротами на улицы. Высокие каменные стены, соединявшие четыре здания, были сплошь увиты плющом и виноградом, кое-где они забрались уже и на дома: по вечерам сквозь лозы и листья светились окна, что при определённом градусе подпития давало постоянное ощущение зажжённых гирлянд.

Несколько раз они здесь ночевали, без сил разойтись по домам, и, если что-то случалось и при этом садились телефоны, они знали, куда идти, чтобы встретиться. Здесь, как на привалах в диких землях, всегда был запасец сигарет, спичек, шоколада на период безденежья. Они привыкли относиться к этому месту как к своему.

Летняя жара пустеющего города раскалила серебристые крыши, и пока не наступят сумерки, девочки решили поваляться в тенёчке, под навесом. Пюс пришла с сумкой через грудь, набитой алкогольным добром: чего у неё только не было! И пиво, и вино, и белое, и розовое, и вода.

– А пиво кто пьёт? – спросила Зитц, распаковывая два увесистых крафтовых мешка с уличной едой на вынос.

– Мы! Мы сегодня пьём всё! – заорала Пюс, без напряжения сдавшая все тесты на восемнадцать из двадцати баллов.

За это её и не терпели в школе: она все время тусовалась, болталась где ни попадя, чекинилась по клубам и кафе, музыкальным фестивалям и уличным покатушкам, по выставкам и киноклубам, редко когда спала больше пяти часов за ночь, то есть практически не училась и при этом феноменально ровно шла на одном – высоком – уровне по всем предметам. Это невозможно выносить нормальным среднестатистическим тупицам! – когда-то с гордостью догадалась Зитц.

Прибавить её всегда диковинные сочетания общедоступной одежды, которая на ней становилась чем-то страшно изысканным и забавным, и внешность, от которой у Зитц помимо воли сама собой расплывалась в мягкой, идиотски-счастливой улыбке рожа, а у записных красоток в школе, напротив, лица каменели, плюс эта манера со всеми, кто попадал в орбиту её внимания и признания, общаться как свой парень: Пюс, если хотела этого, могла быть гением общения.

– «Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?» – «Всё!» Ты же не возражаешь?

– Нет.

– И в семь не надо выгуливать собаку?

– Не надо.

– И к больной бабушке относить пирожки не надо?

– К какой бабушке?

– Шучу. Открывай!

Пиво было ещё холодным, они расстелили и улеглись на пикниковую тряпку, давно жившую здесь, забросили ноги на железки ограждения балкона и потягивали пиво, закидываясь трэшем из коричневых бумажных пакетов.

– Снова два пальца в рот будешь?

– Сегодня я планирую напиться так, чтобы без пальцев вывернуло.

– Ок.

Солнце садилось, начинали проступать вечерние запахи прохлады. Длинная скользкая юбка скатилась с гладких задранных на ограждение ног, на коленках у Пюс была мозаика из каких-то жутких болячек, с корками, как в детстве, и ярко-розовыми трещинками между ними. Зитц блаженствовала молча, покуривая и шевеля широкими босыми ступнями.

– Боже мой, как люди это едят? Посмотри, – Пюс подняла рубашку и показала круглый надутый животик. – Ужас же!

– Раз в году можно, не переживай.

Важно всё-таки, чтоб был человек, с которым можно спокойно потупить вместе.

Они валялись, напиваясь, слушали, как в ближайших к ним угловых квартирах звенят тарелки, дети пронзительно спорят с няней, курили, обсуждали дементорш из класса, и Пюс туманно обмолвилась о новом знакомом, смеялись. На балкон наискосок вышел в сумерки покурить мужчина и настороженно посмотрел в их сторону: невидимых, их было слышно. Замолчали.

Пюс копалась в музыке и, когда курящий джентльмен ушёл, включила звук, и дребезжащий, надтреснутый голос, андрогинный, не женский, но и не мужской, отчаянно и натужно запел, выдерживая ритм, под который можно танцевать и танго вдвоём, и прыгать на месте всю тему одному.

Они вскочили и начали плясать: размахивая ногами, кривляясь, кружась и летя. Шёпотом подпевая, сплетая руки для того, чтобы крутануть друг друга, но и не наступить босой ногой на светящийся снизу смартфончик. И когда плачущий, несчастный, как завтрашнее похмелье, голос проскрипел жалостливый финал, и они рухнули на плечи друг другу, изображая безутешные рыдания, Пюс выскользнула из рук подруги и быстро заговорила:

– Стой! Стой! Замри!

Зитц замерла, подняв руки: «сдаюсь».

– Давай! Давай замрём и запомним, как мы были ещё вот такие!

– Какие?

– Клёвые. Смешные. Нелепые. Не злые! Давай не станем стервами, когда уже должны будем ими стать!

– А это когда?

– Это когда туфли на высоких «устойчивых» каблуках и ненавидишь таких, как мы сейчас.

– Аха-ха-ха! Как наши матери?

– Да-а-а!

– Давай.

Пюс ткнула в «реплей», и они ещё раз сплясали под рыдания андрогина. Вспотевшие, едва переводя дыхание, сердца колотятся, они захватили плед и бутылки и поднялись по лесенке на крышу.

К чему описывать крыши Парижа в розово-золотом контрастном освещении наступающего летнего вечера? Где-то последний луч солнца золотит верхушки деревьев, а здесь – верхушки домов. Этим крышам посвящены стихи и песни, кинофильмы и километры первоклассной живописи, не говоря уже о живописи плохой. Поэтому кратко.

Вот, именно так и выглядит настоящее богатство: хранилище до самого горизонта османовских и более древних сундуков, и перевёрнутых кубков – куполов соборов с драгоценными каменьями светящихся круглых окон, и цветущих витражных роз; собрание пластин всех оттенков серебра и злата, чёрных металлических кружев, и исполинский кованый ключ в виде башни, – именно таковы сокровищницы, над которыми чахнут все скупые рыцари и просто скряги из детских сказок.

Тряслась над ними и Мечтательная Блоха.

Бросив плед, она театрально прижала руки к груди и возопила:

– О боже мой! Как? Как я буду без всего этого?

– В смысле? – усаживаясь и доставая штопор, спросила Зитц.

– В прямом! О! О!

Чпок.

Чпок.

В молчаливой паузе были открыты две бутылки, раскурены две сигареты. Пюс легла на живот, уставившись на город перед собой.

– Я тебя не поняла.

– Я уезжаю, Зитц! Учиться!

– Куда? Далеко?

– Очень! В Нью-Йорк.

Зитц поперхнулась вином и ладонью вытерла подбородок.

– Фак. Объясни. Куда в Нью-Йорк? Зачем?!

– Ну помнишь, – Пюс снова делала кусающие мелкие глоточки из горлышка, и её хотелось убить, так медленно она говорила. – Ну помнишь, зимой, когда эти свиньи расстреляли редакцию «Шарли Эбдо», мы с тобой в тот же вечер помчались на Републик?

– Помню.

– И я стримила?

– Ну да.

– Ну вот. Я была онлайн сразу в блоге, в ФБ и автоматом в ленте стримеров. И мне написали через день люди из киношколы.

– Написали что?

– Чтобы я нарисовалась. Ну, что хотят увидеть, кому отвечали те, с кем я болтала там, на площади…

Зитц прекрасно помнила. Уже вечером в день убийства двенадцати человек, ещё до официально объявленного траура и марша, на площадь Республики, не сговариваясь, собрались семьсот тысяч. В метро шли вагоны, забитые парижанами, которые после работы отправились на митинг. В толпе неулыбающихся людей не протолкнёшься.

Она помогала Блохе, немного прокладывая ей дорогу. Та ничего особенного не делала, просто все были так потрясены, что никто не отказался бы выразить свои чувства, если бы его спросили. А Пюс спрашивала.

Впервые прозвучало «Я – Шарли», кричали всей площадью и трижды ритмично хлопали в ладоши. Многие вынимали ручки и карандаши и так и стояли, высоко подняв их над собой, как маленькие шпаги. Никто почти не слышал, что кричали осипшие ораторы с постамента памятника: все понимали, зачем они здесь, и без слов.

Когда речи закончились, с одной из улиц слева кто-то запустил в небо зажжённые бумажные фонарики. Рядом с девочками протиснулся мужик с велосипедом, и Пюс без слов как-то протелеграфировала ему своё желание: он помог ей взобраться на раму и она, поддерживаемая Зитц за ноги, стояла там и снимала площадь сверху. Фонарики, похожие на сбежавшие из дома абажуры, летели по притихшему безветренному небу, набирали высоту, и всё никак не хотели улетать: так и висели над своей редакцией неподалеку. Люди молча провожали их глазами. Минута молчания растянулась на несколько. Потом они всё же растворились в ночном небе покинутого не по своей воле города и семьсот тысяч человек тихо пошли кто в метро, кто к машинам, кто пешком по домам.

И вот теперь покинет его и Пюс!

– Очень интересно. И как давно ты решила, что едешь?

– Да почти сразу: они меня берут на стипендию.

– И мы вот всякую хуету каждый день с тобой обсуждаем, а этого ты мне говорить не стала?! – взвыла Зитц.

– А зачем? – тоже закричала Блоха. – Во-первых, я могла сто раз передумать! А во-вторых, могло бы случиться какое-нибудь дерьмо! И я бы никуда не уехала.

– Какое ещё дерьмо? – Зитц орала, чтобы не разрыдаться. Она пила из горлышка большими глотками, втягивающими губы внутрь стекла, но ей было плевать, как смешно она выглядит.

– Да откуда я знаю! – Пюс вскочила на ноги и сунула ей свою бутылку, – подержи! Пойми! – Она судорожно пыталась раскурить сигарету, чахлая зажигалка издыхала, Пюс зверски трясла рукой, ветер облепил все её косточки тонкой юбкой, тонкой майкой, откинул назад волосы, оголив маленькое злое лицо. – Пойми!

Она останавливающе выставила перед собой ладони:

– Я так живу! Чудо для меня – уже то, что, например, ты завтра будешь ждать меня на нашем месте. Понимаешь? Потому что на самом деле жизнь – это что-то вроде разгерметизации в самолёте. Кто-то или что-то, постоянно, перманентно, ежедневно всё время улетает в какую-то дыру. Улетает от меня! Исчезает навсегда! Понимаешь?

– Нет. – Зитц заплакала, в силах понять это лишь буквально: прямо сейчас эта разгерметизация её самолёта уносила из её жизни подругу. – Не понимаю.

Пюс качнуло, она забрала своё вино, глотнула и отчетливо, с напором выговорила:

– Чудо, что мы имеем вообще какие-то константы, продолженность, совместность – если не жизни, то каких-то её этапов, ну не знаю я, как объяснить. – И она тоже расплакалась. – Ну жизнь просто как лента: крутишь, крутишь, случайное же всё это. Кто-то повесил ролик, ты его послушала, он к тебе привязался и весь день ходишь и его поёшь, а мог быть совершенно другой ролик! Понимаешь? И всё в жизни точно так же случайно. Ничто не обязательно. Просто кликаешь на то, что прямо перед тобой. Просто лента…

Она запуталась и замолчала. Они долго стояли, отвернувшись друг от друга, и смотрели в разные стороны, потом, так же не глядя, сели на плед и молча пили каждая из своей бутылки, и потом, в совсем опустившейся ночи, бросились друг к другу, целуясь почти до крови. Сексуального желания в этих объятиях не было – скорее, эти пожирающие друг друга поцелуи больше походили на голод. У Зитц это был голод причастника, страстно желающего проглотить частицу своего божества и теперь чудом иметь его всего в себе уже навсегда. Пюс с любопытством естествоиспытателя просто окончательно присваивала подругу себе.

Когда опьянение вином и горем немного отхлынуло, они отпустили друг друга и без сил упали на спины под звёздным небом. Мигали огоньки пролетавших незримых самолётов. Где-то внизу играла музыка и кто-то смеялся.

Пюс взяла маленькой жёсткой рукой ладонь Зитц, переплела их пальцы и сказала:

– Совет: не надо принимать каждую паническую атаку за любовь.

– Сучка.

Зитц всегда только потом соображала, что на самом деле надо было ответить. Поэтому она поднялась, взяла свою сумку и пошла к лестнице. Потёки чёрной туши дорожками расчертили её несчастное лицо.

– И чуда действительно не будет: я не буду тебя завтра ждать.

– Ладно, – согласилась из темноты уже невидимая Блоха.

Глава 28

Марин с тётей Аней были в Ницце, на традиционных каникулах: тётя и её подружка менялись квартирами каждый август на две недели уже лет тридцать как.

И здесь тоже она сразу установила ясный размеренный порядок дня. И правда, отдых и покой, сон и безделье, морские купания и вечерние прогулки по набережной наполняли лето смыслом, словно и спокойствие, и длительные сиесты можно было запасти впрок, как варенье или вино из урожая этого года, и потом понемногу лакомиться весь год, подслащивая промозглые осенние или стылые зимние дни.

По вечерам они недолго гуляли вдоль моря, иногда пробовали новый неисчислимый сорт итальянского мороженого или выпивали по бокалу вина. И много говорили.

В один особенно жаркий день тётушка почувствовала слабость и провела его в постели. Марин тоже не пошла на море и осталась дома, в легкомысленной, переукрашенной беленькой квартирке восьмидесятилетней кокетки и тусовщицы, сейчас в толкотне туристического парижского лета наслаждавшейся некоей «особенной» компанией в свободном от парижан городе.

Марин нашла на единственной книжной полке с детства добрую знакомую «Джейн Эйр» и валялась с ней в прохладной комнате, иногда ложась грудью на раскалённую балконную решетку и оглядывая улицу: кебабную внизу, ниццских дам с собаками на длинных поводках, облачённых в белые комбинезоны строителей, делавших ремонт фасада напротив и каждый раз оживлённо приветствовавших её появление. Она с усмешечкой качала головой, мол, ну вы дураки-и-и, выкуривала сигарету и возвращалась за взлетавшую на сквозняке белую штору к книжке.

Когда её позвала тетя Аня, она принесла ей воды и холодный виноград.

Тётушка к вечеру немного окрепла, и голос уже не прерывался, и красные круглые монеты на щеках прошли. Марин как раз хотела сказать, что пойдёт на часок пройдётся, но тётя Аня, повыше подняв под спину подушки и сцепив руки на груди, произнесла:

– Мой отец влюбился в мою мать на допросе. Сам из деревенской бедноты, он попал в недавнюю столицу по кровавой карьерной лестнице: «зачистки» кулаков, отъём «излишков» у голодающих крестьян, расстрелы списками. Социальные лифты революции большевиков.

Мама, старшая дочь, жила с родителями и двумя сестрами. Старший брат уже давно был в лагере, проходил по делу одного из монархических кружков в 1925 году. Собственно, отец вёл её допрос, потому что в конце 29-го года был принят так называемый закон о невозвращенцах, а юная жена брата чудом уехала сразу после его ареста с их новорождённым сыном к родственникам во Францию и не вернулась.

Маме было 19 лет, и, хотя уже было понятно, что шутить и радоваться совершенно нечему, вела она себя вполне вызывающе. Ну то есть как вызывающе? Говорила, что её брат благороднейший человек, и лучше бы никому на её «пёсика-братика» – его детское прозвище между ними – напраслины не возводить. В таком духе. Что ничего не знала, разумеется. Что уже писала и ещё будет писать в правительство требование освободить Александра. Что уверена в его невиновности. А когда его выпустят – и его жена тут же вернётся, вот сами увидите.

Брянский коммунар смотрел на неё немигающим взглядом из-под низкого лба, не перебивал. Когда надо было подписать допрос, она спросила: а есть ли вероятность, что братик увидит его? И получив качок головы, означавший «ни да – ни нет», вместо подписи поцеловала казённый лист, оставив след своей светло-розовой помады. Чтобы он знал, как я люблю его. Как мы все его любим.

Допрос был утром, а вечером в квартиру N-ских постучали. Дед открыл дверь. Давешний следователь зашёл внутрь, прямо в коридоре объяснил, что дело, с которым он явился, совершенно простое: происхождения они подходящего, брат в лагере, жена брата с ребёнком – невозвращенка, то есть враг. Значит, всю семью в расход пустить можно одним днём и ещё получить за это орден.

Так вот он что говорит: жениться хочу на старшей вашей дочери Марии, завтра утром приду за ответом, подумайте хорошенько.

Он мог безнаказанно просто овладеть ею, если бы захотел, уже на допросе. Но ему захотелось получить её полностью и навсегда. Как крепостную или рабыню… или как страну.

Наутро он пришёл, мама вышла к нему с чемоданчиком. Никто не плакал: ночью наплакались. Младшие девочки, шестнадцатилетняя Катя и двенадцатилетняя Зоя затравленно смотрели на него. Александра Львовна, бабушка, увидев, что дочь идёт прямо к двери, бросилась к ней:

– Маша, ты разве не обнимешь нас, так уйдёшь?

Маша поставила чемодан и сказала из церковной службы отпевания мёртвого: ну, целуйте меня последним целованием. И они все зарыдали всё же, обнимая и целуя её. Больше не виделись никогда.

Маму в семье почитали святой, спасшей тогда своей страшной жертвой всех. Они же никто не знали, что пёсик-братик был расстрелян сразу в 1926 году и его уже давно нету на этой земле.

Женившись, отец приложил все усилия, включая незаконные, чтобы следы маминого родства с её семьей были полностью уничтожены. Стереть её очевидную внешнюю принадлежность к классу «бывших» не удалось бы никак, а вот записи с её именем в архивах – в государственных конторских, в домовых книгах, в инженерно-архитектурном кабинете её отца, где Маша до замужества трудилась чертёжницей, и в бумагах ЧК, – исчезли.

К началу войны у мамы появился сын Саша и совсем маленькая я. Я родилась в марте тридцать девятого, то есть когда закрыли город, мне было два с половиной года. Когда стало известно, что его закрывают, отец проявил воистину животное чутьё и дьявольскую смекалку: он уже был большим начальником, схватил служебную машину, сам за рулём, один, помчался в пригород, где размещались армейские конюшни, и ночью привёз оттуда неподъемный мешок овса.

Вот на этом овсе мы и выжили. Мама заклеила все окна, заложила все щели входной двери и на чёрную лестницу ватой, какими-то лоскутами, тряпками, чтобы никто не услышал запаха еды: нас бы просто убили. Каждый день она варила зёрна, варила очень скудно, мы не должны были быть толстыми. Мы голодали тоже, но не до смерти.

Она была такой закрытой! Такой отчуждённой… Не могу представить себе, мне страшно, что творилось в её душе все эти годы. Это многолетнее изнасилование, прижитые от насильника дети…

Она любила нас, куда ей было деваться. Но это всегда была любовь на расстоянии вытянутой руки, не ближе. Брат очень от этого страдал. А я только запомнила, как заболела, из-за высокой температуры проваливалась в забытье несколько дней и однажды пришла в себя, когда мама исступлено целовала и ласкала меня, прижимала мою голову к своей груди, качала на руках. Но увидев, что я осмысленно открыла глаза, сразу уложила меня в постель, как будто бы мне привиделись её поцелуи…

Ещё помню, как она повела меня в первый класс, как наклонилась, когда нас, девочек, уводили в здание, и сказала очень серьёзно: «Если тебе что и поможет, то лишь учёба всерьёз, учись всерьёз». И поцеловала в щёку: может быть, для этого и поцеловала, чтобы я запомнила просто от изумления?

Потом, много позже, я узнала, что вся мамина семья погибла от голода. Все, кроме Кати: как ты знаешь, твоя бабушка выжила, слава богу. Иди сюда, я тебя поцелую словно её. Вот так, хорошо.

Знала ли мама об этом? Думала ли о них? Может быть, мечтала отнести им немного овса? Теперь уже не узнать. Она была святой в прижизненном аду, святая замужем за чёртом. Сначала у него были одни заложники, потом появились мы, его дети.

Марин сидела на полу у распахнутой балконной двери и курила на улицу. Лампу они не зажгли и сумерничали. Интересно, как и где сохраняется сказанное людьми друг другу: ведь кроме чувств, историй, информации, мыслей, это же ещё и энергия! Просто пока непонятно, в чём она сохраняется, чем исчисляется. Но невозможно смириться с тем, что всё важное, бывшее с людьми, исчезает навсегда без следа.

Помолчав, тётя Аня закончила свой рассказ:

– Вернулся с войны отец, палачи были нужны на войне не меньше, чем в тылу, и он прекрасно справлялся с руководством заградотрядами. Во всяком случае, вернулся с медалями и орденами, с благодарностью руководства партии. Мы переехали в огромную квартиру на канале.

А через два года у мамы случился апоплексический удар. Ей было тридцать семь лет. Кудрявые, коротко остриженные волосы давно поседели. Острое, похожее на чернильное перо лицо всегда было со сжатым ртом, глаза всегда отстраняли, не улыбались. А теперь, после удара, как будто внутренний страж отпустил все нити, снял все замки, и её лицо совершенно преобразилось, как-то стекло вниз: один угол рта перекосило и увело почти под подбородок, один глаз стал огромным, раза в три больше второго, с огромным глубоким зрачком. И этот огромный чёрный глаз будто бы всё время усмехался и не моргал.

Было очень страшно. Она практически не могла говорить, мычала в ответ на попытки общения. Брат сидел около неё, не отходя, и она этим своим огромным глазом посмеивалась над ним, над его ужасом. А искривленным ртом и вторым глазом словно бы жалела его…

Отец пригласил двух лучших неврологов, академиков, и тех врачей, которых уже сами неврологи велели привлечь для консультаций. Все задавали ему и маме вопросы, делали пометки на листах. Мама или молчала, или мычала невпопад. Когда её попросили пройти несколько шагов, без опоры она сразу осела на пол.

Заключение и прогноз отцу объявили в мягкой форме: мол, функциональная независимость восстановлена быть не может, к сожалению, но при хорошем уходе его уважаемая супруга ещё долго будет со своей дорогой семьёй. Отец поблагодарил консилиум, выслушал некоторые советы и рекомендации по уходу и простился со светилами. Но через день мама исчезла…

По телефону отец сказал, что это его вина – не углядел, надо было сразу же нанять сиделку, а он что-то не сообразил всей срочности. Брат бросился искать её. И на следующий день нашёл: в руинах одного здания, на обломке рухнувшего лестничного пролёта. Под открытым небом в конце ноября, в её домашнем штапельном платье.

После войны в городе было много разрушенных домов, в проёмы от крыш падал свет, снег или дождь. Она уже умирала, нести её никуда было нельзя. Но ещё час-два она побыла головой на его коленях, вместо острых взорванных камней, на которых сутки и целую ночь пролежала в ожидании смерти. И он смог оплакать её и впервые целовать и гладить дорогое лицо, руки, мокрые седые волосы. В первый и последний раз.

Отец похвалил брата, сказал, что, наверное, сил выйти у неё хватило, а вернуться домой – уже нет.

Через месяц брат поступил в мореходное училище, а я плелась в школу, точно зная: если меня что и спасёт, то лишь учёба всерьёз. И я очень старалась.

Началась моя жизнь вдвоём с отцом… Ещё через два года братик погиб. Для меня совсем померк свет. Все мои мечты и стремления – только убежать от него, страшного, молчаливого, ненавидящего. Он умел так посмотреть, что я могла обмочиться от страха. Только от этого взгляда. Иногда он приводил домой неестественно хохотавших женщин, в духах и драгоценностях, с укладками. Актрисы, исполнявшие на советском театре роли аристократок, всегда не без комедийности. Он им цену знал, не задерживались.

И только когда я окончила школу и уехала учиться в Москву, он нашёл себе молодую жену. Больше всего я боялась, что он меня не отпустит, как не дал после семилетки уйти из школы на платные курсы любой рабочей специальности – лишь бы от него. Нет, он сказал, что будет платить за мои старшие классы и что я обязана поступить в институт. Институты, как и старшие классы школы, тогда были платными, и этого я и боялась: что он не разрешит мне уехать в другой город, но он разрешил. Может быть, уже тогда у него была эта его юная простоватая Танечка, и он и сам хотел уже остаться без писающегося свидетеля его прежней семьи.

Глава 29

В каждом приёме с алкоголем наступает момент, когда раут уже удался, все тосты сказаны, подарки вручены, блюда употреблены и одобрены, и хозяева могут расслабиться, а гости встать из-за стола. Мужчины снимут пиджаки и галстуки, расстегнут первую пуговичку белых сорочек, женщины, «припудрив носики» в дамских комнатах, поправят губы, чулки и бюстгальтеры и обновлёнными явятся обратно.

Дети, едва не взлетающие от пузырьков выпитого за вечер лимонада, носятся вокруг, плетя свои детские интриги и мелочно вымогая из поддатых родителей обещания того, на что те на трезвую голову не соглашаются.

Уже было понятно, что юбилейное торжество Валери удалось всем на зависть. Зоэ видела, как довольна сестра: выстроенность, элегантность и образцовость её мира, явленные на этом идеально организованном вечере, словно вливали в неё новые силы – на следующие сорок лет жизни.

Расширенными от удовольствия выпуклыми глазами Валери оглядывала узкий стол с десертами и винами на полотняной скатерти, вынесенный прямо на траву в сад, гирлянды, фонарики и разбредающихся по газону гостей.

Как раз расцветали какие-то душистые деревца, и вечерний воздух усилил сладко-острый аромат в звёздочку. Их с Жан-Люком букет был с удивлением и восхищением принят и занял самое важное место на сцене стола: ещё бы! Ведь мистер Хинч учёл всё.

Сейчас Валери снова вынесла его в чёрной вазе и водрузила прямо под лампой: дворцовые белые пионы с бордовыми, глубоко внутри скрытыми лепестками в фонтане дуг с сердечками почти чёрной дицентры засветились в окружающей темноте новыми, в помещении не замеченными подробностями. Букет словно парил в воздухе, пульсируя цветами.

Зоэ, не отрываясь, долго смотрела на него из тени дома немного в стороне ото всех.

В такие вечера кажется, что вот в этом – в таких домах, таких столах и таких юбилеях, – именно в этом и есть смысл, смысл всех усилий и хлопот, от борьбы за лучшие баллы в школе и университете до конкурентных битв в карьере, до сладостных в них побед. Ради этого напряжение и огромный труд, шершавые местечки на гладкой коже ягодиц от многих часов на жёстких стульях библиотек, неисчислимые жертвы недостатка сна, не-поездок в лес или на море, не-походов на пикник в ближайший парк, не-чтения книг просто ради удовольствия, не-любви с не-подходящим по статусу партнёром.

И все эти жертвы потом, позже, вот сейчас, к сорокалетию, достойно конвертируются в поступательно растущую карьеру, финансовые возможности, восхождение на вершину известной пирамиды. И пусть мою узкоспециальную книжку не прочтёт никто никогда, кроме ревнивцев, кого я обошла на повороте в гонке за этот грант, зато моё платье, мой дом и мой приём увидят все, а у кого нет ФБ, тем я пошлю фотографии электронной почтой.

Так можно даже не думать словами – в такие вечера это ясно и очевидно без слов.

Жан-Люк устал, игра с кузенами и всё ещё забавляла, и уже отвращала его. Он то клевал носом в сторонке, положив щёку на скатерть напротив блюда с пирожными, то подбредал к отцу, прислоняясь невесомым тельцем к серой брючине, то приникал к матери, как бы умоляя помочь ему уйти с недовольной миной, а не по собственному желанию. Эта жара, и поездка в город, и возвращение на электричке, длинный ужин, множество сверстников, излишки сладкого – её маленький интроверт закивал на предложение отправиться спать, но вслух на публику слабо отнекивался.

Она потрепала его по спутанным светлым кудрям, подождала, пока он ритуально попрощается со всеми перед сном, и повела, поддерживая сзади за спинку, спящего на ходу, наверх, по едва освещенной лестнице с предупредительными перилами, в длинную детскую, устроенную под самой крышей.

Там уже спал какой-то ребёнок-гость, Жан-Люк упал на ближайшую ко входу кровать, Зоэ раздела и укрыла его. Весь вечер он таскал с собой странную игрушку, подаренную ему цветочником, – длинноногого кролика, искусно сшитого из небелёного хлопкового полотна, с чёрными лапами на невидимых шарнирах могущего принимать самые натуральные кроличьи позы, включая до жути настоящие сочленения гибкого остренького позвоночника, при этом совершенно не натурального: всё в нём было как будто задумано на несколько кроликов, а досталось одному.

На вытянутой морде, крепко прилегая, держалась за уши чёрная бархатная маска, из прорезей для глаз внимательно смотрели раскосые, совершенно живые виноградины со зрачками.

В игрушке было что-то больное и магическое одновременно, и, конечно, кролик не был игрушкой, но произведением искусства художника. Зоэ заметила, что Жан-Люк уже покормил его чем-то: под маской сжатый ротик, вышитый мелкими стежками, был измазан то ли мороженым, то ли заварным кремом.

Она тихо прикрыла дверь в детскую и спустилась на второй этаж, где им с мужем была предоставлена безупречная спальня со своей ванной комнатой.

Она включила только маленький свет у зеркала, присела на стульчак пописать. Окно в сад за спиной было распахнуто: там жила и шуршала невидимая, деятельная в ночной прохладе жизнь. Клубились влажные запахи, влетая к ней в окно из черноты вместе с бабочками с раскинутыми как для объятий крыльями, мерцали светлячки и звёзды, трещали цикады, смутно белели за деревьями соседние дома, осторожно на спуске прокралась за воротами машина.

Она сидела со спущенными трусиками в каком-то оцепенении, как часть этого происходящего, живого. Как будто могла только таращиться, неудобно полуобернувшись в темноту, и только слышать.

С другой стороны дома, из сада, доносились звуки вечеринки, убирали позвякивающие тарелки, гремело столовое серебро. Низким голосом вульгарно рассмеялась какая-то гостья. Внезапно под самым её окном послышалась возня, кто-то отбивался, кто-то обнимал, прижимая к нагретой за день тёплой стене дома, женский голос сказал: «Не надо» – «Надо», – ответил мужской. Кто-то включил дребезжащую старую музыку, и ночь из-за угла заворковала о страсти и разлуке.

Она быстро встала и поправила бельё. В два шага оказалась у раковины, в темноте зеркала большая ванная комната терялась, и проступало только лицо Зоэ, из-за слабого освещения словно бы лицо морфинистки: чёрные тени вокруг глаз, провалы щёк, зачёркнутые длинными штрихами ресниц скулы и тёмный сжатый рот. Она подняла подбородок, и из темноты блеснули её отчаянные, спрашивающие глаза.

Она зажмурилась. Снова полуобернулась к ночному зову жизни в темноте за окном.

– Ну давай, нюня, – сказала она про себя и кивнула отражению.

Быстро вынув из ушей тяжёлые прабабушкины серьги, глубокие синие сапфиры в венках из бриллиантов с утраченным с XVIII века методом огранки, она сжала их в горсти и выбежала наружу.

– Как потеряла? – Валери верещала шёпотом. – Ты потеряла сапфировые серьги?

– Тихо! – умоляюще шептала Зоэ. – Я не потеряла. Я знаю, куда выкинула пустую пачку из-под сигарет, в которую их сунула.

– «Сунула»! «Сунула» полмиллиона франков в пустую сигаретную пачку и вышвырнула в урну на улице? Это уму непостижимо.

– Господи, Валери. Если ты не устроишь сейчас сцену, я обернусь за час, много – за два, и всё! Умоляю?

– Да как такое вообще могло случиться? – продолжала сестра, с жалостью оглядывая испорченный младшей сестрой весь вечер. – И разве они не на тебе были?

– Нет. Ну я устала, серьги тяжёлые, ты сама знаешь, сняла и, чтобы не бросать просто в сумочку, как раз и положила в пачку с сигаретами!.. Ну и… забыла.

Когда они приехали на вокзал, в пачке осталась как раз последняя сигарета, чтобы покурить перед дорогой. Она её вынула, а пачку аккуратно выбросила в чугунную чёрную урну.

– Господи боже мой! Выбросить практически музейные серьги! Езжай уже. Будем надеяться, что в выходные мусорщики не так маниакально убираются, – снова взвыла Валери. – А почему ты не берёшь с собой мужа?

– Даже не говори ему! – взмолилась Зоэ. – Ты что? Посмотри: зачем портить ему удовольствие?

Луи с закатанными рукавами сорочки и с бокалом коньяка высветился у десертного стола с букетом, трепясь ещё с парой мужчин: довольные жизнью трое подтянутых сорокалетних буржуа словно бы позировали. Он обернулся к ним и приветственно поднял бокал. Сестры напряжённо изобразили ответные улыбки.

– Я вернусь, он и не заметит, а так – измучает меня просто.

– Быстро давай, – старшая сестра поджала губы и покачала головой, и этот неожиданно материнский жест исполнил Зоэ сомнением: куда меня несёт?

Она уже шла по траве к воротам и оглянулась: под деревьями было светло от развешанных гирлянд с жёлтыми лампочками, сонные дети оцепенело двигались между группок взрослых, сестра присела на матерчатые качели к своему мужу и поправила ему воротник.

Светящийся в направленном свете букет сиял ярче всего и дольше всего будет оставаться на сетчатке глаз у гостей этой ночи.

Она ехала в вагоне одна, перед Парижем вошёл плотный человек с тяжёлым взглядом, помедлил рядом с ней, и она замерла от жаркой волны страха, будто из-под низкой ярко-синей линии зарницы на чёрном небе увидев, как летит, пронзая темноту и туманные невидимые поля, её электричка: словно игла, оставляет стежки светящихся окон вагонов. И в одном окошке – она.

Но тяжёлый человек прошёл в следующий вагон, и Зоэ перестала думать об этом.

Закрыв глаза, она вошла обратно в день, в зной, в тёмную цветочную прохладу, пытаясь уловить, вспомнить: сразу ли, получив визитку магазина с приписанным перьевой ручкой домашним адресом, она поняла, что приедет к нему, или не в ту же минуту? Или только когда слушала движения ночи в темноте за окном? Нет. Или уже тогда, когда он оставил их на время, и она мечтала, глядя на тени, мечущиеся внутри таинственного мезонина на самом верху чёрного готического буфета под почти неслышную изнутри музыку? И может быть, это она спровоцировала его своими мечтами?

Своим желанием.

Нет, вот, вспомнила точно: с момента, когда она смотрела, как расширяются его зрачки за стеблями пёстрых цветов при виде её, из неё тоже словно бы вынули кляп, пробку, затычку – как в ванной, и теперь, уже несколько часов, в эту дыру утекает всё, что было прежней ею.

– Вы приехали, – услышала она, когда, едва остановившись по указанному адресу, озиралась по сторонам. – Я выхожу встречать вас каждые пять минут.

Зоэ подняла на него взгляд: чужое, отстранённое, умное, не смотрящее сразу прямо в глаза, изучающее лицо смотрело на неё так внимательно, словно она была каким-нибудь маленьким предметом. Серёжкой в ювелирной или музейной витрине. Уже сам его взгляд проникал вглубь, внутрь неё, и более нестерпимое желание электрической дугой выгнуло её к нему.

– Сюда, – сказал мистер Хинч и взял её за руку.

Теперь волна поднялась в ней, и чтобы не утонуть, она вцепилась в протянутую ладонь.

Глава 30

Даже если ты не ходишь каждый божий день в присутствие, на тебя распространяет своё благодушие конец недели. Как выход на подиум выходных дней, пятница повсюду в мире прекрасна: а вот и я! Заждались? В Париже так её любят, что придумали «маленькую пятницу» – среду, чтобы посреди рабочей недели устроить небольшой привал на перевале, на пике трудовых будней пропустить вечерком по стаканчику и уже спокойно спуститься в долину четверга, в предвкушении грядущего завтра выхода с друзьями или возлюбленными в город.

Виски и Беке ударно отметили пятницу: после выставки в садах Версаля того рода современного искусства, что приобретает тем больший вес, чем меньше его любят упёртые в свои догмы осквернители, они отправились в клуб, где два переглядывающихся пианиста, не обращая внимания на публику, игрались джазом друг с другом, а завсегдатаям ночью разрешалось курить свои сигары, не выбегая на улицу.

Вернувшись домой под утро, почти до полудня отсыпались, потом валялись в постели, пререкаясь, кто первый встанет умываться и включит кофе-машину Победила Беке: улегшись во весь рост на Виски, она сделала предложение, от которого он не смог отказаться:

– Секс и утиная грудка с тыквенным пюре на ранний ужин.

– Ушёл.

Под внушительное гудение кофеварки он смотрел в окно на свой узкий дворик, широкой мощёной лентой окружавший весь дом по периметру: из-за каменной стены от соседей перелетают первые жёлтые листья. Пока ещё тепло, надо почаще сидеть на улице… Умолкла машина, и одновременно он услышал, как горестно вскрикнула Беке.

– Чего? – крикнул он, мечась между желанием поставить вторую чашку для кофе и необходимостью бежать к ней. – Что случилось?

Но она не ответила, и он потрусил к ней.

Беке лежала в постели, на голом животе – серебристый ноутбук, и едва не плакала.

– Ну?!

– ИГИЛ казнили гея, – сказал она, и на его поднятые брови уточнила: – В Париже.

– Блядь, как?! – Виски схватил компьютер. – Не может быть!

– Читай – все только об этом и пишут.

Она вышла из комнаты и на всю мощь включила воду в душе.

Все СМИ тиражировали снятую на видео как минимум с двух камер казнь и давали раскадровку из нескольких фотоизображений: трое палачей (двое держат связанную, стоящую на коленях жертву с мешком на голове, один – с видеокамерой) на крыше высотного жилого дома, их лица скрыты шарфами; ещё одна видеокамера снимает процесс снизу: здание относительно современное, по всей видимости необитаемое, более десяти этажей, группа наверху едва видна.

Снова камера на крыше: жертве зачитывают некое обвинение, указующие в небеса персты убийц должны как бы означать согласованность убийства с высшими инстанциями. Худой человек с мешком на голове горбится, его сведенные плечи поднимаются, связанные за спиной руки конвульсивно сжимаются и разжимаются. Он в джинсах и светлом пуловере.

Его грубо поднимают с колен и с каким-то напутственным проклятием толкают вниз.

Он летит горизонтально земле, как-то почти невесомо, как могла бы лететь послушная ветру мёртвая гусеница или стрекоза. И так же всем худым телом сразу падает на асфальт. Вокруг головы распускается кровавый нимб.

Нижний оператор жадно снимает эту кровь, лижет её камерой, как голодный вервольф. Пиксели цензуры закрыли графический контент, лицо жертвы под мешком, но серый пуловер, недорогие кроссовки, джинсы – весь этот общепринятый набор одежды в гардеробе практически каждого, каждого человека делает эту фигуру словно бы символом всех. Под мешком может оказаться совершенно любое лицо: знакомого, коллеги, одноклассника, брата, друга, бывшего любовника…

Виски передёргивает: господи, а где сейчас Матьё?! Где мой старший сын? Господи, пусть он всё ещё будет в своей долбанной Аргентине!

И жуткий кипящий укол ужаса, в горло, как если бы инфаркт ошибся на двадцать сантиметров в высоту, пронзает и режет ему гортань, перехватывает дыхание, иррадиирует лучами боли в глотку, и Виски молча рыдает.

Последнее, что он видит на мониторе, прежде чем спрятать лицо в ладонях: вывернутая в изломе рука трупа, на запястье – детский, неуместный, страшный от этого браслетик из макраме с нитками цветов радуги и серебряная цепочка, на которой медальон – кусочек серебра в форме пазла с гравировкой «His only» и какая-то дата.

Когда из душа возвращается Беке, он уже в норме. Но, взглянув на него, она всё-таки отодвигает принесённые чашки с кофе и крепко обнимает его.

Он поднялся в студию. Посмотрел на листы, находившиеся в работе: окна и двери Парижа, его вечная тема, летящая рука, мысли витают где угодно, рисуется это дело просто само. Кованые ограждения, оконные переплёты, цветы и деревца на подоконниках с внешней стороны, крошечные балконы с микростоликами и стульчиками, бутылка вина, два бокала… Безмятежная личная жизнь города. Сидели двое, выпивали, разговаривали, сейчас спустились перекусить в привычном кафе на углу. Сигарета догорает в стеклянной пепельнице, глухо доигрывает пластинка внутри. Да ладно, пошли, само выключится. Длинная олива-переросток в горшке, как полуголое павлинье перо, тянется к крыше. Седьмой этаж. Отсюда, наверное, тоже можно скинуть какого-нибудь педераста. Одного из этих двух. Или обоих.

Безмятежности в мозгах не наблюдалось вовсе. Работу надо сдавать завтра, но он не мог её сделать.

Чертыхнувшись, он вышел пройтись.

Казалось, и город тоже не мог работать, не мог отдыхать, не мог ничего – лишь потрясенно обсуждать ужасную новость. И если убийцы хотели, чтобы о них говорили и говорили с ужасом, им это удалось. Встречавшиеся на улицах заплаканные люди, услышав слова или междометия поддержки, сначала испуганно шарахались, затем, поняв, кивали, криво улыбались, но преимущественно уходили пережить происшествие вглубь сообщества.

Хотя кто-то уже раздавал маленькие листовки с призывом присоединиться к митингу протеста против гомофобии и бла-бла-бла…

Повсюду выли сирены, в этот вечер они звучали зловещей увертюрой к страшной симфонии.

Виски допил стакан, затушил сигарету и вернулся работать.

Труднее всего ему было изображать, что это рисует не он, а другой человек. Претендент был один-единственный, довольно зловредный (например, изощрённые рисунки Виски он громогласно и повсеместно презирал), сам же всю жизнь рисовал свои карикатуры неряшливо и схематично, приблизительно как рисуют в общественных туалетах, чем очень гордился.

Виски едва не плакал, когда его за десятилетия набитая на искусный изящный рисунок рука просто отказывалась рисовать грубыми штрихами и линиями, которые внезапно стал требовать от неё хозяин. Иногда он неосторожно задумывался – и всё! – надо было начинать рисунок по новой: пальцы уже вели задуманный сюжет сами по себе в классическом стиле художника Бернара Висковски.

Начинать сначала приходилось часто.

Он делал комикс, а не один рисунок, и это мучение растягивалось. Сопротивление руки было столь велико, что иногда он думал, может, проще рисовать левой? Никогда не рисовал левой, а вдруг ей будет всё равно, в каком стиле зарисовать?

Когда ближе к полуночи вернулась Беке – утка с тыквой совершенно вылетела у неё из головы, – она обнаружила его совершенно выдохшимся. Говорить он ей ничего не стал, а помыл её сам под прохладным душем и уложил в постель. И когда она, подставляя грудь, протянула к нему руки, ласково развернул её спиной к себе и сказал:

– Спи.

Беке поёрзала, поглубже устраивая бёдра на его согнутые колени и прижимаясь спиной к его груди, запахнулась его руками, и ещё долго её чёрный глаз бессонно мерцал в темноте: что-то ты задумал, мой дорогой?

Но она не спросила.

Через неделю после казни юноши должен был состояться митинг протеста. Убитое случившимся сообщество уныло прикидывало, что явка будет не ахти: Париж – город, где четыре миллиона человек не так давно в воскресный день не поленились выйти протестовать против легализации гей-браков. Ничего хорошего они не ждали.

Но внезапно кто-то залил в Интернет совсем коротенький мультик, на который какие-то сочувствующие умельцы тут же прицепили счётчик. И таким образом совсем было павшие духом организаторы узнали, что, распространяемый как вирусное видео, ролик только за первые сутки посмотрело более миллиона человек: он был повсюду, во всех соцсетях, на всех платформах, на всех форумах, практически все СМИ показывали его или давали на него ссылку. Когда на него стали ссылаться «селебрити» с большим количеством подписчиков, счётчик обновлялся с тысячами просмотров в минуту.

В небрежной манере чёрно-белого графического изображения было что-то безумно знакомое, что-то вертелось на языке, в сознании, но никак не улавливалось! На статичной картинке была схематично изображена Эйфелева башня, если смотреть на неё с Трокадеро, ничего необычного.

Как вдруг, нарушая все законы перспективы и масшатбирования, справа, появлялась с ног до головы закутанная в чёрные паруса ткани огромная фигура. Только жгучие оленьи глаза в порхающих ресницах сияют сквозь узкую прорезь – все остальное черно как сама тьма.

Выглянув из-за обреза кадра, она делает шаг в картинку, шаг в сторону Башни, шаг в туфле на огромном, гротескном, как у go-go girls, каблуке! Странная, вроде бы вполне французская музыка, но в исполнении восточных музыкальных инструментов, шагает вместе с этой туфлей в мультфильм.

И вот эта огромная экзотическая танцовщица в километрах чёрной ткани оказывается рядом с Башней – как рядом с шестом стриптизерши, одного роста с ней!

По всем законам классического стрип-шоу она начинает медленно, очень медленно разматывать свои наряды, не забывая пританцовывать танец живота. Абсурдное, фантастическое зрелище: вот она, оголяя то одно плечо, то другое, уже близка к освобождению от чёрных парусов!

Томительные движения гибкого тела… Танцовщица отворачивается от зрителей, ходят ходуном аппетитные, двумя небрежными кругами обозначенные ягодицы, чёрный блестящий глаз смотрит исподлобья из-за плеча… Задушевное звучание ситара сменяют тревожные раскаты таблы, ритмичный рисунок мотива усиливается!.. Дробь убыстряется, телодвижения гигантской прелестницы ускоряются тоже… Вуаля! – резким движением она срывает последние покровы чёрной ткани и аккуратно вешает свою одежду на кончик пика Башни – отличная вешалка!

С характерными покачиваниями бёдрами она медленно поворачивается к зрителям лицом (по-прежнему закрытым капюшоном с прорезью для глаз): всё её тело, как кружевом, покрыто оружием.

Резинки чёрных чулок удерживают пистолеты, подвязки на икрах – ножи с длинными лезвиями, бедра красавицы в несколько рядов обмотаны лентами с патронами, грудь закрыта подобием пояса шахида.

Очень, очень медленно она начинает снимать с себя оружие: эротично изгибаясь, отвязывает со стройных ляжек пистолеты – и вешает их на Башню, сняв, согнувшись, с икр зловещие ножи, швыряет их туда же, браслеты на предплечьях удерживали по гранате…

Своё окончательное разоблачение вооружённая стриптизёрша сопровождает очень чувственными, откровенными движениями. Глаза в прорези маски таинственно мерцают. Музыка вновь набирает обороты, дробь – скорость, дыхание зрителей сбивается, на девушке остались лишь два предмета, не считая маски-никаба на голове: пояс на бёдрах и пояс на груди.

Она поднимает руки и начинает медленно расстегивать крючки посреди груди, удерживающие её взрывоопасное бюстье. Один… второй… третий… Набитый патронами лифчик падает к её каблукам, и мы видим ровную, гладкую, совершенно мужскую грудь!

Мгновение – и одним движением она сдирает с себя пояс на бедрах, быстро поворачиваясь к зрителям накачанной задницей! – но не так быстро, чтобы публика не заметила её великолепный эрегированный член.

Чёрное ночное небо, наколотое на Эйфелеву башню, взрывается фейерверками: они распускаются как розы, как перья павлинов, как алые поцелуи влажных губ, – вся прежняя небрежность куда-то делась, рисунок совершенно изменился, сейчас это изощрённое роскошное изображение привычного всему миру Парижа, чувственного, сложного, мастерского, притягательного… Неотразимого.

Силуэт юноши, исполнившего свою роль и в темноте снявшего мешок с головы, прекрасен, как Парис. Как прекрасен и силуэт Башни, на которую, равный ей по росту, он доверчиво опёрся, расслабленно прислонившись всем телом. Почти бердслеевская по мастерству исполнения, эта парочка любуется фейерверком в затихающей французской музычке. Свет огней складывается в ночном небе в надпись: «УМИРАТЬ – ТОЛЬКО ОТ ЛЮБВИ».

Глава 31

Так уж заведено в Париже: как только начинает человек жить в каком-то районе, так и становится его патриотом. И уже, глядишь, обычно невозмутимый сдержанный парижанин, а вполне готов спорить с жителями соседнего района о преимуществах своего! Частенько не отдавая себе отчёта в том, что и пререкаются-то они просто вот на границе между их аррондисманами, и граница эта чаще всего – не испортившаяся за годы знакомства булочная-кондитерская, старинный сквер или субботний рынок.

Мадам Виго прожила в своем районе без малого сорок лет, он неоднократно менялся у неё на глазах – архитектурно, социально, этнически. Незыблемыми доминантами, помимо мощения узких улочек и неприкосновенных жилых домов, оставались как раз вечные ценности: любимая кондитерская, где хозяйка, которую мадам Виго помнила девочкой, вместе с мужем открывшей маленькое сладкое дело, теперь двигалась, опираясь на прилавок, если выходила поздороваться с давними посетителями, а крутились вокруг уже внучки; да старинный скверик, где толстели стволы деревьев позапрошлого века и менялись наряды и цвет кожи нянек, выгуливающих здесь окрестных детей; да субботний рынок, отличающийся от прежних только тем, что, как в шестидесятые истово выискивали помидоры поровнее, так теперь истово выискивают помидоры покривее, ибо – «био».

Без лишней надобности она давно не отправлялась далеко от дома: всё было в доступной и удобной её возрасту и состоянию близости, а свиданий ей давно никто не назначал. Выбраться ещё куда-то из её девятого района могло подвигнуть мадам Виго лишь что-то, чего у неё под боком действительно не было.

И такой страстью у неё был сетевой магазин, умно сочетавший в себе все надобности среднестатистического горожанина: раз или два в год мадам Виго отправлялась туда за спокойной респектабельной одеждой за разумные средства, ну и попутно, конечно, с любопытством изучала становящиеся всё более космическими приспособления для дома.

И вожделенный писчебумажный отдел.

Всю жизнь, с детства, она обожала канцелярские принадлежности, все эти блокноты, тетради, ручки и карандаши. И каждый раз, забредая в отдел под предлогом купить пачку конвертов для писем, мадам Виго сомнамбулически замирала напротив стендов с блокнотами, от карне и даже ещё меньших крохотных книжечек до крупноформатных альбомов в клетку, сетку или полоску.

Без шуток: это серьёзный вопрос. Бумага: белая? кремоватая? глянцевая? матовая? тоненькая? плотная? Должны ли чернила гелевой ручки скользить по ней или несколько впитываться в неё? Это всё очень важно, когда выбираешь блокнот для записей дел, телефонов, визитов к врачам, гостей, бухгалтерии, трат, лекарств, времени эфира кандидатов в президенты этой бедной страны, дней рождения, когда надо позвонить и поздравить редеющих ровесников, состав прописанного ветеринаром нового корма для Лью Третьего с учётом его облысения, – в общем, для записи целого года своей жизни. Ведь когда тебе семьдесят с лишним лет, этот год совершенно логически и без каких-либо уже трагедий может оказаться последним.

Так. Кремоватая, матовая, тоненькая, чтобы чернила немного впитывались…

– Прошу прощения, мадам…

Огромный старик в светлом летнем плаще пытался увернуться от столкновения с ней и со стеллажами, между которыми едва не застрял, и она посмотрела на него снизу вверх, отступая. Он кривовато благодарно улыбнулся, огибая её, и выровнял шаг. Глаз как у слона: три века сверху, три века снизу… Все лицо и даже лысина в морщинах. Такими бывают старые деревянные доски, на которых давно готовят: живого места нет от следов ножей. Тёмный слоновий глаз мерцает из следов и отметин времени.

Господи.

Тёмный слоновий глаз.

Круглый слоновий глазик, глубоко запрятанный в складки смолоду тяжёлых и обильных век! Всегда на её памяти светившийся застенчивостью и добротой… Но? Вдруг это не он?

Мадам Виго оставила блокнот и шагнула за стариком. Вон он, идёт потихонечку к кассам, переставляя ножищи в чёрных ботинках. Она метнулась обратно, схватила блокнот и быстро почти пробежала весь магазин, чтобы оказаться в очереди прямо за ним.

Да, рост почти его. Если учесть, что они состарились… Ну да, она по-прежнему едва достает ему до груди. Толстые уши. Толстые уши в седых волосах. Невероятно. Боже мой. Я его узнала, а он меня – совсем нет! Может быть, уже и не надо теперь окликать его? Зачем?

И она шёпотом сказала в промокательную ткань белого плаща перед ней:

– Маню?..

Громадина медленно развернулась, и слоновьи глазки глянули на неё. Она смотрела снизу вверх, теперь уже не отступаясь, и только по тому, как расплывалось его лицо, поняла, что её глаза наполняются слезами.

Вдруг, как от сильной боли, он зажмурился, и смущённая улыбка толстых губ словно бы извинялась за него. Он меня не помнит. Надо сказать, что я обозналась.

– Это ты, – сказал Маню. – Милая моя, это ты!

Какая-то мелкая вещичка, упакованная в мягкий пластик, выпала у него из руки, мадам Виго тоже положила на стол у кассы ненужный блокнот, и объятие, которое должно было скрепить их союз более полувека назад, наконец было заключено.

Домохозяйки в очереди, кассирши и охранники – все свидетели происходящего с умилением наблюдали эту картину: большой старик, наклонившийся, чтобы с осторожностью и нежностью стиснуть в объятиях маленькую даму с безупречной светлой укладкой, делающей её выше сантиметров на семь.

По их искажённым лицам стекали невидимые слёзы.

После торжественной паузы дама первой осторожно отстранилась от своего спутника и извинилась перед очередью:

– Мы вас задерживаем, простите.

Старик огляделся и произнёс, снова глядя на неё:

– Но мы не виделись пятьдесят восемь лет.

Свидетели их встречи, среди которых не было ни одного человека старше сорока, переглядываясь, потрясённо зааплодировали. Один из охранников, пружинисто подпрыгивая на месте, как делал всю свою смену от распирающей его энергии, с чувством выдохнул:

– Ф-ф-фак, ну круто, а?

– Пойдём, – сказала мадам Виго, и они, оставив несделанные покупки, вышли на залитый солнцем бульвар де Клиши.

«Сколько раз она представляла себе эту встречу!» – так написали бы о ней люди, которые просто не знают, о чём идёт речь. Совсем не эту встречу воображает человек, лишённый на пике первой взаимной влюблённости предмета своей страсти и обречённый теперь навеки иметь этот шрам и быть носителем отравы несостоявшейся любви.

Влюблённые, разлучённые жестокой судьбой, которая может принять любое обличие – родителей, войны, смертельной болезни, никогда теперь не узнают, чем бы увенчался их роман, достанься им спокойное полноводное его течение без роковых помех. Расстались бы они? Умерли бы в сто лет в один день, держась за морщинистые ручки на каталках в госпитале? Сохранили бы они свою страсть или утратили её? Какими были бы их дети? Никогда уже этого не узнать.

Они сидели друг против друга за маленьким круглым столиком перед кафе, сцепив пальцы: его рука с седыми волосками на фалангах и её ручка с обручальным кольцом и светлым маникюром. Локти, как стрелки в круге стола, указывали в противоположные стороны: получился дорожный знак их несостоявшейся жизни вместе, дороги, что разошлась навсегда.

Мадам Виго смотрела на свою первую любовь и, после изначального минутного укола тщеславия, страха: ах, как же это он увидит, до чего она постарела! – сейчас с волнением наблюдала, как их молодость возвращается под воздействием великого реставратора – любящей памяти.

Тысяча девятьсот пятьдесят седьмой год. Август, жара. В огромном городе праздник, повсюду люди, толпы людей, пары и группы, колонны и танцующие круги.

Открытый автомобиль несётся по широким улицам. Парни торопятся на другой конец города, где скоро на открытой веранде в старинном парке с узкими кирпичными дорожками начнётся концерт аргентинской музыки. Лето, обожжённые на солнце лбы, они только что быстро искупались в реке, и чёлки густых мокрых волос зачёсаны наверх, но их дружески треплет ветер. Широкие брюки, парусами надувающиеся от скорости белые рубахи на худых юных телах. От полноты жизни они кричат, привставая с сидений: «Vive la France!» И снова! И снова!

И на какой-то раз из яблочной аллеи вдоль ограды университета в ответ им доносится девичий голос: «Vive la France!»

Изумлённые, они останавливают автомобиль и не сразу, но находят в солнечных пятнах пронизанной светом аллеи двух смутившихся девушек, совсем не ожидавших, что летящая на полной скорости машина вдруг остановится.

Одна из них, в платье с юбкой-колоколом, совсем не говорит по-французски, и вторая, в платьице, узком, как карандаш, переводит ей. Подруги отходят в сторону, чтобы обсудить приглашение поехать на концерт, и Маню, подбадривающе улыбаясь, поглядывает на Узкое Платьице, удастся ли ей уговорить Юбку-Колокол.

– Да! – кивает она. – Мы едем!

В парке множество народу, нарядная толпа наэлектризована собственной молодостью, жаром и надеждами этого лета, полуголыми телами всех цветов и размеров вокруг, пылкими музыкантами на сцене открытой эстрады: бандеоны, скрипки и гитары сгущают музыку до ощутимого крепкого объятия. Многие начинают танцевать.

Маню склоняется к своей крошечной, ему по грудь, партнёрше и круглыми мерцающими из толстых век глазами заглядывает ей в душу.

И, словно бы его взгляд проник в ярко освещенный коридор зрачка и беспрепятственно прошёл по нему, оглядываясь, он видит: вот её комнатка со школьным письменным столом, на нём женский портрет в простой оправе, нательный крестик на верёвочке и запечатанный толстый конверт; вот – пустая гостиная с зашторенными окнами и мебелью под полотняными белыми чехлами; вот – закрытая дверь в тёмную комнату, там клубится дым или пар; вот – кухня, где приходящая два раза в неделю равнодушная помощница по хозяйству всегда глядит мимо, готовит еду на три дня: варит кастрюлю супа и тушит утятницу жаркого.

Там он и видит свою маленькую подружку, но в её одинокие восемь лет: в квадратных детских ладонях зажата лысая от объятий когда-то бархатная собачка, Милое Сердечко. С тоской, исподлобья она смотрит в широкую спину кашеварящей чужой женщины и, прошептав что-то в висячее коричневое ухо пёсика, уходит к себе, заплетая ноги в грубых серых колготах, и там, не зажигая света, садится перед письменным ученическим столом, долго глядя на свой реликварий.

…И когда в его большую широкую ладонь проскальзывает её узкая рука, он хочет только одного: чтобы она не была больше в своей комнате одна, никогда. Пусть бы она теперь всегда была с ним?

Зажигаются фонари, сумерки отодвигают прошедший день в темноту за пределами танцевальной площадки. И в этом свете они влюбляются друг в друга: так бывает, когда словно какой-то луч указывает на то, что тебе нужно. Или – кто. Они смотрят друг в друга во все глаза, мощный Маню и его маленькая, как та девочка, подружка. Её узкое платье в крапинку – шелковистое и тёплое, и его рука боится сдвинуться с места на её рёбрышках. За вечер танцев ткань в этом месте темнеет от его взволнованного пота.

Десяти дней вместе оказывается совершенно достаточно, чтобы она вплоть до замужества пыталась разыскать его. Никаких сомнений в насильственности его неожиданного исчезновения у неё не было. Она знала: если бы их жизнь зависела только от него, он бы спрятал её в свой левый нагрудный карман, устроил ей там до собственного сердца яркий коридор, поселил бы в нём, как в доме, с их гостиной, с залитыми солнцем окнами, множеством книг и пластинок, собак и кошек, осликов и коз на Рождество, цветов и детей, смеха и конфет. С их спальней, где она бы, как девочка на шаре, покачивалась перед ним на цыпочках, подняв руки. И на её кухне, где она хозяйничала бы для своей семьи и где её всегда могли обнять за ноги их дети – или он сам.

И никогда бы уже не выпустил оттуда.

Во враждебном вмешательстве она не сомневалась, и даже предполагала – в чьём.

Но мадам Виго так и не удалось найти Маню, хотя, приехав в Париж, она разыскивала его почти три года – до встречи с Антуаном.

Что пыталось сказать ей Мироздание сейчас? Тогда, забрав его у неё, их – друг у друга, разлучив, оно утешило её – любовью Антуана, его – женой по имени Паулин, двумя дочерями и тремя внуками.

Но для чего Мироздание устроило их встречу сейчас? Ведь жизнь прошла!

Только ли чтобы похвастаться своим реставрационным мастерством? Да, напротив сидел Маню, с лицом, изрезанным морщинами, как офорт. Но чем дольше она смотрела на него, тем больше проступал через эту резьбу и травление временем юноша, которого она полюбила в восемнадцать лет, и эта любовь – он! – изменила её жизнь.

Проступили милые черты, и сейчас она уже не могла поверить, что сразу не узнала его.

Пару раз помелькав вокруг, официант удалился и более их не беспокоил: кодовая фраза «Мы не виделись пятьдесят восемь лет» срабатывала прекрасно. Но ещё через несколько минут о том, что старики в первом ряду столиков на террасе не виделись пятьдесят восемь лет, знал весь ресторан, и посетитель, пожелавший остаться неизвестным, просил их принять полубутылочку шампанского в честь их встречи и его пятидесятивосьмилетия.

Смущённые и довольные, Маню и мадам Виго, подняв высокие узкие бокалы, кивками поприветствовали всех.

– То есть ты живёшь большим домом, со всей семьёй?

– Да, да! Сейчас они гостят в семье мужа младшей дочери в Рио, поехали знакомить младшего внука с бабушкой и дедушкой, и Паулин с ними. Пользуемся тем, что все дети ещё крошечные и можно побыть там подольше. Там полное безумие! Эти бразильцы такие детолюбивые.

Они засмеялись.

– Сейчас мы их ждём со старшей дочкой, вернутся – и ты со всеми познакомишься. Скучаю по моим рыжулям, они трёхлетние близняшки, мои внучечки.

Мадам Виго кивнула, улыбаясь, и подняла бокал с шампанским повыше, к самым глазам. Сквозь прозрачные пузырьки два соседних пустых плетёных кресла рядом вытянулись, силуэты их истончились и стали похожи на двух прозрачных контурных бабочек, сцепившихся плечами крыльев: а с тобой, Антуан, я не смогу его познакомить. А ведь именно в поисках его я приехала в Париж. И встретила – тебя, мой любимый.

Город наливался сумерками, розовел, сиреневел, покрывался ночью. Как элегантный любовник в чёрном костюме, он протягивал своей ещё обнаженной, розовой, как закатное небо, женщине нити бус – зажигал фонари. Открывал для неё музыкальные шкатулки салонов, клубов и концертных залов, винные подвалы рюмочных и баров, табакерки сигарных и биллиардных. Официанты расставляли на столиках склянки со свечами, что подсвечивали их сосредоточенные лица, выступавшие из темноты. Отблески всех этих источников света, расцвечиваемые и фарами текущих мимо автомобилей, пробегали по стеклянным боковым панелям террасы заведения и создавали шрифтовую рябь, как будто меню на стекле было написано по воде. На лицах посетителей тогда тоже появлялась то одна, то другая буква, то одно, то другое слово. В город, направо и налево раздавая невыполнимые обещания, входила ночь.

И Маню сказал:

– И ещё я должен рассказать тебе о Карусели.

– О карусели?

– Да. О Карусели.

Он умолк, крутя толстыми пальцами склянку со свечкой. Подумал и поднял на неё глаза:

– Только ты должна пообещать: не надо говорить резких слов недоверия. Поскольку ты её увидишь.

– Обещаю.

Невозможно отказать слоновьим глазкам с горящими в них огоньками свечей.

Глава 32

Несколько кварталов пульсировали от звуков раздражённых гудков: односторонняя Лафайет была запружена автомобилями, автобусами, грузовичками. Сирены и человеческие голоса на все лады проклинали создавшие немыслимую пробку две огромные фуры, одна из которых перекрыла выезд с улицы Бельфон, вторая – на Шаброль, заглохли они почти одновременно, и теперь никто никуда ни въехать, ни выехать не мог.

Машин только прибывало, особенно психовали те, кто мчался последний пролёт до Гар дю Нор и теперь катастрофически опаздывал на поезд. Чертыхаясь, из такси вылезали пассажиры, водители вытаскивали из багажников чемоданы, и взбешённые путешественники пешком по тротуарам бежали на вокзал, вплетая в какофонию пробки звуки громыхающих колесиков чемоданов, подпрыгивавших на неровном асфальте и заплатах мощения.

Выходившие из метро люди тоже с досадой морщились – такая громкая и агрессивная сердитая мешанина резких звуков встречала их на поверхности.

Водители фур, молодые парни с идиотскими, по моде последних нескольких лет густыми длинными бородами, как у канадских лесорубов, смущённо посмеиваясь, пожимали плечами и, не огрызаясь, пытались что-то исправить в требухе своих больших кабин. Но район стоял.

Одновременно с этим затором в модный у продвинутой публики ювелирный бутик на Фабур Пуассоньер, специализирующийся на репликах украшений с полотен известных художников, вошла влюблённая пара молодых людей, одетая дорого и с большим вкусом.

Вернее было бы сказать, – как про себя сразу отметил чернокожий охранник, сам в отпадном чёрном костюме стиля «мафия бессмертна», окидывая вошедших пристальным взглядом несостоявшегося пока богача, – что парочка эта была одета согласно последней моде в субкультуре богатых. Субкультуре ничуть не менее гротескной, чем любая другая – чем, например, субкультура его младшего брата-рэпера со всеми их штанами с мотнёй и цепями поверх свитеров. Наделают себе голографии на золотых зубах и ходят, скалятся, людей пугают. Рыгают и пердят – только чтобы показать свои, чёрт, модные зубы!

Да эти такие же.

Ну невозможно же не обратить внимание, как нелепо, что называется, как на корове седло, смотрятся на большинстве финансовых небожителей и их официальных королевишнах корявые и смехотворные, как будто бы сели после стирки, дорогущие дизайнерские костюмы и платья! Нет, они, конечно, умеют считывать ценники своих задаром ненужных какой-нибудь ладной девице с хорошей жопой и сиськами из блога black-beauties, нелепых токсидо с атласными лацканами – брат, и это в две тыщщи пятнадцатом году от Рождества Христова! Они получают кайф именно от ценников, читают их, перелистывают, слюнявят пальцы, будто читают и трактуют ценниковую Библию.

А вовсе не от зажигательного облика своих пересушенных одинаковых прелестниц, с губами и носами из-под одного резца и блондой от одного колориста, с их воблоногами, воблолицами и воблогрудями. Он тут их всех перевидал. Немерено причём.

Вот и в этих, вроде бы и симпотных, как девочки, и прикинутых, но тоже чем-то неуловимо нелепых пареньках, было что-то не то… Непонятно, что не то, вроде всё при них: брючки и пиджаки из натуральных тканей, надеты на правильные рубашки, мягкие кожаные полукеды на загорелых ногах… Яркая белая прядь в чёрных кудрях одного – очень прикольно, кета, и у второго, со светлыми глазами, тонкая трикотажная шапочка, натянутая высоко надо лбом, на затылке удерживала внутри то ли длинные волосы, то ли клубок дредов.

Одна сумка у них тянула тыщи на четыре-пять евро. Но выглядели они всё равно как те задроты, что выходят на показах коллекций мужской одежды в платьях и юбках.

Кароч, парни пришли выбирать кольца. Приставленный к ним продавец пригласил пару присесть за квадратный столик в центре зала и вернулся с бархатным подносом с кольцами.

Взглянув, юноши в двух словах объяснили, что хотят найти кольца с камнями, которые бы рифмовались между собой, и продавец, с пониманием кивнув, ушёл, чтобы вернуться с подносом колец с драгоценными камнями.

Они меряли их, любовались, сравнивали, вскрикивали от удовольствия, сближали руки – у одного с обкусанными до крови ногтями, – сфотографировали и отправили фото, спросить мнения своего стилиста, держались за ручки, вошли во вкус и попросили показать также запонки и серьги, и когда продавец вернулся с подносами драгоценностей, достали серебристые пистолеты и дружелюбно попросили сгрести украшения в их сумку, добротную кожаную, ручной работы торбу от модного итальянского дома. Такую, с необработанным краем.

Спиной к спине, дискретно и энергично перелетая дулами пистолетов то на одного, то на другого служащего магазина, грабители сумели донести до каждого свою мысль и не дать никому поднять шум.

Охранник был на прицеле у светлоглазого, кудрявый с белой прядью помогал продавцу быстро свалить приготовленные украшения в удобную пасть сумки. И чуть более трёхсот тысяч евро в виде ювелирных реплик с полотен знаменитых художников отчалили. Никто не пострадал, никакой стрельбы не случилось.

Первым вышел светлоглазый с сумкой, его прикрывал напарник, не дававший никому в салоне пошевелиться. На улице они быстро взлетели на велосипеды, прислонённые тут же к фонарю, и растворились в толпе людей и машин на улице, грациозно лавируя в самых узких местах, и, не слишком торопясь, разъехались в разные стороны.

Светлоглазый исчез, как канул, сразу, приметы второго – белая прядь – были сообщены вызванным по телефону полицейским, но они не смогли даже подъехать к магазину – пробка только-только начинала рассасываться. Принявшие вызов жандармы вроде бы взяли след велосипедиста с белой прядью в шевелюре и почти уже настигли подходящего по описанию человека, но он исчез в салоне-парикмахерской, и, ворвавшись туда, флики никого не обнаружили, кроме дам, философично отдавшихся в руки мастериц: кто сидел под кистями с краской, кому-то делали стрижки, а кто-то, откинув затылок далеко назад, блаженствовал под опытными пальчиками делающих массаж и кондиционирование хорошеньких парикмахерш. Задняя дверь заведения была открыта, и полицейские смирились, что упустили налётчика.

Один серебристый игрушечный пистолет без отпечатков и кудрявый чёрный парик с белой чёлкой позднее вечером в прозрачном пакете урны нашли подростки, и то, и другое пригодилось им на вечеринке, куда они направлялись, улики поэтому исчезли без следа. Ещё через некоторое время в магазинчике Красного Креста нашлась дорогущая сумка: её принесла дама-собачница, нашла неподалёку. Грубо сделанная торба не показалась здесь никому ни красивой, ни дорогой, и её повесили рядом с остальными по божеской цене в десять евро.

– Они были больше похожи на лесб, которые косят под педиков, понимаете? – осенило охранника, дававшего показания обалдевшему от его сентенций полицейскому.

– Я думала, рожу: как они водят эти тягачи, я не понимаю!

– Да, я тоже! Даже изображать ничего не пришлось: зависла так зависла!

– Ужас!

– Да! Я боялась, что, когда надо будет уезжать, не смогу сдвинуть машину с места.

– Номера верхние снять не забыла?

– Нет.

Это была их последняя перед каникулами операция, и сейчас Уна, Рошель, Од и Фло, рассевшись на полу вокруг низкого столика в общей комнате их вместе арендуемой квартиры с двумя спальнями, попивая кто вино, кто пиво и покусывая не требующую приготовления еду, проводили полную инвентаризацию своих накоплений, чтобы разделить по верной схеме: четверть – в общак, остальное поровну.

Почёсывая следы от утягивающих грудь резиновых бюстье, сейчас четвёрка расслаблялась, быстро считая наличные.

– Ты уже знаешь, куда едешь?

– Да, я домой, мама приболела и давно просит повидаться. А ты?

– А мы с Кристофом хотим съездить на море, нашли маленькую квартиру прямо у хозяина и прямо на пляже практически. Недорого совсем.

– Здорово! А ты, Фло?

– А я съезжу в Лион, к брату. Буду бухать с ним и с его компанией, а днём только отсыпаться.

– Да ты у нас не пьёшь практически!

– А ты, Ро?

– А я останусь в Париже. Просто ничего не буду делать, только отдыхать. Как турист.

– Ага! Туристы как раз и работают: по тридцать километров в день только по одному Лувру, и спать им жалко, представляете? Времени жалко на сон. Так что ты уж поосторожнее.

– Ладно, буду осторожна, в Лувр не пойду.

Это был закон: весь год и живущие, и работающие вместе, на двухнедельный отдых летом и десятидневный зимой девицы разъезжались по отдельности. Не особенно засвечивая свою личную жизнь, они и планы на отпускное время озвучивали больше «на отвали», просто зная, что никому их планы особенно не интересны. Так – считая денежки, разговор поддержать.

В этом году они заработали неплохо: почти по 100К на нос и столько же в общий котёл – на чёрный день и на разработку новых историй.

Кто и как далее распоряжался заработанным, никогда не обсуждалось. Им нравилось придумывать и скурпулёзно точно воплощать план, нравилось, что они – весёлые бескровные мошенницы, отжимающие не последние денежки у нищих, а жирные излишки у богатых, которым не грех и поделиться.

Од вообще была готова поклясться, что парень в ювелирном, сгружающий им в сумку украшения с чёрных бархатных подносов, почти с восторгом и одобрением поглядывал на неё. И при том принимали их за мужчин, а пистолеты – за настоящие!

Правильно Рошель однажды сказала: при желании они могли бы сбить новую банду «Бешеных слоних» – и сорок участниц, и больше.

– Всему своё время, – отозвалась Фло, а Уна и Од переглянулись и рассмеялись.

Внизу кротко мяукнул гудок, и Од выглянула в окно.

– Твой?

– Ага, Кристоф. Поедем перекусим, нашёл какое-то суперместо для вегетарианцев.

– Вегетарианцы – это всегда подозрительно.

– Не начинай.

Когда она, не переодеваясь из серых трикотажных штанов и короткой розовой майки, выскочила, подруги выглянули в окно, помахав сидящему в открытой машине режиссёру и переговариваясь со змеиными улыбками как бы не говорящих ртов:

– Странно не это. А то, что они уже так долго залипли друг на друге.

– Да: когда уже не надо красиво одеваться, а наоборот, когда треники на голое тело и ненакрашенная.

– И не это странно.

– А что?

– А то, что Адаб всегда берёт им на всех четверых четыре супербургера.

– Да ладно?!

– То есть Кристоф не вегетарианец?

– Получается, что нет.

– А тогда зачем?

– А она зачем?

– Странно.

– Ну я и говорю.

– Хм-м-м.

Глава 33

Я уехала в Москву и поступила в институт иностранных языков, на французское отделение кафедры художественного перевода. От мамы нам осталась одна книжка всего, и она была на французском языке, я её покажу тебе дома, в Париже. «Легенда о Сан-Микеле» Акселя Мунте… В школе нас учили немецкому, но достаточный для поступления уровень я осилила сама.

Меня переполняла радость, хотя я была страшно одинока, жила впроголодь с такими же девушками в общежитии. Но одно то, что больше я не должна видеть отца, как будто лишало его власти надо мной. Я поступила в пятьдесят пятом, а в пятьдесят шестом отменили плату за обучение! Это было счастье.

Так много всего происходило, но Москва оставалась довольно провинциальной, жители в майках – по-деревенски. Однажды я пришла позаниматься в Нескучный сад, улеглась на травку и занялась страстно любимым французским. А опомнилась только потому, что не могла больше рассмотреть ни буквы: уже совсем стемнело.

Я схватила свои словари и тетрадку и побежала к выходу из парка, к метро. На Крымском мосту ко мне шагнула девушка в платьице в горошек и в белых носочках под босоножками. С толстенькими такими щеками и страшно серьёзным лицом, что вместе создавало какой-то комический немного эффект.

Ещё у неё были такие наплоенные светлые кудельки, взбитые надо лбом. Она шагнула ко мне от парапета, где стояла посреди моста, и сказала очень решительно:

– Девушка, вы можете со мной поговорить? – И я вдруг совершенно точно поняла, чего она там стояла.

– Конечно, – ответила я, и так в моей жизни появился Лизончик.

Лиза жила в большой коммунальной квартире тут же, напротив закрытого советской властью храма Николы в Хамовниках. Сирота, она осталась одна в двух комнатах, выходящих диагностически чистыми окнами, которые она ежедневно намывала, на проспект и начало моста в сторону Остоженки.

Соседи были разные, война прибила и оглушила всех: тихо или буйно спивались прежние соседи, овдовевшая и потерявшая двоих сыновей тетя Соня помнила Лизку младенцем и часто подкармливала её, в полночь драматически появляясь в проёме двери с кастрюлей пюре и двумя котлетками, едва стоя на ногах. В кармане длиннополого бархатного халата, как из оперетты, чекушка водки. Пока Лизка ела, тетя Соня сидела напротив, молча пила и плакала. Появлялись и новые люди. Но всё это я узнала потом, когда мы стали жить вместе.

Той же ночью мы пришли к Лизе, она открыла ключом на резинке, по-детски висевшем у неё на шее, высоченную тёмную дверь, похожую на икону в окладе из множества звонков разным соседям. Показала на чёрный телефон, висевший на стене тут же, в коридоре, напротив общего туалета – очень удобно подслушивать чужие телефонные разговоры. Сказала, мол, если надо позвонить, предупредить, что не придёшь ночевать, – позвони и предупреди. Но мне было не надо. Мы тихонечко прошли к ней, сели за обеденный стол у окна и проговорили до рассвета.

Я впервые разговаривала с другим человеком, что называется, «по душам», и это было невероятно. Ужасно скрытная, я всё прятала и варила в себе, не имея возможности после смерти брата вообще ни с кем – даже не представляя себе такого, даже не мечтая! – поговорить о том, что мучило меня, что сделало меня мной.

И вот напротив сидела Лизончик, с кругленькими голубыми глазками, с состраданием, как зеркало, отражающими любое твоё собственное чувство: ты заплачешь – и она заплачет, ты улыбнёшься – и её простенькое милое лицо озарится такой радостью!

Боже мой, какое это счастье встретить по-настоящему доброго человека! Это несравнимо ни с чем: я прожила такую длинную, такую плотную жизнь и теперь точно могу сказать, потому что знаю это доподлинно: самое потрясающее, удивительное и редкое – не гениальность, и не красота, и не талант. Самое поразительное – человеческая доброта.

Лицо тёти Ани улыбалось, как будто она въяве видела сейчас перед собой любимую подругу.

– Лизончик совсем недавно осиротела окончательно: после долгой болезни, во время которой она самоотверженно ухаживала за ним, умер её папа. Маму они похоронили ещё раньше. Страдания, которые ей пришлось увидеть, при её страшной отзывчивости, поразили её в самое сердце.

Не так сама смерть – после войны смерть казалась несправедливой, но не была необычной, – а эти муки, которые она пережила вместе с любимым отцом, как будто бы вошли ей в мозг и теперь не хотели оттуда выходить, еженощно и ежедневно, во сне и наяву наполняя её жизнь страшными видениями. Например, она могла ехать в метро или идти по улицам и видеть не москвичей и не «гостей столицы», а толпы мертвецов и скелетов…

При этом сама Лизончик, с её крошечным ростом, малюсенькими ручками, белыми кудряшками, несерьёзным лицом, которому она безуспешно пыталась придать как раз очень серьёзное выражение, сама Лизончик в свои неполные двадцать лет была просто кукольным созданием… Я говорю о ней, и лицо у меня расплывается в улыбке от счастья её помнить – той розовощёкой, юной, сияющей, как свечечка из мрака, куда её поместила судьба.

Она рассказывала мне о своих переживаниях, заливаясь слезами, – о том, как трудно приходилось им с папочкой последние месяцы его болезни, как потом, когда он совсем потерял себя, став кем-то неузнаваемым, безумным, страшным, бушевал или затихал зловеще, и ей приходилось бороться с этим неизвестным существом, зная, что внутри – её любимый, добрый, самый лучший на свете отец, детский доктор, которого обожали пациенты, и надо как-то найти силы, изловчиться и не дать ему навредить самому себе.

А я слушала её и рыдала про себя от зависти, что можно так любить своего отца. Так любить, что, похоронив его, видеть на улицах вместо живых толп – мертвецов и побежать бросаться с Крымского моста. И я тоже заплакала.

В самый разгар наших сдавленных тихих рыданий со сцепленными на столе руками дверь в Лизину комнату распахнулась, и на пороге драматически высветилась на фоне тусклой лампочки в коридоре пьяная тётя Соня в халате в пол и с кастрюлей. Увидев, что мы плачем, она тоже приготовилась было рыдать, но внезапно что-то переключилось у неё в голове, не знаю, может быть, от того, что нас было двое, а не одна Лизончик, как обычно, но тётя Соня быстро ретировалась на кухню, вернулась с ещё одной тарелкой и накормила нас, как оказалось, ужасно голодных, своим неизменным пюре с хлебными котлетками и солёным огурцом. Очень вкусно было! Так у меня появилась семья.

Потом тетя Соня допила свой «мерзавчик», а мы с новыми силами принялись секретничать, и теперь свою историю рассказала Лизе я.

Тётя Аня улыбалась, глядя на море и закатное небо над ним, как будто это был экран, где показывали её воспоминания.

Иногда его пересекали улетавшие из Ниццы пассажирские самолёты.

Подошедшему спросить, не надо ли ещё чего, официанту она ответила, что любит, когда тает лёд после белого вина, юноша с понимающей улыбкой удалился.

Марин курила, записывая на невидимый носитель памяти рассказ тёти Ани. Куда всё это исчезает? Как сделать, чтобы не? Зачем вся эта энергия бесследно уходит в песочные часы вечности? И как понять, как устроено всё это?

– Тебе интересно?

– Да! А что сейчас с Лизончиком? Она жива?

– Жива, да, – улыбнулась тетя Аня. – В своё время Лизончик встретила такого же, как она сама, мужчину, доброго, толстого грузина Дато. Сбилась со счёта, сколько у них внуков и уже правнуков. Выйдя на пенсию, они уехали жить в Тбилиси.

– Ну хоть одна история со счастливым концом! – обрадовалась Марин.

– Не факт. Пока история ещё длится, никто никогда не знает, каков будет финал. Я Лизончику желаю только славной быстрой смерти, когда она сама устанет хлопотать.

Я стала жить во второй, крохотной комнатке, перевезла из общежития свои учебники да два платья. Теперь в институт мне надо было просто перейти через Садовое! Это было чудом.

Лиза работала медицинской сестрой в госпитале по соседству, я получала стипендию, и у нас вполне выходило скромно жить. Благодаря этой дружбе её перестали со временем мучить мертвецы на улицах и эскалаторах, а я перестала быть таким закрытым, подозрительным ко всем и каждому человеком, который ждёт ежеминутно чего-нибудь самого плохого.

Мы бегали купаться на Москву-реку, и ездили в Серебряный бор, и гулять на Воробьёвы горы. Москва становилась для меня домом, после строгого Ленинграда совершенно внезапная, неосмысленная, вся «от ветра головы своея». Вернее, от семи ветров.

Потом я влюбилась. Потом страдала из-за расставания с возлюбленным. А потом уже и окончание института… Не представляю, как бы я жила без Лизончика. Мне её Бог послал.

Надо было возвращаться. От одной мысли об этом меня бил нервный озноб, но поделать я ничего не могла: в то время выпускники вузов получали распределение – так это называлось, и меня распределили по месту прописки, в книжное издательство.

У отца с Танечкой уже имелся трёхлетний сын Стасик, мой сводный брат. Жить мне предстояло с ними…

Это после нашей-то с Лизончиком жизни душа в душу! Ужас. Но делать нечего и, устроив с тетей Соней последний ужин, – даже мы с Лизой выпили с ней водки! – я уехала.

У скольких поколений москвичей Ленинградский вокзал и ночной поезд Москва-Ленинград, что в полночь отправляется в путь, связан с самыми романтическими воспоминаниями! Меня же этот поезд возвращал, как беглянку, как заключённую в тюрьму. Я ехала к самым страшным воспоминаниям, к смертям матери и брата – и к своему отцу.

Поезд тронулся, Лизончик побежала рядом с окошком, мы успели прикоснуться ладонями через потекшее на север стекло, и всё кончилось: начался мой полёт в темноту.

– Как же так, – озадаченно произнесла Марин. – А про любовь? Почему вы не уехали с любимым? В какой-нибудь свой собственный Тбилиси? Что не получилось?

– О, про любовь в следующий раз. Знаешь ли, моя первая любовь до сих пор не оставила меня: жизнь нас разлучила «на самом интересном месте», очень странно, необъяснимо. Поэтому о любви как-нибудь потом, если останется время и найдутся силы. Я и эту-то историю сама не знаю, зачем рассказываю. Наверное, самой себе: всю жизнь живёшь в каком-то бульоне чувств, обрывков мыслей, мечешься, варишься – сюжета и не увидать! Вот: нашла ушки помоложе и давай сюжет выводить!

Они засмеялись. Марин встала и поцеловала тётю Аню в макушку:

– Ну что, пора нам?

– Да, милая, пойдём.

Она встала, опираясь на протянутую руку, положила на плетёное кресло маленький плед для посетителей, и они медленно направились к дому, неспешно минуя многослойные виды набережной, и сами с разных сторон видимые по-разному: в ближайшем квадрате яркого света витрин – подробные и контрастные, как театральные символические фигурки молодости и старости, в темноте между фонарями они шли, как движущиеся экраны, полосатые от теней листьев низеньких пальм; в синих отблесках цветового фонтана – синие, в красных – красные, и невероятно во всех этих обстоятельствах места маленькие и умаляющиеся ещё больше с каждым шагом – увидь они себя глазами моря.

– Отец изменился. Ей-богу, эта Танечка совершила чудо: он улыбался, я даже слышала его смех, он голубил Стасика. Молодая жена, старше меня на два года, смотрела на него с обожанием, ладная, очень женственная, она безумно дорожила своим счастьем и старалась только преумножать его. Даже со мной отец стал мягче, хотя поймать его взгляд, даже захоти я этого, мне не удалось бы никогда: мы с ним в этой жизни, богатой, счастливой, полной семейной любви, были как два бывших преступника из одной тюрьмы: оба знали, по какой статье сидел другой, и старались не соприкасаться.

Но Танечка не оставила нам выбора.

В честь моего окончания института и воссоединения с семьёй меня брали с собой в круиз вокруг Европы.

Видишь ли, это сейчас никого не удивишь таким приглашением, даже самим таким словосочетанием. Но в 1960 году в СССР это было чем-то сопоставимым с полётом в космос, да и до него ещё было больше года!

Когда Танечка, пунцовая от удовольствия, как она всё прекрасно придумала, выложила мне тайну – про круиз и что я еду с ними, – у меня подкосились ноги. Одно только огромное, огнём горящее «нет» панически, как сирена, верещало у меня в голове, пульсировало и вызывало рвотные спазмы: тридцать один день в одной каюте с отцом и этой дурочкой, с их Стасиком!

Даже представлять это было отвратительно: в сутках двадцать четыре часа. С корабля никуда не деться. Из каюты никуда не спрятаться. Нет, это невозможно! Танечка встревоженно смотрела на меня, не понимая моего оцепенения там, где она ждала счастливого визга, наших объятий и восторженных прыжков вместе.

Я опомнилась, изобразила широкую улыбку, стала неестественно жарко благодарить, она с облегчением вновь расцвела от радости. Я отговорилась тем, что опаздываю на встречу, и выбежала на улицу, чуть ли не в полной прострации бросилась безадресно носиться по городу, как всегда, когда волнуюсь, шагая быстро, широко и очень много. Я не помню, где была – шла, куда несли ноги, куда глаза глядят, обходила людей, памятники, статуи в саду, колонну ангела, постаменты сфинксов, сидела на парапетах, на ступеньках к Неве, сбегала по эскалатору в метро, вскакивала в троллейбус, снова петляла по какому-то старому району города с заброшенным трамвайным депо – я была в полной мыслительной панике.

Она сказала, что поездка в сентябре. Сейчас стояло лето, до отправления у меня было три месяца. Но я понимала, что в первую очередь мне надо успокоиться и только после этого всё хорошенько обдумать.

Вечером, поменяв одежду, промокшую под дождём, которого я и не заметила, за ужином я отыграла для Танечки роль и, поймав полувзгляд отца, по касательной, – он прекрасно знал мои повадки, мы прожили вдвоём, наедине друг с другом, почти десять лет! – я на несколько месяцев погрузилась в раздумья, что же мне делать, если избежать этой поездки нельзя.

Глава 34

В доме будет пахнуть точно так же, будет та же самая кровать, улицы останутся совершенно прежними, но её здесь больше нет.

Зитц не знала, что означает «не находить себе места», но происходило с ней именно это. Она отлёживала бока у себя в комнате, вставая только в туалет, весь день ничего не ела, чтобы ночью заказать пиццу на дом. Пробовала читать, но на третьей-пятой строке раздражённо отшвыривала журнал или книжку: сколько авторского самолюбования – при такой-то тупости! Пробовала слушать музыку, но все эти заходы и подводки были такими тупыми, такими долгими, такими самовлюблёнными! – что она с гневом долбила «стоп» и отпихивала от себя комп. Она пробовала смотреть сериалы, но видела только актёрские ужимки да сценарные швы. Пиццу, едва куснув, она тоже отшвыривала.

В сущности, она отшвыривала жизнь без Пюс.

Слова потеряли смысл, еда – вкус, а алкоголь – градус.

Хотелось воткнуть в блоху за ухом ножницы и бритвой соскрести с себя все татуировки.

Прежде чем залечь коленками к стене, несколько дней она часами ходила по пустому городу, всегда такому их любимому, нарядному, что даже когда, засранный, он блевал с перепоя, ему было достаточно просто умыться с утра дождём или поливалками, и он снова был красавчиком, таким живым, таким своим.

Она нарезала километры по тысячам мест, где они оказывались с Пюс, по забитым туристами центральным бульварам и по нелюдимым заброшенным углам. Наверное, она была похожа на сумасшедшую паучиху: если бы можно было проследить её беготню этих первых дней по Парижу без Пюс, то оказалось бы, что она сплела своими маршрутами безумную паутину. Некрасивую, непродуманную, не такую, как у простого организованного животного – паука: геометрически и ритмически выверенное произведение искусства. Нет, она была человеческий паук, метавшийся внутри своей паутины горя в поисках выхода.

Однажды встретив рассвет с поджатыми к подбородку ногами, заледенев на одной из гранитных скамей на набережной, она обхватила лицо ладонями, спрятанными в рукава растянутого огромного свитера, и обвела взглядом то, что выступало из темноты перед ней.

Сравнила картинку с тем, что видела внутренним взором, и поняла: все эти дни – отныне и навсегда? – город был словно весь покрыт каким-то налётом, не слюдой, нет, не пылью и не пыльцой, а безымянным тусклым белым налётом, который покрывает плоды ещё висящей на дереве сливы или ягоды нетронутого винограда. Тот, что исчезает только от прикосновения, превращая его в след.

Этот почти невидимый белёсый налёт покрывал теперь всё. Она могла написать своё и её имя на всём, на всём: на любом стекле, витрине или окне такси, на столике, на стволе дерева, на перилах моста, на асфальте или брусчатке, на фонарной ноге, на воде Сены, на небе – всё словно бы неощутимо, но отодвинулось и заградилось от неё этим тончайшим неназываемым безымянным слоем.

Зитц лежала на скамье и плакала. Когда к ней подошёл уборщик в зелёном жилете, она оглядела и его: на нём тоже был оградительный слой?

Да, был.

Пошла третья неделя её самоизоляции в комнате, в гнезде из грязных простыней, одеял, икеевских пледов, более чем сплошь покрытых шерстью её старой собаки, засыпанных крошками, табаком, пеплом, в пятнах от кетчупа и жира, кофе и колы; куски покрупнее – высохшего шампиньона из пиццы или картошки фри, она пока ещё смахивала на пол.

Часами, потея или клацая зубами, Зитц только маниакально листала ленты с картинками: инста, пинтерест и тамблер. Сама случайность, фрагментарность, дискретность и бессвязность всех этих изображений и идиотски-многозначительных изречений была волшебно-абсурдна, как жизнь, когда ещё сегодня ты жил, а уже сегодня ты умер!

И умер тебя твой лучший друг.

Она молча заливалась слезами, в каждой девчачьей паре видя только их с Пюс. Все стихи и все татуировки про разлуку были тоже про них с Пюс. И все красавицы были Пюс, а все чудовища были Зитц.

F WHAT IF I DIED TODAY

TRASH TALK

I WALK ALONE

RU MINE?

I DON'T NEED YOU I HAVE INTERNET

IF I DIED TODAY WHAT WILL YOU FEEL?

Рыдать, иногда даже подвывая, на чьих-то чужих фотографиях было намного, намного сладостнее, чем отшвыривать от себя ненужные книжки, где авторы изображают, что в жизни есть связный сюжет, что-то от тебя самого зависит – «ты только старайся» – всё это абсолютно лживое дерьмо!

И Зитц отвергала книжки, как картонные коробки с мёртвыми словами, что, шелестя, ссыпались буквами из ровных строчек, каких тоже не бывает в жизни, в угол, как сухие насекомые.

Как, например, мёртвые блохи.

Цвет её серо-зелёных волос утратил яркость, и солидно отросли светло-ореховые корни. С убийственной ясностью ей открылось, что влюбиться – это быть одиноким всегда и везде, если рядом нет этого человека. Неважно, скулишь ли ты один в своей комнате или хохочешь, как гиена, в большой пьяной компании.

Иногда в её темноту, освещенную лишь мерцанием монитора, заглядывала маман. И тогда монстр под грудой одеял, только что глотавший слёзы при виде какого-нибудь умильного щеночка, орал осипшим басом: «Закрой дверь!» И без вины виноватая опрятная укладка осторожно затворяла дверь, медленно сужая свет в дверном проёме до полного исчезновения.

Сейчас она могла жить, и дышать, и думать без боли только во сне, когда засыпала. Всё остальное время без Пюс и оказалось одиночеством, которое оказалось болью.

Одиночество оказалось просто болью.

И защитным слоем мира от тебя.

Пару раз заглядывал редко ночующий дома брат. Единые в противостоянии родителям, без внешнего врага они не находили друг в друге ничего интересного и ничего не изображали.

Один раз Оззо засунул голову к ней в комнату и скривился:

– Бля-я-я… Пойди подмойся! И проветри! Вот же мерзость какая! – И с отвращением захлопнул дверь.

Во второй раз он быстро прошёл к окну и, раздвинув занавески, распахнул его, заставив Зитц застонать от ненависти – так сразу стало холодно и слишком ярко.

– Вставай, дело есть, – приказным голосом сказал он, резко сдёргивая с неё ворох одеял. – Фу! Я тут в дерьмо у тебя не вляпаюсь?!

– Отъебись.

– Не отъебусь, вставай.

– Нет.

– Нет да. Ты мне нужна, и времени мало.

Укутавшись в отвоёванное одеяло, она отвернулась к стене.

– Блядь, – сказал он. – Ладно.

Тяжёлое тело со всей дури прямо в куртке рухнуло поперёк её бока: перевалившись через неё, он упёрся локтями в матрас и поднёс ей к глазам экран планшета.

– Зырь сюды. В принципе, я всё собрал, но кое-что ещё надо домусолить. А ты будешь сводить музон, понятно?

Зитц равнодушно смотрела в экран. У перевернутой галочкой, грубо нарисованной Эйфелевой башни танцевала стриптиз какая-то толстая тётка в парусах, из стога чёрной ткани зыркали только круглые глаза. В зловещей тишине она начала раздеваться, расшвыривая по сторонам и вешая на башню, как на вешалку, оказавшееся под платьем оружие.

– Что за бред?

– Хит всех времён и народов. А музыку к нему подберёшь и запишешь ты. Пошли! Прога сама всё сделает.

– Да никуда я не пойду! Что это за хрень? И встань, ты, центнер! Больно же.

– Ну больно – значит, жить будешь, – засмеялся Оззо, поднимаясь с коленок и специально посильнее опираясь на бедро сестры. – Хоть бы похвалила! Первый раз, можно сказать, анимировал в одиночестве.

– Ну ничё так наанимировал, хвалю. – Зитц перевернулась на спину, продолжая смотреть на экран в руке и нашаривая сигареты на постели. – Ну а рисовал кто?

– А ты как думаешь?

– Без понятия. Похоже на того чувака, который таких тёлок рисовал, но его же грохнули.

– Ага. Угадывай дальше.

– Ну откуда мне знать… Авторы Симпсонов?

– Ну почему, блин, авторы Симпсонов? – заржал изумлённый Оззо. – Вот как у тебя голова устроена? Что ты в ней там варишь? Ну почему Симпсоны-то?

– Ну а кто? – едва не заплакала Зитц. – Ну не соображает у меня голова сейчас, это правда… Прости…

Оззо повернул к ней широкое некрасивое лицо.

– Эх, вот ты бедолага моя, сестрёнка.

Рот Зитц угрожающе выгнулся в подкову углами вниз. Не ожидавшая сочувствия от брата, она упрямо таращила налитые слезами глаза в экран, чтобы слёзы скатились вниз незаметно.

– Что за фак? Это парень!

– Ага! – засмеялся брат. – Да, парень, и музыка на нём вступает уже другая. Вставай, всё расскажу. Времени у нас только до утра.

– Так кто автор?

– Папаша.

Они делали звук и доводки всю ночь. Оззо рассказал, как позвонил Виски, как попросил посоветовать кого-то, кто может быстро собрать из отдельных рисунков мультик, как отца с папкой оригиналов (прикинь!) и компом привезла на мотоцикле его нынешняя, как прямо в «Старбаксе», где всегда сидел за бессчётными чашками сладчайшего карамельного кофе Оззо с двумя компами, они обсудили предварительные прикидки, и дама в чёрном сделала первый шаг на платформах в сторону башни перед глазами счастливого автора.

Как у Виски поднялись брови и он с восторгом уставился на сына…

И только здесь, когда Зитц спросила: а про что вообще вся эта история? – Оззо сообразил, что она же ничего не знает, и рассказал ей о казни сирийца.

– В Париже? Казнили?

– Да, сбросили с высотки.

– Живого?!

– Ну пока летел, да. Живого.

– А за что?

– Ну, у них так принято. Нет, ещё могут камнями забить до смерти.

– Живого?!

– Ну что ты заладила! Ну конечно, живого! Смысл казни – из суперживого сделать супермёртвого.

– Как такое может быть?..

– Ну вот не может, но бывает, на каждом шагу. А теперь и у нас вот тоже.

Она надела наушники и сделала вид, что ищет подходящий звук, чтобы можно было отвернуться. Перед глазами проносились километры отсмотренных ею фотографий, где девочки обнимались с девочками, а мальчики с мальчиками. И теперь, когда она знала, что такое одиночество, она тем более не могла понять: кому от чьего-то не-одиночества может быть плохо? Кому мешают поцелуи двоих на тёмных крышах чужих жизней?

Кому есть дело до того, что она любит её?

Когда человек умирает, никому нет дела до этого, а когда человек любит, дело есть?

– А сам ролик, он чтобы что?

– Чтобы, если его увидят, в субботу на митинг пришло больше народу…

– Знаешь что?

– Что?

– Очень приятно чувствовать себя вымытой. Спасибо тебе.

– Обращайся, – хмыкнул он и незаметно ласково посмотрел на неё. – А НУ ПАКЕЖ, ЧЁ ПОЛУЧИЛОСЬ!

Глава 35

Все эти вещи находятся в довольно хаотическом соединении, но они составляют часть меня в той мере, в какой собраны вместе.

Они сидели в тёмной, наполненной странными предметами гостиной мистера Хинча, Зоэ он усадил в глубокое кресло у чёрного квадрата стола, где накрыл угощение едва ли не согласно натюрмортам XVII века – на заломах гобеленовой старинной скатерти, «с благородными металлами, устрицами и фруктами».

Уже выпив бокал и теперь одолевая второй, тяжёлый, тёмно-зелёного стекла, не успокоившись, но расслабившись, теперь она беззастенчиво разглядывала человека, к которому привела её открывшаяся от встречи с ним брешь: полноватый, эксцентричный, он ей даже не нравился, и при этом её тянуло к нему, как никогда ни к кому прежде.

– Книги, составляющие мою библиотеку, или коллекции предметов декоративного искусства, картин или пластинок порознь имеются у сотен других людей. Но в этом сочетании, в каком они собраны мной, их нет, не было и не будет ни у кого другого. Совсем недавно прочёл у одного совершенно неизвестного мне учёного – биолога, как ни странно, – идеальное выражение практически моих собственных мыслей обо всём этом.

Зоэ обвела взглядом наполненные артефактами поставцы и старинные «кабинеты диковинок», в дальнем углу стеклянную витрину с чучелами аиста и цапли, каких-то ещё, не видных отсюда, более мелких зверюшек, отметила на центральном месте стены голову – нет, не рогатого оленя и не носорога, а гигантского зайца в круглых очках, с галстуком-бабочкой над белоснежной манишкой, из сжатых зубов сбоку торчит изогнутая курительная трубка.

– Когда я умру, они отправятся откуда пришли: на блошиные рынки, в антикварные лавки, часть – на аукционы, некоторым предметам место в музее. И после моей смерти останутся и слушатели всяческой музыки, и читатели стихов и романов, и собиратели коллекций, в том числе нелепостей из круга моих интересов, останутся любители смотреть на картины, рисунки, статуи и здания.

Он внезапно придвинул улыбающееся лицо в круг света от низкой лампы над столом, и внимательные глаза уставились прямо в зрачки гостьи.

– Но все они будут не так смотреть, читать, собирать и слушать, как это делал я. Понимаете, о чём я?

– Честно говоря, пока не очень! – с лёгкостью призналась Зоэ. – О чём же?

Мистер Хинч одобрительно хмыкнул.

– Видите ли, абсолютно все, кто создавал эти прекрасные вещи: стихи, здания, музыку, живопись, мои лакримозы…

– Ваши что?

– Я потом покажу. Все эти люди, конечно, мечтали хоть раз в жизни найти себе полный отклик. И они почти никогда его не находили. Даже их ближайшие друзья и наилучшие прижизненные ценители понимали то, что действительно хотел сказать автор, лишь отчасти – если он опережал время. Вот ведь какая штука.

Мистер Хинч, произнося свой монолог, бесстыдно любовался Зоэ, разглядывая и лаская нескромными взглядами её как будто бы всегда здесь и бывшую фигуру. Сузившиеся от того, что она это и видела, и приветствовала, тёмные зелёные глаза довольно вспыхивали ему в ответ, как зелёные угли.

– Но также он не мог не мечтать, чтобы кто-то когда-то понял то, чего не понимают его непосредственные слушатели или зрители: каждое великое произведение искусства нуждается в своём гениальном ценителе. Иначе оно в некоторой мере не осуществлено и может исчезнуть. И в разные времена, в разных местах такие люди появляются. Всякий, кто узнаёт настоящий смысл произведения, не только наслаждается сам. Этим своим наслаждением он воздаёт самую желанную хвалу гению, который сотворил это произведение – продлевает его существование. Понимаете?

Но нет, она вообще не понимала, почему мистер Хинч рассказывает ей такие странные вещи – как они связаны с ней? Однако решила довериться чутью, своей бездне, которая привела её сюда посреди ночи, прямо от семейного стола: никогда она не делала ничего подобного. Надо дотерпеть до сути.

Между тем Доминик поставил пластинку на проигрыватель, и ночь тихо облачилась в проникновенную минорную ткань более не сочиняемой музыки. Зоэ остановившимся взглядом упёрлась в фарфоровую голову за стеклом одного из затейливых «кабинетов» на стене, и кукольные глаза довольно холодно ответили ей.

– Но почему?

– Почему?

– Почему вы решили первым делом рассказать всё это мне?

– Это, честно говоря, очень просто, напрасно я начал так издалека. Я пытался вам объяснить, что, если красота и искусство – это такое излучение, лучи, как кино, то, чтобы увидеть кино, нужен экран для проекции лучей.

– Так.

– Потому что без экрана лучи будут уходить в пустое пространство, понимаете?

– Ну… да. Да, это понимаю.

– Ну вот я – этот экран.

Она засмеялась.

– Ну прекрасно.

– Вы не поняли. До отражающего экрана ваши лучи уходили в пустоту: без меня вам не на что проецироваться. Вы прекрасны и пребудете такой всю свою жизнь.

Она неуверенно подняла на него глаза, потому что усомнилась, верно ли расслышала последние слова. Но он с непроницаемым лицом молча смотрел на неё, и от неловкости она усмехнулась. Что бы там ни было, после подобного глубокомысленного монолога она в любом случае не может сказать ему просто «раздень меня».

– Через несколько часов я уезжаю на выходные к матери в Лондон, это мой давно назначенный «уикенд вежливости». Мы увидимся в понедельник? Я вернусь ночью в воскресенье.

– Да. – Она ответила раньше, чем он спросил, и резко встала, услышав в этом предложении просьбу уйти сейчас. Лицо вспыхнуло, кукла злорадно ухмыльнулась, голова кролика в круглых очках иронично смотрела на её растерянность и неловкость всей этой сцены. – Да. Понедельник.

Она шагнула, как ей казалось, в сторону двери, он тоже, и они столкнулись. На ближайший час разъять это столкновение не предоставлялось возможным.

Живя один и получая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие, мистер Доминик Хинч наловчился сообщаться с людьми смысловыми блоками, как школьник или студент, которые изучают иностранный язык при помощи «топиков» – подобранных диалогов или монологов на определённую заданную тему, где все говорят положенные по многовековым сценариям коммуницирования банальности.

При помощи этих поведенческих шаблонов он без труда – напротив, с блеском – изображал и тему «эксцентричный владелец цветочного магазина и покупатели», «приветливый хозяин», «добрососедские отношения», «художник-кукольник, покупающий антикварные лоскутки на блошиных рынках» и так далее.

И в точности как эти же студиозусы, стоило вызубренному на иностранном языке диалогу вдруг боязливо ступить чуть в сторону, он умолкал, не в силах сориентироваться, чего от него хотят и почему беседа пошла не так, как должна, как идёт всегда. Вот это было тяжело.

Тем более поражался Доминик состоявшемуся с Зоэ разговору, возможно, даже больше, нежели последовавшим за ним объятиям.

Он ведь почти даже рассказал ей об Объятельнице, своём главном детском, самом страшном кошмаре, благодаря которому и появилась теория экрана. Чтобы ночью не пришла Она, маленький Хинч всегда засыпал, повернувшись лицом к стене: без стены ему было некуда поместить свои видения, которые во множестве он мысленно проецировал на стену, как на экран. Без экрана им некуда было сниться.

Он едва смог удержать Зоэ от секса, не желая торопиться и думать о несобранном багаже и вызванном такси вместо волшебного струящегося тела в его руках. Тоненькая, почти прозрачная, всё та же дождевая струя, как днём, но к этому узкому торсу были прикреплены торжественные круглые груди, совершенством вызвавшие у Доминика немоту. С благоговением, едва касаясь, он держал каждую обеими ладонями, обводя ртом круги от внешних краёв всё ближе к центру, как если бы долго целился в классическую мишень с соском на месте десятки.

По её позвоночнику он будет изучать божественные ноты, как будто удары пальцев по клавишам запечатлелись в кости. Как вынести два дня у матери? Как дождаться возвращения и встречи?.. У него в руках была опытная развратница: каждая последующая её ласка была напоминанием предыдущей, каждая предыдущая – обещанием следующей.

Но лицо Зоэ исказила судорога счастья, изумлённой радости, которой она боялась или не могла поверить, будто сам мистер Хинч снился ей в детском сне, а не сжимал взрослую в объятиях, и как будто происходившее с ней заместительное целование происходить с ней никак не могло. Бессловесной собой она понимала: то, что он ей рассказывает, никто прежде не слышал. Она же сама почему-то воспринимала этого человека гротом, колодцем, неким хранилищем её самой. Хотелось влиться в этот грот, в этот колодец на всю глубину, и растечься во всю ширину, и замереть, быть в нём неподвижной водой. Поместить в него свою бездну.

– Ты успеваешь на последний поезд, если поедешь сейчас.

– Да! Да.

– Пойдём, поймаем тебе такси.

Перед тем как выйти на улицу, он быстро показал ей свой садик: открыл дверь, включил наружный свет. За чёрной оградой в парк высились тёмные громады двухсотлетних деревьев, акварельное марево влаги вокруг редких чугунных фонарей высвечивало тут немного дорожки, там – мокрую пустую скамейку.

Вдруг нарядную после дождя блестящую плитку грациозно перебежала крыса дуэтом со своей тенью. Зоэ вздрогнула и опустила взгляд на сад Доминика: растения под стеклянными колпаками, кусты отяжелевшей гортензии, малюсенький газон и два льва у её ног по бокам каменного крыльца. Капля с ветки каштана, из парка через ограду дружески свесившейся в садик, звонко упала и отскочила от стеклянного колпака.

Всё это было чудом. Абсолютным чудом. И через два дня она будет принадлежать ему.

Они выбрались на улицу, прошли несколько шагов до бульвара, и мистер Хинч быстро поймал такси.

– Поцелуй меня.

– Нет, не буду, вокруг соседи и соседские грязные сексуальные фантазии, – пошутил он, обнимая её.

Она прижала пылающий лоб к его подбородку, желание свело её плечи вместе, и острые мишени укололи его.

– До воскресенья.

– До воскресенья.

Машина уехала, и Доминик, медля, немного прошёлся по бульвару, таращась на редкие поздние парочки, склонившие головы друг к другу. Ночь сделала лица мужчин значительнее, а женщин – красивее.

Окна домов светились, будто на каждом фасаде кто-то раскладывал ими затейливый, сложный пасьянс, который сегодня вечером сошёлся. На некоторых балконах чёрными чёткими силуэтами на фоне освещенных за их спинами дверей молча курили по одному или в паре.

Из тихо скользивших и замиравших на красный свет машин доносилась музыка, разная, как её слушатели. Каждая эта музыка, несмотря на примитивные незатейливые гармонии, силилась что-то выразить. Я хотел отказаться от всего этого навсегда. Я и отказался от всего этого навсегда. И всё это всегда оставалось, было здесь. Это я отсутствовал. Да, он прав: красота эта способна обновлять природу тех, кто ею любуется, ибо она чудодейственна. В нём самом продолжался Бах, которого он ставил для Зоэ.

Для удовольствие, он присел за крайний столик полупустого кафе, попросил вина, сделал медленный, глубокий, как её поцелуй, глоток, и почувствовал, что возбуждение, наконец, оставляет его.

Ладно, как-то я был без неё всю жизнь, два дня – это значительно меньше. Он быстро допил бокал и пошёл домой, собираться в поездку к матери.

Она ехала, как во сне, автоматически расплатилась в такси, взяла билет и успела на свою электричку. Улыбка, которой она не сознавала, не сходила с её лица, пылали скулы и исцелованный рот. И телом, и душой она продолжала быть в доме Доминика, соблазняя и вынуждая его не мочь больше жить без неё. Продолжая чувствовать его руку на своей коже: немного шершавую от постоянной возни с водой и цветами и с исколотыми иголкой подушечками пальцев.

Её одежда, почти полностью сброшенная, как будто она сейчас меняла змеиную узорчатую кожу, соскользнула с потёртого, тоже кожаного дивана. На его чёрной потрескавшейся поверхности с заклёпками её полуголое тело светилось, отражая почти в полной темноте едва долетавший сюда свет паркового фонаря, получались лунные дорожки.

– Хочу натереть тебя мастиками, маслами, душистыми смолами и поставить на самую высокую статуарную треногу. И стояла бы ты там у меня всегда голая, боялась пошевелиться и не могла спрыгнуть без моей помощи.

– Но ты бы мне помогал спрыгивать?

– Только чтобы уложить с собой в постель.

– Ладно.

Ярко освещенная капсула вагона и чернота за стеклом – она летела к сыну, к сестре, точно зная, на что употребит эти два дня до встречи. Конечно, она всех выслушает, все упрёки, все обвинения, всё. Но в понедельник, а скорее всего – ночью в воскресенье, будет в Париже.

Маленькая железнодорожная станция, на которой ей выходить, располагалась в десяти минутах ходьбы от дома Валери, очень удобно. Стоянка короткая: минуту.

Зоэ спрыгнула на перрон: подземный переход между платформами был закрыт, и она оглянулась, где перейти. Её электричка унеслась, тихая ночная станция таинственно поблёскивала: отливали серебром рельсы, провода, натянутые между стойками, сетка ограждения над перилами высокого моста над полотном железной дороги. Она заметила, что металлические пряжки у неё на туфлях тоже серебрятся.

Зоэ стала быстро подниматься на мост, на середине его посмотрела в обе стороны: хотелось втянуть в себя эти серебристые нити, как дорожки кокаина, или покачаться в них, как в волшебной паутине. Какая радость – испытывать радость!

Она сбежала на другой стороне моста на перрон и шагнула к выходу на автомобильную дорогу, когда перед ней встал плотный мужчина с тяжёлым взглядом. Она отпрянула, понимая, что это человек, который уже не тронул её по дороге к Хинчу.

От него пахло, как пахла бабушкина болезнь.

Тяжёлый человек протянул тяжёлую руку и дернул у неё из руки сумочку. Она нелепым движением и не отдала её, и не стала тянуть к себе: пошла за ним, как если бы шла на поводке. Он дёрнул сумку сильнее, но там, на дне, было её алиби! И она перехватила ручки сумочки покрепче.

Она всё ещё была полна веселящего газа счастья, и радость делала её самонадеянной. Поэтому тяжёлому человеку пришлось легко, как струйку дождя, смахнуть её невесомую фигуру под взревевший от ужаса ночной скорый. Он здесь никогда не останавливается.

В почти полной темноте комнаты Доминика на её гладкой коже под его медленной ладонью проявились лунные дорожки, как на морской глади.

И она успевает понять не словами:

– Это была не лунная пудра… это была слюда счастья, Жан-Люк.

Глава 36

И сюда его привело только чудо.

Иначе и быть не могло.

И раз он, так уж вышло, был вором, однажды его поймали.

Его и ещё двоих, друг друга они не знают.

Он видит этот день как сегодня.

Их взяли прямо на кражах, не отступишься, поймали за руку.

И теперь эту руку кладут на тёмный от крови прежних воров спил полешка.

Толпа собралась посмотреть на них. Ему не страшно, ему стыдно.

Впереди толпы дети: это им наука – как хочешь, а чужого не бери.

Он успевает подумать, что останется же вторая рука. Можно ею научиться всё делать, что раньше делал правой…

Правое запястье исчезает.

Слышен крик со-подсудных воров.

Он думает, что всё кончилось, и начинает с облегчением ощущать боль.

Но неожиданно осуществляющие справедливое наказание мужчины берут их левые руки и кладут на мокрые от крови спилы полешек.

Он с ужасом в оцепенении смотрит на свою последнюю руку.

Взмах блестящего широкого лезвия – и левая рука тоже легко отламывается.

Шесть смуглых мужских ладоней лежат в сухой пыли.

Эта пыль и песок вокруг них собираются в тёмные шарики.

Нас отводят в тень и бросают нам тряпки.

Очень больно перевязывать только что отрубленные руки без рук.

Мы помогаем себе зубами и друг другу, поэтому наши лица в крови.

Кровь мешается со слезами.

Примотав кое-как кульки к культям, в полуобмороке прислоняемся к мозаичным стенам, закрыв глаза.

Пока один из нас не говорит, всхлипнув:

– Если бы я знал, что попадусь, лучше бы перетерпел голод, и вернулся в свою деревню, и работал бы за хлеб.

Второй молчит, думает:

– Если бы я знал, что попадусь, лучше бы перетерпел холод, и пошёл бы в город, и работал бы за крышу над головой.

Я открываю зажмуренные от боли глаза и понимаю: знай я, что мне отрубят руки, я бы попросил, чтоб лучше отрубили мне ноги. И я сидел бы тут тихонечко, в тенёчке, под высокой стеной, и вытирал бы слёзы, вытирал бы слёзы плачущим.

Всем, любым.

Пока не умер бы.

Тут и происходит чудо: только я произношу эти слова вслух, у меня появляются мои руки! Мои корявые жёсткие ладони с худыми пальцами и поломанными ногтями, чёрные от въевшейся бедности. И, поражённые не меньше моего, ко мне приближают свои заплаканные взрослые лица мои безрукие воры. Я подвигаюсь к ним на ягодицах, ног-то у меня теперь нет по самые клави, и ласково отираю руками их слёзы, их пот, кровь и грязь с обоих лиц, голодного и холодного.

Чудо само заявляет о себе, и я лишь сижу в тенёчке и отираю слёзы всем плачущим, кто идёт под утешение моих чудесных, возвращённых Богом рук. Это нескончаемая череда: они идут из тьмы веков, убитые и замученные, женщины и мужчины, дети и старики. И из настоящего. И отовсюду. Они не стесняются своих слёз, ибо мои руки возвращены мне чудом, и это уже не руки недостойного вора, уже не мои руки.

Сам Всевышний утешает их и отирает их слёзы. Их поднятые к Нему лица озарены.

Я не ем и не сплю неделями, это как марафон. У меня есть карманный календарь, это пакетик с таблетками: одна таблетка – один день.

Я знаю свои дни на ощупь и на вкус, и они дают мне силы не смыкать глаз никогда и видеть чёрный мир как он есть, его неверную подноготную.

Когда пакетик опустеет, я сделаю то, зачем я здесь.

Я только хочу доставить им утешение.

Я должен.

Я хочу, чтобы их мёртвые рты улыбнулись.

И мой календарь уже почти пуст.

Поэтому эти руки сейчас поправляют на впалом животе ремень, я выплёвываю кат и улыбаюсь.

Я ласково оттираю им слёзы и вхожу под своды вокзала, огромного, как Айя София, где утренняя толпа чудовищ растекается на несколько линий метро и PEP.

И они заходят со мной.

Глава 37

В каждом городе есть тайные углы, в старом городе, сообразно прожитым векам, их много. В Париже тайна может бежать перед тобой, может прятаться от тебя, заманивать, как болотный огонёк или красавица, которую ты вроде бы нагнал, – глядь, а она уже памятник! Посмеивается с высоты постамента над одураченным тобой.

Никто не знает этих углов и тайн всех и сразу: одни известны памятливым старожилам, другие внезапно открываются впервые приехавшим туристам, иные ведают экскурсоводы с написанными путеводителями, ещё какие-то хранят ночные парни с баллонами краски и бесприютные наркоманы. Множество городских тайн знают убежавшие из дома дети и потерявшиеся старики, следователи отделов убийств и пожарные.

Но никогда не сложить эти углы и тайны вместе: как рецепты неповторимых ароматов, составы драгоценных лекарств или пропорции божественных амброзии, их всегда по частям знают разные люди. Каждому известен лишь один тайный ингредиент, и никто никогда не владеет их секретом целиком.

Одной из таких тайн и владел Маню.

Непонятно, как – метафизически? – но в Париже продолжают невидимое присутствие прежде населявшие его люди. Утром и ночью, вечером и днём улицы, сады и бульвары Парижа полны не только сегодняшними прохожими, но и всеми его прежними жителями, поклонниками, обожателями и сектантами.

Наступает каждый божий день. Погода склоняется над этой чашей – Парижем, над королевским сервизом – Парижем. И уверенно пренебрегает приготовлением утренней каши.

Сразу мешает из немного солнца в холодной воде и отблесков крыш, и пятен зеркал, и света из глаз, и повсеместных волн стекла и, главное, из отражений всего во всём, зрительную симфонию или визуальный пунш.

Так устроен город, само его пространство.

– Да ты сама как-нибудь проверь, поэкспериментируй. – Они присели отдохнуть на террасе кафе, попросили пиво и лимонад, и Маню решил растолковать мадам Виго хитрости чтения Парижа по оптическим нотам, раз и навсегда.

– Возьми, обведи мысленной рамкой что-нибудь, что твой взгляд почему-то в себя поймает. Ну вот, смотри: прямо перед нами ствол дерева с фрагментом металлической ограды на склоне. Справа балкончик с двумя креслами и между ними столик размером с доску дорожных шахмат. И ряд жёлтых плетёных стульев вдоль витрины ресторана, на которых мы сидим. Так?

– Так. – Она увлечённо грызла солёный арахис из плошки, принесённой мальчиком к пиву, который себе запрещала и поэтому особенно обожала.

– Теперь оглядись. Я не шучу. Погоди с орешками, белка!

Устыдившись, мадам Виго выпрямилась и стала водить головой и глазами за расставленной указующей пятернёй Маню.

– Если хорошенько посмотреть, наверняка увидишь их отражения: ствола с оградой, балкона с креслами, террасы со стульями. Много раз они будут отражены. Повторены в другом формате, статично или в движении, в цвете или в монохроме.

И мадам Виго озиралась, с удивлением гадая: а ведь и правда! Неужели везде в Париже так же, стоит только присмотреться?

Напротив окажется дом, и отражение выбранного фрагмента проступит в его окнах столько раз, сколько в доме окон. Внизу будет припаркован автомобиль, и в его стеклах обнаружатся маленькие снимки этого же самого кусочка города. Пронесётся мотоциклист, накликав проклятия на невыносимый треск своего оглушительного глушителя, и увезёт в круглом, как пудреница, зеркальце приглянувшийся пейзаж или натюрморт.

Мимо пройдёт высокий автоматчик – здесь неподалеку синагога, и патруль круглосуточен, – и в его чёрных очках-каплях уместятся, в зависимости от направления строгого внимательного взгляда, склон холма с парком – и ствол старого дерева за его оградой, балкон покрытого глянцевой керамической плиткой жилого здания ар-нуво в чугунную розочку балконных решёток с креслами за одной из них; чуть левее – длинная строка жёлтых стульев вдоль витрины ресторана «Дублон». Ну и миниатюрная беловолосая девушка дублированно мелькнёт в его очках, как золотистая антилопа, – чисто для интереса самого автоматчика.

– И не забудем ещё просто тени, просто лужи, просто гладкий асфальт, детально отражающий в дождь. Не забудем бесчисленные бокалы с вином и пивом!

Мадам Виго с изумлением стала послушно рассматривать отражение дерева, склона и балкона с креслами в пузатой стенке пивного бокала Маню.

В фильтре «сепия».

– Они искусно, как Ван Эйк в выпуклом зеркале за спинами четы Арнольфини, отражают, каждый, свой кусочек Парижа, в миниатюрах, все! До самой маленькой рюмки. Ты понимаешь?

Слоновьи глазки с восторгом заглянули ей в душу:

– Они позволяют нам глотать город вместе с вином, причащаться им, – выпалил Маню, довольный, что его ученица разглядела то, что он ей объяснял.

– И тогда ещё не забудем сетчатки наших глаз, – улыбаясь, сказала белка.

– Да! Что там говорить, взгляни! Практически каждый столик в любом кафе отражает усевшегося посетителя и делает каждого из нас двойным, как дамы, валеты и короли в колоде игральных карт!

– А да, точно! – Червовая дама мадам Виго с удовольствием посмотрела на своё юное отражение в глянце сиреневого столика с бронзовым ободком. – Сто лет не встречала такого восторженного восприятия Парижа! Разве ты не замечаешь, как он изменился? – спросила она и осеклась: ведь изменился не только Париж, а ей совсем не хотелось ступать на скользкую дорожку нежелательных сравнений.

– Конечно! – с готовностью согласился Маню. – Стало так много денег, что и нищета сразу начала бросаться в глаза ещё сильнее. Кроме того, мы все любим прошлое, терзаемся настоящим и боимся будущего, верно? – Он допил пиво, проглотив отражение, и договорил: – Но знаешь, я не из тех, кто судит о городе по запаху мочи на улицах. Слишком я уже стар, чтобы что-то не любить.

Он вгляделся в отсутствующие глаза мадам Виго: понимает ли она? Но именно потому, что очень хорошо поняла, что он имеет в виду, она и отвела взгляд. Сейчас в ответ на его признание вспомнился Антуан на скамеечке, когда счастливыми глазами он смотрел на площадку для игры в петанк под деревьями, где и сам смолоду играл часок-другой каждые выходные, на тяжёлые металлические шары и маленький деревянный шарик – кошонет, на друзей, вместе с которыми старел, топчущихся по игровому полю, на солнечные пятна от листвы, на выглядывающую из-за деревьев парковую скульптуру гордого облупленного льва, на чьих-то внуков, прибегающих позвать деда ужинать, – незадолго до смерти он смотрел на самое привычное так, будто ничего более прекрасного и необыкновенного, чем обычная жизнь, не существует вовсе.

Прогулки, скамейки и кафе, неспешный шаг и медленный, подробный, не поторапливающий и не перебивающий разговор – всё это, чем глубже они узнавали друг друга, превращало их в прежних молодых людей, возвращая и утраченные не по их вине чувства.

Мадам Виго, насыщенно, как в двадцать лет, прожив день и по-девичьи позабыв, как совсем недавно считала, что по ветхости осталось ей от силы два-три маршрута – до перекрестка, булочной и аптеки, – вечером возвращалась домой и рассказывала Лью Третьему о Маню, вслух обращаясь к птичке в форме «ты, конечно, скажешь»:

– Ты, конечно, скажешь, что я не должна так часто и так подолгу с ним видеться. Наверное, не слишком удивительно, что я влюбляюсь в него по новой… Но на самом деле я влюбляюсь в своё не-одиночество.

– Лью лучше всех, – тихо отвечал как-то в одночасье облысевший крошечный Лью, без перьев похожий на лобастый зародыш человека.

И мадам Виго торопливо соглашалась с ним, осторожно гладила голую подставленную шейку.

Карусели здесь тоже относятся к культовым сооружениям, потому что на одной и той же старинной лошадке могут кататься дедушка, отец и сын – ровесники с разницей в жизнь.

Но с его Каруселью всё было не совсем так.

Все карусели круглы, как циферблат. Может быть, потому и эта Карусель выбрала в самые частые дублёры, заменяющие во время чудотворения двенадцать обычных героев, радующих маленьких катальцев, просто цифры: дюжина зверей – дюжина цифр. Иногда арабских, иногда римских, – мало ли, что ей там взбредёт.

Как у неё получалось делать из цифр, к тому же часто состоящих из двух и даже трёх частей, карусельную фигурку для ездока – загадка. Однако, взойдя на своё место, удаляющийся на Карусели-циферблате человек чувствовал себя удобно и спокойно для любого путешествия.

Иногда, хочешь – верь, хочешь – нет, Карусель могла сотворить двенадцать месяцев на одном своем круге. И можно было войти в каждый: в июньский дождик или в январский снег.

Часто Карусель перемещала людей во времени и пространстве посредством знаков Зодиака, и тогда каждый раз самые разнообразные по стилю фигуры вставали в немалый рост на вращающемся круге. Спины, лапы, рога, лбы или хвосты, руки или чаши Льва и Козерога, Девы и Весов, Тельца и Овна, Стрельца и Скорпиона, Водолея и Близнецов, Рака и Рыб становились заменой классических зверюшек, часто – довольно зловещей.

Восточный цикл из двенадцати лет представляли кабинки в виде Дракона и Змеи, Кролика и Крысы, Свиньи и Быка, Собаки и Лошади, Козы и Петуха, Быка и Обезьяны. И какими же древними и бронзовыми или, наоборот, почти как живыми умела делать их Карусель! Глаз не оторвать, до чего страшно и красиво одновременно!

– Но иногда на Карусели возникают совсем невообразимые предметы и их сочетания. Могло быть, например, женское трюмо с табуреточкой, сев на которую, женщина видела все свои облики за всю жизнь, как пролетала и менялась её красота. Заросший сорной травой могильный камень обидчика, у которого его можно простить. Цветущий луг с июльским разнотравьем, жарой, предгрозовой замершей тишиной с ароматом, какой извлекает из цветов лето, с жужжанием и безветрием над речным берегом. Люстра, огромная театральная люстра в миг, когда она летит кому-то на голову, но на Карусели она – посадочное место. Звонок: тоже непонятно как, но можно войти в звонок – дверной или телефонный – войти в некий роковой звук, когда-то раз и навсегда изменивший жизнь.

Иногда Маню думал, что эти странные предметы возникают на Карусели из-за, вернее, из насыщенности переживаний тех, кто собирается ступить на неё. То есть они так думают и представляют, сценографируют и сценаризируют своё исчезновение в совершенно определённый день, час и место, что Карусель выстраивает из этих внутренних картин именно то место или обстоятельство, в которое человек давно, может быть – всю жизнь, страстно желает вернуться, чтобы ожить опять. Неизвестно! Но откуда-то они берутся, создавая невозможные между собой сочетания.

И, странно или нет, а зевать нельзя: каждый из двенадцати пришедших на Карусель «исчезантов» пришёл к ней, приняв самое важное решение в жизни.

Они приходили, чтобы изменить свою жизнь навсегда, прожить другой её вариант. И мгновение, с которого хотели начать, они выбирали сами: где, когда и с кем оказаться.

Мадам Виго с недоверчивой улыбкой и расширенными глазами внимала другу.

– Карусель даёт людям то, чего никогда не имеет рождающийся не по собственному выбору каждый из нас. – В напряжении донести до неё всю изумительную суть Карусели, которой он служит, Маню обдумывал каждое слово и говорил тише и медленнее, чем обычно.

– Ты знаешь сама: мы ведь не выбираем себе ни происхождение – ни семью, ни родину, ни отца, ни мать, ни время – ни столетие, ни год, ни день рождения. Мы совершенно беспомощны. Нас запускают в поток уже согласно потоку. Вот твои предполагаемые обстоятельства: родился ты вот здесь, у вот этих людей, в такое-то время, с такими-то данными – живи теперь…

– О да. Невероятно… Неужели это может быть?

– Не может. – Маню взял ручку мадам Виго и приложил её ладонь к своей щеке. – Но есть.

Когда-то в прежней жизни у мадам Виго была подружка, поэтесса Нинон, и однажды, после чтения стихов, глядя на большую компанию их друзей по «Клубу Поэзии», она произнесла:

– Посмотри на них. Я выйду замуж за одного, но с каждым у меня могла быть совершенно другая жизнь. Каждый из них – другая жизнь для меня. – Её умные глаза выпускницы физико-математического факультета затуманились, всегда ироничный рот расслабился, и она словно грезила наяву, перебирая дни и ночи с каждым из этих молодых мужчин.

И теперь мадам Виго нет-нет да и представляла себе, а как бы сложилась её жизнь с Маню, если бы тот не встретил Паулин? Ведь – как она, во всяком случае, очень надеялась, наряжаясь с утра пораньше на очередное свидание, – не только она часто уже не видела следов прожитых лет на его лице, но что и он тоже видит её той, первой.

Всё лето, кроме традиционных синих каникул в августе, они встречались почти каждый день. Ждали возвращения семьи Маню и гуляли, как в молодости, часами. Ну, может быть, чаще присаживались на скамейки – не для поцелуев, а чтобы немного отдохнуть и перевести дух.

И всё лето он готовил её к встрече с Каруселью, которая, по его словам, была так прочно вписана, вмонтирована в город, что иногда мадам Виго уже представлялось, будто на Карусели кружится весь Париж.

Что Карусель кружит Париж.

Глава 38

Господи, да в чём я провинился? Я – абсолютный страйт и верный раб женского пола! И таким меня, между прочим, создал ты! Если верить любителям всё свалить на тебя, конечно.

– Ты о чём?

– Ну вот же: первый брак – рожаю гея, второй – дочь влюбляется в девчонку! А ты сиди, папа, волнуйся теперь о них!

– Может быть, ты уж слишком дам любишь? А любое излишество – не комильфо, и твои бедные дети расплачиваются за твои страстишки.

– Нет, нет! Напротив, я идеален: христианский бог говорит с очень понятным мне сожалением «О, были бы вы холодны или горячи, но вы не холодны и вы не горячи, вы теплохладны»! Это, кстати, многое объясняет.

Беке, усмехнувшись, покачала головой:

– Не впервые удивляюсь, как хорошо для атеиста ты знаешь Евангелие.

– Ну я не Хокинг, чтобы отрицать бога, я агностик широких взглядов и оставляю шанс всем, даже богу.

– Заткнись.

– Конечно, я знаю Евангелие: Христос – симпатичный парень, и книжка-то хорошая.

Они сидели на террасе перед кафе неподалеку от Републик, попивая кофе. Все места снаружи в этот погожий сентябрьский полдень были заняты, и невозмутимые официанты, поглядывая на текущую мимо толпу, мастерски лавировали в тесноте заставленного столами и стульями тротуара, в сантиметре над головами клиентов пронося полные подносы бутылок и блюд, удерживаемых растопыренными пальцами, между которыми ещё висели за ножки бокалы для вина и шампанского.

С появления в интернете документальной съёмки казни гомосексуалиста прошло на два дня больше недели. Пепел этого, как выяснилось, сирийского Клааса стучал в разноцветное сердце гей-сообщества, но сколько-нибудь значительную массу народа за такое короткое время они собрать не могли, как бы ни старались – хотя старались они очень.

После зимних маршей, когда на улицы вышел сначала, в сам день казни художников, почти миллион, а при национальном трауре – четыре миллиона человек, сегодняшняя едва набирающаяся аудитория тысяч в десять выглядела скромным семейным сходом геев и им сочувствующих. Довольно одиноким сходом.

Неизвестно, что случится ещё через день.

К тому же Париж прекрасно помнил ожесточенное противостояние 2013-го, которое сопровождало парламентскую дискуссию вокруг принятия закона об однополых браках, когда сторонники и противники выходили на демонстрации сотнями тысяч и упорно, раз за разом, как в какой-то виртуальной игре, по очереди и одновременно, просто на разных берегах Сены.

– «Биоэтика» ещё эта долбанная. – Виски примагнитил строгим взглядом официанта и заказал коньяк к своей сигаре. Беке попросила ещё чашку кофе.

– Не так всё просто, – безучастно промолвила она, зная, что, если он завёлся, теперь и без её реплик примется вслух спорить и ругаться с воображаемыми оппонентами.

Она наблюдала за велосипедистом с большой чёрной колонкой, пристроенной, как рюкзак, у него на спине. И без того плотная городская среда наполняется энергией хорошей музыки. Довольные выпивающие зрители на террасах провожают медленными взглядами его громкую спину. В какой-то момент он пересекается с другим мужчиной на велосипеде, у которого на спине вместо музыкальной колонки приделан ребёнок, кудрявый светленький малыш лет трёх. Они улыбаются друг другу в радужном мерцании сентябрьского солнца и мощном звучании голоса Фредди Меркьюри.

Как много в Париже таких улочек: мощёных, очень крутых – не Сан-Франциско, конечно, куда мне скоро лететь на бумажную ярмарку, кстати, – но эти эротичные, поблескивающие изгибы глянцевого мощения, то вверх, то вниз, сплошные подъёмы и провалы, скрещения и сплетения, эти улицы часто взмывают и обрываются прямо в небе.

В белом провале неба в ущелье одной из таких улочек исчез музыкальный велосипедист, уже едва слышно излучая «Living On My Own», и Беке вернула слух к проклятьям Виски.

– Просто я не понимаю. Ну чисто вот логически. Между прочим, Непорочная Дева – первая суррогатная мать в мире. Да они должны изучение всех возможностей оплодотворения финансировать!

– Не ори! Не суррогатная, яйцеклетка её была, из рода Давидова. – Беке невозмутимо обвела взглядом соседей по столикам. Если кто-то и отреагировал на громкое заявление Виски, то разве что ироничным поднятием брови. – Я тебя услышала и твою остроумную мысль тоже. Лично я ничего против искусственного оплодотворения лесбиянок не имею.

– Какие у тебя башмачки маленькие, – с умилением сказал он и продолжил: – Ещё не хватало!.. – Полез в карман пиджака за телефоном. – Дочь уже где-то здесь. Пошли потихоньку?

– Пошли. А сын? – Беке встала, поправляя сумку через грудь, и встретилась взглядом с официантом, показывая, что они уходят.

– Будем надеяться, ничего не может произойти при такой степени охраны после января. Не могут же они стрелять на улице.

– Ну разумеется, нет.

Они расплатились и влились в поток идущих от метро людей. Виски примирительно оглядел всё равно значительную толпу на площади, ревниво прикинул, сколько из них посмотрели его мультик, и подумал, что для ораторов на призрачной трибуне народу достаточно, чтобы чувствовать и возбуждение – что слушает их столько поднятых к ним лиц, и разочарование – что этих лиц могло быть гораздо, гораздо больше. Это найс: только противоположные чувства в наше время способны высечь из скорбного бесчувствия хоть какую-то «настоящую» страсть.

Вполуха слушая крики какой-то дамы на сцене и едва различая на большом экране в солнечном дневном свете её проекцию, он окинул взглядом хорошо знакомый ему контингент, пришедший сегодня на площадь. Богема, интеллектуалы, многие причудливо одеты, витает устойчивый дух секонд-хенда, многие с нарисованными от руки плакатами, с фотографиями погибших художников, многие с радужными флагами. «Счёт пополняется, – подумал он мрачно. – Но кто по нему заплатит…»

Виски снова полез за телефоном и дальнозорко отставил руку подальше перед собой, чтобы прочесть сообщение:

– Жюль пишет, что стоит в пробке, будет минут через десять-пятнадцать… Что-о-о-о?! Этого не может быть! – завопил он, шаря по груди в поисках висящих где-то под шарфом, за воротом джемпера, очки. – Да чтоб меня разорвало!

– Что случилось? – Беке наклонилась к нему.

Но на площади Республики уже появились первые ряды тех, чьи фотографии прислал Вит, извиняясь за своё опоздание: не считая остальных попутных улочек, вся рю де Лион, каждый сантиметр из её одного километра и семисот метров, по прямой соединяющих две площади, был занят плотной многотысячной колонной, сначала собравшейся на Бастилии, и сейчас медленно втекавшей и растворявшейся в собрание притихших людей на Републик.

Во взаимоисключающем молчании две прежде отчаянно противостоявшие друг другу толпы сейчас сливались в одну и перемешивались, площади становилось всё меньше, её не хватало. Люди теснились. Могучий человек в костюме Оскара Уайлда, словно одетый очень дорогим театральным художником, вдруг выпростал из-под крылатки профессиональную камеру с огромным объективом и теперь громко фотографировал это слияние в напряжённой тишине.

Многие из них сочли необходимым прийти в розовых майках своей проигранной битвы, чтобы показать, что они по-прежнему остаются противниками однополых браков. В этот раз с ними совсем не было детей: слишком многое изменилось в Париже к 2015-му году. Дети присутствовали только на этих майках и флагах движения: в виде схематичных фигурок рядом с мамой-женщиной и папой-мужчиной.

Беке взяла Виски за руку и глазами показала на молодого священника, такого стройного и красивого в чёрной по фигуре сутане с белым воротничком, что невольно возникало подозрение, а не облачился ли кто-то из склонных к переодеваниям весёлых обитателей Марэ католическим святым отцом?

Но окружавшие его мужчины и женщины развеивали такие домыслы: это были обычные настоящие «добрые католики», каких полно в каждом приходе, и прийти сюда было явно их духовным деланием. В руках стройный священник держал макет огромного карандаша из картона и Евангелие.

Виски улыбнулся Беке с гримасой «ну это уже вообще ни в какие ворота», и они обернулись на звуки, раздавшиеся со сцены, справившейся наконец с онемением.

Солнце немного прикрылось облаками, и происходящее стало видно более отчётливо. Взволнованную речь держал маленький человек с тросточкой, горбом и в круглых очках, как показывал экран, сильно увеличивающих глаза со значительным косоглазием.

– Мы, французы, любим игру слов! – выкрикнул он очень артикулированно, как опытный оратор или лектор, и звукооператор на сцене, поморщившись, чуть снизил уровень громкости в микрофоне. – Но не тогда, когда она становится такой зловещей! Подумайте сами: этим летом, этой весной мы столкнулись с трансцедентальным Исходом и Переселением народов, Европа оказалась втянута в поистине библейские события и вынуждена принимать решения, к которым оказалась очевидным образом морально и духовно не готова! И вот этот дважды беженец, этот погибший сирийский юноша, бежавший и от войны, и от гомофобии в своей стране, находит страшную смерть через казнь здесь, во Франции, которую принял за убежище!

Оратор, искривившийся поднятым вверх плечом, опёрся на прижатую к ноге трость и набрал воздуха для следующего пассажа:

– Беженец и убежище. Вы все знаете, что организация, принимающая отвергнутых своей семьёй гомосексуальных подростков, называется «Убежище». Так вот вопрос: а можем ли мы быть гонителями своих собственных беженцев и одновременно принимать чужих? Может быть, наши сложности от этого диссонанса?

– Хороший вопрос, – кивнул Виски и раскурил потухшую сигару, пряча пламя зажигалки от ветра.

Тем временем на сцене снова случилось некоторое замешательство, стоявшие в линейку и по очереди выступавшие ораторы сбились в компактную кучку, окружив кого-то, и с сочувствием кивали: конечно-конечно, – доносилось оттуда.

Обе группы участников митинга теперь уже немного расслабились и перестали с недоверием и в ожидании провокаций искоса поглядывать друг на друга, готовые дать отпор.

Добрые католики, злые атеисты, геи и лесбиянки, драг-квины и прочие асексуалы сейчас стали просто людьми, какими, собственно, и были. Все они пришли сюда по одному, равно взволновавшему их поводу и теперь желали услышать объяснение необъяснимого, и, главное, чтобы кто-то пообещал, что «всё будет хорошо» и что «такого больше не повторится». Маленький человечек с тростью подставил ухо под ладонь парламентёра от группы и тоже кивнул.

– Небольшая ремарка, давайте поможем, друзья. Послушаем.

К микрофону, деревянная от стеснения, вышла сухопарая женщина средних лет с прозрачным пластиковым файлом в руках. На её бледном лице было смятение. Прямая юбка, бежевый пуловер, дешёвые балетки. Она помолчала перед микрофоном и подняла голову. Огромная толпа в полмиллиона глаз смотрела на неё, и больше всего в жизни ей сейчас хотелось сбежать.

Но в этой толпе мог быть тот, кто ей нужен. И поэтому она должна смочь.

– Два года назад наш сын, Жан, семнадцати лет, пришёл домой с приятелем из другого города и сказал, что тот поживёт у нас. Мы никогда не возражали. У нас ещё двое сыновей, в доме всегда полно мальчишек. Сами мы из Клермон-Феррана. А вечером папа услышал, как они… говорят друг с другом. И сказал мне: или он, или я. Я не знала, что делать. Тогда отец пошёл к ним в комнату с часами и сказал сыну: у тебя есть пять минут, чтобы собрать вещи и уйти. Он стоял с часами и ждал, когда… пять минут пройдут.

Женщина замолчала, пытаясь справиться с волнением. Затаив дыхание, площадь слушала её. Большая часть, почти все, вынули телефоны и сейчас снимали, поставив камеры на максимальное приближение. Виски скосил глаза на Беке: та слушала, подавшись вперёд всем телом, вытянув горностаевую шею.

Прямо перед ними стояли девчонки, слившись боками ног, они засунули ладони в задние карманы джинсов друг друга, а свободными руками держали айфоны на включённой видеозаписи.

Из-за светящихся прямоугольных экранов, поднятых вверх, вся площадь, как стены и потолки парижского метро, была словно бы покрыта блестящей белой плиткой. Из тёмного туннеля сцены раздалось продолжение:

– Но сейчас… Сейчас мы окончательно поняли, что это неправильно. Когда мы узнали, что этого бедного юношу казнили… здесь, в Париже… Мы, как мы все, как мы все вместе, мы просто ужаснулись. Ведь получается, что мы сами… – Она не смогла закончить всеми и так понятую с полуслова мысль.

– Вот, – она повернула прозрачный файл к толпе. – Это Жан. Посмотрите! Может быть, вы знаете его? Видели? Встречали? В социальных сетях мы его не нашли…

Она едва не плакала, красные пятна горели на щеках. Продолжая держать файл с распечатанной в формат страницы фотографией улыбающегося сына в вытянутых вперёд руках, – и его чёрно-белый портрет отобразился во всех включенных на площади гаджетах, – она проговорила:

– Жан… сынок, папа тоже здесь. Жан, где ты?

– ЖАН, ГДЕ ТЫ? – удобным для повтора толпой речитативом крикнул кто-то и как будто все только этого и ждали, каждый на площади начал скандировать, перемежая выкрики тремя ударами в ладоши. – ЖАН, ГДЕ ТЫ? ЖАН, ГДЕ ТЫ!

У матери на сцене наконец полило из глаз, и человечек с тростью похромал утешить её. Виски помотал головой и взял Беке за руку:

– Пошли.

– Почему?

– Ну ещё ты давай зарыдай.

– Я не рыдаю!

– Ну вот и пошли, – бухтел Висковски, протискиваясь сквозь плотную среду скандирующих людей.

– А что такое-то?

– Слушай, если сейчас ещё этот Жан, за два года ставший Жанной, нарисуется и бросится к папе на грудь своей грудью пятого размера, я этого уже не вынесу. Шекспир, блядь, какой-то.

– Ну знаешь, всё-таки таким родителям осознать, что они выгнали детей в руки палачей на казнь – это сильно! – вступилась сопротивлявшаяся Беке и вдруг осеклась и замерла.

– Ты чего, – обернулся на её остановку Виски.

Она молча показала подбородком, куда смотреть.

На двухметровой фотоклеёнке, закреплённой между металлическими шестами, белым по чёрному был напечатан финальный рисунок чёрно-белого мультфильма: ночная кружевная башня, опершийся на неё всем телом совпадающий с ней ростом силуэт прекрасного обнажённого юноши, фейерверки во всё небо за ними над подробными крышами и виртуозная шрифтовая вязь: «ПАРИЖ: УМИРАТЬ ТОЛЬКО ОТ ЛЮБВИ».

Виски стал пробиваться в ту сторону: волонтёры в майках с этим же изображением раздавали всем желающим значки, маленькие наклейки и большие плакаты с его рисунком. Он попросил полный комплект, и побольше, но ему учтиво отказали, показывая, что все люди вокруг уже приделали эти наклейки на пиджаки и лёгкие курточки, а один накачанный полуголый красавец – прямо на кожу груди. Увы, футболки сразу кончились, но они сделают ещё.

Просияв от увиденного, Виски нацепил и значок на борт пиджака, и наклеил наклейку рядом, и сделал селфи на фоне растяжки, недовольно поглядывая на мешавшую ему позировать толпу желавших «умереть только от любви», осаждавших волонтёров. Проверил снимок, сделал ещё раз, проверил, кивнул и притянул к себе Беке:

– Давай вместе!

На этом снимке страшно довольный Виски победоносно улыбался в камеру во всю пасть старыми зубами, забыв позировать и скрывать морщины, ведь сейчас с ним было всё, что он так любил: женщина, с которой он спал – и которая целовала его в щёку губами и носом, вытянув профиль, – нарисованный им город и кое-что новенькое: его продукцию расхватывали совершенно бесплатно, и он просто тащился от этого.

Натуральное счастье: шампанского на террасе!

Глава 39

Когда бы знать, что старость, сука, – это вот это вот всё, я бы пил, курил и принимал в разы больше. А теперь да – поздно уже жить быстро, невозможно уже помереть молодым. И зачем я только в 1978 году записался в бассейн.

Лефак совершал ежеутренний ритуал собирания себя по частям: продирал глаза, проверял, на месте ли яйца, а голова? Голова раскалывалась, но ещё торчала где полагается. «После вчерашнего» у него давно превратилось в «здравствуй, новый день», поэтому, где бы он ни обнаруживал себя с утра, жизнь начиналась с 1000 мг аспирина на стакан воды. Это была его утренняя концентрированная молитва и таблетированная благодарность. Он жадно лакал спасительный раствор:

– К утру любая вода, господи, от тебя. – А допив и вытирая рот волосатой тыльной стороной ладони, чувствуя, как энергия сильных пузырьков тушит пульсирующий пожар в мозгах и кишках, веселел и добавлял: – А всё вино, говорят, – вообще ты сам.

Сегодня он проснулся дома, в чуланчике для гостей спал на матрасе какой-то парнишка, в углу в ногах прислонивший свою гитару без чехла. Лефак не помнил, кто это: музыкант! Сколько их было и сколько будет.

Он добрёл до ванной, морщась, едва помочился, от нетерпения гримасничая и проклиная неработающую простату. Увидел в зеркале старую рожу, ещё старее, чем даже ночью. Красные обводы с перманентного перепоя глаз, как у сенбернаров или ньюфов, притом, что мешки сверху и снизу – чисто веки рептилии. Носяра крючком, выросший из такого хорошенького носика в детстве! Если он правильно помнил свои детские фотографии. Поджатая и высохшая верхняя губа под жёлтым от курения краем усов (которые давно пора подстричь) и его нижняя, широкая, узнаваемая губа, к которой прилеплялись сигареты, косяки, горлышки бутылок, края стаканов, женские губы и карикатуры: граффити на улицах, желавшие что-то о нём сообщить, делали его узнаваемым именно благодаря шапкам-гондонам и вот этой широкой ухмылке в короткой бороде.

– Бля-а-а… Рожа моя рожа, на что ты похожа.

В час надо было подтянуться на Републик: на «митинг против казней геев в Париже», что само по себе уже смешно. То есть смерть мальчика ни хуя не смешно, а то, что такое вообще стало возможным здесь – это да.

Через кухню он вернулся в комнату, под грохот старой кофе-машины поставил пластинку, и голос Анны Моффо, исполняющей «Bachianas Brasileiras No. 5» Вила-Лобоса, сделал отчётливым и бренным каждый предмет в засранной, набитой хламом, переполненными пепельницами и пустыми бутылками гостиной Лефака, по периметру и так безжалостно уменьшенной на полметра во имя хранения на полках от пола и до потолка коллекции винила.

Он влез в неизменные пятьсот первые. Непонятно, как и за счёт чего живут и жизни радуются старики? Он этого не постигал. Если бы не музыка и бухло, он бы давно, скорее всего… Ладно, не будем о грустном. Просто он всегда ставил эту пластинку, когда с жесточайшего бодуна утром по каким-то причинам невозможно было опохмелиться сразу.

В проёме появился заспанный музыкант с крохотной подружкой в длинной футболке. Её даже не было видно на матрасе.

– Кофе? – спросил он и показал, где взять. – Кто ж ты тут такая малюсенькая?

– Это эта… как тебя? – парень прижал к себе возмущённо отпрянувшую крошку и засмеялся. – Это Жени, моя девушка.

– Ну хорошо, хорошо. – Из роли доброго дедуси Лефак выходить не торопился. – Напомнила мне, как я одну свою тёлочку ревнивую ревновать отучал.

– Да? А зачем? Ревность – это прикольно, нет?

– Ага, прикольно – ровно до того момента, пока тебе в бедро нож не засаживают, или вилку, сука, в глаз, или под машину твою не бросаются. – Его передернуло. – Бр-р-р, как вспомню, так блевать тянет. Короче, я ей сказал, что у меня роман с маленькой леди, с лилипуткой, то есть.

– А на самом деле? – заинтересовалась Жени, ставя три кружки кофе на стол.

– Вот она мне тоже не поверила. Пришлось встать однажды на карачки и поцеловать напольное зеркало на высоте семьдесят сантиметров. Помадой.

Парнишка расхохотался, девочка притормаживала, но и до неё дошла картинка.

– И она поверила?

– А то. Ух, что она мне устроила! Всю ночь доказывала, что лучше неё не бывает.

Он курил, вспоминал эту Линду, подрезавшую тогда его наличку и испарившуюся, как «снежок»: словно кто её вдохнул, и она исчезла. Бывают такие женщины – как наркотик. А бывают как стиральный порошок.

Ну, стиральный порошок иногда тоже бывает весьма кстати.

– Так. Вы как – со мной?

– А ты куда?

– На гейские поминки всем Парижем. Мы ж типа кино снимаем: сколько великих геев пело и играло, сам подумай.

Особенно если считать с момента изобретения музыкальных инструментов.

– О, мы «ин».

– Погнали.

Топтались у сцены, что-то подсняли, Лефак со слезящимися на ветру глазами внимательно слушал ораторов, не снимая наушников с музыкой. Девочки, четвёрка из «XXI», пришли за компанию, и вот для поддержания разговора с ними он периодически вынимал наушник из правого уха.

Но когда протестовать против казней геев появилась мощная колонна гомофобов, Лефак первым увидел их и с недрогнувшей рожей повернул подбородок Адаба в сторону вливающейся толпы:

– Вот что снимать надо.

Тот, витиевато восхитившись в непристойных выражениях, подсадил к себе на плечи Жени, маленькую подружку паренька с гитарой, и всучил ей в руки планшет:

– Просто держи ровно, я тебя сам поворачивать буду!

И Жени, которую высокий продюсер поворачивал, как камеру, сняла с высоты восхитительное зрелище: переполненную площадь прежде непримиримых врагов, примирившихся друг с другом, едва только теоретическая теологическая дискуссия перешла к практическим жертвоприношениям.

Когда на сцену вывели мать выгнанного из дома подростка, не только киношники, но и все четыре девицы достали телефоны и сняли взволнованную речь на видео. Но из всей их большой компании «ЖАН ГДЕ ТЫ!» кричали вместе с площадью только маленькая Жени и её парень, и, сутулясь, кивнув Лефаку, они растворились в толпе с парочкой новых знакомых в растафарианских беретах, как в дверь, постучавших в висевшую на спине гитару.

В клуб решили пойти тоже все вместе – выпить.

Там играла музыка, на входе и в гримерках горел свет, кто-то репетировал, было совсем не поздно и до прихода вечерней воскресной публики ещё оставалось часа три-четыре. Фло отошла поздороваться и перекинуться парой слов с совсем юным парнишкой, и Рошель крикнула ей: мой телефон у тебя!

Киношники что-то обсуждали между собой, склонив головы к одному монитору, нахохлившийся Лефак не вникал. Но когда все уселись за столик у него за вертушками, и Од с Уной принесли по его просьбе пиво с персональной лефаковской полки клубного холодильника, какие-то чипсы и бутылку красного, он сделал несколько глотков и воззрился на Адаба:

– Старик, есть вопрос, только без обид.

– Вот, – отставил тот бутылочку пива. – С этого «только без обид» обычно самый махач и начинается.

Все засмеялись.

– Говори.

Лефак уселся поудобнее, заложил ногу на ногу в безумных узконосых «казаках» и изрёк:

– Объясни мне: вот после каждой заварухи с террористами начинается одно и то же.

– Что же именно ты имеешь в виду?

– Известно что: типа исламофобы наезжают типа на ислам, мусульмане про религию добра втирают, самым популярным на некоторое время становится риторический вопрос: «Снова „религия добра“ постаралась?»

– И?

– Ну вот объясни мне, чего вы ждёте-то.

– Мы – мусульмане?

– Да, вы, мусульмане. Хорошая, добрая часть религии добра.

– А что мы, по-твоему, должны сделать?

– Ну как. – Лефак отставил бутылку. – Нахуя нам-то объяснять, что ислам – религия добра? Нам это по барабану.

Объясните это козлам, которые от вашего имени людей взрывают, режут, вешают, чего только не!

– И как мы должны это сделать?

– Не знаю. Отрубить им правые руки нахуй: у вас же за воровство правые – того? Ну во-о-от: отрубите, в глотки этим мудням лапы их парнокопытные засуньте, на лбах напишите арабской вязью: «ИСЛАМ – РЕЛИГИЯ ДОБРА», а кто эту доброту у него уворует, тому мы, добрые мусульмане, всё по закону о воровстве поотрубаем нахрен. Почему так нельзя сделать? Вернее, кто за вас должен это сделать?

Адаб, в очень дорогом костюме, двухсотъевровых ботинках, с маникюром и парфюмом от модного дома, длинными пальцами задумчиво играл горлышком пивной бутылочки и из-под полуопущенных блестящих век смотрел на старика.

– М-м-м-м? – поощрил его Лефак.

Все молчали. Девушки нервно поёрзали, и Лефак ласково обвёл четвёрку взглядом:

– Красотки! В мире вокруг нас миллион вещей, чтобы волноваться, но это пиво и орешки не из их числа. Хелп ёселф.

Уна снова отправилась за пивом. Мужчины проводили глазами стройные ноги в чулках с рисунками татуировок.

Адаб сделал глоточек и сказал:

– Расскажу тебе типа притчу.

– Валяй. – Его визави закурил.

Выбритая голова Адаба, его тёмная кожа в тёмном кожаном кресле, чёрный костюм в полутьме танцевального зала создавали инфернальное впечатление. Но он широко улыбнулся и весело начал:

– Однажды у фермера заболела лошадь, и он позвонил ветеринару. Ветеринар приехал, осмотрел лошадь, всё понял и, уезжая, сказал:

– Вот рецепт, давайте ей три дня, если кобыла за три дня лечения не встанет, её придется пристрелить, чтобы она не заразила остальных животных.

Фермер купил назначенное лекарство и стал давать лошади.

Но их разговор слышала свинья, которая тусовалась неподалеку от машины ветеринара. Она очень разволновалась и стала приходить к лошади, чтобы поддержать её.

В первый день приема лекарства она прибежала к кобыле и сказала:

– Лучше бы тебе встать! Постарайся!

Но лошадь была так слаба, что не встала.

На второй день свинья снова прибежала к лошади и сказала:

– Вставай! Иначе неизвестно чем дело кончится!

Но лошадь была и правда больна и встать не смогла.

На третий день фермер дал лошади лекарство, ушёл, прибежала свинья и завизжала:

– Вставай, глупая кобыла! Если ты не сделаешь усилие и не встанешь, тебя сегодня пристрелят!

Лошадь на самом деле была очень больна и лекарство ей ни фига не помогло, но, учтя рекомендацию свиньи, она поднатужилась и встала.

Адаб замолчал, внимательно глядя на Лефака, который слушал, улыбаясь нижней губой, как он умел, на всякий случай.

– И? – сказал его взмах ладонями.

– И вот счастливый фермер приглашает ветеринара посмотреть на вставшую благодаря его лечению лошадь. А чтобы хорошенечко отпраздновать это событие, он решает…

– …прикончить свинью! – хором хохочут девицы.

– Точно! И подать её на обед.

Адаб смотрит на Лефака. Лефак на Адаба.

– Я не понял: ты меня свиньей назвал или ты мне угрожаешь?

Они хохочут уже все вместе, и Адаб резюмирует:

– Ни в коем разе. Мораль той басни такова: не лезьте, где вас не касается.

– Ну ни хера себе меня не касается! – взвыл Лефак. – Сегодня «религия добра» казнила педика, а завтра она за пьяниц примется! Ты вот сам как пиво-то пьешь?

– А я безалкогольное, – серьёзно отвечает продюсер, и Лефак на секунду, но ведётся.

– Стареешь, бро, – говорит хохочущий Адаб, и подъезжает в кресле на колесиках, чтобы обнять старика.

– Ну, этого я отрицать никак не могу. Но всё равно, бро, скажи мне: что вы все ваще себе думаете?

– Ну кто «вы», кто «все»? В Исламе нет никакого типа папы римского, никто не имеет права говорить от имени всех мусульман. Каждый сам себе имам. Поэтому столько самопровозглашенных шейхов – религиозных авторитетов. Вот ты бы вполне мог быть шейхом рок-н-ролла: если на твои россказни есть спрос. Понимаешь, о чём я?

– Нет, ну слушай, я хочу хоть что-то понять, а спросить некого. Почему-то рок-н-ролл у вас не в чести. – Они снова смеются.

– Тогда спроси Гугл.

Девицы листают соцсети в телефонах, парни тоже поглядывают в свои планшеты, и собственно разговор идёт между двумя мужчинами.

Но Роберт, звукач, включается:

– Тоже уточню, пожалуй. Вот это что за дерьмо, цитирую заголовок: «„Шиитский имамат“ против „суннитского халифата“»?

Лефак в восторге бьёт себя по коленям:

– Во-во! Вот это я и хочу как раз спросить! Это ты откуда вычитал?

– Британский таблоид.

– Вот именно! Какого, извиняюсь, дамы, хера, британский таблоид и американский дебилоид, то есть, к примеру, я, должны во всё это дерьмо врубаться? Чем вы добрым людям бошки засираете? Ты сам-то эту разницу понимаешь? Между чем-то суннитским и чем-то совсем даже наоборот шиитским? Бля-а-а!

– Ну, во всяком случае, между тихоокеанским исламом и ближневосточным понимаю.

– А я почему должен понимать? Потому что «не все мусульмане террористы, но все террористы – мусульмане»?

– И поэтому тоже, да.

– Не злись, бро. Просто никогда никто никого вроде не взрывал и не обезглавливал с криками «Христос Воскрес!» – «Воистину Воскрес»!

– Ну насчёт «никогда» существуют разные мнения. Но мысль твоя ясна, спасибо, что пояснил.

Лефак подчеркнуто выразительно благодарит за похвалу кивком.

Адаб отставляет бутылку и подаётся к старику.

– Ну чего ты напрягся: лично я ничего с тебя не требую, друг! Я даже не хожу в школы и не требую, чтобы в классе моего сына на уроках математики не использовали знак плюс, ибо он похож на крест.

– Спасибо, мэн, – растроганно благодарит Лефак. – Хотя лично мой Иисус Христос – Элвис Пресли.

– Мир, мэн, – Адаб подставляет кулак для приветствия.

– Но разве у тебя есть сын?

– Пока нет.

Мужчины смеются, и напряжение, ощутимое во время этого разговора для всех участников – Од на нервной почве сжевала миску орешков и сейчас в полном ужасе от себя самой, – отпускает компанию. Поужинать решают пойти «на угол», на террасу ближайшего к клубу кафе.

– Ну, и кто апостолы у твоего Христа?

– Чёрные или белые?

– Сначала чёрные.

– Литл Ричард. Бо Диддли. Фэтс Домино. Чак Берри. Джеки Уилсон. Клайд Макфаттер. Сэм Кук…

– Да, красавцы… Но апостолы ли?

– Ну знаете ли! У каждого Христа свои апостолы. У моего – эти. Тебе белых называть?

– Валяй.

– Так: Джерри Ли Льюис… Скажешь, не апостол?

– Ну нет, этот точно апостол.

– Ну вот! Далее: Рой Орбисон. Карл Пёркинс. Джонни Кэш. Бил Хейли. Ронни Хоукинс. Рикки Нельсон.

Сосредоточенно перечисляя апостолов рок-н-ролла, Лефак загибает корявые пальцы над остывающей едой и не отрывает взгляда от верхнего этажа дома напротив, где на балконе в почти полной темноте сидит и читает светящийся киндл какой-то невидимый человек. И заключает:

– Каждый назначает себе богов и апостолов сам. Ты мне вот своих скажи!

Глава 40

Когда в сентябре 1960 года круизный теплоход «Победа» вышел на маршрут Рига – Копенгаген – Лондон – Гавр – Марокко – Тунис – Неаполь – Афины – Стамбул – Одесса, в общем и целом к путешествию я была готова.

Перечисляя десять городов, тётя Аня покачала головой и пожала плечами.

– Деваться всё равно было некуда. Даже сегодня одни названия этих портов, в которые мы заходили, могут привести в восторг редко путешествующего человека. Что же говорить о нас!

Отец проявил свойственную ему сообразительность и взял мне место в самом низком классе, отдельно от них: в каюте на восемь человек, что давало нам с ним возможность, как борцам на ринге, разбредаться в разные углы. Днём, когда совершались морские переходы, я тоже могла убраться под предлогом отдыха или «записей»: Танечку приводила в восторг мысль, что я веду «журнал путешествий». Она взяла у капитана множество буклетов на иностранных языках и могла часами с опийным взглядом планировать, на что употребит немногие часы «свободного времени», которые оставались у советских туристов, практически лишённых возможности ходить не группой.

Копенгаген – два дня, Эдинбург – тоже два, Лондон – три дня! Автобус из порта отвезёт нас в город, и там нас разместят в гостинице. Из Лондона – в Гавр: один день. Гавр – просто дверь в Париж: прибытие в порт, посадка на поезд и три дня в Париже! Возвращение в Гавр и следующий порт – Танжер, один день. Тунис – тоже день, и затем Неаполь, из которого на три дня нас поездом везут в Рим! После Рима мы возвращаемся в Неаполь и отсюда же катером на один день едем на Капри. Далее два дня в афинском Пирее, и Стамбул, заключительный последний день.

Уже в Копенгагене и Стасик и Танечка полностью сменили гардероб: гордый молодой отец трёхлетнего ребёнка из своего номенклатурного светло-бежевого чесучового костюма поглядывал на них из шезлонга на верхней палубе. Мне отец ещё в Ленинграде сказал, что моя поездка уже стоила ему почти половину автомобиля «Волга» и чтобы я вела себя скромно. Боже мой, да я и не думала вести себя нескромно, с чего бы вдруг? У меня были мои законные двадцать четыре доллара США, которые каждому советскому туристу меняли на всю поездку, и вот на них я мечтала купить в Лондоне жемчужное кримпленовое платье и босоножки на пробковой танкетке. Это был предел моих возможностей и мечтаний.

– Купили? – не вытерпела Марин.

– Разумеется! – успокоила её тетя Аня.

– Коротенькие переходы между портами теплоход обычно делал ночью. В большинстве городов, кроме больших, где останавливались на три дня и размещались в гостиницах, завтрак и ужин были на теплоходе, обед – в городе. График всех посещений всех городов типовой: первая половина дня – экскурсии, все тридцать человек за экскурсоводом с русским языком, музеи, местные достопримечательности. После обеда – или продолжение экскурсий, или так называемое «свободное время»: группа не менее трёх человек, чтобы приглядывали друг за другом, строго оговаривалось точное время возвращения в гостиницу или автобус.

Каждый человек с «Победы», кроме, наверное, Стасика, прошёл «инструктаж» со специальным товарищем из органов, как вести себя на «территории идеологического врага». Все всё понимали, словом. После ужина с теплохода уже никого не выпускали, зато у них там был настоящий коммунизм: отличный ресторан, музыкальный салон, выпивка.

Мне кажется, я как онемела, взойдя на борт, так, в общем, и помалкивала: всё происходящее казалось мне совершенно нереальным.

В Лондоне нас с Танечкой отпустили за платьями вдвоём: я вполне сносно говорила по-английски, а у неё была какая-то беда со ступней, и ей требовался переводчик. Я перевела всё про выступающую косточку на внутренней стороне танечкиного подъема, которая делает ноги разными в размерах, и нашла свои чёрненькие босоножки на танкетке. И платье нашла, серое, матовое, с ампирной талией под грудью, с чёрной лентой! Когда Танечка заставила меня надеть и то, и другое, я не узнала себя в зеркале примерочной. Танечка стояла за тяжёлой занавеской и шептала оттуда: ну как? ну как? покажись!

И когда я вышла к ней, она отпрянула и закрыла ладонью рот. У неё как-то убедительно получалось испытывать материнские чувства при нашей смешной разнице в возрасте. Но я даже покрутилась перед ней, как покрутилась бы перед мамой. Танечка с восторгом смотрела на меня, а я – на свои худые ноги, которые на танкетках казались бесконечными. Свой восторг Танечка решила выразить походом в парикмахерскую! Мы, конечно, очень рисковали, времени до часа, когда карета превращалась в тыкву, оставалось очень мало, но она уже несколько лет жила с большим начальником и знала, что некоторые правила для некоторых людей могут значительно смягчаться.

Мы вернулись неузнаваемыми. Гневный отец вообще не посмотрел в нашу сторону, когда мы вошли в гостиницу: пронзал грозным взглядом тротуар за витринными окнами.

Не узнал! И поэтому, когда Танечка обняла его сзади, чуть было не случился конфуз – он заломил ей руку каким-то бойцовским приёмом, он же находился на территории империалистического врага, в Англии. И только услышав родное верещание, сразу отпустил выломанный локоток.

Ошалевшими глазами он смотрел на её и мою высокие прически, всё нутро кабинетного убийцы из Большого дома вопило в нём против этого преображения собственной жены и дочери, но мужик, понимающий толк в женщинах, видел перед собой, какой могла бы быть его жена всегда, но будет только в этой поездке.

В Лондоне нас поселили в двухкомнатном номере, меня со Стасиком в одной, как бы в «детской», а отца с Танечкой – в другой. И всю ту ночь я слушала, как он за стенкой овладевает ею, раз за разом, раз за разом, по-хозяйски ворочая и швыряя её тело под удобными ему углами.

И думала я о маме.

Через день мы вернулись на корабль, выходящий в порт Гавр, и Танечка, когда я постучалась к ним в каюту, взять у неё буклет про этот город, похлопала с шальноватым видом длинными ресницами в едва приоткрытую дверь и почти беззвучно произнесла, чтобы я прочла по алым, с тёмной каймой губам: «Париж ждёт!»

Ночью я почти не спала, наблюдая, как наш огромный теплоход, словно морское чудовище на лежанку таких же морских чудовищ, медленно заходит на своё место в гаврском порту мимо грузовых и пассажирских судов со всего мира.

Сразу после завтрака мы должны были сесть на поезд и на три дня отправиться в Париж, поэтому перед едой я решила искупаться: мы наконец были в тёплом море, и утро тоже оказалось тёплым и солнечным.

Я проскочила все лестницы, на палубе едва не споткнулась о Стасика, капризного и не выспавшегося, и о присевшую перед ним Танечку в волнах пышной юбки вокруг. Она ничего мне не сказала, доброго утра – доброго утра, и всё. Быстро сбежала с трапа, с сумкой через плечо и с полотенцем на плече. Помощник капитана с сомнением строго посмотрел на меня, но я молитвенно сложила руки и махнула рукой на пляж совсем рядом, внизу, в нескольких минутах быстрого шага. Он кивнул, показав на часы: только не опаздывать.

Вприпрыжку я отправилась купаться. Гавр, почти полностью разрушенный во время войны, сейчас был новеньким, только что отстроенным и очень современным. От моря я не могла видеть его в подробностях, но в отдалении бетонные многоэтажные дома правильной, ритмичной застройкой сопровождали мой ход и пахли новостройкой, цементом и деревом. Помню, фантастически выглядел гигантский шприц собора святого Иосифа… Пирс за пирсом я прошла порт, впереди показалась цепь из буйков на воде, отделявшая его от города и городского пляжа.

Было ещё очень рано, по крупной гальке расхаживали только чайки да несколько атлетов делали спортивные упражнения, перед тем как проплыть свою обычную дистанцию.

Я села на камешки и представила, что вот – снимаю одну туфлю, вот – вторую…

– Ты что задумала?! – Отец в ярости, как будто парализовавшей его в прямоугольном сгибе, как тюремный шлагбаум, склонился надо мной. – Быстро пошла обратно!

Он держал руки в карманах, но я знала, что стоит мне сделать неверное движение, и его ручищи схватят и сломают меня, не задумываясь.

Я посмотрела направо – там один спортсмен в плавках и резиновой шапочке из позы «ласточка» тревожно поглядывал на нас, налево – двое атлетов делали скручивания торсами, тоже не отводя взглядов от нашей пары. Медленно встала. Сняла одну туфлю, голыми пальцами сорвала с ноги вторую.

Теперь и я, выставив вперёд лоб, просто чувствуя, просто видя наше сходство, видя наши одинаковые упрямые рога, нацеленные друг на друга, сказала тихо, медленно, чтобы он меня услышал и понял с первого раза, повторять я не хотела:

– Я оставлю здесь туфли, полотенце и это платье. А ты пойдёшь обратно. И объявишь, что я утонула. Понятно?

– Ещё чего, ебёна мать! – заорал он. – Пиздуй на судно, сука!

– Тихо, – сказала я. – Не надо тебе кричать.

Я видела, что и он видит мои рога и видит наше с ним сходство, наше ужасное ненавистное кровное родство. И поэтому он пригнул рога и ощерил пасть, оскалил зубы и, тихо порыкивая, приготовился услышать, достаточно ли для его поражения того, что я заготовила ему сказать.

– Я знаю, что ты убил мать. Отвёз её в те руины. Отвёз и бросил умирать.

– Что ты…

– Тихо. Я знаю: Саша перед смертью написал мне письмо. И всё в нём рассказал.

– Саша?!

– А ты думал, что студенты мореходки двадцати лет действительно могут погибнуть от несчастного случая, специально упав с большой высоты?

Было непонятно, отчего его перекорежило больше: от того, что брат покончил с собой или от того, что прислал мне письмо с обвинениями в его адрес. Он, не двигая опущенной головой, поднял на меня свои белёсые мёртвые ненавистные глаза в кровавой обводке нижних век.

– Письмо брата в надёжном месте. Делай, как тебе говорят. Ты стольких убил – вот иди и изобрази что надо, пусть тебе поверят: твоя дочь утонула. Ты меня слышишь?

Ворочалась ненависть в его черепе, его разрывало от ярости. Он едва не рычал и был совсем не согласен, чтобы было не по его.

– Не оставишь меня – я прыгну за борт с корабля. Всё равно. Ты понимаешь, что тебе говорят?

Сейчас он выбирал, дать мне уйти или дать мне умереть.

– И что он… там написал?

– Он написал, что мама обставила тебя: рассказала ему, как ты её привёз и бросил. Но она сказала, что сама всё это устроила. Она знала, что больная тебе не нужна, что ты от неё избавишься, и немного преувеличила болезнь, чтобы быстрее освободиться от тебя: мы-мы-мычала вместо слов. Зато Саша и мама были эти последние три часа вместе…

Я не выдержала и заплакала, и тут же он, почуяв запах крови, собрался, как зверь перед прыжком и подался ко мне.

– Не вздумай, прекрати! Письмо ты не найдёшь, а если я не дам знать о себе человеку, у которого оно хранится, его получат в ЦК. И всё: прощай, Танечка и Стасик, здравствуй, ГУЛАГ с другой стороны.

– Су-у-ука-а-а, отродье сучье-е-е, – поражённый, просипел отец, а я узнала счастье: да, я сука, и я сучье отродье – какое угодно, лишь бы не твоё.

Я расстегнула пуговки на платье, от горла до пояска, и оно соскользнуло на сброшенные туфли.

– Попрощаемся, иди. Тебе пора.

Я быстро посмотрела за его спину – нашего судна отсюда видно не было, выхватила из сумки серое платье с завёрнутыми в нём босоножками и быстрым шагом прошла в железную кабинку для переодевания. И там без сил опустилась на деревянную решётку на камнях. Меня колотило, я страшно плакала, стараясь не издать ни звука. Даже одеться сначала не могла, так и давилась рыданиями в одних трусиках и лифчике.

Когда я вышла, ни отца, ни двух спортсменов на берегу не было. Только резиновая шапочка одинокого купальщика далеко в море и кучка тряпья утонувшей советской девочки лежала на пустом пляже.

Я знала, что завтрак в девять, и раньше десяти группа на вокзале не окажется. А кое-кто, «безутешный», останется ждать полицию, представителей советского консульства и отправится на родину, давать объяснения и там. Поэтому я перешла дорогу и побежала по новенькому, едва отстроенному городу к старому вокзалу по указателям, купила на предусмотрительно оставленные и поменянные на франки деньги билет в Париж, на отправлявшийся с минуты на минуту поезд. Вуаля.

– Вот это да! – выдохнула Марин. – Боже мой! У вас получилось!

– Да.

– А письмо правда было?

– Да, правда. Мне его принёс неизвестно кто, сразу после смерти брата – сунули в карман моего пальтишка в школьной раздевалке. Брат всё мне там объяснял, и про маму, и про себя, и про письмо. И что принесёт его друг, незаметно, никто больше знать о нём не будет. И что я должна его хранить, как кощееву иглу. Наверное, поэтому я его спрятала на чердаке, среди птичьих гнёзд, да так, что сама потом искала полдня в голубиных какашках.

– А кому вы доверили его сохранить? Неужели Лизончику?

Тетя Аня подняла на неё лицо:

– Ей-богу, милая, ты как иностранка. Помню, меня один француз спросил, прочитав первые главы «Архипелага»: а почему незаконно арестованные не обращались к адвокатам?

Марин терпеливо промолчала.

– Никому, письмо было у меня с собой. Как я могла оставить его Лизончику! Они бы просто убили её, столкнули бы с того самого моста, и всё. И не было бы ни её, ни Дато, никаких детей, внуков и правнуков!.. Что ты, боже сохрани! А письмо использовали бы для собственных игр как компрометирующее обстоятельство из славной биографии выдающегося работника органов. Нет.

Она помолчала и застенчиво разъяснила:

– Я унесла его на себе, понимаешь? Ну…

– Между ног?

– Да. Месячных у меня не было, но я накрутила всего на свете, и вату, и чистую белую тряпочку, и пекарскую бумагу вдобавок! Ха-ха! Боже, боже, я так боялась… Мало ли: вдруг бы он догадался, специалист по полным досмотрам… И в этом пироге спрятала.

– Ну и ну, – снова выдохнула Марин. – Ну и ну.

– Люди – это очень странные вещи. Знаешь? Когда я шла на пляж, я встретила насупленного Стасика и умасливавшую его Танечку. И вот прошло почти 60 лет, а я всё гадаю: она мне подмигнула без всяких слов в смысле «Париж ждёт» или почему? Или: «Ну давай! Не дрейфь, падчерица!» А теперь уже не спросишь. Но я готова поклясться, что глупая Танечка всё поняла и поддержала меня…

А наша кормилица, предобрейшая алкоголичка тётя Соня, которая вместо двух своих погибших в войну сыновей опекала нас с Лизой, как оказалось, была страшной досмотрщицей на Лубянке. Специально для досмотра высокопоставленных жён и любовниц. И халат её бархатный в пол, в пушистых вензелях, она конфисковала при аресте одной всенародно любимой артистки, там же сразу и убитой.

Вот так: ничего в нас, людях, не поймёшь.

Аохроматъ на одной ноге до реки, преодолеть последний спуск – и оказаться на плотной широкой тропе вдоль течения: хочешь – вверх иди, хочешь – вниз. Она гладкая-гладкая, веками по ней гуляют влюблённые и старики, детские босые ножки бегут по ней купаться, по ней трусят собаки с хозяевами и рыбаки идут к своим лодкам или заводям. Сидят на её обочине оцепенелые алкоголики, проводят невозмутимым взглядом и вашу пару. Ну и что? Ну человек и яблоня идут. Прогуливаются. Вечер, тепло, душевно. Пахнет рыбой и звёздами. Эка невидаль, пусть себе проходят. Всё равно далеко не уйдут.

Вечные, как здешние лопухи, эти гносеологические русские алкаши кого уже только здесь не видели! Всех повидали.

Всех повидали местные-повсеместные алкоголики, вместо сфинксов и гуляющих надгробий вечность назад установленные в разных неприметных ложбинках и тенях пейзажа: где ни присядет иль заснёт такой – там и будет без могилы прихороненный безвинно убиенный, один из миллионов. Или не один, а целый ров.

Они – верный указатель, как сигнал импульсного кладоискателя.

Под землей – что было, над землей – что стало.

Было – стало.

Ао и после.

И каждое столетие, и десятилетие, и каждый год нет-нет да и видят они, как идёт человек по сумеречной этой влажной красе, природа обнимает его своим ароматным телом, опутывает душистыми плетями бешеного огурца и мышиного горошка, укрывает звёздным небом, и веселит плеском реки по камням и хвостом рыбы по волнам, и птичьей трелью услаждает слух его, и дальним лаем собаки, и грудным женским смехом откуда-то сверху, где за полным яств, ярко освещенным в ночном саду столом открывают следующую бутылку вина, веселящего сердце человека, и мимо тихо, совсем рядом, проползёт автомобиль, выхватив фарами из темноты могучие сцепления трав и цветов июльского луга, и тут же целомудренно зашторив. И снова только множество прорех с той стороны небесного занавеса высвечивают серебристым светом лицо этого идущего вдоль реки.

А человек идёт и млеет, тихо млеет под грузом, под волнующей грудью всей этой родной природы, знакомой с закрытыми глазами красы, частью которой, как и все его предки, он однажды станет.

Но как бы ни было ему хорошо идти летней ночью знакомой дорогой в родном «кармане мира», не может он успокоиться и смириться, что хорошо ему так – не всегда и не везде. И хочется бежать, удерживая слёзы, бежать по этому полю, по лугу, по гладкой-гладкой дороге, и кричать – лопухам, птицам, рыбе, куропаткам, далям и лесам за рекой, зарнице в небе и повсюду зарытым здесь людям, их косточкам, что нельзя! Что жить так нельзя! Нелъзя-а-а!

– Можно, – безмолвно ответит ему в каждом своём вечном веке Мать-Природа. – Можно так жить.

– Можно! – согласно кивают исполинские лопухи.

– Можно-можно! – поют перелётные и зимующие птички.

– Можно, – опускается согласный рыбий хвост на гладь ночной воды.

– Можно, мил человек, можно, – вспыхивают едва ли неу него под ногами папироски алкоголиков. – Ты сюда, чудак-человек, поди. Присядь. Смотри: вот тебе газетка, всё культурно. Соль в коробке из-под спичек. Всегда пасхальные, варёные вкрутую яйца светятся в темноте. Лещ копчёный, разодранный опытными грязными пальцами страстотерпца с горящими трубами, истекает жиром на надломах. Пиво. Хлеб вечернего привоза. Луковица, золотая, как церковные нимбы новоделъных святых. Сало. Свои яблоки. Господи! И это ты называешь «так жить нельзя»?!

– Можно, – содрогнутся непожившие косточки под землёй от Кенигсберга до Шикотана. – Так жить можно и так жить – нужно.

Они разливают по рюмкам свою святыню, поднимают окрест, широко приветствуя окружающий Божий мир, и благоговейно, как масло в неугасимую лампаду, вливают в себя водку.

Окружающий Божий мир радостно вбирает в себя их счастливый выдох: всё в этом ночном, летнем ветре, ночном, летнем воздухе в пойменном цветущем луге славит своё существование – своим цветением, своим икрометанием, своим плодоношением.

– Так что иди и больше не греши, – говорят лопухи русской вечности временному заплаканному человеку. – Так жить можно. Так жить нужно. И мы так и живём. И мы так и живём веками. И ты иди живи. Будь здоров, не кашляй.

Ибо ЖИЗНЬ ЖИТЕЛЬСТВУЕТ. И нет сильнее этой силы ничего. И она и есть главное своё чудо: даже когда всё очень, очень, невыносимо, казалось бы, плохо, всё равно что-нибудь да будет очень, очень, невыносимо человеку хорошо. Ибо пока жив – живу живое.

И человекуходит, поправив очки, следуя этому зову: домой, где чай и одеяло, и горячее голое тело рядом.

Утром полетят листья и птицы: птицы в тёплые края, листья – падут. Однажды один, пролетая, потреплет тебя по щеке, как делал отец. Потом пойдёт снег, и войдя куда-то – в магазин, церковь, больницу – из чёрно-грязной осени, наружу ты выйдешь в чистоту белого листа.

Ну а потом будет Новый год, и ещё живая мама положит тебе под ёлочку негнущиеся овечьи носки с деревенского субботнего рынка, в которых ты через чёрт знает сколько времени обнаружишь сложенную, как застенчивая записка, скромную купюру, за которую не успел поблагодарить. А в полом пластмассовом Дед Морозе из твоего младенчества будут от неё самые простые х/б трусики, которые ты, как и её рубашки, будешь носить, как миленькая, пока они не превратятся в прозрачные от ветхости обноски. Ну а потом и весна!

И Пасха.

А там и первый лопух пробьётся…

А потом пойдут внуки, и можно будет, если возраст дожития позволит, наблюдать, как наполняется по-новому старыми смыслами уже их бытие: их первые вёсны, первые ёлки, первая Пасха.

И повторится всё как встарь.

И не станем, милый ты мой человек, забывать все эти наши дымы отечества: осенние, и сухие, и мокрые от дождей листья жгут, и перезимовавшие, волглые, чёрные, как обманутые надежды, жгут весной.

И одиноким градом Китежем стоят в клубах этих дымов дома, деревья, люди.

Глава 41

МАРИН<>ДАДА (переписка в мессенджере)

> Чтобы быть уверенным в себе, сначала «себя» надо как-то найти, обнаружить, что даёт мне ощущение самотождественности? Вот тебе – что?

> Давно хотел тебя спросить. Почему ты презираешь марксистов?

> Маркс – банкрот.

> Нет!

> Да! Просто вы думаете, что это дикие русские дикари уничтожили на стройках коммунизма миллионы душ человеческих, а у вас, офигенных европейцев, так не будет. БУДЕТ: почитай про Стэнфордский эксперимент. Там вовсе не дикари участвовали.

> Ну что ты такое говоришь: ((

> Вот ещё хотел спросить тебя про ожидание смерти. Представь, что ты читаешь, вернее, пытаешься дочитать полыхающую у тебя в руках книгу. Жар, страницы сворачиваются и чернеют, и рассыпаются у тебя на глазах. Ты видишь, что правая сторона, где конец, где финал, которого ты теперь никогда не узнаешь, эта сторона вся уже тоже охвачена огнём. Ещё низ страниц можно прочитать, но исчезают и они, бессмысленные без верхних своих половин. Вот он ужас, но ведь так и есть.

> А старые книги с неразрезанными страницами? На каждом книжном броканте таких знаешь сколько? Ещё неизвестно, что хуже:)

> Каково это, носить между ногами розетку?

> А ты попробуй.

> Pussy power:)

> Слушай. Вроде уже с пубертата все знают, как избавляться от излишков своей невостребованной сексуальной привлекательности, разве нет?

> С кем вообще все разговаривают? Типа «по-взрослому»? Да есть ли хоть один человек на свете, у которого есть кто-то, с кем он может быть совершенно самим собой, никак не редактируя, не цензурируя, не набивая цену, не приукрашивая и не обнуляя свои мысли, свои истории рассказать? Не угодничая тоже, не кастрируя самого себя?

И не ожидая кастрации от собеседника!

Самый большой ужас этого жуткого подросткового одиночества – это страшный страх, что никто, ни один человек никогда тебя не полюбит, а ты даже никогда не узнаешь почему.

> послушай проверь свои почтовые ящики! я или словил вирус или это какой-то глюк, но паранойя не помешает, сегодня на все мои ящики пришёл один и тот же ролик что исключает возможность случайно совпавшего спама. посмотри у себя словила от меня или нет?

> да

> не открывай

> а что там

> там какой-то тип печёт хлеб 15 минут и рассказывает как именно он это делает

> ахахаха и как же?

> вручную всё

> ну а комп чего

> в смысле

> если это вирус ты или вылететь должен был или сеть хакнули

> нет всё норм

> я сама посмотрю

> я предупредил

> OK

> я подумал а вдруг это ловушка???

> иногда сигарета это просто сигарета

> неуверен)

Марин быстро написала паре знакомых, кто перманентно был онлайн, с просьбой проверить, не сетевой ли вирус, и не словили ли уже её адресаты этот ролик, и, мгновенно без лишних слов получив ответы «нет» в обоих случаях, смело открыла ссылку.

Там какой-то невзрачный худой человек лет пятидесяти с очень светлой кожей, с большими выпуклыми глазами, одетый в белые широкие брюки и такую же рубаху, в фартуке, босиком, показывал свои владения и как он в них печёт свой хлеб. Довольно застенчивый в самом начале, смущённо улыбавшийся рядом с тюками с мукой и вёдрами с водой, взявшись за дело, он преображался вместе со своими хлебами.

Из слов пекаря следовало, что печёт он свой собственный хлеб по старинной технологии.

Вот такой-то: и во всех долгих подробностях любительской видеосъёмки с установленного напротив телефона или планшета он неторопливо замешивал перину теста, ловко оглаживая и легко ворочая её, и выходил в сад разжигать печь. На суету с сучьями и дровами босоного хозяина в нестриженой траве с мелкими цветами появлялась курица, делая независимый вид, а с нею – цыплята. Вот на древней деревянной лопате пекарь провожает в печь каждый круглый шар с похожим на руну надрезом и, когда достаёт бронзовые и золотые краюхи, они звонкие, как бубны. Он снова застенчиво улыбается глазами почти без ресниц, глядя в камеру, перед тем как выключить её.

Марин видит адрес, «по которому вы всегда можете купить или заказать этот хлеб», и отправляет ролик в «Корзину».

Глава 42

Всё-таки, хочешь не хочешь, а уже неумолимо подкрадывался сложный для любого джентльмена возраст: сумрачный лес, а ты в костюме денди, с тростью и бабочкой, лишним весом, бытовыми капризами и редеющей шевелюрой… Путь, конечно, до половины-то пройден, но что ждёт человека дальше, ведь с этого полпути уже не вернуться?

Становились теснее и быстрее протирались между ногами вельветовые бриджи, и лондонский портной, годами шивший на заказ для мистера Хинча его экстравагантные наряды, слал обеспокоенные послания с требовательной просьбой приехать для снятия новых, «возрастных» мерок. Бархатные камзольчики тоже как-то теперь жали в подмышках, и Доминик иногда ловил себя на новом, прежде не свойственном ему жесте: задумавшись, вдруг удобно, вроде Моны Лизы, сложить руки на выступающем брюшке.

Труднее давались поездки затемно на оптовый цветочный рынок. Поведенческие выкройки, отработанные за десятилетия внешне радушного отчужденного общения, всё ещё работали, и его цейлонцы издалека белозубо приветствовали своего первого покупателя при встрече, но самому Доминику всё труднее давались улыбки, особенно после пробок, с годами ставших совсем уже невыносимыми.

Теперь в дороге всё чаще хотелось только одного: чтобы вот он сидел не за рулём своего грузового микроавтобуса, а за рулём бульдозера или вообще макро танка и чтобы и наглые таксисты, и медлительные дамочки, и эти преподлейшие мотоциклисты, и многоликие попрошайки, бросавшиеся под колёса на каждом светофоре, – чтобы вся эта публика только бы прыскала в разные стороны от его гусениц, а кто всё равно бы лез, на тех он бы просто поворачивал дуло и смотрел в прицел.

О, если была б возможность выписывать нужные ему цветы по интернету, не рискуя получить невозвратные трупы свежести вместо нетронутой девственности каждого лепестка! Он бы не задумываясь делал эти заказы только онлайн. Но пока с задачей материализоваться из Сети худо-бедно справлялись только семена, луковицы и корневища.

Даже неизменно дарившие азарт и вдохновение поиски материалов, бесценных для создания его скульптур, – сколько же молодому мистеру Хинчу было от этих поисков удовольствия и радости, – как-то словно бы уже не касались его души…

Попивая поздний кофеёк, в широком муаровом халате цвета голубиной шейки, косился он виновато на свои каталожные ящички, плотно набитые лоскутными богатствами для будущего использования – запасы за все предыдущие годы его удачных блошиных охот: ещё надолго хватит!

Он старался не погружаться в подсчёты своих печалей, что вот, отслаиваются какие-то части жизни, ведь главные его страсти, жизненно важные для него, оставались при нём.

Его цветы, его скульптуры из ткани и его интернет.

Строго говоря, он даже и не понимал, зачем, без крайней, как правило, профессиональной необходимости, по какой такой надобности надо куда-то выходить или, боже сохрани, ехать? К чему все эти малоаппетитные поезда, набитые наглоглазыми ворами, автобусы с кричащими туристами, или – как вспомнишь, так вздрогнешь – вообще самолёты, если он возвращался от цветов домой, делал себе пару греночек с сыром или фуа-гра и конфитюром из фиг, открывал бутылочку бордо, садился за стол, включал компьютер и перед ним открывался весь мир.

Единственное исключение (правда, помимо первоклассной кофе-машины), которое мистер Хинч допустил в своём викторианском интерьере, был «Мак» с самым большим из доступных на год приобретения монитором, огромную белую коробку с которым он торжественно, как невесту на руках, внёс в дом.

До появления в его быту интернета мистер Хинч уже было счёл, что жизнь дана ему для познания своего одиночества, как кому-то она дана для познания своего гения, математического или поэтического, финансового или музыкального.

И вот что он понял за многие годы внимательного изучения предмета: никто не виноват в небе, никто не виноват в земле, никто не виноват в мировом океане. И никто не виноват в своём одиночестве.

Преодолевая глубоко интровертную сущность, он всё же предпринял ряд (неудачных) попыток стать другим человеком, в некотором смысле стать не собой. Множество попыток в детстве, подогреваемых мечтой о друге, с которым можно было бы противостоять обидчикам вместе и – что главнее – построить и запустить дирижабль. Изрядно попыток – в университете и, в целом, – в молодости.

Цвели какие-то ромашки, целовались какие-то мальчишки, он слышал некие музыки, но было лень. Где-то на солнечных просторах проносилась непрожитая им жизнь, по цветущим лугам несостоявшегося. Какие-то тихие летние денёчки, тенистые углы в маленьком заросшем саду, яркие наивные циннии вдоль узкой раскалённой дорожки, волна разваливающихся на оголённых корневищах ирисов, посаженных так давно любимой, уже навсегда исчезнувшей рукой, сладкая сиеста, его ладонь на её соске под доверчивой старой футболкой, их босые ноги в нежной дорожной пыли. Вечер остывает и вливается внутрь, как первый глоток ночи. С алюминиевым звуком жук в сумерках врезается в крышу, вскрикивает аромат белого душистого табака, сощуренные глаза женщины вертикально отражают узкое пламя свечи на тесном столе между ним и ею, похоже на золотые зрачки козы…

Да-да, последний эксперимент был с той странной женщиной, он уж и не припомнит, как её звали. Примчалась к нему на ночь глядя, едва не переспала с ним и уехала, пообещав вернуться через два дня, и – действительно, поминай как звали: исчезла.

После неё, собственно, он более и не пытался. В конце концов, ему и в самом деле всегда было интереснее всего с самим собой.

Но затем появился его первый компьютер, вполне утилитарно: для ведения бухгалтерии в магазине и переписки с поставщиками и покупателями. С тех пор минуло много лет, и теперь мистер Хинч ежевечерне говорил «Сезам, откройся» и не без предвкушения нырял в бесконечность этого мирового виртуального космоса.

Всё, всё в нём было организовано гораздо лучше, умнее, вернее и практичнее, нежели в действительности, и для мистера Хинча – идеально: когда хотел – оставался невидим, когда хотел, мог заявить о своём присутствии и даже вступить в контакт, когда не хотел, мог прервать переставшее быть желанным общение, не объясняя причин. Ну как бы и где бы в реальном мире он мог бы так поступать?

«Wonder & Neverlend» существовали в Сети.

И благодаря Сети он познавал теперь гораздо больше интересного, нежели собственное одиночество. Мир у него на глазах проходил этап некоего цифрового переосмысления, и следить за этим было во много раз увлекательнее, чем каталогизировать и проводить инвентаризацию самого себя.

После кончины матушки семь лет назад последняя формальная привязь, вынужденное общение с людьми из-за родства, оборвалась. Может быть, именно из-за окончательности этот обрыв стал самым болезненным.

Мистер Хинч отправился в Лондон, в потемнелый кирпичный домик своего детства на Брик-лейн, чтобы похоронить мать и вступить в права владения как единственный наследник.

Не очень-то привязанный к всегда, сколько он себя помнил, довольно отстранённой матери, взрослый мистер Хинч с седыми прядями в шевелюре и не думал убиваться: всё должно быть сделано достойно – вот и всё.

После похорон он проработал необходимые действия со своим стряпчим, узнал, нет ли каких-то специальных указаний миссис Хинч в завещании, которые могли бы потребовать от него тех или иных дополнительных усилий, – нет, не требуется, нет, специальных указаний не имеется, – и поручил выставлять домик на продажу, как и антикварные залежи покойных родителей после того, как он заберёт некоторые предметы по своему выбору.

После кончины мужа миссис Хинч деятельно вдовела около десяти лет. Доминик время от времени получал от неё лаконичные открытки – рекордсменом стала, например, фотография Рима с маркой и восклицательным знаком. Она не оставила торговли антиквариатом, правда, сузив область своих интересов до архивных фотографий времён Первой мировой войны и почти полностью распродав собрание мужа.

Мистер Хинч, в Париже закрывший магазин, чтобы не нанимать временных безруких «флористов», торопился сделать всё, что положено, поскорее, и, прошвырнувшись по Спиталфилдз-маркет субботним утром, с удовольствием отметил про себя, что англичане ничуть не изменились. Самодостаточны, сдержанны, не таращатся на его вызывающе прекрасный наряд: сюртук в «пепиту», брюки-гольф с отлично пригнанными манжетами и двумя пуговками и яркие, с брусничными и бутылочного стекла ромбиками, гамашами. И не фотографируют – уж тем более!

Совершив сей антропологический променад и купив у пакистанцев на выходе свежайших ягод и фруктов, более он уже не отвлекался, собирая для отправки в Париж то, что хотел бы оставить в личном владении на память о родителях, – вкусы и представления о красоте у них, увы или ура, отличались.

Первым делом он, разумеется, собрал в отдельный деревянный сундук папенькины горгоньи головы – предмет его жесточайших детских тревог и страхов, ещё бы: в воображении маленького Хинча они были головами гидры – прародительницы всесильной Объятельницы…

«Как странно устроен человек, – весело думал мистер Хинч, поочередно бросая в рот ягодки то красной, то чёрной смородины и поглядывая на гипсовых, бронзовых и хрустальных змей, выглядывавших из разных углов сундука. – Мог ли я когда-либо подумать, что из всех богатств отцовского собрания захочу забрать некоторые книги, альбомы, дилерские каталоги да вот эти, вполне себе уродливые, артефакты? Удивительно».

С ещё большим изумлением он обнаружил в прикроватном бюро миссис Хинч свои собственные фотографии, несколько отписок на Рождество и открытку на День матери с лаконичным восклицательным знаком. Само бюро тоже было вполне потрясающим портретом владелицы: словно бы так же больше всего на свете желая только нравиться, как и хозяйка, на каких-то бронзовых каблучках-колесиках на ножках, всё в брошечках – розочках-маркетри по столешнице, внутри оно скрывало капли от старости и пыльную аптечку-таблетницу на неделю.

Там же он обнаружил крошечную вырезку из журнала «DiC», о которой даже не подозревал, где шикарный, печальный и значительный мистер Хинч-мл. словно бы из чёрной с золотом парадной рамы, монументально выступал из двери «LA FLEUR MISTIQUE», окружённый цветами и их бликующими отражениями в витрине. Подпись гласила: «Только истинный француз может стоять по колено в букетах и выглядеть при этом недовольным, как на собственных похоронах!»

Но и это были ещё цветочки.

Придирчиво оглядывая довольно симпатичный узенький буфетик на родительской кухне, который всегда ему нравился, Доминик прикидывал, стоит ли ему затеваться с транспортировкой из-за него одного или уж бог с ним – пусть стряпчий продаёт всё как есть и на сколько-то вечную память ему на счёт поступит достаточно значительная сумма?..

Он потеребил внешние накладки на дверцах верхней части буфета, в форме жарко-медных с прозеленью русалочьих фигурок, предмет многих его серьёзных анатомических изучений в раннем возрасте, когда про женские груди всё здесь было достаточно наглядно, а вот что находится под рыбьими хвостами, он так и не смог себе даже представить, выдвинул разделочную дополнительную полку – очень удобно! – и присел на корточки, распахнув нижние дверцы. Из дружелюбно раззявившегося нутра ударила волна новогодних сладких запахов: ванили, корицы, мандариновой кожуры, гвоздики, мёда.

Банки со всей этой гастрономией выстроились на первой полке, и Доминик невольно улыбнулся, припомнив, как мальчиком медлил, заплетая ноги, вокруг заветного буфета перед Рождеством, ведь именно здесь мать прятала вызревающий несколько недель кекс, и золочёные грецкие орехи, и конфеты, и множество других угощений для гостей, приходящих к ним на праздничный ужин.

На нижней полке стояли пустые бутылки, что вообще на миссис Хинч никак не было похоже. Прежде чем он закрыл дверцы русалочьего буфетца, взгляд зацепился за чёрную, от руки, надпись на этикетке, и, на свою голову, Доминик взял первую пустую бутылку в руки.

Когда умер отец и через некоторое время мать внезапно приехала навестить его в Париж, он, раздосадованный бесцеремонным вторжением, – ну а кто предупреждает о практически недельном визите всего за сутки? – однако попытался соответствовать своим собственным стандартам поведения и делал то, что, по его разумению, было должно исполнять в заданных обстоятельствах.

Они гуляли, сходили в Орсэ и Лувр – навестили основные фонды, отужинали в нескольких первоклассных ресторанах, то тут, то там присаживались в кафе на террасах, лакомились в именитых кондитерских.

И все эти пять дней визита Доминик, светски улыбаясь на благодарные восторги свежеиспеченной вдовы, которая всегда, как выяснилось, «обожала» Париж, с ужасом гадал: неужели теперь ему придется корчить из себя любящего сына? А ей – любящую мать? О ужас, о кривляние, о пошлость! И с перекошенной от отвращения к подобной перспективе физиономией мистер Хинч, промокая усы белой накрахмаленной салфеткой и пряча под ней гримасу негодования, протягивал руку к следующей устрице и умоляюще заглядывал в перламутровый, с ресничками, предсмертный глаз, прежде чем выпить её.

И вот тогда, в одной из этих рестораций, миссис Хинч впервые попробовала и полюбила выдающийся сотерн «Шато д'Икем».

Доминик прекрасно помнил, как отправил первую бутылку этого сладчайшего вина в подарок на рождение, отправил немного загодя, как бы предупредив само возникновение идеи ехать праздновать к нему. Мать была тронута и позвонила, чтобы выразить благодарность: и букет, и подарок – выше всяких похвал!

Отношения, было опасно накренившись, без лишних слов вернулись к дипломатическим и светским: то, что надо. Так и повелось: на день рождения 17 февраля в Лондон в компании с букетом цветов отправлялась бутылка любимого сотерна, и до следующего дня рождения мадам Хинч в жизни мистера Хинча-мл. не появлялась, а визиты вежливости оговаривались за год вперёд.

И вот перед ним в детском рождественском буфете эти семь пустых бутылок из-под сладкого вина, стоят, как группа прозрачных пилигримов. На этикетке той, которую он схватил первой, аккуратным почерком чёрными чернилами выведено: «02.17.1999 Прислал сын Доминик. Ужин с Тони и Джанет Тернер».

Озадаченный, но уже всё понявший, мистер Хинч хватает следующие две бутылки, и следующие, и следующие: на каждой этикетке педантично записан год, когда пришёл подарок на день рождения, и с кем именно была распита бутылка. Имена каких-то стариков – друзей матери, то повторялись, то совсем новые имена оказывались на этикетке. На последней бутылке миссис Хинч собутыльником называлось только одно имя: Чарльз Диккенс. Означало ли это, что незадолго до смерти она сошла с ума или совсем наоборот – что последний день рождения она отметила с наилучшим из возможных визави – с книгой?

Но анализировать он был не в состоянии. Отчаяние накрыло его и окликнуло – его собственным воплем, воем. Куда делось смородиновое спокойствие!

Эти пустые бутылки с именами неизвестных ему и скорее всего тоже преимущественно уже почивших гостей, и его собственное, семь раз торжественно, с нажимом и красиво выведенное имя с приставкой «сын» – «Сын-Доминик» как какой-то «Сан-Доминик», – словно сказочное заклинание, семь раз выкрикнутое из сладко улыбающегося зева буфета, отправило его, рыдающего и вопящего дородного денди средних лет, в совершенно забытое воспоминание.

Ему восемь, и буфет с русалками притягивает его как магнит. Уже два раза они это делали, и его брали, и он ждёт, когда будет третий раз. В ожидании Рождества для него теперь это главное приключение: как они все втроём «пропитывают» раз в несколько дней сидящий в темноте кекс «алкоголем»! Это очень весело – общее занятие, куда родители приняли и его. И вот наконец наступает следующий раз!

Сначала мама достает наружу кексик, развёртывает его из каких-то белых пелёнок и сама выливает большую кофейную глубокую ложку коньяка на его плоскую спинку. Это коричневый прямоугольник с бородавками цукатов, орехов и изюма. От запаха, если вдохнуть сбоку, можно запросто решить, что Рождество уже пришло.

Дальше очередь отца, а потом глубокую ложку дадут и ему, Доминику! Мать торжественно передает ложку мужу и выходит по какой-то надобности из кухни.

Но что видит Доминик! Отец в свою очередь вовсе не вылил ложку коньяка на цукаты и орехи внутри кекса, а быстро сунул в рот и проглотил!

Недоумение, гнев и любопытство последовательно – и очень быстро – сменяют друг друга в изумлённом сознании Доминика. Для ребёнка он очень сообразителен. Поэтому он делает то же самое: принимая наполненную отцом ложку, он мгновенно суёт её в рот, и адский пламень вместо сласти скатывается по горлу, и Доминик собирается зарыдать…

Сдвинутые брови отца, возникшая на пороге мама – и неожиданно для самого себя Доминик выдаёт матери совершённое преступление: от избытка следом за адским пламенем внезапно нахлынувшего на него счастья он бежит ей навстречу и со всего маху врезается в обтянутые узкой юбкой колени, чтобы обнять.

Отец был посрамлён, мистер Хинч-младший уложен спать, и впредь миссис Хинч занималась пропиткой рождественского кекса – и обмазкой белой глазурью! – только самостоятельно.

Но когда заплаканный, наказанный, отправленный спать – и протрезвевший после чистки зубов – Доминик подходит сказать отцу виноватое «спокойной ночи», тот незаметно подмигивает ему. И для совершенно не коммуницируещего с отцом ребёнка – для его сына это и есть настоящее рождественское чудо. Именно после этого совместного распития кофейной ложки коньяка отец и решает взять его с собой на заячью охоту. Нужно ли уточнять и можно ли было усомниться, что после этого заклинания и путешествия во времени, буфет вместе с пилигримами отправляется в Париж?

Ну а далее, с годами-то, окончательно освоившись и обжившись в интернете, мистер Хинч и вовсе перестал испытывать даже малейшее желание налаживать потенциально не переставшие быть возможными, но никак ему не нужные коммуникации. Всё это совершенно ни к чему. Неограниченная сетевая вселенная давала ему гораздо больше, чем могли бы предложить настоящие, весьма, не в обиду никому будет сказано, ограниченные люди. Вавилонская башня интернета, саморазрастающаяся вглубь, вширь и в высоту, способна порадовать своих пользователей многажды, о многажды больше.

Кроме, собственно, дел мистера Хинча, а именно – странички то тут, то там магазина «La Fleur Mystique» и странички то там, то тут «Les creations de monsieur Dominique», где, соответственно, предлагалось полюбоваться и приобрести его уникальные текстильные скульптуры, – он проложил тропы поистине сказочные, прогуливаться по которым можно бесконечно ради одной только радости, ради вдохновения.

С детства наблюдавший страсть, которая овладевала, тайно или явно, каждым коллекционером, сам до некоторой степени подверженный ей, он потому не понаслышке знал эту болезненную тягу искать, находить и овладевать предметом своих изысканий, которые – изыскания – кажется, придают жизни некий высший смысл, а многие ключевые потребности этого рода людей удовлетворяются утолением одной только этой страсти – собирательства.

И вот теперь, к восторгу мистера Хинча, Сеть предоставляла ему возможность наблюдать, как именно что коллекционированием и стали все эти невероятные, потрясающие собрания в блогах, которые демонстрировали неведомые ему люди по всему миру. Он узнавал всё новые и новые коллекции и уже сам копил собственно владельцев, благодаря которым мир представал огромным умным хранилищем искусства, литературы, интеллекта, листающейся стеной с великими изображениями, поднимающей на небо книжной лестницей, выдвижными плоскими ящиками для карт, гравюр, рисунков и фотографий.

Сеть собирала в себя всё, словно человечество готовилось исчезнуть, но оставить свои цифровые изображения: я тут было – и было я вот таким.

Глава 43

Однако, отправляя Марин сообщения со смайликами, Дада снова впал в чернейшую меланхолию, всегда сопровождавшую его одиночество и особенно его невстречи с ней.

Марин, как он считал, было проще: во-первых, она жила с тётей, и, во-вторых, ей надо было каждый день ходить в уни, а там, хочешь не хочешь, но общаться, и слушать, и думать о чём-то ещё, кроме своей никчёмности.

Он болтался по квартире, ворочался в постели, которую не застилал, думал, не зарегиться ли на каком-нибудь сайте знакомств, но сразу же кривился от перспективы: сил на общение тоже не было.

От одной только мысли снова входить в интернет подташнивало.

Впервые за долгое время катастрофически не хватало мамы. Он сунул в наволочку своей подушки её письмо – «ты инфантилен, но этот недостаток быстро исчезает», снова проклиная себя за то, что его не было рядом с ней в последние дни, в самый последний день.

В медленных подробностях, затылком или щекой чувствуя бумагу под тканью, он начинал представлять, как ещё пять дней после его бегства она страдает. И как умирает здесь одна. И представлял её в невозмутимом присутствии социального работника, который одну свою руку дал схватить умирающему в агонии подопечному, а второй листает ленту в ФБ.

И ему хотелось выть в голос, что он иногда и делал.

А повыв вслух по маме, он принимался внутренне выть по себе.

Но заканчивался сеанс жалости всегда одним и тем же драгоценным воспоминанием, каждый раз заставлявшим его улыбнуться, высморкаться и даже поесть.

Когда-то, в одну из многих ночей их неторопливых болтовни и питья, когда они сидели в тёмной комнате на полу, опираясь спинами о стену, освещенные только светом фонаря с улицы над окнами дамы со скатертями, и философствовали, он поведал Марин слёзную историю, как, случайно разжившись травой, выкурил дома косяк в одно табло. Про то, как долго дёргался, кого бы позвать курнуть, метался между компьютером и мёртвым списком в телефоне и, когда понял, что в сущности позвать ему некого, даже чтобы дунуть вместе, подошёл к зеркалу и сделал «паровоз» сам себе. И что получилось похоже на то, как дети целуют своё отражение…

Она тогда скептически посмотрела на него, отставила чашку, доползла до своей сумки, порылась и вытащила сигареты. Пока он неестественно хохотал, Марин, прикурив, сунула ему её в губы и встала, чтобы взять кофту. Когда он хорошенько затянулся, она, опираясь рукой о стену над его головой, наклонилась и подставила едва открытые губы для дыма, через сжатые зубы шумно вдохнула его.

Он просто умирал, вспоминая этот эпизод, и как они смеялись.

Этот сигаретный дым, этот взаимный псевдо-«паровоз», вставил его сильнее, чем все джойнты, когда-либо выкуренные в одиночку или в компании.

Он не знал, так ли уж это хорошо, что они ни разу с ней не спали, но решимость Марин не допустить секса между ними поразила и убедила его, он просто послушался.

– Понимаешь?.. – Сами объяснения, почему между ними не может и не должно быть секса, могут быть чертовски сексуальными, думал Дада, внимая страстному монологу Марин в одну из ночных прогулок сразу после её зимней сессии, когда, ошалевшая от бессонницы, скрупулёзных подсчётов среднего балла и ревнивого сравнения с остальными, она, худая, как зимняя ветка с зацепившимся за неё клоком белых волос, размахивая рукой с сигаретой, страстно объясняла ему:

– Понимаешь? Я во многие вещи не врубаюсь. Ну просто – не врубаюсь и всё! И в частности, в так называемый «секс по дружбе». Понимаешь?

– Н-ну-у-у….

– Не «ну»! Смотри: просто от того, что одиноко, или скучно, или ещё как-то колбасит, и просто потому, что у тебя есть член, а у меня вагина – нельзя делать любовь! Понимаешь? Технически использовать гениталии – отвратительно. Если только ты не профессионал, конечно. Ха-ха!

– Ха-ха.

– Это какая-то безнадёга – заниматься любовью в неподходящей компании.

– Но как узнать, что компания неподходящая? Пока не переспишь?

– Дурак! – Марин ласково потрепала его по шевелюре. – Ты мне как братский друг, как дружеский брат. Понимаешь? Как я могу рисковать этим? Ты у меня такой человек – совершенно единственный. И я у тебя! Ты будешь утешать меня от несчастных романов, а я буду утешать – тебя. И чтобы эти утешения срабатывали, чтобы утешения утешали, нам не надо играться в любовь и секс. Всё просто.

– Да, надо же, и правда.

– А сарказм тебе не идёт.

– Я тебе что, совсем не нравлюсь?

– Да ты красавчик! Но ты мне – друг. Понимаешь?

Он хотел сказать: а зачем играть в любовь и секс, если можно в них не играть? Но ответил:

– Я подумаю.

– Это всё общество потребления навязывает, что, если есть механизм, надо его юзать.

– Ок.

Она предлагала ему ДОД, долбанный вариант Давай Останемся Друзьями, и он ничего не мог с этим поделать. Не мог же он крикнуть: «Ты – мой несчастный роман! Давай, утешай…»

И вот в один из таких нескончаемых дней без Марин давно чёрный в спящем режиме монитор ожил. Дада посмотрел на него издалека, написать ему мог только один человек, и меньше всего он хотел бы коннекта с ним. Решил было не подходить, но в коконе его жалости к себе вторжение извне зацепило ниточку, и надо было залатать поползшую дыру, чтобы без помех окукливаться в депрессии и дальше.

Он подтянул компьютер и поставил на кровать перед собой, перевернулся на живот.

> Надо встретиться, – сообщало диалоговое облачко.

И это было что-то новенькое.

Но насколько ему надо встречаться с этим типом?

И зачем?

Ну, например, он мог бы сказать, что всё кончено, что он не будет больше ни выполнять его поручений, ни бояться его. За кого, против кого он бы ни вербовал, больше его товаром здесь не интересуются. Его давно пора было послать.

> Ок, – ответил Дада после длительных раздумий. – Где и когда.

> Ты сейчас дома, я зайду, – мгновенно отозвался Ловец.

И снова Дада довольно равнодушно воспринял это известие: ну здесь, ну сейчас зайдёт, ну и что?

Он моргнул, на сетчатке отразился негатив обеспокоенного лица Марин.

> Ok, – медленно напечатал он указательным пальцем и закрыл крышку ноута.

Задрал руки, опустив нос, принюхался к фуфайке в подмышках, быстро поменял белую старую на чёрную новую, и раздался звук домофона.

Дада открыл Ловцу дверь в подъезд и заметил в окне сердитую даму: она вытряхивала скатерть после ужина. Значит, сейчас около девяти. В дверь постучали, звонок у него давно не работал. Он подошёл и замер перед ней.

Сантиметровый зазор между краем двери и полом, куда зашвыривали листки рекламы проникающие в подъезд курьеры, светился. Дада представил, как сейчас выглядит дверь в разрезе: с двух сторон от неё стоят двое мужчин и молчат.

Хотя почему двое? Может быть, Ловец не один. Может быть, с ним ещё кто-то. Или верблюд. Лошадь. Пулемёт.

Или ещё трое.

Он откроет дверь, а они…

Что за бред.

Ловцу не надо было приходить к нему домой, чтобы убить Дада.

Смысла нет.

Ему показалось, что он слышит дыхание.

И открыл дверь.

Воображение, невольно послушное воздействию роликов и фотографий в Сети, где Дада провёл изрядное количество времени в интернет-халифате, давно нарисовало Ловца символически-восточным: чем-то средним между мистером Сикхом, внушительным индийцем в затейливом тюрбане, со значительным суровым лицом, который держал лавку специй и благовоний вверх по улице; каким-то петрушкой-ЗжихаЗи ИГИЛ, сразу узнаваемым, как шут в комедии дель арте по маске и атрибутам (чёрная форма, бородища, флаг, излучаемая им, густая как сирена, ненависть) и неким представлением Дада о компьютерных умниках, ходящих тропами глубоководного интернета и поднимающихся на поверхность, только чтобы сцапать на обед какую-нибудь весело плещущуюся в тёпленьком мелководье глупую рыбешку – было что-то в его воображаемом Ловце от Шурика.

Одним словом, в представлении Дада Ловец обладал внушительной устрашающей внешностью и с первого взгляда очевидным интеллектом, – фигурой, единственно и способной поймать в свои сети умного и осторожного Даниэля Симона.

На пороге же стоял тот невзрачный человек из вирусного ролика, который нудно рассказывал и показывал, как он печёт свои караваи. Выпуклые светлые глаза, бледная кожа, тщедушное тело. Голубая рубашка в мелкую клеточку была застёгнута под самое горло на последнюю пуговицу. На сгибе локтя у него висел пиджак, в другой руке был бумажный пакет из супермаркета.

– Не понял, – сказал Дада.

– Давай я зайду? – сказал Ловец.

Дада впустил его, и Ловец сразу прошёл в гостиную. Знает расположение комнат!

Мужчина вытащил из пакета на стол круглый хлеб, сыр, бутылку вина, ещё какую-то коробочку с чем-то съестным. Он стоял спиной к Дада, и тот подумал: я могу спокойно его сейчас завалить, такого… мелкого.

Но сразу вспомнил, как тот легко ворочал огромный рулон тяжеленного сырого теста, и усомнился.

– Что происходит? – не выдержал Дада.

Ловец обернулся к нему, повесил пиджак на спинку стула и сел.

– Принеси нам стаканчики и штопор, и мы всё обсудим.

Дада, стараясь не выпускать из виду зловещего гостя, сходил за бокалами на кухню, вернулся и сел напротив. Мозг его после медлительного оцепенения последних нескольких дней панически метался и лихорадочно искал объяснений, тыкаясь в любую возможность и допуская любую вероятность.

Горела пятирожковая люстра, комната была полностью освещена. Обыкновенные для Парижа два окна от пола до потолка разделял узкий простенок, и дама из квартиры напротив, наблюдая напряженную мизансцену из своей тёмной комнаты, могла видеть только двоих мужчин, молодого и уже хорошо пожившего, сидевших друг против друга в торцах узкого обеденного стола, каждый с бокалом перед ним.

Что ещё было на столе, к сожалению, загораживал простенок, а поскольку оба молчали и лишь напряжённо смотрели перед собой, могло показаться, что, может быть, это вообще две разные квартиры и между жильцами одного этажа глухая стена.

Но она вытряхивала тут скатерть после еды, как её с детства приучила мамочка, каждый день, трижды в день! И прекрасно знала, что в этой квартире напротив её окон живёт этот долговязый парень, раньше жил с матерью, теперь живёт один, к нему часто приходит девица с белыми волосами, он в неё влюблён, а она – так, заходит поболтать и поднять самооценку.

Так же она, конечно, знала, что этот простенок разделяет два окна одной комнаты – гостиной, потому что часто видела, как в обоих окнах мелькают или стоят и курят, сидят и разговаривают двое.

И этого зрелого месье она тоже здесь раньше видела.

Но сейчас отчуждение между двумя мужчинами было таким плотным и глухим, что даже она усомнилась: может быть и правда, между окнами возвели стену?

Так многие в Париже делают, называется «возможна вторая спальня».

Диптих из двух окон никак не составлялся в одну картинку.

– Я установил на твой компьютер простой кейлоггер – правда, не самый распространенный. А сам заходил только с тора.

– Вы установили на мой компьютер?!

– Да. Сразу, как только купил его для тебя.

– Купили для меня компьютер? Этот?

– Да.

Дада смотрел на этого человека, и множество мыслей одновременно разными паническими голосами кричали в его голове, словно состав рассудка с ними сошёл с рельсов. И страх: физическое ощущение движения какого-то наступающего ужасного известия, которое изменит жизнь навсегда… Он не хочет ничего знать! Не хочу, и всё.

– Я не хочу ничего знать. Что бы вы ни собирались мне сообщить, я знать этого не хочу.

– Даниэль…

Даниэль!

– Нет! – закричал он пронзительно и вскочил, лёгкий стульчик отшатнулся и опрокинулся. – Молчите! Не говорите мне больше ничего! Уходите!

– Даниэль…

– Уходи! – завопил Дада, обеими руками с расставленными в стороны костлявыми локтями заткнув уши. – Не надо мне теперь ничего говорить!

Ловец сидел, не поднимая глаз, и не шевелился.

Дама в тёмном окне увидела, как бесшумно отлетел и упал стул, как вскочивший парень с искажённым, как будто в рекламе средства от головной боли, лицом зажал уши ладонями, от чего и так всегда взлохмаченные кудлатые волосы ещё больше вздыбились. Опрокинутый бокал подкатился к краю стола, оставляя длинный след, и красное вино теперь льётся на пол. Она неодобрительно покачала головой: прямо по скатерти!

Ну, а что же второй? Она перевела взгляд на мужчину напротив юноши: задрав плечи, он оперся локтями о край стола, скрестив и свесив кисти больших рук над коленями, исподлобья поглядывает на едва не рыдающего визави.

За её спиной раздался звонок телефона, и она, чертыхнувшись, побежала отвечать.

Дада поднял стул и сел, взял замерший у края стола укатившийся бокал. Дотянувшись, отщипнул кусок хлеба, долил себе вина. Ловец молчал.

Однажды совсем незнакомый парень на остановке автобуса – они оба ещё не знали, что водители бастуют, и безмятежно сидели на узком железном сиденье под навесом, – неожиданно стал рассказывать, попивая кофе из бумажного стаканчика, до чего изменилась вся его жизнь, когда он по субботам, как бы ни хотелось поваляться и побездельничать в выходной день, стал ездить на лодочную станцию и заниматься греблей.

Парень был довольно взрослый, но из-за небольшого, какого-то очень ладного роста, ловкого кроя тела, прямых радушных плеч под сине-белым полосатым свитерком, с плоским животом и не без шика едва державшейся на макушке забавной шапочке, он казался много моложе своих сорока с лишним лет. Его тёмные, отчётливые глаза, подчеркнутые двумя длинными, одна под другой, морщинами, как с нажимом дважды подчеркивают важное место на странице, смотрели в никуда, вернее, смотрели туда, куда он сейчас плыл.

– Одному грести не то чтобы страшно – некомфортно: вечно одинокие гребцы погибают, переворачивается лодка, и всё. И найти их потом долго не могут. В команде – другое дело. Надо поэтому научиться грести в команде. Это важно.

Но у родителей в деревне он ходит по их мятно-зелёной речке и один тоже, гребёт себе в удовольствие в низеньком каноэ: иной раз не успеваешь сообразить – это рыба вспорхнула из воды перед самым твоим лицом или какая-то птица из береговых?

В итоге довольно скоро понимаешь, что каждую субботу в семь утра встаёшь и едешь не греблей вовсе заниматься, а за чувством, что живёшь. Что жив. У него это ощущение там сильнее и явственнее всего.

Мимо прошла цепочка людей, какая-то женщина сказала им:

– Автобусы сегодня бастуют, не ждите.

И парень, улыбнувшись с выражением «как это я сам не догадался!», поднялся и, пожелав Дада хорошего дня, ушёл.

Дада посмотрел, как он на ходу засовывает неиспользованный билет за отворот шапочки на затылке – как белое перышко с тёмной полосой.

Почему мозг сейчас вспомнил его? Наверное, хватался за что-то надёжное, чтобы не сползти в бездну, какую уготовил ему сидящий здесь зловещий человек.

Чувство, что он жив, сильнее всего пробирало его, когда он был с Марин. А где они – неважно.

Вот почему мозг вспомнил того месье: чтобы Дада мысленно схватился за неё.

Ловец тоже встал, подошёл к еде, на весу ловко порезал хлеб аккуратными ломтями и кружок сыра, словно резал круглый пирог. Вернулся на место и некоторое время они молча ели.

Он выпил вино медленными глотками, отодвинул за ножку бокал и положил ладони на край стола перед собой.

– Ладно. Послушай. Я ни разу не артист разговорного жанра и встречаюсь со своим психотерапевтом раз в два месяца – трудности с общением. В интернете – спокойно, а в реале – не знаю как. Так и не научился. Застенчивость бывает диагнозом.

Твоя мать позвонила мне, когда поняла, что скоро всё кончится. И я приехал. Получилось пять дней. Потом я её похоронил и прибрал тут всё. Отдал вещи, как она сказала. И почти все эти дни мы говорили о тебе. Она мне так и не захотела объяснить, почему не сообщила о твоём рождении. Но я и сам понимаю: достаточно посмотреть на меня.

После четырёх месяцев, когда я мчался к ней в Париж, если только она звала меня, она сказала, что больше не хочет. Не хочет видеться. И я больше не приезжал.

Но я это понимаю. Я всегда был странный. И даже когда был так сильно в неё влюблён, я как-то неосознанно старался сделать всё, чтобы она меня отвергла. И мне нравилось, что она живёт так далеко, а не под боком. Я не мог быть с ней ни откровенным, ни доверчивым. Не мог расслабиться, понимаешь ли. И нежные жесты, о которых я мечтал, – в действительности я не мог их сделать. Сказать, что влюблён. Уже со второй встречи я знал, что ничего не получится. Но ждал её звонков, что вот она позвонит и я поеду к ней.

После того звонка я и не поехал. Как она и велела. Больше чем на целый год я ушёл в депрессию: полностью закрылся в себе, растерял всех друзей, которых и без того, как ты, наверное, понял, было не слишком много.

Я чуть не потерял свою работу. Стал бояться контактов с людьми. Боялся выходить из дома.

Я понял, что со мной действительно и серьёзно что-то не то. У меня появились какие-то жуткие комки боли по всему телу: в животе, в горле. Никто ничего не находил, а мне хотелось кричать в голос. Я сильно похудел.

С десяти лет я знал за собой одну вину. Моя мать покончила с собой, когда мне было десять, сестре двенадцать, а близнецам – по шесть. И только когда мне исполнилось тридцать, когда случилась вся эта история и я стал лечиться от любовной тоски в виде непонятных приступов боли, отец сказал мне, что она покончила с собой после выкидыша. Или потому что устала – может, четверо детей оказалось для неё много. Не знаю. Главное, что я-то всегда думал, будто она самоубилась из-за меня. Из-за того, что я был странный и нелюдимый, неправильный.

Однажды в сарае с машинами я мастерил катапульту, металлический макет, и один рычаг, кусок арматуры, отлетел и чуть не снёс мне полголовы. Меня хватились к ужину и нашли в сарае в луже крови. Я жил с постоянной виноватостью за её смерть – может, поэтому у меня и не получается с женщинами. Мой врач говорит, что я не познал материнской любви. Что с десяти лет жить без мамы ребёнку трудно. Но мои сестры вполне нормальны. И что я не оплакал её смерть как было бы надо – проститься, чтобы жить дальше.

Надин была на десять лет старше меня. Она приехала к приятельнице в нашу деревню на море, на летние каникулы. Она работала учительницей, как ты знаешь. И, наверное, поэтому, даже такому несообразительному ученику, как я, смогла донести, что я ей нравлюсь. Это было чудом. Никого после неё всерьёз у меня так и не было.

В каждой большой семье есть свой «странный дядюшка». В нашей это я.

Потом появился интернет, и я получил доступ в другую жизнь. Мне нравится немного программировать. Иногда в интернете общаюсь с женщинами – или с теми, кто называет себя так.

У нас все знают: если случилось что-то с компьютером, надо нести его в булочную. Чаще всего я могу быстро устранить поломку.

Дада, краем сознания удерживая руку Марин в своей руке, откинулся на спинку стула и внимательно слушал. В голове творилось такое, что анализировать можно будет не раньше, чем завтра. Поэтому, по длинной паузе поняв, что Ловец закончил свой монолог, он, на удивление владея собой, спросил:

– Надо ли понимать, что ты хочешь сообщить мне, что ты мой отец?

– Да.

– А как тебя зовут, сообщить не хочешь?

Ловец в недоумении задрал брови и покачал головой:

– Ну вот, видишь, такой вот я мудак. Марк, меня зовут Марк.

Пока новый приглушённый голос произносил свои признания короткими фразами, множество мыслей пронеслось в голове Дада.

– Я правильно понимаю, что спать мне сегодня не придётся?

– Ну. Можешь и не спать. Конечно.

– Давай тогда нажрёмся?

– Можно.

И Марк, наклонившись, вытащил из бумажного пакета ещё бутылку вина.

– Ты что – знал, что я предложу нарезаться?

– Нет. Думал, когда ты меня прогонишь, выпить у себя.

Беда любого настоящего признания, каким бы глубоким и полным оно ни было, в том, что оно всё равно ничего не может изменить в прошлом. Даниэль, 25, и Марк, 56, выпивая сентябрьской ночью впервые в жизни вместе, посматривали друг на друга искоса, когда второй отворачивался или задумывался.

Глава 44

В старости множество неожиданностей, безусловно, – достаточно посмотреть на бедолагу Лью Третьего. Кстати, очень даже похожего на множество стариков: облезших, едва сидящих на веточке и продолжающих шептать стене, что они лучше всех.

Но мадам Виго давно вошла со своим возрастом в выстроенные отношения, обустроила их и стала учиться – и преуспела! – стареть, основывая ощущения от этого непростого процесса на фундаменте философского отношения к жизни под надёжным куполом религии.

И потому, если её что и беспокоило, то, увы, возможная утрата интеллекта и памяти, и она для поддержки головы в пригодном состоянии без устали выполняла рекомендованные её врачом и геронтологами в бесплатных женских журналах бесхитростные, но обнадеживающие упражнения: читала, телевизор смотрела очень немного, разгадывала кроссворды и гуляла новыми маршрутами. По своему району, конечно, и всё равно это было отрадой: трудно изобрести совсем уж новую дорогу, когда прожил здесь почти всю жизнь.

И крикливая молодёжь почти совсем не раздражала и не возмущала её. Даже когда однажды мальчики в сквере едва не снесли ей причёску баскетбольным мячом! Слава богу, что не голову; она просто поправила укладку и услышала, как растерянная одинокая няня на скамейке рядом с ней кричит в телефон: «Послушай! Я пришла, а никого нет! Что? А, да? Ну, хорошо. А то я уж решила, что няньки бастуют, а я и не знаю!»

Всё это вместе – непочтительный мяч, услышанная реплика из сериала соседней с ней жизни, солнце в душистом сквере Монтолон и похожие на слонов старые деревья перед глазами – пока вызвало только её улыбку.

Из чего мадам Виго заключила с облегчением, что всё ещё неплохо.

Поэтому, когда невозможная встреча с Маню погожим деньком в самом конце весны смела всякую размеренность этой давно одинаковой, как линия метро, жизни, мадам Виго захлестнули сложные чувства.

С одной стороны, она ликовала.

Натурально: была готова прыгать на одной ножке от радости! Но давний артрит, и трость Антуана в темноте гардероба, всегда готовая прийти на подмогу, и расплата в виде боли и, главное, невозможности выйти из дома останавливали её. Поэтому в особенные приступы какого-то истерического счастья она вместо прыганья сжимала кулачки и, скрестив руки на груди, запрокидывала голову в небо с блаженной улыбой.

Иногда её охватывал такой восторг, что она не могла заснуть до самого утра и, как в самой ранней юности, считала часы и минуты, поглядывая на циферблат наручных часиков, специально для этого даже включая свет: до встречи оставалось всё меньше, скоро можно будет вставать и собираться к Нему!

С другой стороны, будучи человеком довольно трезвым, ни капли никогда прежде не склонным ни к какой сказочной мистике, кроме, разумеется, Пасхи, она замечала, что под воздействием разговоров с Маню нет-нет да и начинает верить в Карусель. В Карусель и её невозможные возможности…

– Ну хорошо. Ну предположим, что так оно и есть. По каким-то неведомым французскому правительству причинам в Париже существует Карусель, при помощи поворотов которой можно вернуться в любое, не ограниченное ничем и никем время, в любой исторический период! И исправить то в своей истории, что почему-либо по сей день болит. Можно прожить другую жизнь! Невероятно!

Она не отдавала себе отчёта в том, что, лёжа летней ночью в их с Антуаном маленькой спальне, вытянув поверх одеяла руки и вытаращив глаза в полную темноту, она обсуждает изумительные фантастические возможности Карусели именно что с Антуаном и Лью, а вовсе не с Эммануэлем.

Изо дня в день и из ночи в ночь так и сяк обдумывая и рассматривая всё новые подробности, которые без устали сообщал ей Маню, мадам Виго и сама не заметила, как стала сомневаться в существовании Карусели всё меньше, а убеждаться в её таинственных возможностях всё больше.

Собственно, как сам Маню вдруг вышел из провала во времени и, стряхнув с себя лета без неё прожитой жизни, сейчас уже в её глазах представал великолепным, как в год их знакомства, и занял своё место, и стал настоящим, живым, появившись из небытия прошлого. В каком-то смысле Маню был чудом не меньшим, чем Карусель, о которой он рассказывал и которой служил.

Да и ей ли вообще, в чьей жизни было чудо вовсе невероятное и невозможное, не верить чужим чудесам?

Тем более когда ими готовы поделиться.

Они виделись ежедневно, говорили часами, молчали тоже очень уютно, доверительно и спокойно. Мадам Виго начала предаваться мечтам.

Больше всего она боялась оказаться неверно понятой и показаться грязной, утратившей разум старухой с инфантильной старческой сексуальностью. В ужасе от самой такой возможности, она быстро, как кошка лапу, убирала руку всякий раз, когда Маню накрывал её ладонь своей или брал её за ручку на людях. О нет! – сопротивлялась в ней перепуганная маленькая девочка: нет, нет, это наш секрет и ничей больше.

– Чинно ходить под руку, ты думаешь, для чего придумали? Вот и пошли.

Она смущённо наклоняла лицо и смотрела, как огромные чёрные ботинки Маню и её лодочки слаженно и на удивление легко шагают по тротуарам вместе: как будто они ехали по льду на коньках, скрестив руки.

Но её волновали и эти прикосновения, и то, что под карнавальными костюмами старости скрывались в заточении прежние юноша и девушка, страстно влюблённые и никогда не воплотившие свою страсть, разлучённые неумолимой судьбой. Сейчас они-прежние застенчиво взялись за руки и пытались представить себя во всей долготе и широте своей любви…

Но было поздно.

– В молодости Паулин была настоящий революционер! – рассказал ей Маню о жене. – Мы познакомились в шестьдесят восьмом… Сама понимаешь.

Мадам Виго кивнула, отвела глаза: да, а мы с Антуаном просто уехали из города. Вполне буржуазно отправились любоваться майским морем и весной на новенькой машинке «2CV». Антуан ещё иногда слушал новостные выпуски по радио, но не слишком часто, а ей хватило увидеть приклеенные на стройные колонны здания Сорбонны портреты Ленина и Мао, и больше ничего знать о революции под этими хоругвями она не захотела.

Ну хорошо. Как, улыбаясь, всегда в споре с ней говорил Антуан: «Предположим, ты права». Предположим, Маню прав и его Карусель действительно существует и на ней мы можем вернуться в наше общее прошлое, убежать вместе и прожить общую жизнь.

– Да, но тогда ты не встретишь Антуана! – с ужасом говорил внутренний Лью.

– Да, но жизнь с моим любимым Антуаном – прекрасную! – я уже прожила, – уклонялась внутренняя кошка мадам Виго. – А сейчас мне предлагают прожить жизнь с любимым Эммануэлем.

Кроме того: ей предлагают снова стать юной!

А ведь ещё несколько месяцев назад она не могла себе такого даже представить, ища и находя прелесть в тихом ожидании закономерного конца, в сладостных надеждах на обязательное потустороннее воссоединение с Антуаном, и полагая, что там соответствующая времени доставки посылки с её новопреставленной душой кондиция будет исключать все эти потрескивания боли, как огня в дровишках, что уже многие годы то тут, то там вспыхивали в изношенных суставах и костях.

И вот надо же: да! Любовь влила новое вино в эти старые мехи, расправила черты, стёрла морщины, загасила огоньки боли и возожгла желания.

Ну господи, да кто бы это на моём месте отказался от такого предложения?

Любить Маню, родить от него детей, трёх добрых увальней, слонят… Прожить шумную ласковую жизнь, полную иных забот. Узнать себя в материнстве…

Ну господи, да кто на моём месте отказался бы?

Не дать злу разлучить нас, не дать оставить первую любовь свою.

Ну господи.

На следующий день, нагулявшись и наговорившись с Маню, мадам Виго прилетала домой, протягивала Лью собранный для него букетик травок, молодой жёлудь в мягкой скорлупке или подобранный на аллее парка каштан, усаживалась в кресло напротив тёмного зеркала между окнами, вытягивала уставшие ноги и предавалась размышлениям с иной стороны.

Ну хорошо.

Я откажусь.

И мы никуда не денемся.

Через некоторое время просто послушно умрём.

Умру.

Сюда въедут новые хозяева. В магазинные коробки от сигарет или стирального порошка соберут мои вещички и вынесут, поставят перед подъездом, чтобы утром их зашвырнули в зелёный мусоровоз парни в наушниках, что щегольски ездят на приступочках сзади.

Но до утра мимо этих коробок с моей жизнью, её следами и свидетельствами будут проходить люди, смотреть на мой светлый старушечий плащик, сбитый каблук правой туфли… На мои недорешённые кроссворды и глупейшие романы про любовь… На мои реликвии в старинной шкатулке тоже никто уже не позарится: мутные от времени фото никому неизвестных, исчезнувших навсегда людей да нечитаемое от ветхости письмо. Вытряхнут на асфальт, шкатулку унесут. Клеткой Лью сыграют в футбол…

Вот и всё.

Как это ужасно!

Мадам Виго, внутренней собой уже принявшая предложение Маню, юная, хорошенькая, возвращалась в грустную реальность, видела в кусочке ещё не сожранной чернотой амальгамы своё старое лицо большой решительной лепки и думала: ужо тебе! – обращаясь к старости, которую собиралась покинуть, как неволю и тюрьму, и сейчас готовила побег с любовником.

Ласково погладив попугайчика, принимала душ и лекарства, с наслаждением вытягивалась на гладком постельном белье, закрывала глаза и думала нескромное:

– Буду ли я девственницей в новой жизни? Ведь я ещё не встречу Антуана.

В юной решимости прожить жизнь с Эммануэлем она желала подарить своё девство вновь только одному мужчине: мужу.

Глава 45

При всем том зависимым он себя не считал. Помилуйте, рассказывал он в лавке, ежедневно меняя воду в без малого двухстах серебряных ведёрках: какая же тут может быть зависимость, когда столько хлопот?

Ведь только за свежими цветами он ездил редко когда меньше трёх раз в неделю.

Как все знают, лучший день на Ранжис насчёт цветов – четверг. Закупаться для своих магазинчиков приезжают флористы даже за четыреста километров от Парижа! Пятница – парижская, в субботу – что осталось. По воскресеньям цветов никто не режет – французы: все идут на мессу и семейный обед. Поэтому в понедельник тоже пусто. Вот во вторник выбор уже хорош, а в среду рынок закрыт… И если посреди недели вдруг появляется какой-то непредвиденный срочный и большой заказ – день рождения, свадьба, похороны – и цветы уходят на букеты под этот заказ, соображать надо быстро! А соображать быстро – трудно. А с возрастом всё труднее…

В картине мира мистера Хинча иной раз недоставало какого-то цветка, и он мог полдня заикаться от ярости. Всё равно что у Ван Гога изъять из палитры пылающий кадмий. Вот просто: пардон, месье, но жёлтого цвета более не существует.

Каково? А?

А-а-а, то-то же!

А цветы исчезают сортами, целыми семьями! Прорыдать можно полжизни, если даже просто изучать исчезнувшие сорта в сравнении с какими-нибудь бесхитростными весенними каталогами ярмарок с рисунками и номенклатурой цветов, возьмем, к примеру, XIX века. Это катастрофа: города расширяются, захватывают земли, цветочные земли – это 10-15 километров от города – занимают под здания. Ницца, Канны, пригороды Парижа – повсюду одинаковая картина…

С другой стороны, голландцы, эти «китайцы Европы», веками скупают земли, сначала это была Италия, следом Испания, Португалия, Африка, теперь вот Эквадор. Недорогие цветы, эквадорские розы, которые скоро можно будет положить на братскую могилу французских роз, никогда не раскрываются! Никогда! Маленькие и увядающие уже в стадии бутона. Французская роза, роскошная, раскрывается как капустка, вся, целиком. Это роза для дворцов, праздников и для королев. Чем меньше праздников, дворцов и королев, тем меньше нужны дорогие уникальные цветы la rose de Midi. Наверное, потому, что французская роза сама и праздник, и дворец, и королева: гильотинировать!

Интересы мистера Хинча в Сети изначально и основополагающе были продиктованы интересами «La Fleur Mystique» и его собственными креатюрами в виде букетов или скульптур из тканей, и как бы далеко его ни заносило, он всегда возвращался к ним.

Среди ресурсов, на которые был подписан мистер Хинч, не было средств массовой информации, но имелись большие базы данных различных банков изображений. И иногда они приносили не архивные и не арт-фотографии, а некие событийные, наполненные сегодняшним днём картинки. Обычно он их безжалостно пропускал: повседневность преизрядно окружала его на улицах, в машине и таращилась в витрину его цветочного магазина глазами многоочитой толпы.

Но здесь, пролистывая поскорее подборку ярко-цветных снимков с подробными подписями, он задержался на абсурдистской стилистике жилого пространства, на заботливо обёрнутом в кислотные оттенки тряпок каком-то столбике, усаженном на разваливающемся диване, и, главное, на совершенно невозможной уродливости ковре на стене.

Он пробежал взглядом подпись к фотографии – и не поверил глазам своим.

Перечитал ещё раз.

С возмущением отринул первую промелькнувшую мысль: вот и он вместе с миллионами пожирателей таблоидов сейчас в ужасе отпрянул от монитора. Даже рука попросилась сама выключить компьютер, чего с ним вообще не случалось. Никогда.

Целомудренно отведя взгляд от экрана, он судорожно соображал: выключить? Прочесть? Страшно. Но что-то в этом ужасе было смутно знакомым и притягивало его…

Почти как Объятельница.

Как будто тихо звала с той стороны монитора.

И как только он адресовал и классифицировал происхождение страха, мистер Хинч отнёс то, что видел на экране, в область ночного кошмара и, быстро скользнув взглядом по родным «кабинетам» диковинок и книжным шкафам у стен, то есть полностью отдавая себе отчёт, что находится он дома, у себя в гостиной, пьёт пятичасовой чай и потому никак не рискует задыхаться и биться в ночных объятиях Объятельницы.

И он прочитал.

По мере чтения лицо его от гадливости, ужаса, отвращения и до надувшихся на висках вен менялось. Слишком уж невозможной казалась история несчастного идиота с высшим филологическим образованием, прожившего до ареста в возрасте сорока пяти лет с родителями в убогой квартире где-то во глубине средостения Европы и Азии.

История повествовала, как мусульманское сообщество довольно большого провинциального города потребовало расследования повторяющихся осквернений могил, и полиция была вынуждена организовать слежку. Так был задержан местный краевед, известный автор статей в городских газетах по истории кладбищ: православного, лютеранского, еврейского и мусульманского. Когда-то он едва не защитил диссертацию в главном государственном университете, но вернулся из столицы домой и занялся некими научными изысканиями.

Каждый раз, когда его проверяла полиция, поскольку этот кладбищенский дромоман вышагивал десятки километров в поисках новых захоронений, пил из луж, спал в стогах сена и вырытых могилах, надо думать, и выглядел соответственно, – каждый раз он рассказывал им о научной работе по истории захоронений и показывал свои статьи в местной прессе – бумажные вырезки он носил с собой. Его всегда отпускали.

Отпустили бы, вероятно, и в этот раз, не наведайся полицейские по месту жительства героя.

Кроме родителей, с которыми проживал мужчина, полиция обнаружила около тридцати мимуфицированных тел девочек и женщин, одетых как куклы. Некоторые были снабжены говорящими устройствами. Родители некроманта объяснили, что сын утверждал, будто мумии нужны ему для научной работы. По вечерам он рассаживал их вокруг телевизора, включал мультики или читал сказки.

На дознании на вопрос о цели своего многолетнего предприятия ответил, что хотел дать им возможность дождаться, когда учёные изобретут средство воскрешения умерших.

Доминик с запотевшими от интенсивности переживания стёклами пенсне таращился на яркие полешки в полуистлевших платках и шапочках, под прямыми углами рассаженные по разным сторонам жалкого жилья или уложенные на бочок на кровати. Объятельница, чувствовал он, совсем рядом, где-то прямо здесь. Он резко закрыл ссылку с жуткой историей, сожалея едва ли не до слёз о том, что прочитал её, и, задыхаясь, выбежал в свой садик.

Иногда, когда потеплевший ветер с Юга приносил с собой первые собранные им по дороге весенние запахи – уже цветущих где-то огромных деревьев мимозы, несущихся на пасхальные каникулы поездов, потихоньку прогреваемой солнечными лучами морской воды, крыла возвращающейся с зимовки в Африке на Север золотой ржанки, первой прибитой дождём пыли, – в такие уже безусловно тёплые весенние вечера мистер Хинч чувствовал и на мгновение со всей безжалостностью умного человека понимал, что сам он давно похож на внезапно и совершенно необъяснимо брошенный дом. Где вся утварь, включая посуду на накрытом обеденном столе, часы на стене над камином с какими-то кубками на каминной полке, откинутый угол одеяла приготовленной постели вместе с раскинувшей рукава пижамой, – словом, всё, всё осталось в пугающей радиоактивной сохранности, но жизнь из этого дома ушла, покинула его. И натюрморт на столе, интерьер в спальне, сюрреализм с часами и брошенными, хоть и немалым спортивным трудом заработанными кубками, – давно покрыты, помимо слоя жирной пыли, прахом отчетливого небытия.

Следами отсутствия.

Но отсутствия чего, он понять не мог, хотя много думал на эту тему, и лишь тревожно, из года в год, с удовольствием после зимы сидя между львами на ступенях в садик, смотрел на изящную высокую ограду парка, мечтая, как, если б не проклятая французская бюрократия, он вырезал бы здесь калитку, подобрал для неё изумительное аутентичное литьё и тогда по ночам мог бы в царственном одиночестве единолично бродить со своим бокалом по освещенным только луной дорожкам и любоваться на смутно клубящиеся в темноте белые цветы, вдыхая ароматы ботанического собрания парка.

А так, с этими нелепыми запретами, он начинал чувствовать себя не привилегированным обладателем собственного приватного садика в центре Парижа, с двухсотлетним парком – в некотором смысле тоже собственным, одним из красивейших в Европе, а узником, которого, как зверя, содержат в зоопарке, за высокими прутьями вольера – как в тигрятнике или львятнике. Да, в львятнике.

Но сейчас, хоть и тоже была весна, и ранний вечер с запахом высохших луж и расцветших кустарников, и раздавались крики многочисленных детей, заполонивших парк с нянями или родителями, и слышался мягкий топот, как лёгкие аплодисменты, бегунов, огибающих парк как раз по крайней, самой длинной дорожке, – но сейчас Доминик, ища спасения от Объятельницы, которая почти дотянулась до него из монитора, напрямую, через газон, проскочил к ограде и схватился за неё обеими руками, чтобы не упасть.

Вперив взгляд в определённое, ограниченное прутьями с боков пространство, он тяжело вдыхал в себя воздух, отмечая сужающийся туннель сознания и чувствуя, что грудная клетка сжимается и сейчас лопнет, как это с детства случалось с ним по ночам, но вот впервые – белым днём.

Нет!

Нет.

Я вижу парк, в нём множество людей, ближе всего ко мне, сразу у дорожки, на скамейке сидит дама лет пятидесяти и пишет что-то в большой тетради на пружине, от руки.

Мимо пробегает церемония: красавица на длинных жилистых ногах, в фосфоресцирующих кроссовках, с высоко поднятым «конским хвостом» чёрных длинных волос. За ней, приноравливаясь к её ритму, офисные мужчины разной степени зимней запущенности.

Вот всех обгоняет весело бегущая молодая семья: мама, мальчик лет восьми на блестящем самокате и папа, толкающий перед собой коляску с двумя близнецами.

На дальних аллейках между огромными деревьями я вижу целые клумбы ярко одетых детишек и все возможные развлечения мирного, почти летнего вечера.

Всё это контрастное и резкое в мягких сумерках.

Всё нормально.

Ему удалось выправить дыхание, жёсткие ладони Объятельницы, сдавившие виски, разжались, и он смог вдохнуть полной грудью. Эти кусты справа и слева надо постричь – скоро совсем закроют мне тут вид. Когда-нибудь я всё равно установлю здесь калитку.

Глава 46

Несколько следующих дней, пытаясь переварить первую встречу с Ловцом и разговор с Марком, Дада провёл в Сети, где малодушно воспользовался «историей» своих интернет-блужданий в период болезни матери.

Он снова заходил на те же форумы, куда тогда забредал сам, снова читал несмолкающие вопли о помощи в форме вежливых вопросов и снова видел, что несчастий и растерянности перед внезапно расколовшимся на «до» и «после» миром не уменьшилось.

Слёзные истории, робкие вопросы, вежливые умолчания, застенчивый шаг в тень: я вам показался, меня нет.

Люди искали помощи в Интернете, спрашивали: как мне выжить? И даже кто-то пытался им помочь, дать рецепт, как выжить в таких-то обстоятельствах, словно на кулинарном форуме: возьмите унцию инстинкта самосохранения, добавьте столовую ложку позитивного отношения к действительности, отмерьте чайную ложку слёз, щедро, не жалея, приправьте эту смесь верой в чудо и выпекайте на огне терпения, покуда не взорвётесь.

Но и те, кто спрашивал, и те, кто раздавал невыполнимые советы, понимали, что помочь может только реальный человек рядом. И Дада снова чувствовал себя одним из них, тех тысяч незаметных, скромных, хорошо воспитанных и сдержанных людей, кто сидит по своим квартиркам один на один со своим горем и старается «держать себя в руках».

Он-то как раз всегда в своем «до» был очень даже весёлым – положение «сына учительницы» обязывало к некоторым безумствам, и он старался вовсю. И мадам Симон была достаточно сообразительна, чтобы смотреть на подвиги социализации сына сквозь педагогические пальцы.

Но когда она заболела, они, как и многие, многие другие в обстоятельствах внезапно поглотившей их трагедии, оказались в вакууме.

Почти всё время, прислушиваясь к зашторенной комнате, где дремала или молча смотрела в темноту мать, и страх и неизбежность скорой разлуки словно клубами невидимого отравляющего дыма оттуда обжигали ему лёгкие, Дада пытался понять своих друзей, свою девушку, почему они так отшатнулись от него, как будто онкология его матери была заразной болезнью.

Дикая, детская обида терзала его: ведь именно их с мамой дом всегда был открыт для них всех, прямо с его детства! Даже дни рождения некоторые из его прежних друзей праздновали у него, а уж о его днях рождения с их весёлой толкучкой до двух часов ночи и говорить нечего…

Возможно, думал Дада, они, даже если сталкиваются с такими страшными болезнями, сильнее просто потому, что их семьи – больше, а у многих семьи просто огромные. И этот страх неизбежной разлуки, и горе от бессилия существенно помочь, и просто повседневную заботу о любимом больном, о страдающем и боящемся рядом родном человеке, и все муки, и невыносимое ожидание конца, когда страшно каждое утро заходить в безмолвную комнату, и вечера у постели умирающего, когда не знаешь, что говорить, и ночи – в больших семьях всё это есть, найдётся, с кем разделить.

Вроде как «дежурить» по очереди: сходить с ума по очереди. Бояться по очереди или всем вместе. По очереди плакать и утешать. По очереди самому умирать от жалости и сострадания. По очереди помогать и прощаться…

Или всем вместе.

Но у Дада вся его семья была – они с мамой.

И она – половина его семьи – была смертельно больна.

Но разделить с ним это никого не нашлось: это ведь и правда не деньрожденный торт и не бутылка шампанского. Может быть, в силу его выявившейся малой ценности для друзей, а может, в силу инстинкта самосохранения, заставляющего здоровых животных бросать животных больных, но факт оставался фактом: за три года болезни матери он стал абсолютным невротиком и изгоем.

Я не знал, что собираюсь делать. Я не знал, чего я жду.

После её смерти в ставшей параллельной реальности находились давно брошенный университет, эпизодические поиски работы, жизнь на пособие, немного наличных, оставленных матерью, и спасительная мысль в подсознании, что всегда можно взять жильца – сдать комнату… или даже сдать всю квартиру! А самому переехать в какую-нибудь семиметровую мансарду с общим туалетом на этаже в самом дешёвом районе или вообще в пригороде… Плюс терпимость к джанк-фуду, наплевательство в целом на всё, – вместе всё это совершенно парализовало его волю и надёжно ограждало от любых действий.

Дада вполне всерьёз размышлял, а не фейк ли он сам? И ответ из бездны его депрессии был положительным.

Что люди на самом деле знают о своих родителях?

На самом деле?

Ничего.

Кроме анкетных данных (возраст, место рождения, профессия, наличие детей) да нескольких привычек, особенно радующих (вкусная стряпня, игра в скрэббл) или особо раздражающих (зубочистка после обеда, храп), ничего никто о них не знает.

– Почему я не спросил тебя «почему ты одна»? Почему выбрала одиночество? Или оно выбрало тебя? Положим, я знаю, что бы ты ответила: «Я не одна – у меня есть ты». Так отвечают своим детям все матери-одиночки. Но ведь и меня ты родила только в сорок лет. А что с тобой было до? Где ты была, милая моя, когда меня не было?

А теперь не спросишь. Поздно. Всё.

И он принимался снова кусать и растягивать зубами рукава вытянутой фуфайки, чтобы не орать и не курить.

Больше всего не хотелось выходить из дома. Читать только подробности из жизни покончивших с собой знаменитостей, благо, множество крутейших людей, узнав, что у них рак, в одночасье решались уйти, не пускаясь в слюнявые самообманы про пятилетнюю выживаемость. Ещё он искал и находил истории покончивших с собой после смерти матери. В итоге стал абсолютным фанатом Маккуина, однажды зависнув на его сайте на полночи.

Да, больше всего тогда ХОТЕЛОСЬ СДОХНУТЬ, чтобы всё это кончилось.

И на такой запрос Богу-гуглу «хочусдохнуть» как раз впервые и появился Ловец в виде неизвестно откуда возникшего диалогового облачка неизвестного мессенджера XELA.

– Он стал просто говорить со мной. Днями, ночами. Спрашивать. А я будто только этого и ждал – всё ему вывалил. Даже то, о чём не говорил сам себе – просто себе не формулировал, в голову не приходило. И никому в реале не говорил, незачем и некому. Да и не спрашивал никто, ха-ха.

И все свои обиды изложил. И все свои страхи расписал. Выложил свою бессмысленность, свою нежизнеспособность. Пропащесть свою. То, что он – фейк.

В сущности, хотелось простого, чтобы услышали и посочувствовали. Чтобы сказали: бедная ты, блядь, сиротка! И ещё чтобы сказали: что тут скажешь… бывает. Ничего, старик, ничего.

И всё это – другими словами, но – он сказал, Ловец.

А потом сначала отправил с одним заданием, после месяца еженощных разговоров, а следом со вторым…

– А я полез – общаться…

– Хотел близости человека.

Оба «задания» совершенно безумные, но ведь Дада повёлся!

Что с ним вообще было! Как такое возможно?

Невозможно.

Но бывает на каждом шагу.

Представляю, что он вообще обо мне думал.

Марк.

Когда они той первой ночью говорили о Ловце, Марк сказал, что сразу, как только купил компьютер, установил на него кейлоггер и малоизвестный чат-клиент. И дальше кейлоггер всё делал сам, без устали посылая сообщения на адрес Ловца каждый раз, когда пальцы Дада касались клавиатуры или мыши: программа слежения записывала любую клавишу, каждый запрос, каждый адрес, куда он шёл.

Весь его безумный сёрф в Сети…

– А почему этот русский гений не нашёл твой кейлоггер?

– Ну если на компе стоит сотня программ, довольно трудно заметить, что среди них есть что-то лишнее. Особенно если оно называется как-нибудь нейтрально.

– То есть кейлоггер в принципе нельзя обнаружить?

– Почему нельзя? Можно. Какая-нибудь правильная антивирусная программа… Не говоря уже о том, что можно внимательно изучить цепочку обработки клавиш с клавиатуры от драйвера до конечного приложения… Но это нужно хорошо разбираться в устройстве системы.

Дада не сводил глаз с Марка: тот говорил непонятные ему вещи, и это производило впечатление – неплохо для пекаря!

– Короче, если это не готовый кейлоггер, который везде распространён и потому обнаруживается антивирусом, не факт, что он легко будет замечен. Хотя у них бывает поведенческий анализ и фиг его знает, что в поведении компонента системы покажется им подозрительным…

– Ну, а мой кейлоггер не распространенный, получается? – полыцённо уточнил Дада.

– Кейлоггер можно написать самому или заказать написать какому-нибудь программисту, – уклончиво ответил Марк. – Но не хакеру! Это вещи, которые могут сопутствовать, но не обязательно.

Дада уныло кивнул, он не понял и половины объяснений Марка. Тот истолковал это уныние по-своему:

– Слушай. Не дёргайся: я реагировал и появлялся (типа «останавливал») только на темы «смерть» и «джихад». Ну, сам понимаешь.

– И поэтому отправил меня ночью к тому клошару? С первым поручением?

– Ну я же хотел понять, насколько ты внушаем. А значит, насколько ты одинок. Попёрся передавать неизвестно что неизвестно кому неизвестно от кого! Твоё здоровье!

– И твоё. Да, ужас. Сейчас я это тоже понимаю. А что там было? И кто этот бездомный?

– Да это месье Макабреску, беженец из Румынии или ещё какой-то полуцыганской республики. Однажды я ждал там нотариуса, он стрельнул у меня покурить, и мы перекинулись парой слов. Он пожаловался, что хуже всего даже не отсутствие дома, а что нечего почитать на родном языке. Ну, я и отправил ему с тобой «киндл» со всем, что только нашел онлайн в открытом доступе на румынском. Ха-ха-ха, представляю, как он изумился – жаловался-то он мне года полтора назад!

– Да, уж будь уверен! Удивился и обрадовался. Но сначала решил, что я хочу его взорвать. Но потом обрадовался, да.

– Ну хорошо.

Они уже допивали вторую бутылку, но Дада знал, что где-то на кухне вроде есть бутылка вина Марин.

– А аэропорт?

– Вот ты можешь мне объяснить, а туда ты зачем поехал? Зачем?!

– Честно?

– Честно.

– Я ехал и думал, что сдамся, сдам тебя, в смысле Ловца, и сдам твою подельницу, на чьё имя был пакет.

– О господи. Но ты мог «сдать» всех, просто обратившись на улице к первому попавшемуся полицейскому.

– Ну вот не знаю. Мне это даже в голову не пришло. Попёрся туда.

– Да, если бы ты заявился к ней, мадам Кастельбажак очень бы удивилась.

– Ну рассказывай! Кто она и что было в пакете?

– В пакете был её запас шоколада на месяц, шесть плиток по сто граммов. Она заказывает его у нас, его ей делают с каким-то хитрым учётом замены сахара.

– То есть если бы я отдал ей этот пакет…

– …она бы приняла тебя за нашего курьера, очень удивилась бы, зачем было так далеко ехать, и, скорее всего, дала бы тебе пару монет на чай.

– Охренеть!

– Да уж.

– Ну хорошо. А как ко мне попал ролик с курицей и твоим хлебом?

Марк пятернёй причесал волосы назад, на мгновение скрыв лицо, но всё равно смущённо признал:

– А это я просто лажанулся. Отправлял по списку, просто всем адресатам. А тебя вычеркнуть забыл…

Подумав сходить поискать на всякий случай вино, Дада поднялся и посмотрел в окно: было так поздно, что, наверное, скоро рассвет. Ни звука. Потушен свет во всех окнах, припаркованные машины внизу спят.

Только тихо качаются от ветра и своими тенями раскачивают густую чёрно-зелёную с кругами фонарного света темноту длинные плети цветущих большеголовых гераней. Кованые орнаменты балконов с ними каймой пересекают весь четвёртый этаж дома напротив.

Неожиданно по пустой улице очень быстро прошла высокая женщина в чёрном пальто, подволакивая медленную таксу в шлейке.

– Но знаешь, там случилось кое-что странное… – Дада обернулся к Марку.

– Да, знаю. Я видел, как ты побежал, сломя голову, прочь.

– Ты там был! Да! Я убегал от них, от неё, от полицейских, от собаки! Нырнул с балкона в реку… а очнулся на набережной в Сите. Очень пересрал.

– Ещё бы. Могу себе представить.

– Самое страшное, – доверительно произнёс Дада, – что этому нет объяснения. Необъяснимое что-то…

– Да? Ну не скажи. Тут каждый пересрёт.

– ?..

– Наркотические флэшбеки – вещь, мягко говоря, неприятная, «эхо-психоз» ещё называется. Люди постарше легко инфаркт словить могут. Но самое противное, что это вещь совершенно непредсказуемая – неизвестно, когда накроет.

– О чём ты? – спросил Дада с опущенным взглядом и пылающим лицом.

– О морфине, который ты украл у матери, когда сбежал.

И тогда Дада разрыдался.

Глава 47

Наблюдать за моделями своего будущего шедевра мистер Хинч мог, в общем-то, практически не выходя из дома: в любое время года парк бы полон детей.

Сейчас же, с приходом тёплых дней и нарастающего солнечного света, парк кишел ими, словно какой-нибудь природный заповедник или стоянка для всевозможных перелётных птиц – бесчисленных мелких куликов, шилохвостов, крякв, широконосок, ворсовых нырков, чёрных веретенников, маленьких галстучников и кроншнепов, ходулочников, славок, травников и жёлтых трясогузок.

Все они были в великом множестве и разнообразии представлены здесь и сейчас.

Совсем маленькие – в принципе, ещё как яйцо, – огибали мистера Хинча широкой дугой на дребезжащем пластмассовом самокате с двумя колесиками впереди или подковыливали на пока неуверенных ножках и смотрели бессмысленным плавающим круглым глазком. И не сразу топали назад на равнодушные призывы няни.

Но по преимуществу все они играли, резвились, перелетали с места на место, прыгали с веточки на веточку, висели вниз головой, зацепившись коленками за нижние суки, клевали что-то, размахивали бадминтонными ракетками, проскальзывали мимо на роликах или велосипедах, стояли на воротах или вели мяч, проносились на скейтбордах, проезжали в инвалидных креслах или торжественно, как волхвы, восседали на бархатных пони, которых под уздцы, всех сразу, вёл сухопарый взрослый в шляпе с перышком.

Мистер Хинч, чья жизнь принадлежала «La Fleur Mystique», мог уделять наблюдениям за всеми этими чернозобиками и золотыми ржанками лишь два дня в неделю. Но уж тогда он проводил в парке почти весь день.

По солнышку, не слишком рано, в воскресенье и четверг, мистер Хинч, подобрав подходящую, по его разумению, одежду для «весны в парке», выходил в дети и присаживался со своим замечательным блокнотом для рисунков то на одной скамейке, то на другой, прикидываясь тоже птицей – просто, например, королевским пингвином.

Покрутив пышной гривой во все стороны, с удовольствием распознав запахи садовой земли, кофе и шоколада от карусели у центрального входа и тоненький звук недоступного одинокого гиацинта, посаженного слишком потаённо ото всех, он принимался тщательно зарисовывать фигурки детей и их составляющие по одному ему понятной схеме.

Ручки с ямочками у пальцев, и проворные ножки в самых забавных и трогательных положениях: вытянутая ласточкой левая лапка для улучшения эргономичности движения в потоке полёта на самокате «микро-мини», или коленки, сложенные, как берлинское печенье «ушки», если компания заговорщицки садилась прямо на площадку в кружок, или хорошо знакомые Доминику залихватски заплетённые ноги одиночки, сосредоточенно воздвигающего песочную вавилонь на столбике ограды детской площадки (ростом почти вровень с ним, и можно представить, что это друг, главное – старательно не коситься на пренебрегающих сверстников); или неожиданно взрослая для четырёхлетней королевы красоты поза усталой отстранённости в отдалении ото всех, полулёжа на скамейке, взгляд – в двухсотлетних ветвях над нею.

Нашла отражение в схематичных рисунках мистера Хинча и коллекция жестов, указывающих ударением указательного пальчика то вверх, на птицу или облако, то вниз, на какашку или жука. Но и в остальном детский язык знаков был полон непонятных постороннему, чуть ли не диакритических жестов, как непонятен не-франкофону указующий влево аксант эгю (ё) или вправо аксан грав (ё). Наличествовали здесь также и прочные дефисы между подружками не-разлей-вода, и свои сирконфлексы обеими руками, поднятые к глазам (л), из которых в случае недоразумения или обиды капали быстрые тремы (ё).

На тонких страницах цвета экрю появлялись абрис круглой щеки, выступающей из тоже круглой рамы стрижки каре, недоумевающий глаз из-под слишком отросшей чёлки, кривоватые голени в сползших в сборку великоватых колготах из-под складок широкой форменной юбки.

В овальной гигантской песочнице, на корточках, в объёмных курточках, они походили на недавно плотно одна к другой помещённые в песок луковицы гиацинтов, всегда почти целиком сидящие на поверхности.

Понемногу подробно нарисованные детали, фрагменты и фигурки детей заполняли альбом попыток мистера Хинча уловить то, что делало эти существа такими живыми – и такими… детьми.

А главное, как они устроены в смысле каркаса.

Но пока уловить этого он не мог, но продолжал наблюдать: никогда неизвестно, что сдвинет мысль с места. Он надеялся.

Цель создания «самого Детства» в обличье ребёнка, в форме скульптуры, тёплой, мягкой и растущей, как дитя, то есть содержащей в себе всё своё будущее, весь рост, потенциал, и цветение, и увядание, как, собственно, и заключает их в себе каждое зерно или семя, каждый ребёнок, – эта цель требовала от бездетного мистера Хинча познаний, которыми он не обладал.

Положим, его художественный, изобразительный вокабуляр, тысячи изображений детей и детства в истории мирового искусства, он, разумеется, освежил. И продолжал педантично разыскивать и складировать их в виртуальную папку «Мои Дети», а наиболее «своих» распечатывать в папку бумажную, формата A4.

Он по новой проштудировал своего божественного да Винчи, на этот раз – все доступные из 18 листов «Анатомической рукописи», но никак эти печальные трупы взрослых мужчин (преимущественно казнённых бандитов), которых несколько столетий назад препарировал и мастерски, дотошно, с вмонтированным прямиком ему в глаз компьютерным томографом, развоплотил Леонардо, не были связаны и не могли уже быть связанными с сегодняшним, всегда только сегодняшним днём бытия ребёнка.

Нет, разумеется, гений да Винчи, подробно запечатлевший плод во чреве матери, вскрыл главное в Детстве: эмбрион в позе эмбриона – перепуганная одинокая фасолина.

Да Винчи анатомировал плодный мешок по форме сердца: внезародышевые органы и зародышевые оболочки, четырёхслойная плацента откинуты в сторону – сердце открыто. Лицо, спрятанное в подтянутые к подбородку коленки. Примерно, послушно положенные на колени ладошки: зависимость от каждого, кто чуть больше фасолины.

Это и есть детство.

И этот младенец да Винчи – словно удостоверение возможности безопасного счастья только в до-бытии, в состоянии плода.

Всё же гениальный этот псалом… Как же там…

Мистер Хинч не получил от родителей никакой прививки религиозности (англиканин и католичка, но оба номинальные), и потому воспринимал Христа как чудесную идею Бога-Ребёнка, а Библию – как замечательную идею моральных предписаний в форме мифов и притч. Некоторые места в Евангелии он просто обожал как высокую поэзию в формате 3D.

Петляя по запутанным дорожкам своего парка, наблюдая за детьми самых разных возрастов, рисуя схемки или просто блаженно подставляя лицо солнцу под каким-нибудь расправляющим свои плотные лепестки согроздием древнего куста камелии, он с удовольствием припоминал Давидово, не зараз восстанавливая в памяти: «Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был в глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои». Хотя другие переводы были точнее: «Ты устроил внутренности мои, и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, ибо славно яустроен»\ Ха-ха, славлю ибо славно! Признание, достойное именно что царя!

Или вот вариант (проверял мистер Хинч уже дома): «Не утаились от Тебя кости мои, сотворенные Тобой в тайне, и весь мой состав в лоне матери моей, как в недрах земли. Зарождение моё видели очи Твои».

Ну разве не прекрасно!

Ведь именно этим он сейчас и занимался на своём небожественном уровне: искал верное решение, как (механика), и из чего (пластика) соткать эти косточки и весь состав, чтобы его Дитя не было бы куклой, а было по возможности живым: мягким, подвижным, растущим, и даже содержащим свой потенциал.

Он прекрасно понимал, что придумывает не голема, не Франкенштейна, не вуду-фигуру Конечно, нет: он пытается сделать скульптуру из ткани, в сущности, конечно, куклу. Но так было всегда: и когда создавал родоначальников своих «игрушек», своего Пра-Кролика, и Пра-Мотылька, и Пра-Лиса, он всегда вступал внутрь этой создаваемой сущности и все манипуляции производил в некотором смысле с самим собой.

Вот и сейчас мистеру Хинчу предстояло, как почке в цветок в убыстренной ботанической съёмке, распуститься из младенца в форме зёрнышка фасоли, подрасти, поцвести, пройти все положенные стадии роста, чтобы однажды стать узкобёдрым, жестоковыйным, железно-твёрдым стариком из Анатомической рукописи, у которого все кости корпуса, каждое ребро в стиснутой ими груди, подогнаны друг к другу так крепко, и тесно, и сплошь, как металлические латные пластины средневекового воина.

Так вот это цветение – что оно такое есть?..

Lafleur mystique.

Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил Себе хвалу.

Да, безусловно, по отдельности все эти неисчислимые птицы были лишь час Птицами целого, и только все вместе могли составить и составляли своей полной общностью собственно ПТИЦУ.

…Когда он надолго задумывался, в альбоме возникала цветущая вишня или магнолия: неподвижный рой белых бабочек или мотыльков, замерших в воздухе на так густо заштрихованном чёрной тушью листе, что получалась ночь, да и в парке давно стемнело.

Ранжис открывается в четыре утра, а к десяти остаются одни розы. Поэтому он всегда ездил к открытию, цветы были в сговоре с ним против бессонницы. Он только вернулся и начал разгружаться, возвращаться пришлось по совсем мёртво стоящему бульвару Переферик, и мистер Хинч был на грани.

Единственная картина всю обратную дорогу пульсировала в его больной засыпающей голове, грела его, манила, вставала, как восход солнца на горизонте, венчала уходящую вдаль перспективу с бесконечной пробкой въезда в город: тарталетка с малиной.

Сейчас он расставит цветы по местам и сразу завернёт за угол, где по условиям столетней давности хозяева османовского здания желали всегда видеть только булочную-кондитерскую и – ву-а-ля! – цветочный магазин. Там очаровательная мадам Мюрюэль Руссо с сострадательными ко всем сластёнам глазами сделает ему крепчайший кофе и глазами же спросит: круассан? бутерброд?

Но сегодня он утешится сладким. Божественным, небесным кремом с едва звучащей отдушкой флёрдоранжа и сидящими в нём по кругленькие талии ягодками…

– Вы потеряли, – услышал он на английском языке.

Перед ним стояла классическая лондонская пара поздно родивших «прикольных» родителей с ребёнком лет шести. Преисполненный хорошести своего жеста, рыжеватый, стриженный в скобку под изначальных Битлз мальчик протягивал мистеру Хинчу веточку белой фрезии, выпавшую, вероятно, из распахнутого низкого задка его зелёного микроавтобуса при переноске ящиков и связок цветов.

– Оставь её себе, – ответил мистер Хинч, и мальчик, недоуменно пожав плечами, кивнул.

Это благовещение – Доминик в этом уверен. Он же «вынашивает» игрушечный эйдос Самого Детства, – вот ироничное Мироздание и посылает ему микро-версию ангела с микровариацией лилии…

– Вы хорошо говорите по-английски, – одобрил отец семейства.

– Что в Париже большая редкость! – поддержала мамаша.

– Большое спасибо, – мистер Хинч был немногословен.

Мальчик уже жевал стебель фрезии как травинку, рассматривая витрину «La Fleur Mystique» под неизвестную никому, кроме него, музыку в наушниках, и это освобождало мистера Хинча от продолжения беседы.

– Нет, правда, – с настойчивостью завсегдатая пабов, то есть очень неприятной, продолжил англичанин. – Отличный английский, приятель.

– Я бы сказал, что вы, должно быть, очень добры, чтобы по одной фразе «Оставь цветок себе» составить своё лестное для меня мнение, но сделать этого не могу.

– Почему же нет?

– Я англичанин.

Родители переглянулись и заржали.

Господи, да дождется ли меня хоть одна тарталетка?

– По вашему эксцентричному виду мы б и догадаться могли!

– Не хотите ли заглянуть?

– В лавку? Да, старина, с удовольствием! Надо поддерживать британцев за границей!

– Но сейчас мы опаздываем на сеанс…

– …нет-нет, не в кино! Мы не говорим по-французски! На сеанс дегустации вин региона… забыла, как его?

– Может быть, мы придем после?

– Да, отлично, заглядывайте.

– Попрощайся, Микки.

– До свидания.

– Нет, попрощайся, как полагается!

– До свидания, сэр, – протянул ладошку мальчик, левой рукой вынув наушники из раковин. – Приятно было вас повстречать.

– До свидания, – пожал ладошку мистер Хинч и понял, что ему надо делать.

– На случай, если вы забудете, кто мы такие, давайте я вас сфотографирую. – И папаша, согласно английским традициям долгих прощаний в дверях, не способный уйти вот так сразу, велел исчезнуть из кадра мамаше и направил на мистера Хинча и Микки полароид.

Микки послушно придвинулся к Доминику, так же как, вероятно, послушно, «как полагается», вставал по требованию отца у каждого памятника и монумента. И мистер Хинч не смог удержаться. Наклонившись, он задал вопрос в свободную от наушника раковину:

– Хочешь запустить дирижабль?

И отстранённое стеклянным колпаком детства иномирное существо подняло как будто впервые увидевшие Доминика глаза.

Оба смутились этим получившимся слишком прямым взглядом и разошлись, сжимая в пальцах по квадратной фотографии.

Семейство удалилось.

Мистер Хинч завернул за угол, из последних сил человеческих ввалился в кондитерскую. Мюрюэль, ещё с Переферик получившая паническую эсэмэску «TPTK-2Ü!» подала ему две тарталетки с малиной. Они глядели на него с белой тарелки, как два воспалённых от бессонницы круглых красных глаза.

Мистер Хинч, не ощущая вкуса, пожирал пирожные и неотрывно смотрел в лежащую перед ним на столике довольно бледную фотографию: на фоне роскошной витрины и вёдер с цветами стояли и взирали друг на друга с изумлением он, пятидесяти двух лет от роду, и он же, шестилетний.

Глава 48

Ближе к вечеру они встретились на удобной обоим двенадцатой линии и поехали в музей Орсэ: культурная программа перед выходными вдвоём.

– Психоделичненький вагончик, – констатировал Виски, поверх очков на кончике носа поочередно поглядывая на пассажиров и в бесплатную газетку, оставленную кем-то на пустом сиденье рядом с ним.

В торце по ходу поезда, сразу справа от них, ехали две семьи, обе – многодетные: белая и чёрная. По четверо детей, самые маленькие в колясках, самые старшие – лет семи-восьми. Отцы – спортивные качки в татуировках, мамаши отличались разительнее: большая, бледнокожая рыжая полная мама без грамма косметики, в удобных безразмерных штанах и растянутой футболке и чёрная мама, одетая в фосфоресцирующие обтягивающие варианты брюк и майки, с громким макияжем и ярким голосом, с торпедами острых грудей и бомбами круглых ягодиц.

У белой семьи была ещё собачка, ошалевший от жары и духоты французский бульдог, вокруг которого выстраивалась драматургия бессловесного общения. Розовое пузо щенка лежало между расставленных в изнеможении кривых лап и приводило в восторг одних детей, вызывая законную гордость других.

Здесь же сидели двое грациозных, испанского вида подростков, совсем юных, лет по тринадцати, одетых и причёсанных с тщательностью rockabilly guys: высокие, волосок к волоску, чубы-помпадуры, грамотные тату и, возможно, единственный, но довольно дорогой набор одежды – узкие тёмные джинсы с отворотами, заправленные за ремни белые футболки и расстёгнутые клетчатые рубашки поверх, кожаные лоферы на босу ногу. Стиль «детство сутенёра».

И напротив Беке с Виски – по его выбору места – сидели три девушки в почти одинаковых чёрных футболках и лосинах, похожие на уставших некрасивых моделей, их красивая и тоже в чёрном подруга оказалась рядом с Бэкс.

В этом был весь Виски: если приходилось выбирать, пялиться ли на одну, но красивую, или на трёх некрасивых, но разных девушек, он всегда выбирал разнообразие. Круглые колени девиц, тускло просвечивавшие под натянутой синтетикой, одна к одной и шесть подряд, выглядели очень сексуально, похожие на груди в суперзакрытых лифчиках или на космический ландшафт.

Из противоположного конца вагона по узкому, почти пустому проходу несутся парень и девушка, она впереди, он за ней. Они одеты, как бездомные, и пахнут, как бездомные. Они под кайфом. Руки сплетены, улыбки безумны и преисполнены счастья, на всякий случай показывают пассажирам бумажный стаканчик из-под кофе, который он держит средним пальцем, мол, кинь мелочь, не жмотись! Но они не побираются, просто едут куда-то и спрашивают так, на всякий случай.

Тут девушка с пропитым, исполосованным веерными складками мимических морщин лицом замечает бульдожку. Её наркотическому восторгу нет предела.

– Bay! Вау-вау! – лает она приветственно, и, согнувшись, бежит к перепуганной собачке.

Беке подбирает вытянутые ноги и получает благодарное сиплое «мерси» от спутника счастливой дамы. Он в чёрной шляпе, в растерзанном огромном свитере, худые ноги обтянуты старыми грязными джинсами, на всякий случай он подставляет свой пустой стакан почти под нос Виски.

– Вау-вау! – лает девушка, экстатически рухнув перед щенком на колени. – Иди ко мне, мой дружочек! – У неё грязная кожа, грязные голые ноги, грязные волосы, и при этом в ней есть узловатость и сухость балерины или гимнастки, в ней есть секс.

Рыжая белая мама смотрит на неё с омерзением, чёрная мама демонстративно читает свой телефон, дети неотрывно ждут продолжения спектакля.

Девушка пытается взять пёсика на руки, и сразу двое отцов недовольно урчат. Её спутник примирительно поднимает вверх руку с бумажным стаканчиком, и хрипит:

– Мы уже уходим, мадам и месье! Мы уже ушли!

Поезд подъезжает к станции, парень волоком поднимает свою девицу с пола, и, пользуясь его согбенностью над ней, Виски, привстав, коротким движением пальцев задвигает в стакан сложенную пополам купюру.

Они выходят, широко раскидывая ноги и цепляя всё вокруг, и, когда двери закрываются до безопасного расстояния, рокабилльные подростки показывают в стекло парню непристойные жесты:

– Вставь ей хорошенько! – звонко бьётся кулак о расставленную ладонь.

– Ном-ном-ном! – ритмично языком изнутри выпячивает щёку второй.

Беке оборачивается: парень растеряно улыбается мальчикам, девица всё ещё висит подмышками на его поддерживающих руках, как пьяная фигуристка в их парном катании.

Подростки хохочут в уносящемся поезде, и Беке с отвращением отворачивается от них.

– Нам сейчас. – Виски берет её за руку.

Очередь на едва открывшуюся выставку музея Орсэ «Блеск и нищета. Образы проституции во Франции. 1850-1910» они миновали благодаря приятельнице Виски, с которой знакомить Беке он не стал: погоди тут секунду, я сейчас, – и они быстро спустились ко входу.

– Ну что ж, – тожественно изрёк он, протирая очки краем шёлкового шарфика, почти всегда повязанного вокруг шеи, и вступая в приглушённый свет тёмного пространства с подсвеченными картинами. – «Я вижу волшебных проституток, укрывшихся под зонтами», – так повезло Бретону. Увижу ли я их? Волшебны ли они?

– Да волшебны, волшебны: тебе в женщине для волшебства немного надо.

Виски поверх очков посмотрел на неё:

– В каком-то смысле, знаешь, да. Помнится, мне лет пятнадцать было, и по вечерам мы с другом фланировали по Елисейским полям, оба жили недалеко. Никаких нищих – или очень немного, великолепные бармены в белых куртках, пианисты в смокингах. Очень достойные, очень сдержанные проститутки. Настолько сдержанные, что про одну я долго думал, что это вдова, в изящном чёрном костюмчике, в память об утраченном возлюбленном приходит потосковать то в одно, то в другое их любимое кафе.

– Да ладно, – засмеялась Беке.

– Да. Пока мой друг не вернул меня в действительность, я очень ей сочувствовал.

Выставка оказалась огромной, в какой-то момент появилось ощущение, что рулон красного бархата ковров и стен будет разматываться бесконечно, и по нему можно, сворачивая из зала в зал, дойти, например, до окружного бульвара Переферик. Дойти неисчислимыми вариантами путей, как и положено радиусам внутри круга, но полотна, рисунки, фотографии и афиши с изображениями женщин пойдут вместе с посетителями по любому из этих маршрутов и ни разу не повторятся.

– Прекрасно, просто изумительно. Знаешь, искусство ведь – это расширение жизни зрителя или читателя известным только данному автору способом.

– Зачем ты отстегнул тому парню в метро двадцатку? Его красавица понравилась?

– А, тому?

Они остановились у маленькой акварели Форена, на которой зрелая проститутка в прозрачном пеньюаре, не достающем до голубых чулок чуть выше колен, деловито открывала ключом дверь в свой рабочий кабинет и подсвечивала замок огоньком свечи. Она спокойна: её время оплатили на всю ночь вперёд. Клиент, пузатый переспелый буржуа в цилиндре, добротном чёрном пальто и щегольских, в мелкую клеточку брюках, внизу взял с собой две бутылки красненького. Его тупой осоловелый взгляд даёт понять, что в заведение он приехал из ресторана или, во всяком случае, оттуда, где выпитого вина не считают. Без похмелья нет веселья. На фоне его полного зимнего облачения её полуобнажённость гротескна и зябка.

– Ты видела, у него в горле трахеостома торчала? Вот сколько ему осталось? Не думаю, что слишком много.

– Не видела.

– Я тут недавно работал в студии, ждал тебя, и как-то так мне в кайф было, знаешь. Рисуночки рисую, ещё и денег за них дадут, приедет подруга, и мы пойдём ужинать, и чем больше я перечислял ингредиенты этого словленного кайфа, тем сильнее он был. Понимаешь?

– И?

– И вдруг совершенно неожиданно в голове моей появилась и всё испортила мысль: а у кого-то прямо сейчас, в этот самый момент, жизнь рушится. Как, например, у моей младшей дочери… или у старшего сына.

– В смысле из-за любви?

– Ну да. Из-за молодости. Страсть, одиночество, страх, неуверенность. Ни в чём. Жить не хочется. Бр-р-р-р, ужас. Не то что у нас. – Он кивнул на акварель. – Всё схвачено. Ты смотри, Лотрек красит толпу в саду, как будто пруды Моне встали вертикально и пошли, отличный какой. Это они откуда? А-а-а, понятно.

Вот урод.

Глава 49

Трёхлетняя битва Надин за жизнь подходит к концу. Вдвоём с Даниэлем они прошли все положенные стадии – от «отрицания» озвученного врачом диагноза до «принятия» очевидно близкого финала.

В маршрутном листе этого пути, в её больничной карте, станционными смотрителями остановок – МРТ, биопсия, операция, лечение, биохимический анализ крови, химиотерапия, облучение, ожёг, алопеция, остеосцинтиграфия, MTS, кахексия – педантично отмечено: «Надин была здесь».

Даниэль всегда сидел за дверью, стеной или прорезиненной занавеской, на каждой из этих станций, и ждал её.

Больше можно было не путешествовать. В своей маленькой комнате с теперь почти всегда зашторенным окном она лежала, как в большом гробу, и ждала смерти. Вот и она стала фигуркой умолчания под горами одеял, плоской тенью прежнего человека. Прожита жизнь.

И прекрасно она её прожила без огромных потрясений, великих любовей, нечеловеческих страстей. Ровно, прагматично, по мере сил спокойно приняв то, что есть. Не придумывая и не вырывая из лап жизни сюжеты, сочинённые не для неё.

Жалко было только нескольких штук.

Одна из них – сын, у неё на глазах сломавшийся под тяжестью её болезни и грядущего сиротства. Вторая – что некоторые человеческие чувства и ощущения остались для неё только терминами, словами, называющими некое неизвестное ей нечто. И третья… о ней не хотелось думать.

В остальном же, вынесшая слишком много невыносимого за последние три года, в остальном Надин благодарна тому, что было: они никогда не голодали, не мёрзли на улице, их жильё было скромным, но любимым. И ей всегда нравилось, как у неё всё заведено. Как по утрам энергично грохочут её толстые высокие каблуки по паркету, когда она собирается на работу. Как кипит кофеварка и кофе пахнет новым днём. Как взвизгивает маленький сын, когда она тормошит и ласково щекочет его. Как они вместе идут в школу.

Как по субботам она усердно моет полы и протирает оконные стёкла.

Как подросший Даниэль жарит ей кривоватые блинчики на ужин. Ей нравится, как чисто и свежо у них дома перед Рождеством. Нравится вместе наряжать ёлочку и потом по очереди – то он, то она, – искать скромные, но тщательно подобранные, желанные подарки.

Как хорошо, когда к Дада приходят одноклассники, а потом и сокурсники. Ей нравится, перед тем как пойти спать, сделать для готовящихся до утра к экзамену студентов, вповалку валяющихся на полу с планшетами и конспектами у них в гостиной, горячие бутерброды с сыром.

Ей нравится, что ей есть кого любить и кого радовать, есть о ком заботиться и что это просто её ребёнок. Что её любовь естественна и существует сама по себе всегда.

И поэтому сейчас уже почти бестелесная слабость, постоянная тошнота и рвота самой собой, и спутанное, ужасающее её сознание, когда она всё же ещё улавливает краем понимания несущуюся на неё чёрную тучу безумия, – всё это вместе делает смерть не такой уж и нежеланной.

И теперь уже более всего Надин страдает от того, что видит, как страдает Дада.

И однажды вечером, выбравшись из морока видений и снов, она инстинктивно понимает, что его нет, что его нет в квартире, что он ушёл! Дом не дышит и не плачет за стеной её комнаты. Он пуст.

И она плачет, плачет от радости. И от свободы. Плачет от счастья, прижав руки к шрамам, оставшимся от груди. И от боли, которая вынуждает её очень медленно, предельно осторожно выбраться из постели и двинуться в долгий путь через пустыню квартиры на кухню, где стоит банка с болеутоляющим.

Каждый раз, когда смерть завоёвывала в матери новые позиции, Дада думал: «Да, то, что было раньше, было не так страшно». Потихоньку он научился всему, чему потребуется научиться, если довелось ухаживать за сначала не очень, а потом очень больным человеком.

Когда они узнали о её заболевании, он был совершенно счастливым студентом факультета социологии, сдавшим летнюю сессию третьего курса без «хвостов», и теперь в промежутках между вечеринками и любовью с Габриэль был занят неторопливым перебором профессоров, к которым имело бы смысл обратиться на предмет мастерской программы. Прекрасное лето 2011 года – для него прекрасное уже просто потому, что стало последним из безмятежных.

Роман с Габи начался идеальнее не придумаешь – на баррикадах, когда в 2009-м французские университеты протестовали против реформы образования. Сколько энергии вкладывали студенты в эту движуху!

Поскольку Дада в принципе любил всё это, а однажды, ещё школьником, по счастливой случайности стал свидетелем и с большим воодушевлением наблюдал за блокадой отделения Сорбонны на Мальзерб – с толкучкой с полицейскими, скрежетом железных ограждений, недовольными криками «эй, поосторожнее!» и возбуждёнными лицами участников, – то, конечно, и в «своё» время он принял живейшее участие в организации забастовок, генеральных ассамблей, голосований и демонстрации.

А Габриель стала чудесным бонусом, наградой для героя. Февральская демонстрация студентов и преподавателей тронулась в путь с площади Италии, на авеню Гобеленов Дада и Габи оказались рядом, на бульваре Пор-Руаяль договорились после пойти выпить и всё обсудить, он похвалил её плакат «REVE GENERALE», ловко обыгрывающий «всеобщую мечту» и «greve generale» – всеобщую забастовку, и, тихо бредя в колонне к башне Монпарнас, ещё до того, как на площади Корбюзье демонстрантов со всех сторон блокировала полиция, – Даниэль и Габриэль уже поняли, что торчали на этих ассамблеях и митингах не напрасно.

Маленькая, быстрая, с нервным угловатым лицом и геометрично постриженными чёрными волосами с выбритой линией лба, вся она тоже была из этих острых углов: гладкие локти, маленькие груди с тёмными острыми сосками, ключицы и лопатки. Словно человечек, собранный из значков в разные стороны направленных стрелок на клавиатуре, из многоточия позвонков и с худенькими конечностями из линии подчёркивания.

Когда они впервые оказались вместе голыми, деловито и энергично, как гимнастикой или зарядкой, на скорость и на результат, занимавшаяся любовью Габи заметила:

– Одному из нас надо потолстеть!

Из-за своей стрижки и узловатого тела она была похожа на узкоплечих танцовщиц двадцатых годов, носилась по городу в ботинках а-ля Чарли Чаплин и плотных чёрных колготах, подчеркивавших строго параллельные друг другу ноги под широким длинным свитером. Но как выяснилось со временем, она была второ– и даже третьестепенным персонажем в жизни Дада, и потому давно совершенно не интересным.

Сначала в последний момент у неё не получилось сорваться с ним в Нью-Йорк по цене билета на прямой рейс двадцать четыре доллара, а потом не получилось и всё остальное.

Он не любил её вспоминать: свою временную одержимость ею он теперь объяснял себе влюблённостью в саму любовь, вернее, в совершенно новый для него секс с постоянной партнёршей, который гарантирует доступность акта и для многих других занятий освобождает голову от постоянных мыслей о поиске сексуальной разрядки и близости.

На её месте могла оказаться любая другая девушка, просто оказалась Габриэль.

Но тогда он этого ещё не понимал, и поэтому, когда, вернувшись из разогнанного полицией лагеря протестующих в Закотти-парке и узнав диагноз матери, естественно, поделился с Габи, её исчезновение оказалось очень болезненным.

Через несколько дней он всё же настиг Габи на факультете, и она, перебирая этими своими параллельными, широко друг от друга отстоящими ногами, сдвинув на макушку мягкую шапку, доверительно объяснила:

– Теперь тебе будет не до любви. Какое-то время в любом случае. Не уверена даже, что ты сможешь закончить уни.

Дада ошеломленно вслушивался в её слова, не отрываясь глядя на маленький подвижный рот, в который, однако, ловко умещались довольно крупные предметы. Смысл до него поэтому не доходил.

– Бери академ…

Заметив, что он просто остолбенел и не врубается в её практичные советы, она прервалась, поправила между острыми, как кошачьи ушки, грудями ремень тяжёлой, низко висящей сумки с компьютером и дотронулась до его рукава:

– Послушай. Качественные сексуальные контакты осуществляются без контракта на аренду психической энергии, ты согласен? Эмоциональное насилие в сексе я тоже не приветствую. Утешать тебя, короче, не смогу. Извини, хотя не думаю, что должна извиняться.

Она поцеловала воздух с двух сторон от его лица и вышла из его жизни навсегда. Тогда ему почудилась боль от разрыва, но просто потому, что он ещё не знал боли.

Самым страшным стал день, когда сначала она не смогла понять, как лечь, забыла, как лечь своей головой на свою подушку в свою постель. За несколько минут до этого, держась за его руки, Надин смогла сесть. Они прошли ежедневный болезненный ритуал отвержения всех вариантов еды, которые он ей предлагал, и с полными ужаса глазами – «не заставляй меня есть!» – она в несколько подходов смогла проглотить таблетку.

А лечь обратно не смогла: забыла как.

С обвиняющей отчаянной обидой она смотрела на Даниэля снизу вверх: за что? что она ему сделала? как? что? куда? Как она может справиться с этим? Почему ты так мучаешь меня? Это слишком сложно – лечь! Тебе легко сказать «ложись»! Но я не знаю, как это.

Он попробовал ласково просто завалить её на постель, но жёсткое, сопротивляющееся тело не послушалось мягкого движения. И, пряча искривившееся от слёз лицо, он просто сел рядом с ней.

Так же положил свои руки на колени. Уставился в окно. Помолчали.

В окне сияло солнце. Там было начало марта. Но этой весной для них весны не было.

Внезапно Надин повернула к нему озарённое счастьем лицо. Её глаза были словно бы глазами незнакомца.

– Я знала! Я знала, что ты не умер! Ты тогда не утонул! Ты просто уплыл от своих мучителей! Ведь так? Как хорошо! Ты расскажешь мне? Ты расскажешь мне всю свою жизнь?

Кожа Дада покрылась мурашками, в паху всё сжалось, он заметил, что не дышит, и вдохнул. Мама улыбалась, с любовью заглядывала ему в лицо, невесомые прохладные пальцы ласково накрыли и погладили его руку. Не зная, что делать, он проскрипел:

– Расскажу, конечно…

Надин кивнула и переплела свои пальцы с его, тихим грациозным движением ложась в постель.

– Счастье наконец видеть тебя, Леон. Я ждала тебя всегда, ну да ты это и сам знаешь.

Дада укрыл её, радость по-прежнему озаряла мамино лицо, как солнце. Опущенные веки и сомкнутые губы улыбались. Когда пальцы расслабились, он вынул свою руку из её, едва касаясь, провёл подушечками по впалой щеке в каком-то едва видном белом налёте и тихо вышел из комнаты.

На кухне он распахнул дверцу холодильника и, не отрываясь, выпил бутылку воды. Плакать и глотать одновременно было занимательно. Глаза его, как он не сразу понял, неотрывно таращились на банку её маскантина. Он отшвырнул пустую пластиковую бутылку, высыпал в ладонь несколько громыхающих серых таблеток и выбежал из дома.

И уже в подъезде, на лестнице, с грохотом слетая вниз по высоким узким ступеням, он закинул первую таблетку в рот: болеутоляющее, болеутоляй!

Ты умираешь вместо со своим умирающим. Значит, ты и болеутоляющие должен получать тоже… Разве не так? Душа рвётся на кусочки. На одном онкофоруме он читал, как прямо онлайн парень, живший вдвоём с умиравшим отцом где-то на дальнем хуторе, советовался, что ему делать. Так и писал: что мне сделать? Кожа у него на ногах лопнула, и течёт чёрная кровь… И главное, ещё множество народу, бывшие онлайн в этот момент, со своими страдальцами за их спинами, поддерживали этого паренька, советовали что-то…

Ужас.

Всем им, всем нам надо тоже выписывать таблетки от смерти близких!

Но мамина таблетка не помогала. Наверное, как ему и сказал её врач и как повторяет каждый раз их фармацевт, к которому Дада приходит, чтобы в обмен на рецепт получить на двадцать пять дней пятьдесят таблеток, «этот опиат помогает только от физических болей терминального онкологического больного».

Да, прошло уже много времени, почти стемнело, он прошагал огромными шагами, уносившими его от неузнаваемой матери, почти до Шатле, а ужас всё не отпускал его.

На середине Нового моста он притормозил у гранитной скамейки и закурил. Город готовился к какому-то празднику. Дада совсем выпал из человеческого календаря и не знал к какому. Но какому-то грандиозному: каждая архитектурная линия видимого на триста шестьдесят градусов отсюда городского пейзажа была обведена контуром катафота, световозвращающей плёнки, и в темноте архитектура Парижа, педантично, до малейшей детали вычерченная тоненьким световым рапидографом, производила впечатление нереальной.

Господи, до чего же красиво… Каждая балконная и оконная решётка тоже была искусно подсвечена, и все они давали фантастические тени на светлые тела зданий: вензеля кованых узоров как гигантские чёрные кружева одевали этажи с первого до последнего.

Спецэффекты, придумываемые властями, с каждым годом всё поразительнее: сияющая, как кипящий изумруд, Сена отражала эту светом на ночной темноте начерченную архитектуру, и казалось, что в неё можно войти. Дада засмеялся: не может быть! Невозможно войти в отражение. Он пригляделся: да, можно…

– Эй, парень! Поосторожнее! Сейчас свалишься!

Кто-то грубо встряхнул его за плечо, и он увидел тоже совершенно невозможного персонажа – здоровяка в бархатных бриджах и квадратном камзоле, с остропикими усами, пенсне и растрёпанной шевелюрой. Тот с неудовольствием смотрел на него:

– Какого чёрта я должен терзаться, не потонул ли ты, когда я ушёл? Не желаю! Изволь дождаться, когда я совсем скроюсь из виду, и тогда хоть пропади пропадом! Понял меня?

Даниэль осознал, что не в состоянии связать и двух слов, и только кивнул в ответ гневному а-ля лондонскому денди.

Внезапно тот участливо наклонил лицо ближе и смягчившимся голосом произнёс:

– Ты плакал? Ну-ну… Всё проходит, и это пройдёт, приятель!

Массивная мягкая ладонь дважды шлёпнула его по щеке, и Дада с ужасом подумал: это как же жалко я выгляжу, если меня пожалел на мосту городской сумасшедший. И всё равно горло в ответ на сочувствие незнакомца предательски сжалось, он кивнул и отвернулся.

– На тебе вот, понюхай. – Здоровяк покопался в круглой матерчатой сумке с вензелями и протянул изумлённому Даниэлю букет свежего, упругого бело-розового душистого горошка. – Только он – и ещё жасмин – пахнут раем. Ну прощай.

– До свидания, – промычал Дада губами в душистые прохладные цветочки, и волна райской эйфории ударила ему в голову. Ведь букет тоже светился в его руках, каждый зубчик, бахрома края были очерчены какой-то светящейся крошечной жилкой, и листики и стебли каждого цветка…

И только тут Дада заметил и понял, что именно его взгляд и есть излучатель того света, который отражают и здания, и река, и букет. Который встречает и отражает обратно всё, на что попадает его взгляд. Боже мой!

Он взобрался коленями на гранитную скамью и опёрся локтями на парапет.

И стал освещать город.

Дотошная вышивка крестиком световозвращательной нитью Эйфелевой башни как раз не была такой уж удивительной. Но привычный вид на Мост Искусств, с семью его веерными пролётами, сейчас, из-за удивительно подробного и точного отражения этих пролётов в глубокой кипящей тёмно-зелёной и свежей воде реки, превращал эти семь овалов во фрактальную геометрию. Под восторженным взглядом Даниэля овалы сворачивались в глубочайшие световые туннели бесконечных преобразований цвета, и было невозможно отвести от них глаза.

Чего бы ни касался его изумлённый светоизлучательный взгляд, он превращал обычную, тысячелетнюю картину во что-то, ранее ни разу никем не виденное, что бросалось световозвращаться навстречу – и сияло, и меняло форму, и переливалось, и красовалось перед ним!

Старые деревья на движущейся лаве изумрудной воды вытягивались почти до середины реки. С изумлением Дада понял, что при желании может взглядом удлинить их отражения, отражения деревьев с двух разных берегов, соединить и стянуть при их помощи обе набережные друг с другом!

Этот ластящийся послушный светящийся мир был пластичен, как удачная мысль: стоило ему подумать что-то, как оно тут же происходило.

Дада перевёл свои волшебные глаза на плотно стоящие книжные тома зданий слева, на длинную полукруглую полку берега Сены, где набережная Малаке стремительно и логично для книг перетекала в набережную Вольтера, Вольтер сменялся Монтерланом, и тот – Анатолем Франсом. Окна зданий, как светящиеся нарядные плашки для заглавных букв шрифта, украшали обложки фасадов. За первым рядом прибрежных книг выглядывали припрятанные вдалеке две резные острые крышечки старинного чернильного прибора – базилика святой Клотильды.

Дальше шлагбаумы мостов Карузель и Руаяль перекрывали вид, и суставчатая набережная левого берега зрительно смыкалась с набережной Тюильри справа.

От сосредоточенного созерцания своего воздействия на город его отвлекло покалывание и пощипывание по всему телу. Внезапно стало трудно дышать, и вновь страх словно бы плотно обнял его, стиснул, огромный, сильный, как неведомое существо.

Но если прижать пальцы к лицу, ничего не исчезает: всё просвечивает сквозь! Как к этому относиться? Это плохо или хорошо? Для него?

Ударная волна райского запаха от цветов, которые он продолжал сжимать в кулаке, отогнала приступ ужаса и, напротив, накрыла его новой порцией впечатлений: когда он отнял руки от глаз, у пластичного струящегося сияющего города появилось третье отражение.

Словно сверху вместо неба положили зеркало.

Зрелище получилось настолько невероятным, что Даниэль не знал, смеяться от удовольствия видеть это чудо или бежать от страха зеркальной крышки, накрывшей Париж.

Но он не мог бежать – он остолбенел от угрожающей красоты.

Едва переставляя ноги, он двинулся в свой трип по несуществующему нигде, кроме его воображения, Парижу, с искажённым от потрясающего видения лицом и отвисшей челюстью.

Не каждый день всё же понаблюдаешь, как Париж меняет высотность – простым отражением зданий в реке и в небе одновременно. Эйфелева башня превращается в ажурный галстук-бабочку невидимого владельца-великана, круглый купол Академии наук – в диковинные, прижатые друг к другу золотые груди, а по небу течёт Сена со своими набережными, домами, лестницами спусков, мощением береговых дорожек, баржами и деревьями.

– Происходит что-то странное, – понял Дада и достал телефон, чтобы сфотографировать невидаль.

Глава 50

Когда тебе три года, носить длинное, к тому же двойное имя довольно-таки тяжело: ты не Мари и ты не Изабель, ты – Мари-Изабель! И всякий раз, когда кто-то чужой зовёт какую-то свою Мари, Мари-Изабель тоже озирается.

– Мари-Изабель! Иди сюда!

– Мари-Изабель, я тебя жду!

Если прибавить длинные тяжёлые волосы – светлые, толстые, они, если их распустить, похожи на крылатый чепец католических монахинь и покрывают плечи, спинку, шею ребёнка, – понятно, почему мама самолично заплетает ей две почти круглые косы: чтобы было легче!

Так догадалась сама Мари-Изабель: одна коса – Мари, а вторая – Изабель. Вместо сказок мама сочиняет, какие завтра торты она будет готовить, и дочка сонно таращится в зеркало на восхитительное отражение своей кондитерской феи.

Мадам Констанция Оланж готовила торты на заказ под маркой «Коко Гато», от руки написанной на картоне, что в то время виделось необыкновенной смелостью.

К её годам пяти мать стабильно получала заказы на приготовление дюжины тортов в неделю, а в праздники доходило и до двух-трёх десятков. Тогда она приглашала помощницу, суровую быструю бретонку лет пятидесяти, на кухне действовавшую с точностью и хладнокровием фармацевта. Мари-Изабель тоже уже вовсю помогала матери, незаменимая в «подай-принеси».

И вот благодаря самоотверженному труду и кропотливому исполнению пожеланий заказчиков настал Великий День: образцы продукции «Коко Гато» приглашены на пробу к представителям нескольких ресторанов, принадлежащих одному хозяину!

От мысли, сколько новомодных приспособлений для кухни, вроде миксера, она сможет приобрести, не говоря уже о хорошей, просторной и почти уже профессиональной духовке с двумя отсеками, мадам Оланж словно немного опьянела. А там, через пару лет, самой не верится, и до своей кондитерской совсем близко!

Мари-Изабель с восторгом любуется радостью обычно ужасно сосредоточенной, целеустремлённой, много трудящейся матери: только заплетая косы, она находила время рассказать дочке сказку. Зато уж это была всем сказкам сказка! Про то, как по тортам, которые она уже испекла и ещё испечёт, как по камешкам, они смогут перебежать от скудной тоскливой жизни наёмного работника на свой сладкий берег кондитерского вдохновения и самостоятельности! Каждый заработанный мамой франк приближал их к её мечте.

Священнодействие началось загодя. Накануне в ночь на лёд отправились брусочки сливочного масла и плитки тёмного шоколада, вокруг витали ароматы ванили и роз. Колобки нежного песочного теста, тщательно укутанные в прозрачные целлофановые пелёнки, улеглись отдыхать в холодильнике до утра. Мари-Изабель, прежде чем закрыть дверцу, поцеловала их круглые щёки. В мисочках с коньяком и ромом блаженствовали и наливались пьяными соками изюм и сушёная вишня.

Но самое главное случилось раньше!

Поразительная ловкость, с какой мамочка, не глядя, отделяла белки от желтков, чтобы эти прозрачные скользости превратить в горы белого безе, давно не изумляли почти уже взрослую Мари-Изабель. У мамы в руках и серебристый венчик сновал, как в швейной машинке «Зингер» на самой большой скорости только и блестит челнок! И потому ничего удивительного, и Мари-Изабель косится на абрикосы и малину, в один слой, как бусы на витрине, торжественно лежащие на гладком белом полотенце.

Но в этот раз она делает кое-что, чего дочка ещё не видела: отрезав носик у конуса с жидким тестом, мама пишет на пергаментной бумаге, ею выстлан большой противень, прописи! Ровнее, чем пишет в своей тетрадке Мари-Изабель! Аккуратные белые палочки с одинаковым расстоянием между ними через очень короткое время являются из духовки золотистыми, и когда мама дает ей попробовать тоненькое печенье, становится понятно, откуда тут у нас аромат роз!

А дальше… Происходит настоящее чудо: они будут готовить «Шарлотту». И ей доверено – конечно, под приглядом обеих дам – сделать мусс!

Замри весь мир: утихни, затаись, не отвлекай. Никаких Мари, я не оглянусь. Мой первый малиновый мусс для «Шарлотты» сейчас схватится…

Таинственно и невидимо растапливается желатин. «Дай-ка я», – говорит мама и добавляет, что положено… Для девочки пяти лет это не сравнится ни с чем. Сейчас… Сейчас останется взбить в мисочке рассвет с закатом, восход с зарей, румянец с поцелуем – малину с тёплым желатиновым молоком – и, едва дыша, путаясь своими руками с мамиными, вместе заполнить хоровод из тоненьких золотисто-розовых печений этим облаком.

На цыпочках, как цветочные девочки при невесте, они с мамой сопровождают их бело-розовую «Шарлотту» к алтарю холодильника, застывать до утра. А утром она слетает за свежими ягодками для украшения сверху, и у нас будет своя кондитерская!

Мадам Оланж привезла на дегустацию пять безукоризненно выполненных десертов, но только в одном из них оказался бесконечно длинный светлый волос, перепугавший задыхающегося ресторатора до полусмерти. Он вынимал, и вынимал и вынимал его изо рта, а тот всё длился и длился, и малиновые ягодки в розовом пышном муссе так и не дождались своей очереди на едва попробованной Шарлотте с блюдца перед ним.

Поэтому, вернувшись домой, мадам Оланж раньше времени посадила перед зеркалом дочь и, не говоря ни слова, сверкающими ножницами, с немалым усилием, отрезала обе косы: и Мари, и Изабель.

Мечта о «Коко Гато» была похоронена, кухня феи пришла в запустение, мама не стала печь больше камешки, по которым можно было бы выбраться из депрессии: «всё это баловство», – и теперь только смотрела телевизор, так вовремя изобретённый. Мари-Изабель всю жизнь носила самые короткие стрижки, вместе с косами исчез и ритуал общения с матерью, но до последних своих дней она вытряхивала скатерти сразу после еды.

Глава 51

Сколько раз за свою жизнь ты умираешь?

И каждый раз – о чудо! – выживаешь, чтобы понять, что и это была пристрелка, а умираешь ты – вот сейчас, когда видишь, что в банке с болеутоляющим пролонгированного действия осталась одна таблетка. Осталось 100 мг.

Фокус с этими таблетками в том, что принимать их надо не когда ты уже снова захвачен болью, а чётко и бесстрастно. В её случае – каждые двенадцать часов. Пока она смогла добраться до заветной полочки с лекарствами, где хранилась панацея, прошло много времени. С учётом потраченного на слёзы радости – ещё больше.

И боль уже начинала подавать сигналы. Это такая азбука мортзе: в костях вспыхивает то тут, то там. Кость хочется вырвать из себя и отшвырнуть подальше. Тем более, что и боль такая, будто кости ломаются прямо внутри тебя. Или превращаются в столбик пепла, похожего на сигаретный. Одно неудачное движение – и пепел рассыпается на микрочастицы ультра-боли…

О-а-а-а.

А-а-а.

А-а-а…

Но, к сожалению, выблевать свои кости невозможно. Лёгкие-то она выблёвывает. Для этого у всех чашек теперь есть крышки из блюдечек: мокрота пахнет распадом и разложением, как будто она уже мертва. Ведь крышки есть и у гробов. Вот. Смерть похожа на смердящие неотхаркиваемые сопли в горле.

Потом, если вовремя не принять таблетку, эти отдельные вспышки дробной боли уверенная рука смерти соединит, как соединяют в чёрном небе воображаемой белой линией сияющие созвездия, и получается Млечный Путь или, к примеру, Большая Медведица.

Только тут получаются совсем не те созвездия.

Надин осторожно усадила тело на стул. Давно она тут не была, на своей кухоньке. Делениями движений, прилагая усилия, чтобы поднять руки с тяжестью таблетки и пластикового поильника, она кладёт таблетку в рот и зажмуривается, умоляя себя сделать глоток воды, не бояться вполне вероятной за этим рвоты.

Всё равно никакого другого выхода.

Господи ты боже мой.

Сосредоточившись на внутренних ощущениях – проскользнёт ли таблетка по пищеводу или её вырвет, – Надин плавает взглядом по любимой кухне, теперь явленной в бедственном положении брошенного очага. Грязная посуда в раковине, пакет для картона и пластика переполнен, пустая бутылка из-под воды закатилась в угол. На заваленных поверхностях обоих столов стоят все отвергнутые ею баночки, тарелки, блюдца и кофейные чашки с вариантами пищи, которой её пытался накормить сын. Чем только ни пытался. Недели за две последние, наверное…

Она видит, что отвергнутые ею крохотные упаковки с детским питанием разных видов он подъел…

Как он будет жить один?

Потёкшие слёзы возвращают её к себе, и она обрадованно понимает, что таблетка проскользнула в живот, и значит, у неё есть двенадцать часов, чтобы найти лекарство.

Или вопить от боли, как полицейская сирена, на весь квартал.

Но сначала она немного тут приберёт.

Он выехал сразу, как только она высоким, не своим голосом, очень коротко попросила его приехать. Ему понадобилось три минуты в тоне, не подразумевающем отказа, предупредить девочек в зале, чтобы на вечерний хлеб они звонили его сменщику, и ещё около пяти часов, чтобы добраться до Парижа и с вокзала Монпарнас до её дома.

Двадцать пять с лишним лет понадобилось ей, чтобы позвонить, и световой день понадобился ему, чтобы приехать.

Дверь была открыта, и он прошёл в гостиную, оказавшуюся пустой.

В комнате он не сразу увидел её: и сумрак по эту сторону штор, и сама неузнаваемость Надин, и физиологический внутренний протест видеть это – на белую ткань подушки вместо головы, вместо лица словно бы положили крошечную фотографию, плоскую, чёрно-белую. Господи, какие муки сопутствуют такому преображению? И Марк шагнул к ней.

– Я тебе даже благодарен: если бы ты не увёл таблетки, она бы мне не позвонила. – Сказал он Даниэлю, когда тот, уличённый в краже, зарыдал. – Ты же понимаешь, что она не могла позвонить своему доктору? Без того чтобы не заложить тебя? Расследование, спецразрешение на повтор рецепта, все дела… Выбирая, кому из двоих тебя заложить – врачу или мне, – она выбрала меня.

Дада зарыдал ещё горше.

Марк без подробностей рассказал, как они с Надин высчитали, сколько таблеток оставалось до бегства сына, и как он ушёл раздобывать препарат.

И умолчал о том, как его накрыло жизнью сразу на пороге подъезда: за спиной в постели осталась спать наркотическим сном маленькая мумия его любви, открывшая, что у него есть большой сын. Уже это было совершенно непредставимо… Но ещё она обратилась за помощью, и у него был шанс помочь! Хотя бы однажды помочь ей. Её глаза утратили горячий цвет жжёного хлеба, и от кудрей, которые пружинили, если накрутить их на пальцы и отпустить, ничего не осталось.

Да и она ли это?

Да нет, конечно, это совсем не та женщина, с которой ты спал четверть века назад: даже без ужасного вторжения мучительной болезни сами годы этой разницы могут совершенно изменить прежнюю подругу до полной неузнаваемости…

Но внезапно перед глазами Марка на промозглой мартовской улице в центре дождливого с депрессивным зимним подвывом Парижа возникла, вся в пене густых солёных волн, скала центрального пляжа в Биаррице, откуда они в изнеможении доплыли, хотя та была так близко к берегу, но мощные волны противостояли всему.

Два тела распластались на песке, тяжело дыша. Под щёку Марку, пенясь, подольстилась вода, склеила ресницы, сквозь которые, зажмурившись, он смотрел на загорелое плотное тело рядом, спирали мокрых волос, фактуру кожи. Спина была похожа на лист фикуса, как у него на работе: сплошная, глубокая, очень выраженная центральная жилка позвоночника и расходящиеся от неё в обе стороны дуги рёбер.

Только теперь ему стало понятно, ему открылось, почему все так сходят с ума по половым контактам. При том, что весь мир – это ведь сплошной interdit. Сплошной запрет. Ветхий Запрет и Новый Запрет. Всё, что касается пола, строго лимитировано, указаны допустимые пропорции, но не допустимые указаны ещё подробнее.

В их семье вообще не поощрялась нагота, ни телесная, ни душевная. Закрытый и сдержанный – такой ты нам подходишь. Застегни верхнюю пуговку, Марк.

А тут…

Подумать только: ведь ещё недавно два совершенно чужих, незнакомых человека вдруг оказываются на одной горизонтальной плоскости, и он, пекарь, мог бы многое порассказать, как на плоскости противня, перетёртые одной ступкой в муку, замешанные вместе, оставленные отдохнуть и снова выкрученные и завязанные в узлы, части вступают в реакцию и как, выпекаемые в раскалённой печи, они становятся единой однородной субстанцией, настолько взаимно проникаются друг другом, что разделить их теперь вообще невозможно.

Невозможно и нельзя готовый хлеб разделить на прежние составляющие.

И если всем известно, что в любой момент они могут оказаться друг с другом в одной постели, перестать быть сами по себе, а стать настолько близко с другим человеком, что словно бы уже и прямо им иногда! И всё это по умолчанию сопровождается поиском весьма достижимого и сверхострого наслаждения…

Инструменты для достижения которого всегда у каждого при себе.

Он был в смятении. Она не стала отводить взгляд, когда приходила за хлебом. На третий день он понял, что ждет её, высматривает в вечерней очереди, ищет повод оставить дверь между залом и пекарней открытой. Укладывая в ровики специального противня для багетов белые трепещущие палки, он запаниковал, придёт ли она.

И увидел её прямо перед собой – в окне, на улице, она стояла снаружи и смотрела на его руки. Даже слов почти не понадобилось…

Есть от чего сойти с ума.

Марк разлепил ресницы и увидел совсем рядом просвеченный солнцем карий глаз, как маленькую планету, и эта планета следила за ним.

…Да! Конечно, это она. Он узнал планету, когда она следила за ним сейчас – когда рассказывала о Даниэле.

О Дада.

Проблемой достать десяток нужных таблеток не было: анонимный интернет сводит людей с самыми разными запросами, чтобы затем развести их навсегда.

И для Марка благодаря неведомому сыну настают волшебные деньки.

Марк отодвигает длинный узкий стол перед окнами в гостиной и ставит там почти вплотную к стеклу диван с высокой прямой спинкой: отсюда днём Надин может лежать и смотреть вниз – на улицу и вверх – на небо. Он взял отпуск за свой счёт и теперь, неожиданно ловко и споро, возится с ней.

В первый же вечер он несёт её в ванную, невесомую, не тяжелее листа фикуса. И понимает, что она уже находится в каком-то другом мире, где тщеславие или стеснение устранены из природы человека за ненадобностью.

Надин смотрит на него из белой колыбели ванны ровным согревшимся взглядом. Она блаженствует в тёплой прозрачной воде, положив ладони на шрамы от мастэктомии, но он, конечно, видит их. Чёрно-белая, как рентген или фотоиллюстрация до изобретения цветной печати, Надин колеблема струёй из-под крана, как нимфея на глади воды. Когда он несет её обратно в постель, она вынимает руку из укутавшего её полотенца и обнимает его шею.

Далее он обращается к её врачу за рецептом на следующие пятьдесят штук, но врач с сомнением смотрит на свою больную, правда, рецепт оставляет, как просят, печально роняя: созвонимся.

И что бы ни делал, Марк всё время хочет спросить её, но стесняется.

Как спросишь такое: почему ты меня не?

Где-то в девять по тихой улице каждый вечер проходит человек, он идёт под самыми окнами, и она не может увидеть его, он поёт на арабском языке длинную переливчатую песню. Наверное, шагает с работы домой, всегда в одно и то же время.

Расстояние между домами их улицы очень нешироко, но весь день можно смотреть на небо, на рябь и волны облаков, на солнечные лучи или дождик. Похоже на ручьистую реку, как если бы смотреть в небо со дна. Когда высоко вверху по синей поверхности пролетает белый, как катерок, самолёт, можно представлять себя рыбкой на дне. Или корягой. Или рыбой под корягой на дне…

Эта река глубока. Надин часто дремлет.

Но, в сущности, они делают то, что и должно делать родителям: ждут сына. Тогда же Надин диктует Марку письмо Даниэлю, он пишет медленно, она медленно говорит, паузы увеличивают вес письма, им обоим тяжело.

Иногда Марк садится к ней на диван перед окнами, берет её руку в свою, и они тихо разговаривают между паузами. Но сил у неё всё меньше и меньше, она почти совсем не говорит. После арабской колыбельной невидимого певца под окнами он уносит её в постель, в спальню, чтобы она легла удобно и спала до утра.

Рядом с ним.

Но сегодня вечером Мари-Изабель видит, что мужчина зажёг свет и присел к женщине на диван. Она всплёскивает руками, когда под ярким светом люстры видит измученное лицо умирающей.

Та что-то говорит своему спутнику, и тот придвигается к ней. Он выставляет вперёд руки, пытаясь то ли остановить женщину, то ли поддержать, подстраховать её. Очень медленно, но непреклонно женщина с искаженным от боли лицом меняет положение: держась за его руки, привстаёт с подушек, сначала опускает ноги на пол и, посидев так, с трудом поднимает их в другую сторону – своего прежнего изголовья. И склоняется на грудь замершего мужчины, приникнув головой к его светлой сорочке, прижимается к нему и обнимает, зажмурив глаза.

Они оба не видят того, что видит Мари-Изабель: и по его, и по её лицу текут слёзы.

Мужчина почти не дышит, он окаменел со своей невесомой ношей на груди и коленях.

Тоже замерев, Мари-Изабель смотрит из своей темноты на эту картину, на этот долгий, как фотография, стоп-кадр, и вдруг видит, что в какой-то момент горестное лицо женщины словно бы расправляется, просветляется, распахиваются огромные глаза в чёрных глазницах, и задыхающаяся восторженная улыбка озаряет её лицо, будто она увидела что-то прекрасное.

Словно бы тело вдруг отступило, соскользнуло с неё вместе с болью, словно бы она оказалась в невесомости, тёплой невесомости закатной реки. И – и это так странно! – она была и рыбкой, и рекой! Одновременно! Но при этом она плыла, осторожно раздвигая руками отражения бело-розовых облаков на тёмно-зелёной, как расплавленное бутылочное стекло, мягкой глади воды.

Она плыла по той самой реке, которую всю жизнь боялась вспоминать, и видела улыбающееся ей лицо Леона, того мальчика, который тогда, оказывается, не утонул, а всю её жизнь на самом деле ждал её здесь! И он тоже был и мальчиком, и рекой одновременно. Рекой, по которой, в которой и к которой она плыла.

Это такая река, такая вода, такая среда, которая, принимая тебя, даёт то, что тебе надо: тебе замёрзшему – тепло, тебе сожжённому – прохладу.

Само струение этой нежности растворяло её в себе, она сама становилась ею.

И там, где Надин широко улыбалось мягкое детское лицо Леона, река сливалась с небом.

Мари-Изабель отшатывается от стекла. Два горящих от пола до потолка окна с крестовинами в верхней части сейчас похожи на два креста в человеческий рост, поперечными перекладинами обнявшимися за плечи.

Люди уходят, уносят свои секреты с собой. Аа эти их секреты и не особенно кому-то нужны: свои бы унести. Ещё вчера шли по улицам, забредали в ближайший к дому магазин взять на ужин упаковку сосисок «с дымком», баночку гуакамоле или кабачковой икры и свежий хлеб с зёрнышками.

Носили в себе незаметно – совершенно каждый, без единого исключения – своё трансцендентное Я, что проще, но нельзя назвать «своим божественным Я», нельзя, потому что даже атеисты стесняются Бога.

И вот, человеческие клетки для своих божественных Я, ездили в метро, забегали помочиться в общественные туалеты, скучали на работе, сомнамбулически летели в отпуск. Сделав важное лицо, воплощали собой архетип Отца или Матери, воспитывая детей. Сделав страстное лицо, занимались любовью, и тогда два трансцендентных Я могли громыхать на стыках, ритмично стукаясь внутренними конструкциями. Напивались просто бестрансцендентно, но иногда вполне божественно.

И никто никогда – ни до, ни после, ни во время – не может сказать, почему всё с ним/с ней было именно так, а не как-то иначе. Не как-то ещё.

– Ну вот так.

Жизнь ведь – импровизация в не тобой задаваемых условиях: не отрепетируешь. «Как пойдёт».

Потом наступает порог, предел этому сюжету. Все самодельные выражения стёрты с лица, как разводы с мутного стекла. Остаются только черты – кости черепа и его функционал: мозг, глаза, нос, рот.

Пора уходить, освободить места: на улицах, в автобусах, метро и самолётах, в общественных туалетах и магазинах, в барах и на террасах, в постелях своих любовников и жён, и рабочие места тоже – освободить места следующим.

Открывай клетку, сшибай замок!

Пора.

Но рассказать никто ничего не может просто потому, что люди – если не считать ничтожное меньшинство в телевизоре – в большинстве своём тихи и скромны, немы и печальны. Огромное человеческое большинство незаметно и хочет таковым оставаться и впредь.

Жизнь так трудна и так отравлена страхом смерти, что либо отвращается от самой себя, либо видит всё в галлюцинаторной ауре преувеличенной самоценности.

Достаточно полистать альбом Бертилъона с фотографиями с мест преступлений в Париже начала XX века – грустнее которых трудно что-то вообразить, – чтобы понять, что люди маленькие и глупые, как человеческие детские сороки. Несут в свои гнёзда блестяшки, что им по карману, создают слёзный уют тёмных комнаток, надышанных, наперженных, с парадными супницами, с балдахинами над кроватями (подумать только!), с купидонами в той или иной форме – в резьбе буфета или на «красивой» картине с голой дамой, с коврами в королевских лилиях и с бархатными скатертями на обеденных столах.

Все ждут гостей: произвести впечатление своим гнездом и насладиться жизнью, как обедом.

И гость приходит, оказывается смертью, принявшей обличив налётчика-молодчика, который тоже хочет кровать с купидоном и парадную супницу. И от дизайна и резьбы, от всего нелепого забитого гнезда остаётся оперативная фотография с места преступления с телом хозяина, запачкавшим ковёр.

Поэтому никогда не узнать, почему так грустно и так одиноко прожил жизнь со своей мамой сосед Борис, умерший безо всякого внешнего насилия через десяток лет после её смерти в страшном одиночестве и оплаканный только своей большой золотистой собакой, которую всегда считал дурындой, но которая целую неделю не притрагивалась к нему, пока их не обнаружили.

Почему, Боря, не стал ты весёлым и наглым? Почему не завёл себе весёлых и наглых подруг, которые бы громко орали, занимаясь с тобой любовью? Почему не нарожал от них весёлых и наглых детей, которые не давали бы проходу нам, твоим соседям? Почему избрал ты безлюдностъ склепа своей квартиры на двенадцатом этаже над монструозным двенадцатирядным шоссе, по вечерам похожем на великую реку Ганг в день поминовения усопших: так плотно текут в темноте потоки зажжённых фар и поворотников машин многомиллионного города.

Почему?

Почему так страшно человеку с другими людьми?

Почему одному человеку страшно с другим человеком?

Что с нами не так, что нам страшно друг с другом?

Чего ты боялся?

Глава 52

Как и большинство интеллектуально мускулистых интровертов, которым интереснее всего с самими собой, мистер Хинч иногда унывал из-за недостатка суток в пересчёте на составляющие его жизнь интересы.

«La Fleur Mystique», рутина: содержание магазина, поездки и уход за цветами, ежедневная смена воды в ведёрках, хочешь не хочешь, а общение с покупателями, изучение новинок и возможностей для пользы дела в реальности (сезонные выставки, салоны, рынки, сады, парки, ярмарки) и еженедельное собрание букета-грандиозо в левую часть витрины… А это, между прочим, отдельное искусство!

Например, когда однажды на Рождество он поместил среди цветов и еловых веток маленькое колесо, которое без устали крутил белый хомяк, одетый оленем с рожками, фото его витрины, с утра до ночи облепленной зрителями, появилось в «Le Parisienne». Или когда на День святого Валентина в главном букете повис прозрачный шар с водой, в котором плавала золотая рыбка. Получалось, что дождавшиеся её появления нос к носу загадывали ей свои желания, и когда она взмахивала хвостом, уплывая, казалось, что отправилась исполнять просьбу… Это фото украсило «TimeOut».

И почти постоянное сочинение и создание его «игрушек»: этапы этой работы, как живое существо, перемещаются внутри процесса.

Таинственные наплывы воображения, когда, как будто из какого-то клубящегося неясными пространствами Запределья, приближались и проступали то подробная, с кустиками шерсти между подушечками, лапа, то внимательный прозрачный зрак с медленно вперяемым прямо в него зрачком, то заячье ухо, длинное и всеми розовыми венками безмятежно просвечивающее на солнце, но при опасности способное быстро сложиться в узкое птичье перо и придать свистящее ускорение зверюшке, летящей от опасности прочь.

Весна прошла, панибратски захватив с собой часть холодного июня: чему положено – отцвело, чему положено – расцвело. Лето измором брало оставшихся в Париже парижан, в том числе и растения, а туристам, возможно, долго копившим и мечты, и средства на посещение Города Света, выбирать не приходилось, и они вышагивали свои километры по плавящимся от солнечного жара достопримечательностям, перебегая из тени в тень на узких улочках, поливая себя водой из бутылок и фонтанов и вваливаясь в сурово кондиционированные супермаркеты – осоловело подышать рядом с рыбой на льду.

И всё это душное знойное лето мистер Хинч посвятил прилежному изучению и разработке своей новой будущей скульптуры. Но, хотя он и выучил все кости и суставы в скелете человека, как заправский студент медицинской академии, ни это постижение, ни даже знание, как на латинском языке именуется чуть ли не каждая фасция, связка и капсула, ни на йоту не придвинули его к видению возможной конструкции его «Самого Детства».

Дано: при рождении младенец состоит из более чем 300 хрящиков, мягких и эластичных, которые с ростом, к завершению полового созревания, становятся двумястами шестью костями взрослого скелета. Вот, собственно, он и тщился понять исчезновение (300 – 206 =) порядка сотни хрящей, не видимых на детской рентгенограмме, даже когда они есть, и выразить её в каком-то растущем преображающемся материале…

Но пока ничего более подходящего, чем вовсе неподходящая идиотская маршмэллоу или мармеладные прозрачно-резиновые мишки, ха-ха-ха, он так и не придумал.

С возмущением мистер Хинч ознакомился с грубыми результатами надругательства над умершими, где несчастные трупы одиноких, по всей видимости, людей теперь по прихоти сумасшедшего некроманта с деньжатами играли за столами в преферанс и занимались сексом, и пока несчастный, спасавший умерших девочек от окончательного исчезновения и вечной смерти, сидел в тюремной психбольнице, на выставки этого трупного гения ходила публика.

Заглянул мистер Хинч и в музей натуральной истории Спекола, взглянуть на восковые анатомические фигуры человека, достоверные, как параличные расслабленные у евангельский купели, не могущие встать и уйти.

Но безжалостно отверг все эти варианты: все они были о смерти, а значит, и близко не были к тому, чего искал он. А обнаружив, что старик в рёберных латах на рисунках да Винчи из «Анатомической рукописи» один в один похож на статую святого Варфоломея в Дуомском соборе, он отложил свои изыскания путём анатомии и решил подождать, сам не зная чего.

Мистер Хинч больше бы хотел себе представлять, как если Нотр-Дам-де-Пари выросла бы из младенца-церкви, а тот – из фасолины. А он бы сидел на коленках рядом, закрывал от ветра и дождя руками и всем собой, и наблюдал, затаив дыхание, как двенадцать пар мягких невидимых хрящиков – будущих огромных сложночастных рёбер аркбутанов всем известного собора – вырастают в самих себя.

В голову, сжимаемую от бессонницы в жару хуже, чем высыхающую на пекле головку мака, со всеми дребезжащими в ней мелкими чёрными семенами вместо мыслей, совсем не приходило ничего толкового… Жить можно было только по ночам. Облокотиться о каменного льва и полуприлечь на прохладные мраморные ступени крыльца в садик, и слушать, как в ресторанах и окнах домов вокруг позвякивают столовые приборы, тарелки и раздаются звуки откупориваемых простым штопором винных бутылок, внезапный женский смех и неожиданно совсем тихо, почти неслышно, словно вода по трубам, прокатится мимо велосипед.

В один из таких плавких дней, отчитав поникшие цветы, выступившие из тени козырька на прямое солнце тротуара, хотя он им запретил, мистер Хинч вернулся вечером домой совершенно без сил, не без сарказма изумляясь влюблённым, которые продолжали влюбляться и дарить своим возлюбленным эротичные букеты, и юбилярам весьма преклонных лет, продолжающим пьянствовать и объедаться на своих многолюдных торжествах – и танцевать! – но особенно негодуя на «дорогих усопших» и их скорбящих. Ну неужели невозможно, учитывая неслыханную температуру, как-то отложить и это несвоевременное умирание, и возлежание в пухлой синтетике гробов, и это хождение туда-сюда во всём чёрном, и не заставлять его, мистера Хинча, собирать поистине фантасмагорические в такие погоды траурные композиции. Такое вот у него было английское чувство чёрного юмора, да-с.

Он допил второй бокал спокойного белого вина, с наслаждением закидывая в рот кубики льда и катая их вместе с вином по зеву. Парк за оградой с включенными на ночь автоматическими системами дождевания и кругового полива, которые и сами похожи на цветы или павлинов из прозрачных струй воды, словно бы потихоньку проступал из знойного марева, из благодарности исходя безумными ароматами.

Вдруг страстно взлепетала какая-то птица.

И мистер Хинч решился: калитке – быть.

Но настал следующий день, когда уже и сам Париж казался просто нашпигованным людьми блюдом, засунутым в духовку. Мистер Хинч, измученный после полного дня работы, с пяти утра на Переферик и до раскалённого вечера, когда каждое здание по пути домой словно бы было больным с высокой температурой и излучало жар, на полусогнутых, в прилипшей к потному телу одеждой, ввалился в родное марево. План был такой: душ, холодный душ. Ледяной.

Но сначала он сорвал с себя невыносимые влажные шмотки, переступил через них и занялся приготовлением byrrh: кувшин сильногазированной воды, красное вино, в стакан – лед… М-м-м-м-м…. Вот оно!

С бокалом, прихватив с собой и тяжёленький кувшинчик, он прошёл вглубь гостиной и рухнул за обеденный стол. Охлаждающе поблескивали стёкла «кабинетов» для диковинок, и большие шкафы-витрины, и забранные стеклом картины, и напольное старинное зеркало напротив двери в сад. За окнами потихоньку сгущались сумерки.

Определённо радовало, что посреди всех этих льдистых, хрустальных поблёскиваний полированного стекла он и сам, получалось, вроде как в бокале или аквариуме. Прекрасно, но недостаточно.

Он встал под душ, блаженно уронив голову. И если бы мог без пенсне увидеть сейчас своё отражение в зеркале напротив, над раковиной, то подивился бы или засмеялся, до чего его поза с виновато опущенной головой похожа на детскую. Особенно под высокомерным наклоном сверху душевой лейки большого диаметра. Но мистер Хинч любил своё отражение, когда собирался на выход. Сейчас же он просто расслабил мышцы и дал воде смыть с него победительные пики нафабренных усов, и длиннокудрой гриве облепить мокрыми волосами сразу сузившееся лицо, и просто стоял так, прикрыв глаза, как пышный цветок под садовой лейкой – например, пион! – напитываясь влагой и прохладой, пока не стал подмерзать.

И тогда, ожив и взбодрившись, похлопав себя по пузцу, засобирался к красному кувшину. Да и перекусить чего-нибудь уже, наверное, можно?

Он влез в тончайшие индийские шальвары и длинную рубаху и распахнул дверь в сад. И отпрянул: волна жара, как из духовки, только размером с входную дверь, изверглась на него с улицы. Он в панике быстро снова прикрыл дверь и переставил на стол старинный вентилятор, с жалостным, в два коленца, присвистом поворачивавшим голову туда-сюда. Как хорошо.

На мокрой после душа коже поток сильного воздуха оставлял явное ощущение невидимого касания и неясной утраты. Будто кто-то успокаивающе проводил нежной холодной ладонью по его щекам и шее.

Он медленно цедил бордовый напиток, щедро добавив в бокал вина, и смотрел в окно на клубившийся за оградой парк.

Разлапистые листья каштанов сложились от жары, как зонтики.

По ночам, когда он спускался вниз из бесполезной спальни и сидел на крыльце со львами, не зажигая света, в полной темноте, отламывая маленькие осколки шоколада, ему иногда казалось, что парк улетает куда-то на ночь. И там его нет – полная пустота. Невидимая бездна.

За этот тяжкий день в духовке Парижа, трудясь без продыху, он, разумеется, опомнился и понял, что в одиночку распилить прутья, поднять, поставить и приварить дверь внутри двухметровой ограды он не сможет. Это даже если ему удалось бы каким-нибудь таинственным способом заглушить адский визг пилы по металлу. Ха-ха-ха! Напрасные мечты – зная, как парижане даже на чих соседа не ленятся написать и подсунуть под дверь вежливое письмо с неоднократно подчеркнутыми требованиями не жить. А подрядчика найти на работу по вандализму применительно к исторической ограде здесь вряд ли возможно…

Это всё жара и бессонница.

И вчерашняя птица.

Как если бы где-то в вышине, в парке, сидела бы, невидимая в ветвях, его пара, и позвала его, и он взлепетал ей в ответ.

Бредятина.

И его волнение, и эта готовность крушить чугунную преграду между ними смутила и озадачила его.

Он допил запотевший кувшин, повозил о его изморозь щеками и лбом, вытер руки о рубаху и подошёл к компьютеру. Ткнулся было на какой-то из форумов, где иногда веселился, читая недоступные его пониманию переговоры множества людей – что обо всём этом можно так всерьёз спорить! – но на загоревшийся напротив его здешнего имени огонёк присутствия тут же отозвался неизвестный ему юзернейм «Женщина, 31». Он открыл личное сообщение и прочитал: «Я в Пакистане, истекаю кровью».

В ту же секунду мистер Хинч вышел из Сети в сад. Наконец-то стало прохладно, и в тёмном небе над парком струились потоки светлых облаков, подгоняемые неустанным весёлым веслом прожектора Эйфелевой башни.

Глава 53

Я думал, ты из-за всей этой дичи не приедешь!

– Только ради тебя я готов воспользоваться РЕРом. На машине было нереально…

– Да, я так и понял! Нас ещё в самолёте предупредили, что таксисты бастуют, город стоит и оказаться в Париже можно только общественным транспортом!

– Самая, как ты выражаешься, «жесть» в Порт Майо: покрышки жгут, блокируют въезд-выезд, бодаются с полицией… всё, как положено.

– Ужас. Спасибо, что встретил.

Прилетевший нежно целует встретившего его мужчину в висок. В нём есть что-то шальное, что, будь он женщиной, гарантировало бы ему определение шалавы. Он хорош собой, он говорит только то, чего от него ждут, он неглуп и умеет быть совершенно неотразимым, если захочет. Но внимательные светло-ореховые глаза видят насквозь, это глаза игрока в рулетку с жизнью. Если такой человек решает оставить своего спутника посреди ночи в каком-то притоне или на пересадке с рейса на рейс, он не объясняется: просто исчезает. Скучающие любители острых ощущений сразу видят эту подлую чарующую породу, и полноватый, скучно и дорого одетый мужчина средних лет с лицом римского патриция подключён к этому генератору не на шутку.

Парень, одетый в широкие белые штаны, небрежно подвернутые до середины икр – получаются очень длинные шорты, – и тесную, как с младшего брата, белую футболку, золотист от загара. Эта одежда может быть из летней коллекции японского дизайнера, а может оказаться какой-нибудь эко-коноплей с тропического пляжа, откуда он сейчас прилетел и теперь с восторгом рассказывает своему зажатому серьёзному спутнику, как каждое утро его будила колибри, представляешь, прямо влетала с балкона в распахнутую дверь, прямо с ветвей высоченного такого дерева, сплошь покрытого розовыми такими нежными цветами-щёточками! Невероятно!

Выгоревшие волоски у него на коже блестят на солнце в окне вагона. Тёмно-рыжие, очень густые волосы пострижены так, что всякий раз, когда он, якобы в смущении или задумчивости, якобы грубо пятернёй причёсывает их вверх, они опускаются точно на место, как бронзовый лавровый венок, отдельными длинными листьями, окружающими его капризное, волевое, очень подвижное лицо. Ага, конечно, думает его спутник, – колибри тебя будила, не калибр. Охотно верю… Если бы он глупо и заведомо проигрышно не взялся играть с ним, сейчас бы просто сел напротив и пялился на это совершенство, на эти блики солнечных лучей вместо волос на коже рук и ног, на его рот, на этот венок. Но он ещё не сдался и потому, едва удерживаясь, изображает благосклонную прохладную отстранённость.

А напрасно.

Иначе он бы увидел, как внезапно это рельефное лицо, с его годами отрепетированными ужимками и рисунком любой эмоции искажается и светло-ореховые глаза темнеют.

В городе проходит какой-то фестиваль поэзии, и почти во всех вагонах РЕРа и метро, в торцах, вверху, почти под потолком, расклеены постеры со стихами на английском и французском языках.

Есть стихотворение с наивным тоненьким рисунком и в их вагоне, и сейчас он его читает:

What in your life is calling you,

when all the noise is silenced,

the meetings adjourned,

the lists laid aside,

and the wild iris blooms by itself in the dark forest,

what still pulls on your soul?

Подпись гласит: Руми, персидский поэт.

И абрикосовый Реми, утратив всякую светскость и самообладание, хватает с ручки своего чемодана на колёсах мятую белую ветровку и прячет лицо в ней.

– Что в моей жизни зовёт меня, когда утих дневной шум, встречи закончились и дела отложены в сторону? И только дикий ирис цветет себе сам, один, где-то в тёмном лесу? Что тогда всё ещё тянет и тянет мою душу? А как ты думаешь? Только ты, ты… ты всегда!., цветёшь отдельно и сам по себе, в тёмном лесу меня.

И его ничего не понимающий спутник испуганно хватает Реми за руку, на которой, сжимающей прижатый к лицу ком куртки, он видит серебряный браслет, обычный педовский пазл: «His only. Adel» и две какие-то даты.

Глава 54

В последней декаде октября в Париже устанавливается та зыбкая прозрачная погода, когда солнце и дождь словно бы вежливо и с обиняками долго уступают друг другу право первым выйти в небо над городом, вежливо препираются: проходите-проходите! нет, только после Вас! – и в итоге часто сталкиваются нос к носу. То дождь, то солнце, то вместе, то поврозь, то радуги, то ветер – и каждый лист на каждом дереве волнуется, трепеща, поворачиваясь во все стороны то лицом, то изнанкой, выглядывая: пора лететь? или ещё можно побыть на родном платане? И всё бликует.

Каждый солнечный октябрьский денёк на вес золота: цвета розового пепла, старинный центр Парижа весь пронизан солнечными кракелюрами, и глаз от него не отвести.

Мистер Хинч, ближе к вечеру тоже выбравшийся в октябрьский парк, уселся на ближайшей к его дворику за оградой скамейке и, очень вдохновленный своими приготовлениями, стал ждать.

Почти всю неделю до этой субботы он, вернувшись из «La Fleur Mystique», занимался подготовкой к воплощению своего проекта и сейчас, блаженно вытянув ноги перед собой, оглядывал парк не без удовольствия собственника.

Народу было уже меньше, чем в полдень, но ещё достаточно. Понемногу парк прозрачнел – купы деревьев редели, и видно было далеко вперёд и в стороны. Компании, проведшие вместе несколько часов, потихоньку сворачивали скатерти и собирали тарелки и утварь. Разомлевшие после пива папаши рядами не хуже псевдоантичных колонн за их спинами возвышались над буколически чудесными жёнушками, возившимися в траве с корзинками и салфетками. Дети носились сами по себе, мигрируя из угла в угол своего паркового пространства: чтобы видно было родителей.

Хорошо!

Мимо мистера Хинча проносились маниакальные парижские бегуны и бегуньи, а также медленно проходили прописанное реабилитологом количество шагов «или даже кружок» глубокие старики или люди после тяжёлых состояний: бледные, ещё слабые, благодарные каждой новой, добавочной минуте и плечу или локтю, на который опирались.

Чуть подальше на газоне бегунам вторила толстенькая голубка, так же против часовой стрелки решительным шагом наматывавшая круги под низкой кроной изогнутого четырёхствольного старинного дерева.

Солнце пригревало, и лица сидевших на скамейках людей поворачивались за ним, как подсолнухи.

На соседней скамейке, к сожалению, разместились четверо парней, в той идиотской возрастной поре, когда все члены у них уже выросли до почти окончательно сформировавшегося скелета, но мозги ещё оставались на пубертатном, к тому же интеллектуально не накачанном уровне: рёв и вопли, привлечь к себе внимание – и тут же этого внимания испугаться. Трое сидят на спинке скамейки, поставив громадные ступни в кроссовках и кедах на сиденье, один фиглярствует перед ними, ловя взгляды проходящих мимо девушек: да va?!

В спортивной одежде с огромными, по всей видимости, математическими знаками квадратного корня – причём извлекали они что-то из слова «годы», в тесных трикотажных шапо, размахивавшие длинными конечностями, как жеребята или подростки гончих псов, они производили много грубого шума, гогота и ругани.

Но мистер Хинч не собирался позволить компании из четырёх уличных подростков испортить себе радостное вдохновение и поэтому сосредоточивал внимание на окружающей его – как, впрочем, и их – красоте.

Полноватая бабушка в приталенном костюме бежит на цыпочках – из-за узкой юбки – за прытким ребёнком, который, не так давно выучившись ходить, уже вовсю пользуется преимуществами самоходности и, хохоча, на негнущихся ножках преследует собачку. Которая, в свою очередь, тоже пытается догнать другую собаку. Ну а уже за приталенной бабушкой, с телефоном в протянутой ей вослед руке, на этот же газон весомо ступает монументальный дедушка. Трон внука, большая новая коляска едва ли не с письменным столом перед креслом, ждёт владыку в стороне.

Мистер Хинч с удовольствием наблюдал эту сцену из разряда вечных: он мог бы написать и составить целый альбом именно по такой бытовой сценке во французской живописи, или фарфоровой росписи, или книжной иллюстрации. Другими были бы только моды – костюмы этой группы, даже парк, вполне возможно, был бы этим же.

Поймавшая его взгляд грандмер неожиданно недовольно поджимает губы и поднимает ребёнка на руки. Сообразив, что, вероятно, его пристальность могла быть превратно истолкована, мистер Хинч поспешно откидывает голову назад и тоже словно бы нежится под солнечными лучами.

Он так привык, что на него постоянно оглядываются, что уже давно принимал это восхищение как должное. Поэтому и сегодня, если вдруг встречался с изумлёнными взглядами проходивших мимо его скамейки бегунов, туристов или пар, лишь благосклонно, по касательной улыбался: да, вот так я хорош и необыкновенен, что уж тут. Так что я вас понимаю. Хорошего вечера.

Любопытные, как мальки, уволакиваемые няньками или родителями, или проскальзывающие мимо на своих дребезжащих скутерах малыши, как всегда, тоже во все глаза таращились на мистера Хинча.

И вот уж кому он не отказывал в сияющем ответном взгляде!

Идея была проста: он сделал всё от него зависящее, подготовился, дальше – либо сама красота сделает приглашение, либо нет. Не свой отклик он подготовить не может, верно? Однако если сегодня – нет, и отклика сразу не будет, он просто станет терпеливо повторять приготовления до того счастливого момента, когда встреча наконец состоится…

Жеребята с квадратными корнями уже обфотографировались его на свои телефоны, но мистер Хинч так и не удостоил их прямого взгляда. Задумчиво раскинув руки на спинке скамейки, он как раз думал: самое смешное, что фасолина никуда не девается и есть в каждом. Не то что в этих необразованных грациозных полудетях, она сохраняется даже в жутких, потерявших облик человеческий дуболомах, где под горами глупых чрезмерно накачанных татуированных мышц или под спудом огромных пивных животов она всегда та же, совершенно изначальная: невесомые ручки на поджатых к подбородку коленках, спрятанное в них лицо, эмбрион в позе эмбриона.

Он так задумался, что чуть не пропустил то, чего ждал, ради чего больше недели мыл, чистил, стирал, гладил, просушивал, распушал, причесывал, полировал, реставрировал и придумывал. Можно сказать, ночей не спал!

Девочка, улизнувшая от присмотра старшей сестры или брата явно из какой-то компании, что сейчас собирали пожитки после пикника, замерла напротив мистера Хинча.

Но взгляд её был направлен не на него.

О, он уже знал этот взгляд детей трёх-четырёх лет, который мог остановиться на предмете, вызвавшем восторг, и быть таким пожирающим, будто уже присвоил желаемое себе.

Она сдвинула прозрачные бровки, яростно пожевала соску и сделала ещё несколько шагов в заданную им сторону.

Дети в принципе очаровательны, французские дети – неотразимы. И этот ребёнок был типичным их представителем, главное в котором для мистера Хинча было совершенно не внешнее её обличье: длинные до полуспинки рассыпавшиеся волосы, спереди постриженные глубокой скобкой чёлки или яркие глаза и малюсенький носик. Нет: дитя могло быть много красивее, прекрасным, как маленький Вишну, но главное чудо в нём хранилось внутри и оставалось бы чудом и не в такой изысканной скорлупке.

Не однажды за это лето ему приходила в голову такая мысль: а что, если бы, так сказать, не довлела бы днесь человеку злоба его и не вынуждала бы надевать железные латы несгибаемых костей, чтобы устоять в жизни? Вдруг бы человек тогда оставался именно таким: бесконечным неограниченным собственным потенциалом, чей проводник роста, как у корабельных сосен, не знает своего предела?..

Девочка обнаружила кое-что интересное и дальше и сделала ещё несколько шажков в сторону своего любопытства: да! Красота позвала её! Сейчас она дойдёт до ограды и увидит!

И тогда всё произойдёт само собой.

От напряжённого восторга лицо мистера Хинча залилось румянцем ожидания. Он сидел вполоборота к ответвлению дорожки, по которому шагали ножки в маленьких туфлях с тупыми носами. И оказывался лицом к лицу с подростками, но больше не замечал их.

Девочка внезапно остановилась, не дойдя до цели каких-то два шага, и, постояв, наклонившись к траве, треугольным указательным пальчиком изучала что-то.

Невыносимо!

Да что же она так тянет?

Сделай ещё два шага к ограде!

Увидь!

УВИДЬ!

Ребёнок развернулся и побежал обратно: прямо в объятия к не выдержавшему мистеру Хинчу.

Изо всех сил радостнее улыбаясь, он подхватил её на руки и, подняв над головой, протрубил:

– Мадмуазель! Посмотрите, кто вас там ждёт!

Ответом ему стал истошный вопль, и каждый, как ему почудилось, каждый им полностью молниеносно прочувствованный, каждый этот растущий, невидимый даже на рентгенограмме детский хрящик в отвращении и ужасе отпрянул, отшатнулся от него.

Как сам он в детстве отшатывался от Объятельницы.

Краем сознания он отметил, что на вопль ребёнка к нему бегут люди, страшно испугался, но продолжал прислушиваться к быстрому хладнокровному объяснению, звучащему в его голове:

– Человек может стать своим страхом. Страх – это состояние сознания. Антропологические константы охотно фантомизируются, муа-ха-ха! Дефантомизируй свои фантомы!

Он узнал этот хохот, и ужас объял его.

Не может быть?..

Теперь он отчетливо понимал и видел это: Объятельница стала им, им самим! Им она схватила этого ребёнка, им Она вышла из ночи в день! Проникла им из сна в явь!

Ужас был написан у него на лице, ужас от самого себя. Но разжать объятий он не мог, как будто Объятельница силой удерживала его руки, сжимающие уже истошно вопившего от страха ребёнка.

Мечась полуслепыми глазами по парку – пенсне слетело с носа в неловкой битве, – он увидел скачками приближавшееся к нему размытое пятно, и по мере этого кроличьего приближения оно определялось в фигуру высокой женщины в очках. Она что-то кричала в телефон на незнакомом языке, но слово «полиция» одинаково почти на всех языках.

Испугавшись вызванных полицейских, Объятельница немного ослабила хватку, и мистер Хинч смог чуть вдохнуть. И этот глоток воздуха проник в его мозг, как свет – в тёмный угол: боже, что я творю?

Он отстранил от себя извивавшегося ребёнка, на вытянутых руках с изумлением и состраданием таращась на него. И с благодарностью взглянул прямо в глаза подбежавшей иностранке.

Да, он часто видел её тут: вечно сидит на правой скамейке или валяется на животе на траве с большой тетрадью на кольцах.

Она протянула руки, и Объятельница, не в силах противостоять яви этого жеста, руками Доминика Хинча отдала ребёнка женщине.

К ним через газоны бежали служащие парка в форменных накидках, но полицейская сирена уже тоже звучала, казалось, повсюду вокруг, как будто они стояли внутри воющего торнадо. Мистер Хинч поморщился: голову прошивали стократно умноженные болью звуки сирены, рыданий младенца, непонятных ему слов служащих: «Месье, оставайтесь на месте!»

Он зажал уши руками, но тесноватый в плечах камзол сократил движение до смешного: как будто он приложил ладони от ужаса к щекам. Его роскошный, гладко-атласный утром, двухкилограммовый, бело-алый с серыми присосками осьминог в качестве жабо издох и тоже опустил все свои щупальца. Мистер Хинч снял его и не глядя обронил в траву.

Женщина отдала ребёнка подошедшей полицейской и подняла из-под скамейки отлетевшее невесомое пенсне мистера Хинча. Протянула ему.

Он с сомнением посмотрел на поблёскивающие стёклышки: насколько надо ему видеть, что он натворил? – и взял их.

Странное дело. В его раздумьях о старении преобладали положительные моменты: он живёт один и никого не станет раздражать ни оплывающей плотью, ни теряющим остроту умом. Но при этом иногда сожалел, что в силу присущего ему образа жизни, если бы он заболел, к примеру взять, меланомой, и его спина покрылась бы её розовыми, серыми и чёрными суккулентами, некому было бы сказать ему: Никки, знаешь, сходи к врачу, покажи эту дрянь, просто для нашего с тобой спокойствия.

То есть он боялся заболеть раком и узнать об этом, уже когда – и если – начал бы смердеть.

И вот: его плоть гладка и туга. Но он болен.

Он болен Объятельницей, но некому оказалось пробудить его от кошмара.

Она овладела, завладела им, стала им. Вернее, сделала его собой.

Протерев стёкла, он надел пенсне и с признательностью взглянул прямо в глаза женщине, вызвавшей полицию.

От благодарности, которую сообщал ей этот глубокий взгляд, ей стало не по себе: несчастный, несчастный! Что привело тебя к живому осьминогу на шее? И она успокаивающе едва заметно кивнула ему в ответ.

– Зло всегда хочет быть наказанным, – быстро заговорил мистер Хинч, обращаясь к ней в крайней степени сосредоточенности на мысли, вдруг совершенно ясно открывшейся ему.

Он опустил взгляд, страдальчески сведённые брови всё равно делали его лицо комичным, оказавшись почти параллельны усам с острыми кончиками. Он напряжено прислушивался, будто кто-то убегающий кричал издалека нечто важное, что ему было необходимо расслышать.

Её глазами это виделось, как если бы он, прислушиваясь к чему-то, был синхронным переводчиком неслышного на слышимое и невидимого на могущее быть увиденным.

Всё его большое, прекрасное, львиной лепки лицо, спрятанное под нелепыми усами, острой бородкой и длинной шевелюрой, побледнело и подергивалось от напряжения.

– Зло само жаждет своего поражения. Как-то оно понимает, что оскверняет мир собой. Зло не может стать частью мира, частью красоты. Оно может стать частью мира и красоты, только если будет остановлено – и само стремится к этому. Но его природа не пацифична и не жертвенна. Оно жаждет быть побеждённым в бою, быть уничтоженным добром… Или поглотить добро, сделать его собой.

– Извините! – Подавшись к нему, с прижатой к груди рукой, иностранка выпалила заученную фразу: – Извините, я не говорю по-французски!

– А, да? – Он улыбнулся, поднимая голову. Ему показалось это очень забавным и похожим на модель всей его жизни. Но он перешел на английский. – Я говорю, что зло…

– Вы арестованы, – двое полицейских наступали на мистера Хинча, оттесняя его от собеседницы.

– Хорошо.

– Вы имеете право на адвоката и право хранить молчание.

– Хорошо. – Доминик оглянулся на свою иностранку. – Прощайте?

– Прощайте!

Зеваки расходились, крикливые парни, наснимавшие и фоток, и видео с этой сценой, и сразу выкладывавшие их в инстаграм и ФБ, довольные и возбуждённые, ушли. Кто-то из дальнего угла парка зычно позвал их, и они пружинисто, как животные, снялись с шага на бег и широко понеслись по траве на зов.

Иностранка, не обращая внимания на обтекавших её с обеих сторон людей, стояла посреди дорожки и смотрела против садящегося солнца, как вооружённые полицейские уводят этого человека. Высокий, рослый, он послушно шёл между ними, как некрупный слон в сопровождении погонщиков.

Она покачала головой и вернулась за своей сумкой и тетрадкой, по счастью, так и валявшимся на траве. Подобрала их, взглянула в сторону выхода и вернулась к месту ареста этого странного человека. Все разошлись, сопровождая обсуждение расспросами и «о-ля-ля» в различных модуляциях.

Сирена продолжала выть, и иностранка краем глаза отметила какую-то беготню ближе к выходу, противоположному центральному, там же, куда рванули парни в спортивной одежде.

Она наткнулась взглядом на осьминога в траве. Сюрреализм какой-то… Только сейчас она заметила узкий рукав короткой, не больше метров двух, дорожки к ограде. Вероятно, раньше здесь было местечко для хранения каких-то вещиц садовников парка или уборщиков. Или стояли бочки с белым песком, который было предписано обновлять неустанно. Потом дорожки заасфальтировали и, наверное, для всех парковых служб сделали где-то общее помещение. А дорожка осталась, и старые каменные бордюры плавно очерчивали её.

И вот эти самые гладкие бордюры были украшены с обеих сторон обманчиво безыскусными букетами мелких цветочков, виртуозно заключенных в вафельные конусы для мороженого, в свою очередь своими остриями конусы прямо держались воткнутыми в густой траве!

Она прошла дальше: невозможно отвести глаз… По пяти цветочных факелов с каждой стороны: фиалки, анютины глазки, ландыши (в октябре!), незабудки разных цветов… невероятно. Она дошла до парковой ограды и остановилась: дорожка кончилась.

Но то, что она увидела за высокими, как жильные струны арфы, прутьями, заставило её замереть и затаить дыхание.

На изумрудном газоне размером немногим более стола для пинг-понга, перед белым домом с мраморным крыльцом в три широкие ступени и двумя довольно облупленными львами по бокам был накрыт поистине королевский сладкий стол!

Чего только не было учтено в этой дотошной, музейной сервировке. Изумительная скатерть и салфетки, бокалы для воды и вина, тарелки, одна на другой под смену угощений, столовые приборы, наутилусы с живыми цветами, вазоны с фруктами и крошечными пирожными, подносы на высоких ножках под стеклянными колпаками с конфетами в отдельных кружевах, чайные чашки и яркий чайник в форме петуха! Лёгкий ветер поднимал края длинной белой скатерти с вышитыми узорами, и она могла увидеть во всей красе и костюмы гостей вокруг этого стола.

В недоумении терпеливо ожидая куда-то запропастившегося хозяина – пошёл встретить Почётную Гостью и не вернулся! – за столом в плетёных креслах и на всех трёх ступенях каменного крылечка ко входу в дом сидели и не двигались, замерев в чинном молчании, удивительные создания: причудливые строгие золотистые Зайцы и белые Кролики в смокингах и лосинах, узкомордые умные Лисы в сюртуках с полами вокруг хвостов, добрые толстые Голуби с отливающими на солнце розово-серыми грудками – непостижимо, какими средствами художник, создавший их, смог добиться этих переливов, естественных, как настоящее оперение дикого голубя, и пластичных, как бензиновое пятно в дождевой луже.

Подробные, анатомически точные бабочки и мотыльки со старинными вышивками на громадных створчатых крыльях, стрекозы с аметистовыми глазами, три поблескивавших агатовыми лапками жука в широких шляпах, длинных пиджаках, один из них держал фонарик с зажжённой внутри свечкой. Несколько пчёл с тельцами из камней засахаренного янтаря и прозрачными слюдяными крыльями, словно из застывшего на солнце мёда.

Это были предметы высокого искусства, выполненные с большим вкусом и преображенной достоверностью. Казалось, что сейчас они встанут, подскочат, взлетят – и исчезнут.

Между игрушками было много живых цветов, что придавало всему зиккурату обличие странного надгробия, от которого сжималось сердце.

Но венчал застолье, как вешают на иной парадной стене голову оленя, явно антикварный портрет нарядного, в галстуке-бабочке, жизнерадостного зайца в пенсне и с курительной трубочкой в зубах. Он ободряюще улыбался с перекрестья стеклянной входной двери в дом.

Пенсне!

И она поняла всё.

Конечно, она не знала мотивации, не знала, зачем он хотел показать ей всё это, привести девочку сюда, к этому столу с малюсенькими угощениями и всеми этими изумительными мерцающими игрушками, но было совершенно очевидно, что вся многодельная инсталляция – и не забыть букетики в конусах для мороженого! – сочинена для и за ребёнка, а никак не против него.

И женщина, закинув широкий ремень сумки с тетрадью на плечо, вытянула из кармана джинсов телефон и начала судорожно, но очень подробно фотографировать в наступающей темноте всё, что увидела.

Ждущую своего создателя красоту.

Глава 55

Для того, чтобы выпасть из карты памяти мистера Доминика Хинча, требовалось всего ничего. Просто махнуть на себя рукой, перестать недоедать ради приличной обуви, сменить светлый чесучовый костюм а-ля Марлен Дитрих с широкими штанинами и идеально посаженным пиджаком на джинсы и футболку, и всё: ты невидим для него. Выпадаешь из контекста выстроенных им пространств раз и навсегда.

Сразу после крушения, которое он потерпел, заявившись в «La Fleur Mystique» – боже, что за идиот! шампанское! духи! задрал майку! я вёл себе как… кокотка! ещё бы отсосать предложил… и кому? богу! – Жан-Люк мгновенно опустился, так сразу целиком с головой погружается в воду, казалось бы, только что виртуозно скользивший по волнам за катером водный лыжник, трюкач и эквилибрист, если внезапно лопнет трос, соединяющий его с буксиром.

А буксиром мечты Жан-Люка был мистер Хинч.

Неузнаваемый, избавившись от блондинистой бороды, он обнажил свою полупрозрачную долгоносость, тонкогубость и тот склад образцового для аскетичных чёрно-белых фотографий лица, что позволяет проследить любой из оттенков невротизма, как по учебнику.

В ритмической и пропорциональной взаимозависимости, какой-то словно бы даже музыкальной, находились все части этого целого: линия рта с линией подбородка, углы скул спускаются к углам губ, рисунок бровей рифмуется с верхней губой – всё в этом лице было пленительным, включая отдельные веснушки, на солнце появляющиеся почему-то ближе к вискам. «Музыкальность» лицу юноши придавали закрученные, как скрипичный ключ, вензеля светлых кудрей.

Но на самом деле он просто был точной копией своей матери, зеленоглазой дождевой струи Зоэ, и вполне вероятно, приди он к мистеру Хинчу без модной тем летом бороды, исход роковой встречи был бы иным.

Да, вот так просто.

Утратив надежду, Жан-Люк изнемогал от самого себя. Презрение, отвращение, отторжение своей никчёмной личности выражалось в полубезумном существовании эти последние два месяца, прошедшие с провального визита к мистеру Хинчу. Благо, всё ещё длилось и медлило лето, и он мог ночевать то на улицах, то оказывался в каких-то сквотах, то в чьих-то постелях, не давая себе особенного труда даже пытаться вникать, каким скотом может с удовольствием стать самый приличный человек, если у него появится для этого уважительная причина.

Он почти вжился в роль глухонемого, так не хотелось вступать в разговоры со случайными соседями по скамейке на бульваре или матрасу в заброшенном здании.

Всё равно, если он не был пьян в стельку, ноги сами приносили его или к цветочному магазину, или к террасному дому: в квадрант, ареал обитания мистера Хинча. Ничто другое и никто другой не были интересны ничуть.

Сколько раз, незамеченный – что было нетрудно, он оставался в закрытом на ночь парке и жадно смотрел на горящие окна, представляя, как прекрасно они могли бы жить вместе – и дружить!

Он смотрел на домик и садик с газоном не больше игрового поля бильярдного стола так же зачарованно, как четырнадцать лет назад смотрела на макет мезонина поверх готического буфета его мать. И вот: он тоже видит, как мечутся тени за прозрачными занавесками, как здесь выключается, а здесь – включается свет, как оттуда доносится музыка, всегда какая-нибудь минорная классика, делающая его мечту уже окончательно недостижимой, обречённой.

В какой-то момент вечера в садик выходил и сам хозяин, полить растения или накрыть на ночь стеклянным колпаком какого-нибудь мерзляка, или просто посидеть в розвальнях укрытого пледами садового кресла. И тогда сердце Жан-Люка грохотало с таким боем и такими переливами, как немой кенар или соловей, какой запеть был не способен, но мог ритмично биться изнутри о свою грудную клетку.

Он и сам не знал, чего выхаживает и высиживает. Чего снова ждёт?

Уже и сентябрь проваландался по Парижу, уже заканчивался октябрь, давно после лета вернулась в город и вошла в свою обычную, будничную колею каждодневная жизнь, совсем скоро зарядят дожди, станет холодно, скамейки под утро будут покрываться изморозью.

Пора было возвращаться домой.

Чего Жан-Люк допустить не мог.

Не каждый способен смириться с разбитыми надеждами и найти в себе силы освоиться в иной жизни, в той, о которой совсем даже не мечтал и в которой себя никогда не видел. Так слабые избалованные девушки на произнесённое вслух прямолинейное «я не люблю тебя» отказываются верить услышанному. Принимаются убеждать и себя, и нелюбящего, что это просто какая-то ошибка! Недоразумение. Усталость. Какой у нас был трудный год. Ужас. Особенно у тебя. Нам просто надо отдохнуть: например, а поехали на Бали! Любовник или муж уже не её любовник и не её муж, а она всё заламывает руки, совершает нелепые действия, всё надоедает со своими сообщениями «нам надо поговорить», хотя уже давно не надо.

Жан-Люк выходил из себя, презирая эту внутреннюю истеричку с заломленными руками. И всё равно, если напивался в новой компании не до полной отключки, ночью снова обнаруживал себя известно где.

На что он надеялся? Чего выжидал?.. Он не знал. Чуда.

Однажды произойдёт что-то, ему будет дан какой-то знак, и он сможет, всё же сможет сообщить мистеру Хинчу, что прямо в тот день, представляете, когда мы с мамой были у вас, четырнадцать лет назад, ночью того же дня её убили.

Сможет сообщить ему, что она погибла так страшно, что ему её уже больше никогда не показали.

Сможет объяснить, что тот день: с его букетом, мезонином, с горгульями и ангелами на буфете, с цветами в разомкнутых графитовых стенах и потолке «La Fleur Mystique» – именно тот день, так уж вышло, остался последним, самым прекрасным и единственно счастливым днём собственно детства. В котором каждая минута с пробуждения – будила мама – и до сна, когда его, полусонного, она же поддерживала под обмякающую спинку на лестнице по пути в детскую, – весь этот день и стал образцом недостижимой для него красоты.

И что на память у него остался всегда перед глазами этот же последний день с ней. И Кролик – как воспоминание о мистере Хинче.

Осталась мечта-буксир.

Для Жан-Люка, который был с матерью не разлей вода, исчезновение Зоэ стало исчезновением его самого: такого, каким он был прежде, и того, каким мог бы вырасти, если бы её не изъяли из его жизни раз и навсегда, без предупреждения, без последних слов и объятий, без совместных слёз, без прощальной записки.

Всё это он и мечтал вырыдать мистеру Хинчу! Ведь даже будь тот вполовину не так прекрасен, как есть, он всё равно уже на веки вечные остался в сознании Жан-Люка главной частью того волшебного последнего полного дня, когда он чувствовал себя целым, просто счастливым мальчиком восьми лет с мамой.

Перебравшись через парковую ограду, он мог залезть на каштан, всем длинным телом грациозно вытянуться на длинной старой ветви, как отдыхающий после метаний по Парижу леопард, свесить по обе стороны ветки ноги и руки и положить на кору щёку, поджмурив глаз. И сонно смотреть, как мистер Хинч, не считаясь с ночным временем, мастерит какие-то новые скульптуры, изучает какие-то фолианты, рассматривает на просвет разные лоскуты…

Часто голодному и всегда зябнущему Жан-Люку всё это представлялось чистой воды волшебством, как будто домик мистера Хинча был старинным пресс-папье из округлого тяжёлого стекла, в толще которого занимался своими делами волшебный человечек. И даже только мечтать, представлять себя где-то рядом с ним – а значит, и где-то внутри того дня, который помнили только они двое! – уже согревало его и делало почти счастливым, пусть и всего на несколько минут.

Поэтому и днём он отходил далеко от парка, только если звали или он знал точно, что где-то можно будет поесть: вечеринка или что-нибудь в этом духе.

И потому Жан-Люк, раскинув руки в стороны, спал на траве широкого газона практически напротив домика мистера Хинча и пропустил весь спектакль, предшествовавший аресту властителя его дум.

Ошалело, как бывает со сна на солнце, после бессонной ночи и ещё почти целого дня, с похмелья, ничего не соображая, он подскочил, потому что кто-то пнул его, не специально, просто проносясь мимо.

Крики, топот, все бегут. Куда же?

Жан-Люк уставился на безумное зрелище, подкладки которого не знал: мистер Хинч с бело-алым осьминогом вместо жабо, орущий в его вытянутых руках ребёнок – и кто в большем страхе, вообще-то непонятно! Какая-то тётка подлетает к нему с криками «полиция!» в телефон, толпа вокруг… Всё это казалось сном кошмарнее, чем его глубокая отключка после ночи нечаянных плясок на набережной и последовавшего до шести вечера продолжения веселья.

Он подошёл поближе.

Мистер Хинч безропотно отдал мерзкой бабе извивавшегося ребёнка, безвольно стащил с какого-то крепления на шее своё жабо. И стал что-то тихо и очень сосредоточенно говорить этой же суке, которая вызвала полицию!

Поразительно…

Жан-Люк давно смирился с тем, что ничего или почти ничего не понимает в людях и в жизни. Реакции людей, как они совершенно иначе видят простые события и как не видят сложностей, для него очевидных.

Но то, что он наблюдал сейчас – баба отдала ребёнка женщине в форме, присела, подняла и протянула мистеру Хинчу пенсне, её озадаченные глаза за стёклами огромных очков неотрывно смотрели на него, – всё это непостижимо вообще!

Они не были знакомы, она вызвала полицию, он стал говорить с ней так, как всю жизнь мечтал и ждал Жан-Люк: серьёзно, доверительно, о самом главном. Но нет: он выбрал так говорить с незнакомкой, которая вызвала фликов!

Жан-Люк потрясённо смотрел, как два вооружённых полицейских уводят понурого мистера Хинча в нелепом в данных обстоятельствах наряде – с наручниками! Как все эти мещане, буржуа и их невыносимые орущие дети поглядывают на него, как будто нету ничего особенного в том, что ранними сумерками пятничным вечером в осеннем парке арестовывают и ведут умнейшего человека и несравненного художника на потеху этой дальше ужина не мыслящей толпе.

Какой ужас, пошлость, вероломство! От гнева и жалости Жан-Люк едва мог дышать. Упавшая на лицо длинная чёлка из отдельных перепутанных прядей вуалью закрывала его пронзительные увлажнившиеся глаза.

Мистера Доминика Хинча увели, он исчез за воротами центрального входа. Жан-Люк, полный гнева, всем телом обернулся в сторону мерзкой мегеры.

Которая теперь совала нос за ограду мистера Хинча! И остервенело фотографировала его садик.

Ему хотелось, как от роя нападающих ос, отмахнуться от налетавших на него со всех сторон полицейских сирен. Мимо, возбуждённо перекрикиваясь, пробежали какие-то люди, но он не стал отвлекаться на праздное любопытство, что да куда: ему было необходимо отследить маниакальные действия вот этой ужасной женщины.

Сначала сдала мистера Хинча полиции, а теперь ещё что-то вынюхивает у него во дворе, через ограду… вот фотографирует бордюры дорожки… крутит головой. Нашла ближайший, левый выход из парка и сразу – поворот к подъезду террасного дома. К подъезду мистера Хинча: ему приходится пользоваться им, ведь калитку прямо в парк давным-давно заварили.

Там она снова сделала несколько снимков на телефон: сфотографировала сам подъезд, имена жильцов в карточках под домофоном и, наконец, сняла адрес – табличку с названием улицы и номером дома. И только тогда унялась: набрала кого-то и на незнакомом языке что-то возбуждённо и быстро сказала.

Ещё и иностранка!

Женщина решительно двинулась вперёд, явно по хорошо известному ей маршруту. Жан-Люк едва поспевал за ней, так широко, как землемерный циркуль, двухметровыми шагами она неслась.

Ничего: он поспал, сейчас уже довольно поздно, и куда бы она ни шла, куда-то она придёт?

Он совершенно не собирался отказываться и от этой мечты из-за какой-то идиотки, которая своим простым вторжением в чью-то не известную ей реальность, в чью-то единственную жизнь взяла и, ничего не понимая и не зная, вызвала без долгих разговоров полицию и засадила мистера Хинча в тюрьму!

Лишив Жан-Люка возможности рассказать ему о Зоэ.

А ведь это была моя последняя возможность.

Глава 56

Согласно единственной, выторгованной Виски совместной традиции, Беке оставалась у него на выходные. Пятница предполагала культурно-развлекательную программу: концерт, выставка или вечеринка, порой выпивка в общих компаниях, порой в разных, но ночью они встречались у него, и впереди были три ночи и два дня вместе.

– Почему тебе так хочется, чтобы рядом с тобой кто-то спал? – недоумевала Беке, отбиваясь от его настойчивых требований заснуть вместе и проснуться тоже.

– Просто люблю класть ногу на женскую задницу, когда сплю.

Суббота была полна распущенности, истомы и неги, позднего, не за раз, вставания, разгуливания по дому нагишом или в его пижаме – ей верх, ему низ, – кусочничания за гостеприимным большим столом на кухне с выходом в садик, лени, неторопливости, разговоров и ласк.

Уже в сумерках они отправлялись на прогулку, затем валялись часок-другой в старом парке неподалеку, где у них не замедлила появиться «их» скамейка, и когда в десятом часу парк закрывали, они отправлялись куда-нибудь ужинать: обычно Виски выбирал ресторан заранее, но иногда водил носом в темноте по светящемуся экрану телефона с приложением для поиска подходящего заведения поблизости.

В воскресенье он её отпускал и утешался выпивкой с друзьями, «а там как пойдёт».

Но иногда, когда денёк был прекрасен, как последний, они подрывались куда-то, садились в машину и уезжали до вечера, возвращаясь усталыми, немного загоревшими, накупавшимися и набродившимися, почти без сил. И тогда, мирно засыпая рядом, Беке накрывала себя его тяжёлой рукой и проникалась очень даже волнующим чувством острой интимности: невинно спать рядом.

Осень уже почти пришла, и слабеющее солнце, ласково дотрагиваясь до обращенных к нему лиц, словно прощалось до следующего лета: да, как светило не оставлю – посвечу вам, конечно, но согревать мне пора другую половину планеты. А пока – грейте-ка друг друга сами.

В последние выходные октября заведённый порядок прекрасного пятничного предвкушения ленивых дней вечером было прерван звонком, на который Виски не мог не ответить: специальный, только для неё, рингтон оповещал, что звонит старшая дочь из Нью-Йорка.

Он быстро подскочил к проигрывателю и остановил пластинку, которую они как бы слушали, и замурчал с «ребёнком». Беке оставила его одного и отправилась в спальню одеться, покачала головой на радостные вопли, доносившиеся снизу.

Виски поднял два своих святилища – спальню и мастерскую – на верхний этаж дома. Но если в мастерской потолок был почти полностью стеклянным, днём делая белое пространство стен и пола словно бы продолжением бумаги, на которой он рисовал, то в спальне были сохранены и глубокий овал от стены до стены высокого арочного пролёта в торце здания, и ломаные линии конструкции крыши, справа и слева дававшие углы, на месте слияния похожие на сжатые полные ножки. И конечно, тёплый приглушённый свет, льстящий любому оттенку женской кожи, здесь придавал медовый привкус всему интерьеру.

Беке натянула узкие брюки, водолазку, набросила на плечи мягкий широкий свитер с большим воротом, заглянула в зеркало в ванной и спустилась вниз.

Виски, чрезвычайно возбуждённый, причитал над монитором своего телефона, на котором мелькало что-то, похожее на зефир. Полубезумными глазами зыркнув на Беке и на секунду прижав телефон к себе, он прошипел:

– Внучка! У меня внучка! – и вернулся к включённой в телефоне видеокамере. – Теперь ножки покажи! Пальчики!

Беке вышла во двор, села на холодное сиденье. Пока в садах и парках не поменяли круглые железные стулья, почти до шестидесятых годов они были с кружевными такими прорезями, похожими на древний календарь инков. Наверное, на попках под мини-юбками оставались отпечатки и приводили в восторг любовников.

Она оглянулась на стеклянный проём в дом и стала наблюдать за Виски. От счастья лицо его поглупело, позабыв о всяческих ролях, Бернар Висковски исступленно сюсюкал с родившейся несколько часов назад девочкой.

– Мишель! Да, да… Мишель! Послушай меня! Приложи ей к щечке телефон, а я свой тут поцелую!

Беке покачала головой, ухмыляясь.

– Как её зовут?.. Что? Что?.. Не слышу!.. Ну если меня кто-нибудь бы спросил, я бы предложил назвать Софи! Да, как прабабушку! Да, как мою мать. Ну, сами решайте.

Он сделал несколько принт-скринов с малышкой и дочерью и сохранил изображения.

– Ну целую вас, девочки мои. Передай мои поздравления гордому отцу! Аха-ха-ха! Скажи ему, что его обморок пройдёт!

Он отключился от Нью-Йорка и торжественно вышел к Беке во дворик:

– Тебя я тоже поздравляю: с сегодняшнего дня ты спишь с официальным дедом!

– Щ-ш-ш, не ори, – шикнула на него Беке, оглянувшись на соседний многоквартирный дом за каменной стеной.

– Да спасибо пусть скажут, что после шестидесяти жизнь только начинается! – прибавил голосу Виски.

– Не бушуй. Поздравляю тебя.

– Да! Спасибо! Мы отметим первый день рождения Софи прямо сейчас! Пошли!

– Ты одеться не хочешь?

– Ой, ну что ты такая занудная, милая моя? – засмеялся Виски и рысью забежал в дом.

Они отправились в сторону парка и как раз успели перед самым закрытием в винную лавку по пути. Виски, вознеся над головой расставленные ладони, хвалился первой внучкой и выбирал шампанское: «Розовое! Только розовое! Брют?» Розовый брют в честь Софи нашёлся, и даже хорошенько охлаждённый, а вот продать им упаковку пластиковых стаканчиков мсье В. отказался и вынес два больших бокала для шампанского из личных запасов: с широкими блюдцами чаш.

– Мерси! Мы вернём, – пообещала Беке.

Они вышли из винной лавки, теперь закрывался магазинчик шоколатье напротив, и Виски, пропуская огромный, белухой проскользнувший между ними автобус, крикнул «секунду, пожалуйста!». И они с маэстро обстоятельно обсудили у витрины, что именно подойдёт по такому случаю.

Беке смотрела на него и думала, что во всех своих эмоциях Виски оставался довольно прямодушным: без ложных усложнений. Радует тебя жизнь? Так радуйся! В обеих руках у неё было по бокалу и, внезапно разделив с ним его радость, ей захотелось поднять их как кастаньеты и покружиться.

Вощёный фунтик с горстью трюфелей, бутылка холодного шампанского в белой ломкой бумаге, бокалы и лёгкая подружка – чего ещё желать?

Сумерки сгустились в вечер, серо-сиреневый воздух сделал городской пейзаж вокруг контрастнее и отчётливее, вычертив углы зданий и подробно вырезав края древесных крон на фоне неба искуснее некуда, до последнего листа. Сияющими дырами в другие измерения горели окна, светофоры, витрины и фары. В парк они вошли уже почти пустой, до закрытия оставалось меньше часа.

– Нестрашно, выпьем по глоточку и пойдём дальше.

Они сбавили целеустремлённую скорость и повернули на левую дорожку от центрального входа, по её большой дуге медленно шагая в сторону «их» скамейки.

Закат всегда торжествен, как концертная увертюра. Кулисы тщательно спланированного старинного французского парка согласно искусству зелёной машинерии неожиданно открывали то тихий пруд, отражающий просвет в небе, то псевдоантичную колоннаду, то неожиданный мягкий провал луга, как живот на вдохе, с потерявшими счёт времени влюблёнными, то вдруг, зевнув влагой, звала свернуть аллея старинных дубов, стройностью цепочки рифмующихся с прежде встреченной колоннадой, то как ни в чём не бывало прямо перед посетителями вставал цветущий вопреки всем доводам рассудка восторженный куст, то кулиса словно бы взлетала полностью, обнажив перед изумлённым взором едва ли не три четверти всего объёма парковых пространств во всех пустующих сейчас подробностях петляющих и пересекающихся дорожек.

– Ну как хорошо, правда?

– Правда.

– Ну правда?

Беке засмеялась:

– Поздравляю тебя от всей души.

– И красиво так… Родиться в конце октября. Это же значит, что мою доченьку папаша этой крошки хорошенько согревал мерзким нью-йоркским февралём!

Он прижал Беке к себе свободной от шампанского в пелёнке рукой, с силой обняв за плечи. Так они почти дошли до своей скамейки, но на ней сидела пара: лохматый парень и девушка с белыми волосами.

Из левого, скрытого высокими кустами старинных азалий поворота, где был один из пяти выходов из парка, тихо показалась какая-то явная арт-группа: фигуры в объёмной серебряной фольге, в больших плоских серебряных масках в форме сердца с узкими прорезями для глаз и рта. На руках у них были огромные перчатки с раструбами, на ногах ролики, почти невидимые под длинными полотнами плотной фольги.

– Неплохо, – восхитился Виски. – Мы тут ни в чей кадр не впёрлись?

Он оглянулся, ища глазами оператора или фотографа. Беке тоже посмотрела по сторонам, но никого вроде не было, кроме погружённой в саму себя парочки на скамейке.

Фигуры двигались легко, очень синхронно, как люди, кто часто катаются вместе. В руках у них были приготовлены объёмные факелы, тоже украшенные серебристой бумагой.

Виски и Беке, разомкнув объятие, немного посторонились, давая им неслышно проехать мимо.

Поравнявшись с Виски, группа внезапно окружила его, и две крайние первыми, сделав неуловимое движение правой рукой, уже обеими руками выбросили из факелов над головами пышные, значительного диаметра и неожиданной высоты, фонтаны золотых звёзд:

– Поздравляем! – прокричали маски женскими голосами.

– Римские свечи! – взвыл Виски в восторге, – Спасибо! Но как это…

Пара на скамейке повернулась к ним и во все глаза смотрела на высокий мощный салют, в россыпях искр которого стало заметно темнее. Беке нервно рассмеялась, оглядываясь.

Две следующие фигуры чуть подкатились к ним, и первая, сделав неуловимое движение, выбросила факел над головой, а вторая, сделав такое же неуловимое движение, направила свой факел точно в лицо Виски.

Мощный вал гудящего газового пламени, ревя, поглотил его целиком.

Беке отнесло в сторону: он ли оттолкнул её? Сила ли газовой под давлением струи огня?

Полыхающий Виски обеими руками попытался закрыть голову, но было уже трудно понять движения пламени в форме человека.

Не помня себя, дико кричала Беке, визжали фигуры под масками, страшно звала кого-то девушка с белыми волосами, истерично откидывая с глаз руки лохматого парня, который пытался не дать ей смотреть. Выли полицейские сирены. Через газон к ним со всех сторон бежали люди. Рывками приближался чернокожий парень в строгом костюме, он кричал что-то в телефон.

Взорвалась бутылка с шампанским, осколки брызнули во все стороны. Беке обнаружила, что, до боли размахиваясь, нелепо швыряет в маску, испепеляющую Виски, хрупкие бокалы для шампанского.

Одна из масок изо всей силы размахнула свой факел и ударила по спине продолжающую казнь фигуру. Та обернулась, отблеск огня красной волной прошёл по всем светоотражающим поверхностям её огнеупорного наряда. Но, посчитав фигуру на роликах несерьёзным противником, она резко повернула свой газовый мини-ган на приблизившегося парня в чёрном костюме.

– Стоять! Две тысячи градусов!

Он отпрянул и поднял руки вверх и перед собой, успокаивая и останавливая её. Нервное движение головой влево показало, куда фигура собирается сорваться. Она отшвырнула орудие убийства и сделала движение, сгруппировавшись к бегу. В эту секунду на неё рухнул всем телом один из мужчин, прибежавших вместе с парнем в костюме. То, как они заломили фигуре руки, не оставляло сомнений в их профессии.

Слева от выхода из парка раздался рёв срывающегося с места мотоцикла, и сообщник умчался без преступницы.

– Помогите! – Крикнула Беке, в панике, на цыпочках, суетливо топчась вокруг лежащего ничком Виски, нелепо сжимая и разжимая ладони.

Кто-то уже вызывал скорую с нескольких телефонов, вокруг стало очень много людей, вой сирен разрывал мозг.

– В сторону, мадам. – Полицейские в штатском осторожно перевернули тело Виски на спину.

Беке парализовало страхом, но она переставила ноги и опустилась на колени рядом с ним.

Огонь сжёг волосы, брови, губы, кожу на лице и шее и взорвал правый глаз, вместо которого теперь на поблёскивающем чёрном слое копоти сплошного ожога вместо лица зияла обугленная яичница с белой фарфоровой роговицей. Второй глаз был прикрыт чёрным тоненьким веком.

– Без сознания. Хорошо бы ему и до приезда скорой быть без сознания, – сказал парень, один из перевернувших Виски на спину.

Она беззвучно заплакала, жуя рот. Хотелось царапать себе лицо, и она с трудом удерживала себя от этого. Хочу, чтобы было больно мне, тоже хочу обморок.

Смотреть на него было невозможно, а не смотреть нельзя.

Она на коленках подползла поближе, и Виски открыл глаз.

Беке в панике оглянулась, ища помощи, но врачей ещё не было, и Беке пискнула:

– Я тут!

Он очень медленно дышал, каждый вдох давался ему усилием и болью, словно он вдыхал камни или землю. Она попыталась взять его за руку, но он содрогнулся всем телом, и, опустив взгляд, она увидела, что схватилась за практически голую, желтоватую кость, сияющую из чёрного, пузырящегося пластика, в который превратилась его кисть.

– Не буду! He буду! Сейчас приедет скорая! – шептала она в обугленное ухо без мочки.

Тёмно-серый пуловер, надетый им на прогулку, вечный шарфик как-то фрагментарно спеклись и расплавились на нём: рукава есть, а груди нет, груди нет, а резинка пояса есть – и полуголый, чернокожий, покрытый какими-то наполненными парафином пузырями Виски, распростёртый под тихим вечерним небом в сгущающейся тьме, казался ей совершенно невозможным, казался чем-то, чего не может быть. Неожиданно он всем телом напрягся, и ей показалось, что он хочет сесть.

– Не шевелись! Не шевелись! – закричала Беке. И только по тому, как он послушно замер, вытянувшись, память швырнула ей в мозг напоминание: кто знает, может быть, сейчас пятилетний Бернар Висковски снова лежит под несущимся над ним поездом.

Внутренней собой она понимала, что в это ухо должна сказать сейчас что-то совершенно другое, а не загораживаться милостивой для неё ложью о скором приезде скорой. Не должна прятаться за лживые слова и так оставлять его совсем одного перед смертью, уже в её, смерти, присутствии. Он и так сейчас абсолютно один перед её лицом.

Не оставляй его, ты.

– Мне, – прошептали непослушные сожжённые губы, и Беке вытянулась на коленках в струнку над ним, прислушиваясь к едва слышным, искажённым травмами звукам. – Мне будет тебя не хватать.

Когда удерживаешь рыдания, это как рвота обратно.

Наверное, это она и должна была сказать:

– Это мне будет тебя не хватать! Я даже не знала, что мне будет так тебя не хватать!

И Беке приготовилась произнести эту ставшую очевидной правду.

Она подняла на него взгляд и увидела довольную, скошенную набок улыбку на задранном вверх лице: на чёрном ожоге белели длинные старые зубы, «как у осла» – как гордо говорил он сам. Какая дура, зачем я не сказала ему раньше?

– Время смерти двадцать пятьдесят, – услышала она голос совсем рядом с собой.

Приехала скорая помощь, но Виски помочь было уже нельзя.

Появились вызванные полицией криминалисты, и троица в белых комбинезонах сомнамбулически медленно и осторожно переступала ногами в бахилах, как первые космонавты по Луне.

В прострации Беке вдруг поняла, как смертельно она устала и как она вымотана. Пудовые руки и ноги, пудовые глаза, пудовая голова. Пудовый язык хотел вывалиться из колокола её гудящей башки и висеть снаружи. И если бы тело Виски не стали перекладывать на носилки, накрывать с головой и уносить, ах как бы она сейчас вытянулась вдоль него, прижалась бы к нему и наконец бы выспалась рядом с ним.

Спала бы всю зиму рядом с ним.

И весну.

И всегда.

Глава 57

Карусель в день исчезновения как бы перестаёт здесь быть. Она не то чтобы куда-то девается, нет, просто и взрослые и дети, кроме только тех, для кого она в этот день предназначена, – остальные словно бы забывают, что в парке последние двести лет есть карусель с лошадками и уточкой.

И тогда прихожу я.

Уже издали я вижу тех, кто пришёл прокатиться на этой карусели. Печальной очередью, с тревогой они смотрят, как я приближаюсь. Часто они готовы передумать, и я вижу следы этой внутренней борьбы на их лицах. Как правило, это всё взрослые или даже старые люди.

Но иногда в очереди на воскресное катание я вижу и детей: у кого-то недавно умерла мама и нет сил жить без неё, кого-то изводят в приюте, кого-то поедом ест новая семья, – но всегда это связано с сиротством или насилием. Детки эти настолько ранимы – они как сырое яйцо без скорлупы, чудом только держатся в тонкой прозрачной оболочке, достаточно острого неприязненного взгляда, чтобы они растеклись… Самое ужасное – это детки в моей очереди.

Утешить их сложнее всего. Почти всегда. Всегда – кроме одного-единственного раза – мне удавалось утешить их и уговорить попробовать ещё разок. Они тихо сползали со скамейки рядом со мной и, неуверенно озираясь, брели к выходу.

Но, раз и два встретившись со мной взглядом – я медленно кивал и важно наклонял голову для пущей убедительности, что не забуду ни единого своего обещания, – они убыстряли шаг, и из парка выбегали уже полные решимости всё же справиться со своей бедой.

– А что же было в тот единственный раз? – спросила мадам Виго.

Он шумно вздохнул и, взяв Анн за руку, её пальцами вытер свои глаза.

– Это так страшно, что мне трудно даже думать об этом. Столько лет я гоню само воспоминание об ужасе, охватившем меня, когда маленький мальчик, нетерпеливо подпрыгивавший у карусели в ожидании меня, рыдая так, что почти не мог говорить, рассказал мне страшное, что узнал и увидел. После этого он не хотел больше жить в этом мире, если в мире возможно такое.

Я мог бы сказать ему, что он вырастет и забудет об этом, но я знал, что он не забудет. Я мог бы сказать ему, что такого больше не бывает, что это исчадие – единственное в своем роде, но инфернальное зло есть и присутствует в мире, и его много… Я мог бы солгать ему, но солгать я не мог… Получалось, что я должен только помочь ему уйти! – туда, где он бы чувствовал себя под надёжной защитой: к его дедушке, с которым он очень дружил, пока тот не умер чуть меньше полугода назад. Это было его Сильное Добро. Но главное, что там он больше не помнил бы того, с чем ему пришлось столкнуться здесь… Он избежал бы рокового столкновения. Там он обретал утерянную невинность ума.

И всё равно сердце моё едва не разорвалось, когда Карусель вернулась пустой, без него…

– Но в виде кого или чего этого несчастного малыша встретила Карусель? – спросила мадам Виго сдавленным голосом. – Ты помнишь?

– О-о-о, помню ли я? Помню ли я?! – Маню отодвинул от подруги своё грузное тело и тихо проговорил, словно не хотел, чтобы его услышал кто-то, кроме неё.

– Ты ведь знаешь: я не религиозен. Конечно, когда жизнь сводит с таинством, подобным Карусели, атеистом остаться невозможно, и я, наверное, скорее агностик. И поэтому я даже не сразу понял, что приготовила Карусель этому маленькому страдальцу.

Затаив дыхание, мадам Виго ждала.

Прикрыв глаза, Маню описал то, что отпечаталось в его памяти о том исчезновении:

– Двенадцать громадных, как корабельные световые сосны, мужских фигур тихо кружились на низенькой подставке Карусели. Малыш смотрел на них, задрав голову, изумлённый их появлением и готовый разрыдаться: пытался понять, где же его лошадка среди этих человеческих великанов? И вот тут-то произошло самое странное, и я не уверен, что смогу объяснить и даже просто назвать это правильно. Понимаешь, это были двенадцать апостолов, а сама Карусель стала Христос и при этом – дедушка малыша. Вот как это можно объяснить?

– Боже мой, – прижала руки ко рту потрясённая до глубины души мадам Виго. – Боже мой! И ты это видел! И что же малыш?

– Малыш! О, малыш просиял от радости и бросился в его объятия, просто воспарил, взлетел к нему на руки… Чудеса необъяснимы, как бы мы ни пытались их понять.

– Да, – кротко согласилась мадам Виго и кивнула.

Маню прослезился, приложив к огромному лицу ручки своей возлюбленной, и она, хотя кисти её были сжаты могучими ручищами, букетиком пальцев гладила его по вискам, вытирая слёзы.

– С каким только ужасом не доводится сталкиваться маленькому человеку! Даже вырасти не дадут! – грозно протрубил он и отпустил руки подруги.

– Ужасно, – снова согласилась она.

– Но обыкновенно у меня получается их отговорить! – повеселел Маню. – Ну, а взрослые просто хотят вернуться в точку невозврата и всё исправить. Тут чисто технически надо верно рассчитать, на сколько оборотов запускать Карусель, чтобы не вернуться ни до того, ни после: Карусель срабатывает только один раз.

– И в какие же точки невозврата возвращаются люди из твоей очереди? – спросила мадам Виго с волнением.

– О-о-о, в разные. В основном, это девушки, когда-то отказавшие своему парню, а через годы понявшие – каждая, – что не могут без него жить. Была женщина, которая хотела вернуться, чтобы не пойти на аборт тридцать лет назад, двадцать пять лет назад и двадцать лет назад. Я ей объяснил, что, вернувшись к ребёнку на тридцать лет назад, она, скорее всего, уже не столкнется с выбором насчёт остальных своих детей. Был пожилой мужчина, выдавший брата врагам, чтобы выжить самому, и промучившись целую выигранную такой ценой жизнь, решивший вернуться, чтобы погибнуть вместо него… Множество трагедий, которые невозможно исправить, поддаются Карусели.

– Все-все? – уточнила мадам Виго.

– Ну чисто теоретически да, но очень важен ещё самый главный ингредиент чуда: человек. Его решение, мотивация, мысли, их ход, серьёзность и обоснованность, раскаяние или что-то в этом роде. Карусель, понимаешь ли, откуда-то знает, правильно ли человек хочет сделать то, что задумал, или нет, и, если правильно, – всегда помогает.

– Ну, а как ты думаешь, нам она поможет?

Маню всем телом повернулся к подруге, осторожно сжал узкие плечи и с огромной нежностью заглянул в мерцающие напротив глаза.

– Я помогу тебе.

– Разве не вместе мы с тобой сядем на лошадей или на что там она нас посадит? – воскликнула мадам Виго в изумлении. – Ты передумал?

Маню качал головой, ожидая, когда первое потрясение у неё пройдёт и он сможет вставить словечко.

– Ты передумал! Ты не любил и не любишь меня!

– Я любил и люблю тебя, милая. Послушай меня внимательно. – Он мягко, но сильно удержал порывавшуюся подняться со скамейки мадам Виго. – Прошу тебя, послушай, что я скажу, и, если ты не согласишься, мы вместе подумаем, как поступить. Хорошо?

В ярком свете луны глаза Маню поблёскивали загадочным белым светом, как два светлячка. И она согласилась.

– Ну говори.

– Всю последнюю неделю я думал только о нашем решении вернуться в нашу молодость, в нашу любовь и больше не потерять друг друга. Представлял, как бы это было прекрасно. О, поверь! Поверь мне, сколько раз я мечтал об этом, во всех подробностях представляя себе, как я нахожу тебя. Или случайно встречаю во всех городах, где когда-либо оказывался. Вернее будет сказать, где бы ни оказывался, я думал: а вдруг сейчас на улице я встречу её? Представлял, как мы тогда не разошлись по домам, как я приехал просить твоей руки к твоему отцу, как мы уезжаем ко мне. Как рождаются наши дети…

Мадам Виго, вздохнув, положила голову на плечо Маню. Его мечты плыли перед ней, воплощаясь.

– Как мы с тобой живём обычной человеческой жизнью, растим детей, радуемся выходным. Как старимся вместе. Как я не перестаю любить каждую твою черту – лица и характера… Как нам хорошо вместе. Всю эту неделю я перебирал эти свои мечты, как ребёнок – морские голышики зимой, привезённые с летнего моря, и их жар согревал меня.

Растроганное лицо мадам Виго торопило его объяснить – что, что же помешало ему и почему же они не воплотят эту прекрасную картину?

– Но потом я вспомнил о твоём Антуане. О том, что после испытаний, выпавших на твою долю, тебе был дан любимый и любящий человек, с которым вы встретились, с которым вы узнали, признали друг в друге друг друга. С которым ты прожила ещё одну жизнь, жизнь обожаемой принцессы, вырвавшейся из логова зверя на солнечный простор…

Мадам Виго заплакала.

– Я подумал, что Карусель не сочтёт наше с тобой решение правильным. Понимаешь?..

Она горестно кивала.

– Для верности я ещё вспомнил и свою дорогую Паулин, и наших детей, утешение, которое я обрёл в своей семье, когда понял, что моя утрата – ты! – не найдётся…

– Они у тебя просто прекрасные! – твёрдо сказала мадам Виго.

– Ну вот. И тогда я точно уверился, что Карусель нас с тобой никуда не отправит. Потому что это будет неправильно. Мы прожили жизни порознь. Почему-то, моя дорогая, нам не было дано счастья прожить её вместе… Не знаю почему. Мы можем только гадать. Возможно, чтобы родились мои доченьки и внуки. Возможно, для того, чтобы ты узнала любовь именно с таким человеком, как твой Антуан.

Мадам Виго вытерла слёзы и улыбнулась.

– Антуан был предназначен именно для моей любви, это правда, – сказала она.

– Ну вот, – Маню накрыл ладонями её сцепленные на коленях руки. – И – возможно! – судьба свела нас тогда, в юности, чтобы я сегодня мог помочь тебе встретиться с ним вновь… Что скажешь, милая?..

Лицо мадам Виго озарилось: смятение, радость, глубокое сомнение – одновременно многие, и все – сложные, чувства отразились на нём, скользили по нему, как лучи света.

– Боже мой, – проговорила она. – Ты хочешь сказать, что я смогу уговорить его раньше обратиться к врачам, как только начались странные головные боли и необъяснимая хромота?

Слоновьи глазки приблизились к ней близко-близко:

– Нет, – тихо-тихо сказал он. – Я говорю тебе, что ты можешь оказаться с любимым там и тогда, когда вы были наиболее счастливы, и прожить остаток жизни, даже не приближаясь больше к той точке невозврата: одни и те же трагедии второй раз не повторяются.

Анн расплакалась, закрыв лицо ладонями. Она кивала всё быстрее и быстрее.

– Да. Да, трагедии и наша слабость в них совершенно искажают всё, что осталось за скобками беды. Так и я: помешалась на своей трагедии и даже мечтать шире неё не могла. Спасибо тебе.

Старики обнялись. Объятие маленькой мадам Виго едва доставало до середины пуза Маню, зато он почти полностью удерживал всю её фигурку, как будто вместо руки у него была коряга, на которой можно сидеть, свесив ножки. Сердечное тепло этого человека даже издалека, на расстоянии целой жизни, поддерживало её, и сейчас, чувствуя его совсем рядом, мадам Виго вздрогнула: будет ли она помнить Маню, когда Карусель вернёт её к Антуану? Или возвращение обернёт всё так, будто она никогда его и не встречала? Вот этого, родного, грузного деда, с лицом, иссечённым морщинами словно стена, на которой, неверно считая дни и годы, карябал отчаянные линии и чёрточки пожизненный заключённый. Но этого не может быть: я ведь и Антуана нашла только потому, что искала – тебя! Если бы не ты, ещё неизвестно, что сталось бы со мною… Юный Маню из летних солнечных пятен её воспоминаний застенчиво поёжился от такого серьёзного признания, и взрослая мадам Виго одёрнула себя: да, это недопустимо – возлагать ответственность за всю жизнь на один счастливый случай. Ещё раз взглянув на друга, запоминая его в таинственной одновременности 20 и 70 с лишним лет, она прижалась к нему щекой и прошептала про себя: прощай, мой самый юный старик из всех.

– Тогда мне пора в Этрета, – через некоторое время проговорила Анн. – Какая лошадка доставит меня в август 1964 года? Господи! Это была наша первая долгая поездка!

И она засмеялась. Маню с любовью смотрел на подругу. Он видел это уже множество раз: когда принявшие правильное, согласное с Каруселью решение отчаявшиеся люди вдруг наливаются токами и кровью счастья, молодея и светлея у него на глазах. Преображалась и мадам Виго: окончательное преображение произойдёт с ней за пределами его видения, но он мог за неё уже больше не волноваться.

Всё было верно, и Карусель осталась им довольна.

– Вставай. Сейчас ты дашь мне свою руку, вот так, закроешь глаза и пойдёшь за мной. Думай и видь место, куда ты хочешь попасть, и человека, который тебе нужен, а когда я скажу «пора!», выкрикни отчетливо адрес. Поняла?

– Да. Да, поняла, – собралась мадам Виго. – Сейчас, только покрепче возьму клетку с Лью Третьим, ладно?

– Конечно.

– Пошли?

– Пошли. Я благодарен судьбе, что она дала нам встретиться вновь, и хочу поблагодарить тебя за любовь, которую всю жизнь чувствовал к тебе.

– И я…

– Нет, ты не отвлекайся, ты видь свой адрес! И я умолкаю, любимая.

Мадам Виго торжественно выпрямилась и, как он и велел, крепко зажмурилась, всецело доверяя дружеской руке ведущего её человека.

– Самое главное: адрес, год, к кому! Поняла? Сосредоточься.

«Что же тут непонятного, – нервно усмехнулась про себя она. – Правда, мой милый?»

И она представила отрадную картину вечернего берега, с полупрозрачной в закатном солнце галькой, так просвеченной лучами, что, казалось, Антуан в светлой рубашке с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом, в чёрных брюках полулежит на пляже из больших белых виноградин. Он обернул к ней любимое лицо и с улыбкой ждёт…

Но перед зажмуренными глазами из глубокой темноты вдруг стали наплывать и обтекать её волны совершенно других картин, а вовсе не дорогое, мягкое лицо Антуана! Они летели, как ожившие фотографии, зима, сугробы, светящиеся точки, люди с замотанными в ткани ёлками на санках, строгое лицо молодой мамы, овес в напёрстке вместо мерной чашечки…

Ей хотелось закричать, но её мозг требовательно, как авиадиспетчер, называл направление и цель полёта огромными огненными звуками: 1947 ГОД, МАМА И БРАТ, ТА РУИНА! Голос повторял, и повторял, и повторял, и она сама уже тоже повторяла про себя именно и только этот адрес, и слёзы градом лились по её лицу: прощай, прощай мой возлюбленный, мой Антуан, Господи, мы же теперь, наверное, и не встретимся никогда, мой прекрасный, моё счастье, любовь моя, мой муж, мой единственный, прости, прости и всё равно жди меня там!

И словно Антуан дал своё согласие где-то на невидимом дне небесной бездны, туннель из оживших фотографий закружился ещё быстрее, быстрее, вместе с ней сотрясаемые стёклышки живого калейдоскопа, и она услышала надсадный крик Маню:

– Сейчас! Давай! Открывай глаза!

Она вдохнула, распахнула ресницы и увидела перед собой древнейшую секвойю в этом парке. На её десятиметровом в диаметре мамонтоподобном стволе мерцала табличка с выгравированным годом посадки дерева, «одного из самых старых в Париже».

Издалека, от центрального входа, доносились рёв сирен и призывы в рупор покинуть парк в связи с закрытием на ночь. Секвойя стояла перед ней, как внезапно заросшая древесиной часовня, в которую невозможно войти.

Мадам Виго повернулась к Маню и подняла на него лицо. Он восторженно, всем телом подался вперёд, к ней, и замер, в маленьких добрых глазках горело проходящее перед его внутренним взором чудо.

– Но… Но здесь ничего нет, – тихо прошептала она, беря его за руку.

Маню вздрогнул.

И всем телом упал на траву как подкошенный.

Мадам Виго в панике оглянулась. Рядом никого не было. Она осторожно поставила клетку с Лью и присела рядом с другом: может быть, Маню носит с собой в кармане свои лекарства? Она погладила большое, как у памятника лицо. И залезла в один карман – пусто – и во второй. Тоже ничего…

Она встала, от резкого движения закружилась голова. Придерживаясь за ствол часовни, мадам Виго мысленно обратилась к Антуану, приглашая его посмеяться над её доверчивой глупостью. Но Антуан не откликнулся, как обычно. Она вновь склонилась к Маню, выброшенным на сушу китом лежащему на газоне, и взяла его за руку. В её пальцы соскользнуло что-то холодное. Мадам Виго разглядела браслет с прямоугольным железным кусочком, на котором было что-то написано. Она достала из кармана плаща очки и, едва видя в темноте, с трудом прочла: «Если с этим человеком что-то случилось, просьба позвонить по телефону…» Далее следовал крупно выбитый номер.

Мадам Виго опустилась на траву рядом с Маню и уставилась на секвойю. Её гравированная табличка, его гравированная табличка. Боже мой Боже, как много нас, самых старых деревьев – в Париже и везде.

С трудом поднявшись, она взяла Лью и медленно направилась на звуки жизни, к выходу, искать помощи.

Глава 58

ТЁТЯ АНЯ! ТЁТЯ АНЯ! – взвился над парком истошный вопль девушки с белыми волосами. Она кричала в ту сторону, откуда полчаса назад пришли Виски и Беке.

Все повернули голову: на светящейся в сумерках дорожке стояла седая дама с идеальной укладкой, в светлом летнем плаще и элегантных чёрных туфлях. В правой руке она держала довольно просторную клетку со старым попугайчиком внутри.

– Тётя Аня! Где ваша карусель, на которой можно вернуться на день или час назад?!

– Ни на жизнь, ни на час назад вернуться нельзя. Такой карусели не существует. Можете ли вы, – обратилась мадам Виго к экипажу скорой, – пройти со мной? Там плохо старому человеку. Не знаю, что с ним. По-моему, он в обмороке.

Пока Беке сидела на коленях рядом с Виски, за её спиной продолжали разворачиваться совершенно непонятные события. Но непонятны они были не всем.

Когда парень в чёрном костюме поставил на ноги закованную в наручники фигуру в фольге и снял с неё огромную плоскую маску, кажется, он не был удивлён совсем.

– Ну что же, Фло, – протянул Адаб, – расскажешь мне всё с самого начала и по порядочку: как дошла ты до жизни такой.

Больше всех потрясены были подруги Фло: Рошель, её подруга с детства, и Уна. Од, сняв маску и стащив с себя плащ из проарматуренной алюминиевой фольги, надетый разрезом на спине, как хирургический халат, вытерла ладонью вспотевшую под белыми дредами шею и повернулась к Уне и Ро.

– Ну что, живы?

К ней подошёл Кристоф.

Ро простонала:

– Я сейчас окончательно свихнусь. Что вообще происходит? Разбудите меня!

– Мы вас ещё проверять будем, прежде чем разбудить. Так что пока просто снимите наряды, в которых вы приняли участие в преступлении. Скорее всего, со смертельным исходом.

– Тихо! – шикнула Од, и Адаб оглянулся на Виски и Беке.

– Им уже не до нас.

Презрительные глаза Фло испепеляли их с безопасного расстояния. Когда подъехала полицейская машина и её повели к ней, она остановилась над двумя жизнями у неё в ногах и сказала:

– Это тебе, Висковски, привет из ада, куда ты сейчас отправишься: и там семьдесят тысяч раз в день твоя кожа будет восстанавливаться и снова сгорать, чтобы не кончались твои мучения.

Беке вскочила на ноги и едва не бросилась на безумную, но полицейские остановили её, подтолкнув Фло к машине. Та успела оглянуться и крикнуть Беке:

– А тебя, старая шлюха, ещё забьют камнями до смерти. Прямо на твоей рю Ситроен, 13, почаще под утро возвращайся от следующих своих любовников!

Она широко улыбнулась, и всё её красивое лицо свела гримаса ненависти. Татуированное сердце с буквами «NO» внутри на правом плече проследовало за хозяйкой в машину.

Рошель закрыла рот рукой.

– Да кто-нибудь мне объяснит, что всё это значит?! – взмолилась она.

– Объясним. Когда будешь давать показания.

– Какие показания?

– Как давно знаешь боевую подругу Наэля Отманни, например.

– Кого?

– «NO» – Nael Otmanni. Британский исламский радикал, красавчик, богач с элитарным образованием и массой, мать его, идей. Фло – одна из его вербовщиц. Ответственная типа за Париж. Мы его зовём Наив Обмани.

Глаза Рошель становились всё больше и медленно наполнялись слезами.

– Вы что, думаете, она из завербованных исламистами европеек?

– Мы не думаем – мы знаем: она из них, она сама важный пункт вербовки, и пункт передачи сведений, и сцепка цепи в Париже. И в «XXI», и в клубе «HELLo», и ещё кое-где.

– Не может быть…

– И сейчас она так же использовала и вас, идиоток, чтобы убить этого человека. Зачем – будем выяснять.

– Нам она сказала, что это обычный заказ на поздравление… Но как вы оказались здесь?

– Это я, – сказала Од. – Это я сказала, что вечером мы идём сюда, поздравлять кого-то с днём рождения.

– А так как мы ведём вас уже несколько месяцев, вуаля: мы здесь.

– Невероятно… А вы – кто?! Вы же кино снимаете?

– Рошель, я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях.

– Это пожалуйста, сколько угодно. Объясни.

– Ребята – лондонское отделение SO-15, подразделение по борьбе с терроризмом. Я – их местный коллега.

– А кино?

– А кино позволило нам сразу отсеять от публики в клубе семьдесят процентов – тех чистосердечных мальчиков и девочек, что с готовностью пришли за камерами, чтобы не снимать их с себя по двадцать четыре часа в сутки. Им оказалось совершенно нечего скрывать, кроме онанизма. Осталось тридцать, их мы и взяли в разработку.

– Просто потому, что мы не стали сниматься в кино?

– Ага. Не стали снимать все свои аферы, а Фло не стала снимать так же ещё и свои, отдельные от вашей четвёрки.

– Обалдеть…

Од раскурила две сигареты и одну протянула Рошель. «Звукорежиссер» Рон протянул всем троим готовые повестки о сотрудничестве со следствием и явке в понедельник, 27-го, в 10:00 по указанному адресу. Чтобы им было удобно поставить свои подписи, он подложил планшет.

– Последний вопрос.

– Да.

– А Лефак? Он в курсе?

– Да, Лефак в курсе. Покочевряжился малёк, но некоторые проступки в США не имеют срока давности, так что ему пришлось согласиться и подыграть нам. Просто не мешать работать. Ему даже льстило, по-моему, что про него, а-ха-ха-ха-ха, британцы снимают кино! Этот старый паскудник так вжился в роль, что и сам поверил.

В контейнеры были сложены костюмы, маски и факельные связки фейерверков, в отдельные пакеты криминалисты в резиновых перчатках упаковали армированные перчатки, костюм и маску Фло и её мастерски изготовленный газовый мини-ган, предварительно фотограф бригады снял оружие на асфальте, куда она его отшвырнула.

В скорую погрузили молча смотревшего перед собой Маню. Мадам Виго, что-то говорившая доктору, оглянулась, и Марин подошла к ней.

– Оставила два сообщения уже на автоответчике, но трубку не берут. Ты тоже позвони ещё, хорошо?

– Хорошо… А вы?

– Я съезжу с ним и потом возьму такси, приеду домой.

– Ну уж нет! Я поеду с вами, – решительно сказала Марин. – Дада, иди сюда!

Очень худой высокий юноша застенчиво подошёл к ним.

– Тётя Аня, это мой друг Даниэль. Дада, это сестра моей бабушки, мадам Виго.

– Очень приятно, мадам…

– Было бы много приятнее просто скучно познакомиться у нас дома и пить чай, – горько сказала мадам Виго, потрепав парнишку по руке.

– Вот, мы доверим Лью Даниэлю, а я поеду с вами. Пойдёмте.

Мадам Виго с сомнением взглянула на приятеля Марин: можно ли ему доверить Лью? Сколько уже потрясений за один сегодняшний день перенёс бедный старичок.

– Ой. Кажется, он продрог? Я могу набросить свой свитер, можно?

И мадам Виго растаяла. Она кивнула и протянула юноше колечко для пальца на верхушке клетки. Дада стащил с себя чёрно-серый растянутый свитер и накрыл попугая.

– Не волнуйтесь.

– Мы не волнуемся, вот ключи от моей студии, дорогу ты знаешь. Ждите нас там.

– Ладно.

Марин поддержала локоть тёти Ани, когда та взбиралась на высокую ступень кареты скорой помощи, и вспрыгнула сама. Дада смотрел, как медбрат закрывает дверцы машины, и думал: я вот ношусь со своим одиночеством, а им каково?

Белые волосы ярко светились в окошке, потом карета свернула за тёмные азалии, и Дада с Лью поехали домой.

Перед тем как отбыть, бригады машин, увозившие тело Виски и грузного, мрачно смотревшего в небо старика, посовещались между собой, и к Беке подошли врач и полицейский.

Она ответила на вопросы и оставила свои данные, чтобы с ней могли связаться. Пока она отвечала, врач проворно проверила её пульс, заглянула в глаза.

– Мадам, вы доберётесь до дома сами? Есть кто-то, кому мы можем позвонить, чтобы за вами приехали? Есть, кто побудет с вами эту ночь?

– Да. Да-да, спасибо. Я живу тут рядом. И дома полно народа… сестра.

– Это телефон круглосуточной службы психологической помощи. Позвоните, если понадобится.

– Спасибо.

Врач повернулась к полицейскому, ловко усаживаясь на место рядом с водителем:

– Толку от неё сейчас всё равно не будет.

– Понял.

И Беке осталась одна.

Ночной парк тёмен и пуст. Только дорожки ещё немного светятся, едва проступая в ровной темноте, как выделяются на руке линии, по которым любят гадать цыганки и хироманты. И если бы на них сейчас можно было взглянуть с небольшой высоты, стало бы очевидным, как раскрытая левая ладонь, что мистеру Хинчу досталась линия Сердца, – верхняя, крайняя к ограде пальцев дорожка; Виски и Беке, обнявшись, шли по линии Судьбы, когда на пересечении с линией Ума столкнулись с фигурами в масках; ну а Маню и мадам Виго пришли к Карусели, которая, конечно, была на линии Жизни. И теперь, когда парк опустел и ночь совсем поглотила его, могло показаться, что просто рука сжалась, ладонь закрылась – до следующих встреч следующих людей всё на тех же линиях. Или что парк улетел – со всеми своими деревьями и невидимыми обитателями.

Они сидели в вестибюле огромного госпиталя и ждали того, чей номер был выгравирован на браслете и на чьём автоответчике оставили уже три сообщения.

– Да. Это он и есть, Эммануэль – человек, за которым я приехала, любовь к которому придала мне и сил, и смелости. Я была уверена, что найду его.

– Фантастика! – восхитилась Марин, впервые услышав историю тёти Ани без купюр. – До сих пор поверить не могу, что такое оказалось возможно!

– Нет, конечно. Абсолютно невозможно. И тем не менее это чудо со мной произошло…

– Но куда же вы делись тогда? Когда убежали с гаврского пляжа?!

– Я приехала в Париж.

– Ну а в Париже? Вы же никого не знали!

– Не скажи, – улыбнулась тётя Аня. – У меня был один знакомый, открывавший если не все, то многие двери.

– Кто?! – выдохнула Марин.

Мадам Виго подумала: забавная она, эта Марина. Юная, наивная, чего ей, наверное, стоит изображать вековую мудрость и сдержанность.

– Да нет, я просто пошла в русскую церковь. И там мне сразу помогли найти тётку и брата: вдову маминого брата Александра – «пёсика-братика», и его сына. То есть моего кузена. Вот и всё.

– Невероятно…

– Да.

– А Лизончик?

– Что Лизончик?

– Как вы узнали про детей, Тбилиси, внуков?

– О, я попросила одного русского, из литературной среды – помогала ему с переводами, – когда он уже вернётся в Москву, отправить ей подарок. И не стала ничего писать, по-прежнему не верю никаким советским властям.

– А что за подарок?.. Если можно, конечно, спросить.

– Халат. Безумный опереточных халат, очень похожий на тёти-Сонин.

– Халат?! Аха-ха-ха! Вот это да! Интересно, она догадалась?

– Конечно, догадалась. Когда тот же человек приехал в следующий раз в Париж, он передал мне фотографию. И я узнала, что она всё поняла. Дальше мы просто стали сообщаться через третьи руки.

– А что было на фотографии?

– Лизончик приготовила и сфотографировала для меня пюре и две котлетки.

И мадам Виго едва не разрыдалась.

Марин понимала: тёте Ане неловко, что она дала себя увлечь фантастической историей про волшебную карусель, и поэтому ничего не спрашивала. Они избегали этой темы, зачем трогать свежую ссадину. Что-то же она подозревала, раз попросила её, Марин, посидеть неподалёку на всякий случай? Вот – и случай произошёл…

К ним стремительно подошла высокая женщина с такими крупными чертами лица и небольшими, затенёнными тяжёлыми веками глазами, что сомнений, чья она дочь, не возникло.

– Меня назвали в честь вас, я так понимаю, – сказала она, целуя мадам Виго. – Я – Аньес.

– О, – произнесла мадам Виго.

– Пойдёмте, я поговорила с врачом: отец спит, и до завтрашнего утра никаких новостей о его состоянии нас не ожидает. Давайте выпьем кофе или, может быть, вина, и немного поговорим?

– Вина! – решительно постановила Марин, и дамы вышли в ночь.

На уголке буквы «V», которую создавали две расходящиеся узкие улицы, было ближайшее к госпиталю брассери. Наверное, сюда приходят выпить кофе и выкурить сигарету все, кто в волнении сейчас находится рядом со своими больными. Мрачным или усталым, озабоченным или грустным, посетителям этого кафе как будто едва хватало сил доковылять от огромной госпитальной двери и рухнуть на стул, чтобы принять реанимационные бокал-другой вина или рюмку коньяку. Немногим лучше были здесь и унылые официанты, словно бы заранее готовые к поминкам.

Аньес вынула сигареты и, кутаясь кто в плащ, кто в пиджак, кто в свитер, они расселись за круглым столиком перед витриной. Совсем рядом с мысками их туфель на тротуаре проезжали автомобили.

– Вы старшая дочь? – спросила мадам Виго, любуясь энергичной женщиной.

– Теперь уже да, – непонятно ответила та и, пригубив свой коньяк, закурила. – Ничего?

– Да-да, конечно. – Мадам Виго отмахнулась, но когда, вопросительно взглянув на тётушку, за сигаретами в карман полезла Марин, тётя Аня отрицательно помотала головой. – Не при мне.

Но Марин, тоже пригубив коньяк, закурила. Аньес кивнула и облокотилась на край столика.

– Ну что ж. Согласитесь, было бы странно, если бы я стала встревать в ваши отношения со своими комментариями и примечаниями, правда?

– Это риторический вопрос?

– Не скажите. Последние несколько лет отец живёт в созданной им реальности, почти во всём совпадающей с нашей, кроме так называемой «Карусели».

– Да, – смущённо отпила глоток воды мадам Виго. – И я ведь, знаете, поверила в существование Карусели…

– Не корите себя, отец страшно убедителен. Я бы тоже поверила, если бы не знала…

Мадам Виго и Марин, не отрываясь, смотрели на Аньес.

Льющиеся с навеса над столиками свет и тепло от нагревателя создавали странный эффект красиво окрашенных густых волос дочери Маню: тёмно-каштановый цвет прядей словно бы плавился и переливался, как горячий шоколад, коньяк и кофе. Дым её сигареты создавал дополнительные виньетки в уставших от волнений глазах.

– Несколько лет назад в водах Атлантики пропал самолёт, летевший по одному из самых заманчивых маршрутов. На нём было около трёхсот человек. В том числе мама, сестра, её муж и их трое детей, включая грудного Бонбона.

– Господи, – тоненько пискнула мадам Виго и закрыла лицо старыми руками.

Марин подумала: а как бы вот вообще мне развидеть того человека огня и разуслышать про этого Бонбона… И мгновенно перед ней возникла картина, где она могла развидеть и разуслышать, или хотя бы укрыться пока от чужого ужаса: лохматая голова Дада на вязаной подушке в её креслице у окна на крыши, маленький жёлтый свет, надкусанное яблоко на пледе…

– Боже мой! – снова взмолилась мадам Виго, но, не получив ответа, взяла коньяк Марин и залпом выпила его. – Бедный, бедный Маню! Бедная, бедная Аньес! Какая трагедия. Бедные люди.

– Тихо, тихо, – проговорила Аньес, и стало ясно, что это её миссия – успокаивать всех, но, в принципе, она сама на пределе: кто-то должен успокаивать и её.

– Ну да. Удар был такой силы, что отец не справился. Вернее, он придумал Карусель: волшебный почтовый ящик, куда вместо письма можно прыгнуть самому, вернуться в Рождество две тысячи восьмого года и отменить свой подарок: авиабилеты к бабушке и дедушке в Бразилии… Всё исправить.

– Господи ты боже ты мой. – Мадам Виго с силой сжала руки.

– В остальном же он совершенно молодец, – улыбнулась Аньес. – Я им очень горжусь.

– Ну да! Он так рассказывает о Карусели!

– В некотором смысле умственные способности отца даже улучшились, пока он её изобретал. – Аньес вновь горько улыбнулась, и повторившая свой коньяк Марин вдруг увидела, какие умные и проницательные у неё глаза.

– Я читала: это называется конфабуляции, да? Ложные воспоминания?

Аньес с умилением посмотрела на девушку, которую серьёзно развезло, и ответила:

– А зачем это как-то называть – конфабуляции, псевдореминисценции или криптомнезии? Все эти термины имеют мало отношения к клинической реальности. Это просто слова. А главное – это просто пожилой человек со страшной трагедией и сосудистыми болезнями.

Мадам Виго сидела, упершись в стол локтем, спрятав наклонённое лицо в ладонь. Марин с пьяной растерянностью подумала: а и правда, зачем я знаю эти термины?

– В детстве хотела просто стать психологом…

– О, коллега. – Аньес кивнула и озадаченно посмотрела на мадам Виго. – Выпейте воды, дорогая, и глоточек кофе.

– Вы живёте вместе?

– Да, после его первого исчезновения в одиннадцатом году я переехала в их с мамой квартиру, к нему.

– Детка. – Мадам Виго обеими руками взялась за холодный рукав кожаного пиджака Аньес. Рукав отодвинулся.

– И сделала ему браслет с моим телефоном.

– Понимаю…

Странно: страшная своей несправедливостью вина охватила мадам Виго в этот ночной час рядом с бледной осунувшейся Марин и хронически усталой младшей дочерью Маню на террасе осеннего кафе.

Как всё это ужасно: сколько трагедий ждёт самого обычного человека за жизнь, даже безо всяких войн и диктатур, террористов и убийц. Просто одно то, что мы люди, делает нас уязвимыми и создаёт сценарий, календарь потерь и утрат. Всем придётся хоронить своих мёртвых, хорошо, если вовремя, как положено.

– Тётя Аня? – Марин обняла её за плечи. – Поедемте домой? Лью уже, наверное, волнуется.

– Да. Что тут скажешь…

Женщины встали. Обе Анны оглянулись на тёмную громадину госпиталя через дорогу. Где-то там, среди прочих, тускло светилось окошко, где, удерживаемый пуповиной для капельницы, в открытый над Атлантикой космос выходил Маню, и, кто знает, может быть, именно сегодня наконец спасал всех: всех, не только Паулин и Элиз с мужем, и не только своего драгоценного Бонбона с сестричками, его застенчивыми пышноволосыми рыжулями трёх лет… Но даже и всех пассажиров, и экипаж рейса, маршрут которого для большинства людей в мире звучал как мечта.

Они обнялись.

С хмельной лихостью Марин вскинула вверх руку, и такси моментально остановилось у её ног.

Глава 59

Парковый служащий выразил лицом сожаление, но непреклонно показал, что пора на выход, куда уже ушли зеваки, и лохматый парень с птичьей клеткой, и маски, не знавшие, что их четвёртая подруга задумала преступление, сели в небольшую машину и умчались. Пора было выйти за ворота, куда уехали и полицейские, и карета скорой помощи с китом на носилках и его спутницей в сопровождении девушки с белыми волосами.

И куда увезли его тело.

Ночной парк взбил венчиками крон темноту до густой устойчивой тьмы, фонари не горели, но в свете луны и мечущегося луча прожектора Эйфелевой башни на дорожке, куда упал Виски, сейчас лежала глубокая, как ущелье, узкая чёрная тень старого дерева с обрубленными ветвями. Беке подумала: оставил бы ты меня здесь, дай мне лечь в эту тень и ждать утра. Завтра здесь поедут детские велосипеды и побегут кроссовки бегунов.

Ничего не останется от этой сажи на асфальте…

Она прошла к выходу, обронив картонку с телефоном.

За спиной лязгнул замок.

Вот и всё?

Вдоль чёрных прутьев парковой ограды, четырёхгранных, как гигантские обгорелые спички, шагали пятничные компании и пары. Из-за стеклянных витрин ресторанов и кафе, с террас неудержимой пеной шампанского выливалась наружу безмятежная многоголосица жизни: смешивались звуки музыки и открываемых бутылок, лязг столовых приборов и шипение кофемашин, ночные влажные голоса женщин и неожиданный трезвый окрик официанта. Беке едва не столкнулась с квадратной корзиной мрачного продавца дежурных розовых букетов, какие навязывают подвыпившим парам дарить их прямо за столиками с едой, и молча обошла его.

Она уже, оказывается, миновала три станции метро, надо свернуть к дому.

По узкой улице между домами с распахнутыми окнами – где тоже жужжала и гудела жизнь, откуда клубами вываливались сигаретный дым, запахи и возбуждение многолюдных домашних вечеринок, рок-н-ролл или шлягеры, где хохотали девчонки с пунцовыми щеками и неестественно басили обнадёженные обилием алкоголя юноши, а на узком балконе, посреди ещё не убранных на зиму растений в кадках, за ужином восседали чинные молодожёны, – Беке шла, как сквозь строй хлеставших её плетей. Ей хотелось останавливаться у каждого такого окна и библейски воздевать руки, и кричать, как зовут в окна в детстве, на пределе громкости, но вместо «Выходи!» кричать «ЗАМОЛЧИТЕ! ЗАХЛОПНИТЕ ОКНА! ВЫКЛЮЧИТЕ СВОИ ПЕСЕНКИ! РАЗБЕЙТЕ СВОИ БОКАЛЫ! ЧЕЛОВЕК УМЕР! ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ!».

Они вынимали ей сердце, вырывали его, они пили его и ели его. Они смеялись и переглядывались, курили и танцевали, и, незримо для окружающих, тайно ласкали друг друга, и знали, что скоро лягут вместе в постель, потому что завтра суббота, шабат шалом, зажигайте же священные свечи.

«Они» делали всё то же, что раньше делали и они с Виски.

В ноги ей ткнулась какая-то подслеповатая низенькая собака, и Беке отвела пылавший взгляд ото всех этих, с обеих сторон, громких окон, полных весёлых равнодушных мучителей. Улица вынесла её на скрещение ещё с одной такой же маленькой улочкой, общий треугольник между ними был плотно заставлен припаркованными на ночь мотоциклами, оставалось место только деревцу в чугунной розетке поверх корней и двум скамейкам друг напротив друга. Одна была занята, на ней лежал и пел какой-то человек, и Беке с усилием посмотрела на пару метров левее: свободна. Она доковыляла до неё и рухнула без сил, тоже укладываясь навзничь. Почему бы и нет, если всё уже вот так.

От накатившей удушающей горестной ненависти, такой же несправедливой, какая убила Виски, Беке наконец заплакала. Едва она закрывала глаза, как охватывающий его огонь снова ослеплял её и обдавал гудящим жаром, и она видела движение руки, взлетающей вверх, пылающей: тень этого взмаха в наивной попытке заслониться теперь останется на стене её памяти навсегда.

Что и когда теперь потушит это пламя во мне?

Человек на соседней скамейке пел на арабском, хорошо, что она не понимает слов, вполне достаточно этих бесконечно длящихся звуков, по барханам, то выше, то ниже, переходят караваном бескрайнюю пустыню… Как это заложено в них? Шёл-шёл, устал, прилёг, попел, подремал, встал и пошёл дальше… Кочевник дома везде. И хорошо, что я последовала его примеру, так бы сразу мне не дойти.

Она снова мысленно оказалась в парке. Как будто стала безумной домохозяйкой, что каждую секунду бегают проверять на кухню, готово ли мясо в духовке. Неужели теперь всегда будет так: на сетчатке сохранится пылающий друг и закроет собой весь не пылающий мир? Виски, сгинь, перестань, представься мне прежним… Собой! Вернись.

Не отдавая себе отчёта, Беке стащила с запястья сидящие на плотном металлическом браслете часы и швырнула их через спинку скамейки куда-то на проезжую часть, за мотоциклы.

– Люто вас колбасит, мадам.

Над ней нависала обаятельная физиономия певца с соседней скамейки, из тех рож, от которых всегда шарахаешься на бульваре Клиши. Ночные специалисты по худшему в людях, они знают: ты просто грязный человечишко, который чего-нибудь всегда обязательно да хочет – сношаться, жрать или обдолбаться. И всё это они готовы предложить за небольшую плату по соседству, услужливые черти города.

– И чем ты можешь мне помочь? – садясь, резко спросила Беке, вытирая скулы.

– Ну.

Гомона на улицах поубавилось, окна гасли. В свои права и лева повсеместно вступала ночь. Стало заметно прохладнее. Мимо медленно проехала машина с огоньками сигарет внутри и пролетел на безумной скорости белый автобус с припозднившимися пассажирами в сценически ярко освещенном салоне. В этой стынущей звонкой ночи доносившиеся звуки поездов дальнего следования с вокзала в двух кварталах отсюда казались далёким лаем деревенских собак.

Озадаченно глядя на, но мимо парня, она прикинула, сможет ли уже дойти оставшийся до дома путь. Вроде да, а если нет, ну, приляжет на следующей скамейке в пустыне. Ничего такого.

– Ты плакала, я спросил.

– Сегодня убили друга. Моего друга сейчас убили.

– Чёрт, бля, огнестрел? – сказала рожа.

– Нет. Хотя да.

– Меня зовут Лазарь. Хочешь?

И он, как дирижёр перед оркестром, взмахнул у неё перед носом джойнтом.

– Как ты можешь быть Лазарь? Ты же араб? Да.

– Ну да, и араб, и Лазарь. – Лазарь раскурил самокрутку и протянул ей.

– Может, ты прям тот самый, четырёхдневный?

– Не понял.

Беке глубоко затянулась, поскольку не верила в траву: со студенческих времён её дурь не забирала.

– Да ладно. Глупость сказала.

Странно: спазм, в комок больно сжимавший её изнутри, ослаб. От травы ли, от того ли, что Лазарь сделал гримасу так необходимого ей сейчас хотя бы какого-то сожаления, а не хохотал, не вожделел и не отплясывал, как все эти – в гудящих сотах квартир и барах. У него было узкое плутовское лицо с разговорчивыми бровями и забавный прикус: так иногда с одной стороны нижним клычком прикусывают брыли собаки, как он верхнюю губу.

– Не огнестрел, хотя огнестрел – это как?

– Сожгли.

– Вот чёрт. – Он наклонился к ней, чтобы сделать паровоз. – Постой: у тебя на глазах?!

Он отшатнулся с выражением такого инфографического ужаса, что Беке, стыдясь самой себя, жарко закивала, и её накрыла огромная волна жалости к себе.

Струйка дыма из незнакомого рта втягивалась в её почти сжатые губы, как порция необходимого по жизненным показаниям сочувствия. Она могла сколько угодно потом презирать себя, но сейчас она хваталась за эту ниточку дыма, которая стыдно связывала её с живым, пусть и совершенно чужим человеком – Лазарем с рожей толкачей наркоты. Ну и что. Зато он был живой и смердел только каннабисом…

Когда Виски содрогнулся в том своём последнем содрогании, она явственно, всей собой ощутила его уход, как он оттолкнулся от земли, в пустоту, где не больно сожжённой коже, где больше ничего не больно.

– Любовные связи между людьми не прочнее, чем нити слюны при поцелуях, – целуя её, однажды сказал он. – Но твои слюни ничего, мне нравятся, довольно прочные.

Наверное, со стороны, например, с балкона верхнего этажа, их пара с Лазарем выглядит, как целующий в утешение той-бой со своей плачущей мадам.

Когда этот захлёб жалостью отхлынул, Беке попросила косяк с собой, и у Лазаря, на удивление, обнаружилась парочка. Они пошли искать работающий банкомат, чтобы снять денег, но Беке заносило из стороны в сторону на подламывающихся ногах, а когда они нашли один, выяснилось, что машина не работает, хотя Беке для верности набрала код едва ли не трижды.

Лазарь положил руку ей на плечо и глубоко заглянул в глаза, где слёзы оставили только тёмные разводы туши для ресниц.

– Ладно. Принесёшь завтра вечером на Сен-Мишель. Я тебе верю.

– Спасибо!

Она сама не знала, чего так вцепилась в эту дурь, но сейчас это казалось самым важным.

– Дойдешь сама?

– Да, конечно.

– Не дуй в одиночестве на улице. Это опасно.

– Ладно.

– Ну пока? В какую сторону, ориентируешься?

– Да, вниз туда, к Большим бульварам.

– Ну давай. Держись, что тут поделаешь…

– Пока, Лазарь, до завтра.

Непослушными губами она поцеловала воздух с двух сторон его брылей, благодарная за утешение сочувствием и травой в долг, и пошла в свою сторону, а он отправился в противоположную. Беке кивнула, услышав, что он затянул песню.

Спрашивается, а чего бы ему было и не спеть? Лазарь шлёпал по пустым звонким улицам, направляясь к вокзалу Сен-Лазар, у которого позаимствовал псевдоним, он ещё успевал на последнюю электричку до своего пригорода. В Париж он выбирался редко и сегодня приехал только встретиться с одним человечком да подрезать пару марокканских косячков. Завтра бабушка приготовит вкусный обед! Вообще наша бабушка и из Дарта Вейдера приготовит молочного ягнёнка, но с деньгами, которые ему послал Аллах, у них будет настоящий пир, а всех мелких можно будет прокатить на карусели.

Капюшон свитера, который он вытащил из-под воротника куртки и надел, делал его неотличимым и опасным. На нём были удобные кеды, а в нём самом столько энергии, что он без труда мог бы взобраться на крышу любого из этих османовских зданий просто по отвесным стенам их фасадов. В кармане мягких спортивных штанов лежали тяжёленькие винтажные часы явно люксового бренда с золотым браслетом и её кредитка, код от которой он запомнил так же легко, как и выяснил. Никогда не знаешь, когда тебе повезёт, правильно поёт почтенный певец в той своей песне: предопределение! Всё предопределено: всё, что бы ни сделал я, и всё, что бы ни сделали мне.

В конце концов, часы она выбросила сама, а он просто взял ненужное.

Глава 60

Пока с возрастом мистер Доминик Хинч не овладел навыком жить без сна и добирать днём дрёмой с открытыми глазами, мучения бессонницы начинались одинаково: тянуть дальше уже невозможно и приходится лечь в постель. Надо укрыться и думать о том, что а вот ведь кто-то просто закрывает глаза, словно на берегу моря сна, оно тихо плещется о берег вокруг одеяльца, любопытные ласковые барашки бегут быть посчитанными, пена – как белые маленькие цветы по краю волны… И это море лёгких сновидений поглощает спящего, где до пробуждения с ним происходят невероятные сказочные события, какие никогда в действительности произойти не могут: полёты, чувство себя другим человеком, проникновение в любые иные исторические времена…

Само время идёт вдоль берега сна, и поэтому говорят, что ребёнок растёт во сне.

…и тут приходила Она.

Но он узнал одно самое безопасное место на свете, где ему удавалось хоть как-то удерживаться, если повернуться к стенке, изо всех сил зажмуриться и заставить себя увидеть – во всех подробностях переплетений хлопковых нитей – полотняную брючину отца, подвёрнутую над голой ступнёй. Далее, если получалось, он использовал светлый лён как экран.

Это был пляж в Брайтоне, приморском городке в паре часов езды от Лондона, куда время от времени родители отправлялись провести день со школьным товарищем отца, пообедать вместе и где Доминику разрешали походить по берегу босиком. Он всегда шёл немного позади, чтобы не мешать взрослым разговаривать, но пока был совсем маленьким, мог захохотать преувеличенно громко, просто, чтобы поддержать их хохот, если вдруг они закатывались от смеха, и тогда, отгоняя сигаретный дым от лица, мать оборачивалась и издалека приветливо кивала ему. Ему нравилось скакать по их следам, прыгая в неглубокие ямки в мелкой гальке, пока те ещё не сравняла волна.

Они проходили мимо других детей на пляже и мимо других родителей, и маленький Хинч с немалым изумлением замечал вещи поистине удивительные: как дети сидят на шеях своих пап. А мамы хватают детей, тискают и заваливают на пляжные подстилки, и они хохочут вместе. Невероятно! А некоторые зацелованные дети даже ещё и отбиваются, выкручиваясь из ласковых рук.

И, наверное, опьянённый этими невероятными картинами, однажды Доминик прибавляет шагу, догоняет родителей с папиным другом и с разбегу повисает на отце. Тот едва удерживается на ногах, в несостоявшемся падении больно хватая сына за спичечное предплечье, и орёт на него.

И хотя ему и больно, синяки от отцовских пальцев проходить будут долго, и страшно стыдно – крик перекрывает все звуки на многолюдном пляже, – Доминик всё равно улавливает странное чувство не отстранённой близости с орущим и хватким отцом. Не смея поднять головы, он упирается глазами в подробные переплетения нитей, будто слёзы испуга стали увеличительным стеклом у него в глазах: держи меня, ты держи меня ещё крепче, если хочешь.

Потому что, когда ночью приходила Объятельница, это был единственный якорь, который мог его удержать.

Объятельница своими объятиями сдавливала грудь так, что рёбра едва не ломались, и нечем было дышать, казалось, что лопаются и глаза, круглую форму которых он в эти моменты ощущал очень явно. Вскрикнуть, позвать, вдохнуть Объятельница не давала: она словно бы играла и шутила, и прижимала его к себе словно бы из радости и любви, но ничего страшнее страха её прихода для Доминика не существовало. Но также Она откуда-то знала, что никто, кроме Неё, не обнимает этого ребёнка, и что даже в убийственном обморочном ужасе какая-то часть его души, пусть не больше фасолины, но рада Её объятиям.

Ледяная, в хрустально позвякивающей шубе из стеклянных лакримоз, она была как древняя церковь из человеческих костей в городке Костна Гора. Эта ходячая костная гора приходила к нему по ночам и живьём присваивала его себе.

А Она огромна.

Понемногу, со временем Она показала ему перед выпученными шариками глаз подробности своей огромности. Показала, что может сдёрнуть любую дорогу с земли и намотать как шарф. Может вытянуть из полей и лесов тропинки и связать ими кого хочешь. Бывает, что Она легко сдирает и саму землю, целую страну, как одним движением хозяйская рука срывает скатерть после застолья: повеселились и будя. Для этого у неё есть тар-та-ра-ры…

И когда он подрос, Она досконально показала ему свои настоящие владения, которые только увеличиваются, только прирастают, и так и должно тому быть: ибо Объятельница Необъятна.

Бараки – это вчерашний день: теперь уже целые небольшие города принадлежали Ей – и районы больших, хи-хи-хи. И не только лагерные сараи, и не только блочные многоэтажки – целые Саграды Фамильи, Дуомские соборы, Сакре Кёры, дублированные башни МТЦ – всё, всё-о-о, всё в Ее вотчине, всё на Её территориях построено из человеческих костей. О какие зодчие работали и работают на Неё! Каждый век порождает непревзойдённого гения, а иной, как XX, и не одного.

Ленины и Сталины, Гитлеры и Геббельсы – ироды-апостолы Объятельницы.

Эти бараки, как и высотные многоэтажки, пусты: человечек – расходный материал, и обретается, так сказать, снаружи. Что же Объятельница держит в этих уходящих за горизонты костяных хранилищах?

О-о-о-о-о-о!

Мои сокровища – это главные сокровища мира: совершенно бесплатные, совершенно бесценные.

И Она, держа маленького Доминика Хинча, как Костна Гора – младенца, проносилась с ним мимо тысячекилометровых костяных стеллажей, где у Неё хранились уложенные бесчисленные стопочки, рулоны и кучи украденного: детских снов, мужского благородства, женской красоты, преданной дружбы, обманутого доверия, попранных надежд, осколков разбитых вдребезги сердец; цистерны пролитых слёз, которые некому было утереть, гигантские безмолвные резервуары несказанных и ненаписанных самых нужных слов, горы дырявой старческой памяти, а главное, главное – младенческая безмятежность каждого.

И отдельно у Неё там хранились непрожитые жизни миллионов убитых другими людьми людей.

Каждый, кто хотя бы впервые услышал о смерти, – уже немного мёртв, хи-хи-хи.

– На что похожа непрожитая жизнь убитого человека? Ща.

Вот: об этом тебе лучше послушать Мой личный Реквием! Дай-ка я подкручу громкость чужих страданий в твоей душе. Вот. Он не замолкает ни на минуту. Это фон всего. В этом всемирном симфоническом оркестре вот какие у меня подобраны инструменты: плач и рыдания, всхлипы и скрежет зубов, крики ночных кошмаров, вопли невыносимой боли, муки голода, терзания жажды, последний взгляд идущего на казнь, долгое одинокое умирание, шаг с крыши, поиск глазами крюка, скольжение петли вокруг горла, хлад сиротства и вдовства, ужас незнания о судьбе потерянных близких, все до последнего последние вздохи, треск раздираемой собственными ногтями кожи на своём лице и шорох сыплющегося на головы пепла.

Мои сокровища невыразимы и непередаваемы: каждый может прочувствовать их только лично.

Или уж Я, забравшая личность, – Себе. В Моём мире время измеряется не часами, а безднами.

Маленьким Доминик Хинч выгибался дугой или змеился молнией, пытаясь вырваться из объятий Объятельницы.

Она ослабляла хватку, и паралич, не дававший в яви сделать ни единого движения, отступал от него. Впереди был день, когда Доминик должен был обдумать показанное ему ночью, клюя носом, не слыша учителя, не отвечая на подначки одноклассников.

И за несколько часов до отхода ко сну он снова начинал нервничать: пора.

Пора в постель, и мама была неумолима.

Сбивчиво и стесняясь, он пролепетал отцу, прикрывшему каталог «Arms and Armour Collected and Offered for Sale», который изучал с карандашом в руке, об Объятельнице.

– Прекрасно тебя понимаю, друг мой, – бодро ответил мистер Хинч-старший. – У меня тоже в детстве был свой любимый кошмар. Мне казалось, что из-под кровати родителей каждую ночь вылезает огромный крокодил и при этом жуть как скрежещет когтями по полу! Но выяснилось, что это твой дедушка так храпел. Ха-ха-ха!

– Ха-ха.

Мистер Хинч-старший посмотрел на сына поверх черепаховой оправы очков:

– Но ты же понимаешь, что никакой «объятельницы» не существует? Надо просто на секунду открыть глаза и повернуться на другой бок, и всё.

Видя, что его увещевания не достигают цели, Хинч-отец предпринял заключительную попытку, нетерпеливо глянув на недочитанный разворот последних выставленных на завтрашний аукцион предметов. Положив руку на плечо сына, он объяснил:

– Пойми: вот некоторые дети придумывают себе воображаемого друга. А ты себе придумал воображаемого врага. Положим, в детстве и те, и другие могут некоторое время казаться очень настоящими. Но лучшее, что мы можем сделать, – это поскорее повзрослеть. Понял?

– Понял.

– Ну ступай.

Доминик поплёлся к себе в комнату, накинул, как мантию, край зелёной портьеры на плечо, и, прижавшись лбом к окну, глубоко задумался.

Но ведь даже «воображаемый» друг – это прекрасно!..

Вот кто поможет ему справиться с Объятельницей.

Мистер Хинч оглядел узенькое темноватое помещение: окошко напротив под потолком и, как флюс, всё необходимое по левой стене.

Он обожал «De profundis» и сразу решил, что тоже станет каждое утро делать влажную уборку своего узилища – если только его не отправят домой.

Унитаз, раковина с краном, каменная отгородка по пояс, заштукатуренная и покрашенная масляной краской. За перегородкой на нелепом постаменте – лежак, обтянутый чем-то вроде скользкого линолеума. Свет в камере временного содержания не гасили.

Он снял ботинки и бархатный сюртук, из которого получилась прекрасная мягкая подушка, и возлёг на жёсткий топчан. Прямо у него над головой оказалась вентиляционная дыра, вокруг которой к нему в свою очередь приглядывались клопы. Хорошо, что ему вернули пенсне, хотя сначала забрали вместе с ключами и ремнём от брюк.

Как и все, он бывал в музее Консьержери, но и не предполагал, что и по сей день королевская тюрьма выполняет свои непосредственные задачи. Поэтому, находясь с момента своего ареста в странном, несколько приподнятом настроении, он с восторгом узнал въезд с набережной Сены во внутренний двор дворца и проводил глазами фонари и толпу на мосту.

И беседа со следователем в участке, куда его привезли из парка, и дальнейший переезд на автомобиле в сопровождении трёх дам в форме, и вот – музейная тюрьма при Дворце правосудия, где завтра судья решит, насколько велико его преступление – отпускать ли его домой или уж упечь как следует, и местный доктор, кинувший на него внимательный взгляд и спросивший: «И что мы принимаем, такие красивые?» – всё это казалось мистеру Хинчу сновидением, где он находился постольку-поскольку и в котором от него уже ничего не зависит.

– Прошу прощения? – переспросил он тюремного врача, не поняв вопроса.

– Что употребляете? Кокаин, амфетамины?

– Ничего…

– Ну как же ничего, – развеселился доктор. – Когда последний раз вы спали?

Мистер Хинч развёл руками и глубоко задумался, что ответить.

Сейчас, вытянувшись на скользком топчане в камере, похожей на купе с собственным туалетом, поглядывая в забранное решёткой окошко под потолком и на клопов-попутчиков, он ощущал только непреодолимое желание заснуть: Объятельница сюда входа не имела.

Но при том ему так хотелось насладиться этим!

Уже с мгновения, когда к нему, чтобы отобрать младенца, протянули руки, появившиеся словно из яви параллельной реальности, он почувствовал, как Объятельница отпрянула.

И весь дальнейший квест с дамами-полицейскими, доктором, принявшим его за наркомана, и камерой-купе, – словно скорый поезд увозил его от Неё.

Как и почему он почувствовал себя в безопасности от своей внутренней тюремщицы, оказавшись временно помещённым в тюрьму снаружи, он сообразить не успел: впервые за десятилетия мистер Доминик Хинч спал всем своим существом, спал полным глубоким совершенным сном, даже руки, согнутые в локтях, с расслабленными ладонями вверх, младенчески лежали с двух сторон от его задранного лица.

Он ещё не знал и знать не мог, что завтра судья отпустит его домой, не найдя состава преступления в нелепом, перепугавшем всех, начиная с мистера Хинча, жесте, но возьмёт с него слово пройти обследование, которое на листике напишет ему тюремный доктор, в своё время по собственным, очень личным и трагическим причинам изучавший случаи врожденных патологий шейных артерий, приводящих к катастрофической гипоксии тканей мозга в горизонтальном положении. И мистер Хинч с радостью и благодарностью примет помощь («Никки, просто для нашего с тобой спокойствия»).

Так же он не мог знать, что ещё буквально через двое суток его вновь вызовут в полицию и будут задавать невменяемые вопросы, прежде чем он сможет понять, о чём они вообще говорят, и именно этим невероятным путём он узнает, что лучшая в мире, а для него вообще просто единственная женщина вовсе даже не забыла о нём, и не отвергла его, и не перевела лучи своей красоты на другой, более, чем он, привлекательный экран… Нет, о, совсем нет! И с опозданием в четырнадцать лет Доминик узнает, что в ту же ночь, как он разъял влюблённые объятия и отпустил свою возлюбленную, Объятельница сама забрала её себе. Ведь Она ненавидит счастье и презирает счастливых людей. И поэтому Зоэ была убита.

А ведь они могли бы и сами умереть – от любви! И лучше бы так оно и было… Зря он отпустил её, зря дал ей уехать.

Но никто никогда не сказал ему просто и внятно: прочь к чёртовой матери любые «визиты вежливости» – все! – когда и если у тебя в руках снаружи находится тот же человек, что находится и в твоём сердце внутри. И если бы мистер Хинч знал о Карусели Маню, уж он-то не сомневался бы, в какую ночь и к кому вернуться.

Но пока он безмятежно спит, успев удовлетворённо подумать, что в его виртуальном кабинете диковинок и без него прямо сейчас продолжают распускаться цветы, сыпаться снег, волноваться волны, и собаки милые прошлых столетий смотрят ласковыми глазами со своих почти исчезнувших любительских фотопортретов. Доминик спит, не зная, среди прочего, о том, что благодаря всем этим событиям он обретёт в некотором смысле кровную связь с потерянным, развращённым ребёнком, юношей с лицом Зоэ, опека и хлопоты о котором станут для него главнейшим занятием на многие-многие годы вперёд.

Ничего этого он ещё не знал, сейчас впервые за десятилетия провалившись в самый безопасный и прекрасный сон из возможных.

Он-взрослый шагал рядом с собой-маленьким, худым и долгоносым, окружённый и опережаемый всеми своими воображаемыми друзьями, которых насочинял и нашил себе со времён того разговора с отцом. С цветами вместо оружия, его кролики и лисы, зайцы и жуки, стрекозы и бабочки следовали с ними.

Они шли по самой кромке во все стороны бесконечного времени.

Над удивительной процессией в солнечном небе плыл огромный элегантный дирижабль.

И когда навстречу им в сон шагнула Зоэ, сияющее львиное лицо мистера Хинча расплылось в открытой улыбке счастья.

Глава 61

От слёз или от травы, но пока она шла, вместе с ней двигались огни города: фонари, светящиеся витрины, подсветки жилых зданий, церквей и памятников, красный на уровне коленей поток света от поворотников обгоняющих её автомобилей. Сливаясь между собой в выровненную электрическую радугу, внутри которой она шагала, они оберегали её и вели домой.

Вероятно и поэтому, когда Беке вошла к себе в квартиру, чувство физической темноты накрыло её, как глухой сачок.

Изящное и гулкое, словно орган, здание 1927 года постройки, где она поселилась несколько лет назад в похожей на пистолет студии, спало. Хитроумно закрученное улиткой этажей, оно всегда радовало Беке непредсказуемым беззвучным скольжением лифта, и тогда посреди ночи или ближе к утру рассеянный фонарь взмывающей вверх кабины таинственно, фрагментами движения поднимался в отсеке дома напротив: кто-то был таким же полуночником, как и она, и тоже возвращался домой под утро. Скошенные витражные окна вдоль лестничных пролетов тогда мерцали и гасли.

Но сейчас никто не возвращался домой, и темнота в окне, смотревшем в облицованный глазированной плиткой двор-колодец с невидимым горшочным садиком внизу, была полной.

Простая мысль сразу включить свет не пришла в голову. Она прилегла, с наслаждением чувствуя, как благодарно каждой связкой расслабилось тело, и, как всегда, удивляясь, до какой степени её не цепляет трава, сообразила включить свет, только чтобы найти спички и раскурить косяк.

После колледжа она три года пропредставляла себя профессиональным философом на соответствующем факультете, но, слава богу, вовремя поняла, что любить думать можно и не биясь лбом о философский камень в попытке найти единственное имя безымянному, и вернулась туда, откуда бежала. По мере необходимости отучилась там и сям собственно ремеслу и бизнес-программам и счастливо застала благодарной ученицей и наследницей школу ещё бодрых собственных родителей, которые натаскали быстро соображавшую дочь в семейном деле.

Всё было удобно устроено для неё в комфортном мире социальной группы холостых бездетных одиночек, городских профессионалов – основной группы интереса для поставщиков практически любых услуг: пользуйся – не хочу.

Даже внукобесие родителей счастливо удовлетворяла детолюбивая младшая сестра. Пережив в молодости пару продолжительных романов с совместным бытом – интеллектуально они исчерпали себя даже раньше, чем угасла телесная страсть, и тем печальнее ей было наблюдать любовную агонию, – больше она в эти игры не играла, предпочитая им другие.

Есть уроды, низводящие женщину до, в прикладном смысле, щели, и есть мужчины, увеличивающие женское тело до пейзажа.

И вот в их руках, под их пальцами, замершая любовница словно бы выходит из своей телесной оболочки, поднимается над нею некоей частично мыслительной и сосредоточенно чувствующей сутью и мерцает в высоте невнятного пространства пульсирующим светом эрогенной звезды над тем, что было ею ещё несколько дней назад. И с изумлением свысока и со стороны наблюдает сотворение мира из её (привычного, обычного, недорого одеваемого, быстро кормимого, в час пик в метро ежедневно возимого, недорогим вином поимого и небрежно ебимого) тела в ландшафт: в молитвослов, каковым молитвословом является, например, земля для пахаря.

Что же он делает?

Пахарь с землей?

Приходит он, значит, на дикое поле, первый раз, допустим, на закате, когда раскалённую жару дня только начинает оттеснять первая прохлада наступающего вечера. Поле, густо вышитое мелкими розовыми гвоздичками, синими васильками, иван-чаем, белыми ромашками, жёлтым донником, белой кашкой и красным клевером, десятками неизвестных трав, белыми монограммами бешеного огурца, длинными, как поэмы, полынью, мятой, царским цветущим репейником, лютиками, пижмой и другими, безымянными. Придавленное зноем прошедшего дня, сейчас, расправляя свои травы к вечеру, поле отдает ароматы и пыльцу, настоянные за часы пекла, всё в нём живёт и движется, всё трепещет: травинка к травинке, перышко к перышку, шерстинка к шерстинке, волосок к волоску.

Затем смотрит на землю внимательнее, может сделать несколько первых, пока ещё топчущихся как бы на месте, шагов. Вот так оно, значит, течёт вниз, изгибается в бёдрах у леса, взбегает на перси холмов, поднятых прямо в небо, прижатых к низким вечерним облакам, немного растёкшихся под их весом, наполненным будущим ночным дождём. Обнаруживает прудок, в низинке собравший прозрачную влагу, опускает в него руку и прослеживает ручей из него, неслышно истекающий в лог меж двумя коленями глубокого оврага.

Он представит себе это поле с его белым рельефом зимой, под тихо идущим снегом, ничего лишнего – только тело земли: склоны и скосы, скрещенья и слияния мягких белых линий и их белых теней. Представит его под жёстким ноябрьским дождём, холодное, голое, угловато сжавшееся в позе скользкого коричневого эмбриона.

И пахарь-неумёха уйдёт: слишком сложен этот рельеф, слишком дико это поле, неясно, как подступиться к нему. Но не таков этот, который знает, чего она ждёт от него, если уж он так хочет жить на ней, а может быть – на ней и умереть.

И дальше он примется за долгое дело: возделывать своё поле. Чем опытнее пахарь, тем большее поле ему достаётся – словно бы ещё увеличиваясь, раскидываясь на многие километры во все стороны уже под его руками.

Ландшафт меняется, усложняется, расширяется, углубляется, но только веселее становится пахарю: он любит свой труд и своё в нём умение, свой в нём талант, и не хочет он, чтобы поле кончалось, и не хочет, чтобы кончалась его пахота. Словно бы и не трудно ему вовсе, словно бы только ласкает он этот растущий пейзаж, словно бы просто поглаживает его, этот прирастающий рельеф, обнимает свою цветущую землю.

И чего теперь только не вмещает в себя любимое поле, преумноженное трудолюбием хорошего пахаря за всю его жизнь! Здесь есть возвышенности и волны, русла и лагуны, плато и затоны, водотоки и скрытый глубоководный жёлоб, гроты и губы, пещеры и ущелья, дюны и жилы, впадины и прогибы, блуждающее озеро и пьяный лес… холмы и хребет.

А крики?..

Эта земля, эта плоть может быть тощая и жирная, мягкая и твёрдая, звонкая; тёмная и светлая, влажная и сухая в трещинах; может быть сияющая, светозарная.

Она может быть тяжёлой и лёгкой, колыхаться или пружинить под ним, мягко или резко отступать. Может засасывать.

В неё можно лечь, как в постель, а можно, как в могилу, можно лечь, как в могилу, но при этом словно бы вернуться в утробу матери. В ней можно жить – и в ней можно умереть. И быть похороненным. И ждать воскресения.

Но если был агностик или атеист, можно воскреснуть неожиданно.

Он гладил её лоно, невесомо, как, задумавшись, поглаживал средним пальцем влажный край бокала с вином.

– Виски! Ты же умер?!

– Ну так умер, а во сне нет.

– Как прекрасно прижиматься к тебе! То есть смерти нет?

– Этого я пока не знаю. Если бог так благ, как гонят католики, для таких, как я, ему будет несложно организовать небытие, на которое я всегда рассчитывал.

– Ох, это мне тебя теперь не хватает…

– Ну перестань, – он отстранил её движение накрыться его руками. – Смотри: каждый раз, когда ты станешь скучать по мне, просто подумай, что я очень скоро – максимум через пару месяцев – бросил бы тебя. Сменил бы на кого посвежее, хе-хе.

– Да? А сейчас ты не бросил? Ещё хуже бросил.

– Это пройдёт, милая. Пройдёт потихонечку. Как говорится, я могу не соглашаться с вашим выбором, но не мне делать его за вас.

– И теперь мы не поедем уже вместе никуда.

– Заведи любовника поскорее.

– Я хочу спать рядом с тобой до утра.

– Опомнилась. – Он развернул её спиной к себе, поцеловал плечи и, подробно, позвоночник, удерживая безвольную шею, прижался к бедрам. – Ну а что, были бы лучше все эти старческие штуки: аденома какая-нибудь, рак простаты, импотенция, тьфу-тьфу-тьфу?

– Лучше…

– Деменция?

– Нет, всё равно рано.

– Не знаю. Я доволен своим концом.

– После смерти ты ничуть не изменился.

– Ну да.

– Не вовремя…

– Убивают всегда не вовремя.

– Ой, а как твой глаз?

– Третий?

– Тебе смешно?

– Ну хватит, иди сюда, молчи.

Она проснулась от физиологического выражения счастья, облучившего её, как сильнейший разряд сексуального рентгена. Почему, почему она так и не дала ему побывать у неё здесь? Но всё равно он пришёл: сам, сном.

Глава 62

Довольно комедийную миссию безутешной вдовы известного женолюба официально приняла на себя его «младшая жена», с которой художник-график Бернар Висковски (61) тоже был в разводе около двадцати лет. Заниматься похоронами ей вызвался помогать Вит Жюль, узнавший о трагедии из новостного выпуска радио «France Inter».

Сам он тихо-мирно в компании ещё нескольких парней красил в последние сравнительно тёплые денёчки унылую стену в четырнадцатом районе, и они уже заканчивали, когда кто-то из молодых участников покраса увидел в твиттере активно тиражируемую новость о сожжённом заживо парижском художнике. Вит едва не выронил баллон с краской, мельком глянув в повёрнутый к нему планшет – «Вот этого поджарили» – и мгновенно узнав на фото кривоватую усмешку друга.

Следующим утром проведя скайп-конференцию Париж–Нью-Йорк в составе бывших жён и детей – за исключением старшего сына, о пребывании которого его мать так ничего и не узнала, и сама сейчас находилась у старшей дочери и внучки, – семья решила не распространять информацию о месте и времени церемонии, доверив проведение похорон с предварительной кремацией младшей жене и детям. Старшая жена и дочь по понятным причинам прилететь не смогут, но с кладбища ведь праху не уйти, не то что от семьи? Поэтому они ещё навестят место его упокоения.

Следствие было готово отдать тело через двое суток. Адвокат художника займётся положенным ему делопроизводством. И эта пауза в два выходных дня заполнилась распространением невероятной новости о страшном убийстве Бернара Висковски.

Оззо, неприкаянно болтавшийся по городу, чтобы убить время не в компании суетливой и страшно парившей мозг матери, заходил в недорогие кафе, быстро заглатывал у стойки бокал пива, проверял свои ленты в соцсетях, больше из необходимости убедиться, что виртуальная, но уж какая есть связь с миром других людей сохраняется, нежели чтобы на самом деле узнать что-то новое.

Он заглянул и в ирландский паб, где в навечно дымной темноте подвала без окон стоял запах алкоголя, ближе к туалетам подванивало мочой и повсеместно – канцерогенами пережаренного картофеля. За столами напротив белого клеёнчатого экрана во всю стену плотно сидели футбольные болельщики, шла игра Первой лиги «Газелек Аяччо» против «Ниццы».

Он почти не снимал наушники, поэтому их вопли ему не мешали. Девушка в короткой юбке с надетым специально для футбольных фанатов выражением лица «вот только попробуй мне тут» приняла заказ, и скоро к нему подкатились пинта светлого и плошка с солёным арахисом.

Он достал планшет и быстро пролистал ленту.

«ВИСКОВСКИ», – зацепил взгляд его собственную фамилию, и Оззо вернул курсор на ролик с этой подписью, но с совершенно другим лицом на стоп-кадре.

Вчера, сразу после случившегося, все новостные вечерние выпуски объявили о гибели отца, и сегодняшние СМИ тоже выходили с сообщениями об убийстве и гаданиями «экспертов», какая же страстная интрига скрывается за весьма эффектным убийством известного художника и ловеласа?

Сюжеты о нём в субботний, небогатый событиями день стали развёрнутыми: с демонстрацией рисунков, биографией, историей успеха выставки с супермоделями 90-х, с самыми популярными сериями чёрно-белых «Парижских картинок» и показом многочисленных предметов декора с ними.

«В УБИЙСТВЕ БЕРНАРА ВИСКОВСКИ ОБВИНЯЕТСЯ».

Оззо тупо смотрел на гордое чеканное лицо молодой женщины, её длинные глаза, сухие, с нажимом вырезанные губы, на её чёрные, тяжёлые волосы. Майка без рукавов давала полюбоваться лаконичной татуировкой на плече: «NO» в сердце.

Волосы у неё тяжёлые, щекотные и тёплые. Когда она попросила его подержать их, пока не закрепит растекающийся по его руке ароматный пучок холодными шпильками или какими-то похожими штуками… он чуть не умер: «Пытаюсь сделать „вшивый домик“, как у Эми Уайнхаус. Мне пойдёт же».

Фло всегда была приветлива с ним. Суровая, редко улыбающаяся Фло. Фло на танцевальных ногах, в чёрных панковских чулках, в раздолбанных сапогах. Фло в открытых майках, Фло с такой грудью, что оставалась неподвижной и идеальной, как знак бесконечности с острыми сосками, даже когда она танцевала.

Фло-почти-друг.

Фло – его ночная мысль. Фло – образ мечты, модель желания и мечта когда-нибудь оказаться не одному. Быть с девушкой, похожей на Фло.

Клёвая Фло. Она всегда говорила с ним, всегда спрашивала «какие твои новости, друг». Всегда интересовалась его программами и верила, что он создаст приложение, на котором «поднимет лярд».

Фло, ради которой он уже почти год таскался на вечеринки Лефака.

И единственная, кому он не смог удержаться и не похвастаться, что крутейший анимационный ролик, собравший миллионы просмотров в Интернете и огромный митинг на площади Республики, придумал и нарисовал его мудак-отец.

– Ха-ха! Прикинь?

– Да ты что?! – Она в восторге дёрнулась, и живой мяч густых пахучих волос, которые он держал, пока она колдовала с пучком, рассыпался по голым плечам. – Пра-а-авда-а-а?

– Да! – Оззо от волнения едва стоял на ногах. – А я! Я, собственно, рисунки собрал в мульт! Движение и всё такое… А сестра звук сводила.

– Ну это же круто. – Восхищение, горевшее в глазах Фло, как пламя, обожгло Оззо, и он не сразу сообразил, что она подаёт ему расставленную ладонь для его ладони. Безвольно мазнув своей толстой рукой по её руке, он смутился собственного бахвальства и заторопился:

– Ну, будешь делать этот свой причесон?

– Да хрен с ним, пусть так. Ты поразил моё воображение, друг! Ну вы и семейка! Гении.

– Ха-ха. Что странно…

Они поднимались из курилки по лестнице, и он, конечно, пялился на её ноги у себя перед глазами.

– Лично я ваш мульт раз сто смотрела. – Поглядела она через плечо.

– Да? А я раз сто тыщ, пока делал.

– Надо будет как-нибудь выпить вместе, – сказала она уже в зале, и теперь сердце Оззо невидимо проступило на коже, со словом «YES» внутри.

– Можно.

Её ждали подружки, и на глазах у всех Фло-божественная поцеловала его круглую бордовую щёку.

За что его отец спустя некоторое время заплатил.

Через полчаса к нему на вело прилетела вспотевшая Зитц и, заказав пиво, чтоб отстали, стала слушать брата, запустив пальцы с обгрызенными чёрными ногтями в сизо-зелёную шевелюру.

– Понимаешь?

– Получается, Виски убили за наш… его мультфильм?

– Да. И получается, что из-за меня!

– Тихо-тихо, чего ты… Они бы и так узнали.

– Как?! Это я проебал!

– Да как-нибудь бы узнали… вопрос времени.

Она изо всех сил пыталась утешить брата, потому что, во-первых, ей было страшно даже представить, какой пиздец и ужас в нём сейчас творится, а во-вторых, потому что знала: она бы тоже рассказала – Пюс.

– Вот сука, – резюмировала Зитц.

Они прочли, что Фло уже обеспечена лучшими адвокатами и молчит по их совету, не открывая мотивов своего преступления до суда. Журналисты с «пикантными» улыбочками гадали, не было ли между знаменитой своими любовными похождениями жертвой и прекрасной преступницей какой-либо связи, упражняясь в ироничных предположениях, и Оззо взвыл:

– Даже он не заслуживает такого! Она его убила, потому что он единственный раз в жизни выступил круто! А не потому, что он её бросил!

– Пошли расскажем.

– Кому? В полицию?

– Ну да?

– Нет. Так это не делается. Ты вообще несовершеннолетняя.

– Матери не хочу ничего говорить.

– И я.

Они не видели отца пару недель и не вполне понимали, что больше не увидят. И только когда в грохоте сменившейся в пабе уже ночной танцующей публики к ним пробился Вит Жюль, которого оба знали с детства и которому позвонили, и сграбастал их своими худыми длинными руками, прижав к себе и едва не прослезившись, Зитц с Оззо в первый раз сообразили, что отца больше нет, и ни ненавидеть, ни любить в его лице больше некого. Мир немного накренился.

Но нет: это просто Жюль, рухнув к ним за стол, едва не опрокинул его.

– Ну рассказывайте, что за срочное дело.

Ты знаешь человека всю жизнь. Ты с ним вместе живёшь впроголодь, пьёшь самое дешёвое вино, первый общий пуд соли остался далеко позади. И ты уверен, что знаешь его, как облупленного. Ты думаешь, что знаешь своего друга, как родимое пятно знает область кожи, с которой слито.

Но пока вы оба живы, вы можете друг друга удивить.

Жюль слушал детей Виски – сбивчивый торопливый рассказ Оззо и подчёркнуто рассудительное, вносящее занудные поправки и уточнения, изложение фактов Зитц, и не верил своим ушам.

Какого чёрта на старости лет его ироничный, уклончивый от всяческих, кроме сексуальных и художественных, битв и споров, зачем его друг полез на рожон? Он, коммерчески более чем состоявшийся художник, который всегда говорил, что интересоваться политикой и тем более вникать в выпуски новостей – всё равно, что утром или вечером узнавать по пунктам список всего того, чего ты не можешь изменить. Достаточно, что я хожу на выборы и изъявляю свою волю.

Кладбищенские лавры карикатуристов покоя не давали?! О чёрт, Виски, что ты наделал…

Он прекрасно помнил, как они оказались на Републик вечером того дня, когда «Шарли Эбдо» сделали харакири. Виски тогда сказал:

– Франция получила пять выстрелов в голову, которая и так, увы, не слишком хорошо варит.

– Почему пять? Двенадцать трупов.

– Это были другие части, пожалуйста: сердце, печень… Я понимаю про художников.

Вот, собственно, и всё, они просто постояли в толпе, помёрзли, пряча носы в шарфах, и переглядывались, если мимо проходили хорошенькие личики, серьёзные и сосредоточенные. Проводили глазами долго не улетавшие в ночь запущенные кем-то фонарики. На официальный траурный марш через несколько дней они не пошли.

И сейчас эти дети как будто рассказывали ему о ком-то другом, не о его друге: бля, Виски нарисовал тот анимационный ролик! Ха-ха, да это сдохнуть как сложно – рисовать, стилизуя под кого-то, под чей-то почерк – и все прекрасно понимали, под чей! Это ж сколько ты, старик, провозился! А я, я-то, дебил, как я не въехал сразу, что, конечно, ну разумеется, ну очевидно же, что последний рисунок – твой! Кто ещё из современных мог так белилами на чёрном отрисовать одной линией и паренька голого в один рост чётко с башней, и как он полуприлёг эротично так на неё всем телом. И сам подробный город… И этот роскошный и, как оказалось, провидческий фейерверк во всё небо.

УМИРАТЬ ТОЛЬКО ОТ ЛЮБВИ. Да уж.

Он посмотрел на нелепых тинейджеров Виски: толстяка Оззо и панкующую Зитц. Вот правильно я не завёл никаких детей: ну куда их в такой мир вообще рожать, ну вот куда?

– Понятно. Во-первых, не парься: рано или поздно Виски бы и сам проболтался и его бы отследили в Сети.

– Каким образом?

– Ну похвастался бы он наверняка. А с компом… Да разные же есть пути, сам рубишь в этом лучше моего. Не знаю… Ну, например, посмотрели бы, что за адрес заходит смотреть каждый день, сколько у ролика просмотров. – Он хотел пошутить, но шутка не получилась: Оззо и сам заходил поглядеть, сколько просмотров у мультика, дважды в день.

Утром было два миллиона с хвостиком.

Они помолчали. Зитц, вытянув руки через стол, лежала щекой на левом плече, от усталости и пива глаза немного косили. Свитер весь в зацепках, каких-то ниточках и прорехах. Красотка.

– Так. И что будем делать?

– Не знаю, – сказала она. – Наверное, надо сообщить фликам. И наверное, надо ту тёлку его предупредить.

– Какую тёлку?

– Ну которая его привозила и увозила, когда мы сводили мультик.

– Там с ним на месте преступления была какая-то женщина.

– На месте преступления там с ним вообще одних преступниц было четверо.

– Нет, там дуры, которых использовали, три, а преступница одна.

– Ну неважно. А кто его привозил-увозил?

– Беке.

– Беке?!

Вит Жюль вспомнил сентябрьский день, когда он приехал на Републик с опозданием из-за огромной толпы манифестантов, шагавших от площади Бастилии… А неплохо ведь тогда сработал ролик Виски! – с запоздалым восторгом оценил он.

И с ним, да, имелась подружка, это было понятно по тому, как они говорили, двигались, подчёркнуто не прикасались друг к другу. Странная внешность. Длинная, и лицо такое – вытянутое, как у белки или куницы.

Но на немой вопрос насчёт дамы Виски скривил и рот, и нос, и глаз: ну так… сам видишь.

Но дальше Жюль припомнил эти ноги чуть ли не в тех же чёрных джинсах, что вставали на цыпочки, когда она пыталась лучше разглядеть происходившее на сцене, но сложенными под острыми углами, когда мотоциклист в закрытом шлеме подрезал их прямо на тротуаре и увёз Виски от него. А это, извиняюсь, вообще лето только начиналось! Ну или середина! Так, значит, у друга была постоянная подруга, но он её не засвечивал даже ему?!

– Ay вас есть её телефон?

– Нет, зачем?

– И вообще зачем она нужна?

– Не знаю, но думаю, что ваш отец хотел бы, чтобы она была.

Глава 63

Вчера она обкурилась до одури, до глюков, запивая острый дым вином, как все нетравокуры, уверенная, что её «не забирает», и сегодня, едва продрав глаза ближе к вечеру, долго без сил лежала в остывающей воде ванны, и даже поднять ресницы требовало немалых усилий.

Беке из-под едва приоткрытых век равнодушно смотрела на своё тело: впалый живот в скобках бедер, узкий слой кожи к углу лона собран на сгибе в паху в неправдоподобно тонкие морщинки, как пенка на молоке, подбритый штрихами лобок, длинные безвольные ноги, согнутые в коленях неровной огранки, привалены к борту ванной.

Она отняла от ключиц ладони и вытянула руки на воду перед собой. Кожа на подушечках пальцев рук немного сморщилась, это она уже давно тут лежит. Лак на ногтях среди белизны сантехники и кафеля горел, как двадцать капель нерастворимой запёкшейся крови.

По интимности неприкосновенного одиночества ванная комната мало отличается от гроба, а некоторые – как, например, её – и по размеру не очень. Однажды я буду лежать вот именно так, ну, гроб будет мне, надеюсь, по росту, и ноги в коленях сгибать не придётся. Как это – ничего больше не чувствовать? И как чувствуют сверхчувствительные? Как они выживают, если чувствовать это так… катастрофично? «Не страдать – это не любить». Если не любить, ты неуязвим. Нет слабых мест и местечек. Ничего не дрожит и не лопается внутри тебя. Ничего не превращается в кровавую пустоту внутри тебя. И ты сам не превращаешься…

…в пламя.

И вот – неожиданно оказаться, обнаружить себя перед фактом утраты любви. У тебя же её и не было! И понять, что была, только утратив. Или это любовь к утрате? Как понять себя? Мне же не шестнадцать. Или просто смерть меняет всё? Где ты, вытри меня, я замёрзла.

Брешь, которую пробило в ней внезапное исчезновение любовника, чем вообще затыкают люди? Пробоины эти чем заделывать? Какая технология? У неё этого опыта не было, и пока она безвольно тонула.

Она заставила себя выйти из воды, кое-как вытереться, натянуть первую попавшуюся в шкафу одежду. В комнате на полу у кровати рядом с пустой бутылкой от вина и пепельницей валялся оброненный раскрытыми страницами вниз «Географический словарь».

Взять немного наличных и на Сен-Мишель.

Закрывались магазины и лавки. Скрежетали опускаемые ставни, хлопали дверцы машин. На углу она остановилась, словно налетев на накрывшее её, как купол, воспоминание: они притормозили купить здесь немного фруктов, и пока лучившийся счастьем хозяин взвешивал и считал набранные приветливым покупателем пакетики и коробочки, Виски, настроенный на соломонову мудрость неумеренным потреблением алкоголя на открытии выставки в маленькой галерее друзей, изрёк:

– Вот посмотришь: мы с тобой уже помрём, мои дети уже помрут, а наш зеленщик будет торговать тут вечно. Он, наверное, и на фото 1838 года есть.

И правда! Вот же: Виски больше нет, а его зеленщик, всегда в ожидании покупателя то задумчиво ласкавший фаллические концы тугих ростков белой спаржи, то гогеновские груди краснокожих манго в белых кружевных чашечках, так же и сегодня ласково укладывал дымные крупные сливы в их ложа.

Невыносимо: как именно своим отсутствием человек только подчёркивает своё присутствие.

Сколько раз он звал её то туда, то сюда, пойти, поехать, бродить выпивать, «от рюмочной до рюмочной», гулять, просто болтаться по предназначенному для этого городу… Но нет, она упрямо не соглашалась: требовала вечные сценарии и культурные программы. Почему? Что со мной не так?

– Ну поехали на «блошку» просто бродить и выпивать, – однажды согласилась она.

– Ой нет, это я не люблю.

– Как так? Почему?

– Ну понимаешь, мне там кажется, что вот, люди и померли уже, а кто-то всё ещё на них и их барахлишке наживается.

Зато интересничала. Улыбалась чеширским котом, когда он со своей непередаваемой тупостью радостно показывал на какую-нибудь очередную потасканную гостиничку или неприступно дорогой отель и говорил:

– О! А здесь мы с одной подругой зависли на целую неделю!

– А здесь мы были с одной подругой… Там прямо пары стоят в очередь, в вестибюле, как в кино за билетами. Одни выходят, номер освобождается, бельё меняется, и следующие идут. Почасовая оплата, очень удобно.

– А в этом особняке одна моя русская подруга снимала целый этаж, и это была прекрасная снежная зима.

Так же повествовательная серия «А здесь мы с одной подругой» охватывала многочисленные кафе, жилые дома, вокзалы, госпиталь, кинотеатры, музеи – Париж был обжит Виски и его подругами во всех местах и формах, и если бы однажды Беке взялась в своём растрёпанном «Paris practice» с подробнейшими планами улиц по аррондисманам отмечать упоминаемые Виски места крестиками, как за сбитые самолёты, или сердечками, пользоваться этим путеводителем по городу было бы уже нельзя – из-за нечитаемости.

Да, зато теперь ты можешь быть спокойна: про тебя он уже никому не скажет:

– О! А вот в этом парке мы с одной подругой хотели выпить шампанского, но другая подруга, не моя, сожгла меня живьём! Пылкая девушка.

Она шагала мимо уже закрытого на ночь Люксембургского сада, и внезапно из тёмных холмов слившихся громад старых деревьев сквозь простоволосую ограду на неё дохнуло обнимающим валом необъяснимого тепла, как зимой из колодца тепловой магистрали вырываются клубы горячего пара. Только это тепло пахло не метро, стекловатой и крысами, а летящими на землю листьями, влажными дорожками, ночным осенним садом. Беке остановилась и, с силой обняв себя за локти, шагнула к решётке почти вплотную. Это было безумием, но присутствие Виски было настолько ощутимым, что она едва вслух не окликнула его.

Едва не окликнула тёплую темноту.

Вытерла слёзы и передумала идти на Сан-Мишель за травой. Какие-то древние тринидадские язычницы и неприкасаемые Варанаси вторые сутки захватывали её изнутри. Поеду домой и лягу спать: он скорее придёт ко мне, как вчера, во сне.

В кармане брюк беззвучно завибрировал телефон. Странно, что он не сел, она не ставила его на подзарядку. Не сбавляя шага – не собиралась никому отвечать, – Беке посмотрела на экран: в мессенджере было сообщение от Виски.

Она упёрлась краями ягодиц в каменный выступ ограды и с остановившимся дыханием не сразу попала кончиком пальца по его имени.

> Напишите ваш номер телефона, это Оззо и Зитц.

Её лицо на фоне чёрного сада за спиной было высвечено слабым светом от экрана: с красным носом, заплаканными глазами, с минуту оно горестно светилось в темноте словно бы само по себе, висело в воздухе, от всего отдельное.

Прежде, чем ответить, она привалилась спиной к прутьям и глубоко подышала. В доме напротив горели трёхстворчатые окна, глубокие и яркие, как сцена в оперном театре, и так же с боков и сверху украшенные бордовым бархатом с золотом. Ну а какими ещё могут быть окна, круглосуточно смотрящие на Люксембургский сад? Там, надо полагать, даже не умирает никто никогда: женщины не стареют, мужчины не опускаются, дети – ангелы. Не знают ни горя, ни слёз. Не замечают, как меняется, как уже непоправимо ебанулся мир вне их кулис. Подают обеды на вышитые скатерти среди пальм в кадках. Мастерски исполняют каждый свою арию… На длинные выходные ездят в свои летние дома в Довиль. Что за бред лезет мне в голову. Она нажала на значок мессенджера, с вновь остановившимся в горле комом прочла: «Виски сейчас в сети».

И забила свой номер телефона.

Беке приехала на Сен-Жорж и постояла перед низенькими воротами в его двор. Больше всего хотелось развернуться и припустить отсюда бегом. Вчера они покинули этот дом вместе, Виски не застилал постель: всё равно вернёмся. В холодильнике лежала бутылка белого вина, которую она принесла. Если дом – живое существо, тогда душа его – хозяин. И значит, сейчас надо войти в мёртвый дом, который душа покинула.

Почти во всех окнах горел свет. По их прямоугольным отсветам на мелких камешках посыпки двора проходили контрастные тени. Там кого-то ждут. Меня.

На железном садовом столе перед проёмом-входом со двора в кухню стоял её вчерашний бокал…

– Пошли!

– Ты одеться не хочешь?

– Ой, ну что ты такая занудная, милая моя?!

Снова к слезам корчилось лицо, Беке взглянула на чёрную ветку старой акации, что перепрыгивала к нему через стену от соседнего дома. И внезапно что-то древнее в ней строго сказало: «До своих лет дожила, никого не хоронила: думала, так оно и будет? Так не бывает. Входи уже и будь полезна его детям».

Беке стала трезвонить в звонок и ждать: домофон же он так и не починил.

И Зитц, и Оззо знали, где отец оставляет ключи от дома: в неизменном годами местечке снаружи, в консервной банке, под плотно заткнутой сумкой для вина из мешковины.

Они вошли, и Оззо сразу полез в холодильник, где было полно не требующей приготовления еды. Открыли ледяное вино. Зитц с грохотом засовывала руку в почти пустую коробку с кукурузными хлопьями и запихивала в рот полные горсти. Жюль закурил, бросив синюю пачкуна длинный стол, за которым множество раз сиживал и наедине с хозяином, и в компании других гостей. А как они однажды готовили дичь…

Каждый справлялся с тишиной в доме как мог – гремел, жевал, курил; выпили вместе.

– Комп включён.

– Посмотри, страница ФБ открыта? Если да, она там в переписке будет.

– Только не читать!

– Да ясно всё, чего так орать. Вот она.

Оззо, отпихнув руку сестры, быстро напечатал:

– Напишите ваш телефон, это Оззо и Зитц.

Сообщение прочли сразу. Номер появился через несколько минут.

Жюль поднялся в мастерскую: порядок, как в операционной. Так оно и было, когда Виски на огромных листах сосредоточенной, не ошибающейся рукой вёл тушью слитный абрис города.

Яркий свет ламп выбелил студию и сгустил темноту за окнами. Чёрная одежда Жюля тоже просто пульсировала своим густым цветом под этим освещением. Он расстегнул пуговицу пиджака и уселся в единственное здесь рабочее кресло на колесиках, жёсткое деревянное сиденье не давало развалиться, задавая позу всему корпусу, и сразу его взгляд оказался на уровне широкой доски враспор, от стены до стены, смонтированной вдоль линии двух больших окон в частых переплетах. В правом углу стояли разнообразные контейнеры с кистями, маркерами, перьями и карандашами, а в центре лежала небольшая толстая книга. Хорошо знакомой ему рукой на белой обложке было написано: «Книга Беке».

Он подъехал на кресле и осторожно приподнял верхнюю дощечку переплёта с названием.

Виски исполнил свой Париж эротикой, заселив его Беке: золотошеей, золототелой, золотоликой. Это были обычные, мастерские графические рисунки Бернара Висковски, но в большем приближении, будто он спустился с высоты и сам теперь оказался на улицах города, где рядом с золотой Беке угадывались силуэты других женщин, прекрасных, растворяющихся в воздухе, как все те женщины, в которых кто-то влюблён и которые влюблены сами, и что всегда лишь частично присутствуют где-то вне своей пары.

На этих рисунках она грациозно опиралась на балюстрады, задумчиво шла по дорожкам бульваров, покупала пирожное в буланжери или вино в винной лавке, сидела, прислонившись спиной к толстому дереву в старинной аллее, наклонялась, чтобы посмотреть в подзорную трубу (и подразнить художника).

Несколько листов были объединены зимой: белый Париж в снегу словно бы покрывался лёгкой, как загар, позолотой от того, что в нём была Беке, выразить это графически и живописно было легко – L'encre de Chine chinoise «L'or du passe».

Вообще, лёгкость этих рисунков составляла отдельную ценность каждого изображения: идеи идеями, метафоры метафорами, а всё же приятно видеть, что художник умеет рисовать, – с удовольствием отметил Жюль.

Почти на каждой картинке незримо присутствовал спутник: второй бокал с вином на её столике, очки в прямоугольной оправе, сигара; рука с манжетой из-под края рукава – но которая могла принадлежать и официанту, нос мужского ботинка – но который мог быть и прохожего…

И аксиоматическая данность «Париж – город влюблённых» здесь недвусмысленно уточнялась: а все остальные в нём, извините-подвиньтесь, постольку-поскольку. Если настоящие хозяева позволят.

Мимо каруселей, вверх и вниз по лестницам, в зале театра, в мерцании кинозала, цветными рядами субботнего рынка, пустым ночным метро, промельком в окне автобуса – влюблённая и возлюбленная женщина светилась в Париже, как его душа, перемещаясь по городу, освещая и согревая его и придавая совсем иной смысл и подтекст всем прочим сияющим в нём огням.

От множества же множеств (прекрасных или никуда не годных) изображений Парижа и бесчисленных (бездарных или желанных) красавиц в нём, рисунки Бернара Висковски, кроме его знаменитого стиля, отличало только одно: его героиня была воплощена в гротескном облике странной женщины, с непропорционально длинной шеей чуть больше её собственного роста, увенчанной головой с чёрными, собранными сзади волосами, и с вполне узнаваемым прелестным уклончивым лицом Беке. И разгуливала она по его Парижу, похожая на мини-жирафу Карла X и на Эйфелеву башню (вздумай та погулять) одновременно.

Поэтому, когда Беке наконец пришла, первое, что сделал Вит Жюль, дважды целуя прохладные щёки, – протянул ей блокнот рисунков:

– Похоже, это ваше.

Она взяла книгу и по тому, как не подняла на него глаз, Жюль понял, что Беке не знала о её существовании.

– Да, это моё.

И только когда их стало четверо, как ножек у длинного стола, за которым они сидели, Виски, словно столешница из старого тёмного дерева, всей тяжестью лежащая на них, объединил их во что-то осмысленное: в этот поминальный стол.

Беке знала, где лежит свежий хлеб, подала сыр, и оливки, и виноград, спросила, нужно ли молоко для хлопьев, но Зитц, громко рыгнув, уже перешла на ветчину. Появилось красное вино из запасов хозяина дома, о котором знал Жюль, и они выпили его.

Идиллия отражалась в стеклянном проёме из кухни в ночной дворик: низкая лампа над гостеприимным столом, чернокожий не без шика мужчина и неулыбчивая высокая женщина, забавная зеленоволосая девушка и круглолицый парнишка в фуфайке с большой надписью на спине «NOT GOOD ENOUGH», – сидели и изображали, что не ранены.

Одна четверть компании изображала, что всё нормально, включая то, что по её наводке убили её собственного отца. Вторая – что всё нормально, включая то, что она ровным счётом ничего не чувствует. Третья улыбчиво транслировала в мир, что это ведь на каждом шагу случается: что ты вообще не знаешь своего ближайшего друга, как и с кем он жил и за что он умер.

Ну а четвёртая четвертинка, которая, возможно, и повыла бы с радостью, философски молчала о том, что ведь каждый день такое где-то происходит: проснулись люди в одной постели, договорились вечером повторить, но один не возвращается, и не на измене, а по самой уважительной причине – просто не может больше вернуться.

Глава 64

Двое суток до грядущего в понедельник допроса Рошель провела в их с Фло комнате, минимизировав её до размеров своей односпальной кровати.

Через стенку эти же дни надолго закрывалась в ванной Уна. Всегда, когда ей было нужно сосредоточиться, она применяла этот метод: пустить в ванну воды погорячее, не пожалеть пены, забраться практически в кипяток, в нём закипают и начинают лучше работать мозги, сохранять руки сухими.

Закурить.

Всем телом медленно погрузиться под воду, оставив снаружи только сигарету в зубах и кончик носа.

Курить без рук, чувствовать щеками и веками пузырьки пены. Не слышать ни звука извне, только как льётся из крана вода.

Всей душой презирая и нищету, и богатство, она всегда мечтала найти соратниц для общего дела – отжима лишнего у тупых самовлюблённых и на самом деле страшно мелочных богатеев бескровным, по возможности иронично-издевательским способом. Любительница комиксов и игр, Уна внутри себя оперировала вполне сказочными понятиями и вслух их никогда не произносила.

Но в её представлении всё это было в ней, в них. В четвёрке.

Мистические и погодные полномочия!

Стойкость к телепатии!

Интеллектуальный рентген манипуляций!

Как на их визитке: «Хотите что-то специальное на вашей вечеринке? Свяжитесь в нами!»

Они сами были специальными, необычными. Про них в голове Уны были собственные комикс и игра.

И теперь, после происшествия в парке, она старалась раскрутить сюжет в обратную сторону, чтобы понять, каким образом она вообще могла встрять в историю с убийством.

Она хотела быть валькирией справедливости.

Но что на выходе?.. Game over, thank you for participating.

Вместе с дымящейся сигаретой кончик носа ушёл под воду.

Вот дерьмо.

За эти в отблесках огня часы глубокого погружения в их общее с Флоранс прошлое Рошель, как в обрывочном гипнозе, увидела почти всё их детство в старинной деревушке в Лорейне, украшенное верной дружбой. Картины движущимися фотографиями или короткими роликами в ленте текущего воспоминания возникали у неё перед глазами, уставившимися в стену, затем их смывало слезами, и они снова наплывали одна на другую, то в яви, то во сне.

Девочки были обречены на дружбу, почти одновременно родившись на одной улице, оказавшись в одном классе и посещая одну церковь. Приподнятые к вискам глаза Флоранс с младенчества были похожи на глаза индийского божества, будто ярко обведённые сверху и снизу густыми чёрными ресницами, что сбивало с толку незнакомцев. Например, их первую учительницу: после показательного оттирания краски с водой и мылом над умывальником в классе всё те же смышлёные глазки, только в мокрых колких ресницах и яркой природной обводке поглядывали на обескураженную мадам Люмпен.

Сколько с четырёхлетнего возраста Рошель помнила подружку, Флоранс всегда была окружена увечными животными, которых страстно лечила, поила, кормила или оплакивала. Её жалость к старым выброшенным куклам, оброненному засыхающему цветку, корявой некрасивой ягоде с подбитым бочком, оставшейся на тарелке, была доктринальной: таковую куклу следует удочерить, таковой цветок сунуть под кран с водой, такую всеми отвергнутую клубничину съесть! Ну как же: росла-росла, и что – никому не нужна?

В шесть лет они ушли из дома, томимые сказкой большего мира, и так уже слишком давно ждущего их сразу за полем до горизонта и субботней ярмаркой в городке по соседству. И только бесследная кража жирной грязью резинового сапожка вместе с носком с ноги раззявы-Po остановила их дальнейшее продвижение. Она и сейчас видела то поле в душистых сумерках, стога в садящемся тумане, как пышные крестьянки, разбрелись по обе стороны дороги и зачем-то мокнут под открытым струящимся небом, под заходящим в ночь дождём. Беглянки деловито съели пакетик мармеладных мишек и похромали обратно.

Однажды Рошель, выходя из церкви, не обнаружила рядом Фло и оглянулась, ища её глазами, просачиваясь обратно под руками выходящих на улицу взрослых. В пустом храме, полном запахов и дымов только что закончившейся мессы, она увидела в одиночестве сидящую на деревянной скамейке Флоранс. В светлом, специальном для походов в церковь нарядном платье, с расчёсанными на прямой пробор и убранными за уши чёрными волосами, она была от макушки до коленок в разноцветных ромбах из-за потока солнечных лучей, падающих точно на неё через витражи старинной розы. Всегда подвижное лицо подружки стало таким непривычно неприступным, что Рошель решила подождать её во дворе: залезла на яблоню.

Через несколько минут Фло выскочила на каменное крыльцо вместе с отцом Огюстеном, уже, как всегда, вся в нетерпении ждущего их впереди вместительного воскресного дня, свободного до обеда в восемь.

И ведь за прошедшие после той цветной скамейки годы ничего не изменилось, только девочки быстро выросли, а отец Огюстен стал совсем стареньким и крючковато выгнутым влево из-за какой-то страшной болезни костей.

– Ты молишься?

– Когда, где, о чём ты?

– Когда после службы возвращаешься на свою скамейку и сидишь там, как изваяние.

– А, да? Как изваяние? Ха-ха! Не придумывай.

И только когда Фло сильно переболела, и отец Огюстен призвал всю общину молиться о ней, и никто не знал, выживет ли она, Рошель услышала о своей подруге, что та очень «одарена мистически».

– Ещё совсем маленькой девочкой Флоранс стала оставаться на несколько минут после мессы, садясь всегда вот тут, на одном и том же месте. Однажды я не справился со своим любопытством и спросил дитя, что она делает? И знаете, что она мне ответила?

Согбенный старый священник исподлобья обвёл взглядом лица людей, которых так хорошо знал: конечно, никому не было очень уж интересно, почему чужая девочка сидит пять минут после службы в пустой церкви, когда свои уже морскими звёздами возлежат на каменных плитах пола и с укоризной ждут конца его речей. Но он продолжил:

– Она сказала: я сажусь на эту лавочку и думаю о людях, которые сидели на этом месте до меня с того дня, когда нашу церковь построили. Я сказал: «С четырнадцатого века, – и спросил, – и что же ты думаешь о них?» Она мне ответила: ничего особенного, только то, что у нас с ними есть эта связь. Я спросил: «Какая же связь?» И она мне ответила: «Через эти стёкла именно в это время, когда заканчивается месса, именно в это место попадает луч одного и того же Солнца, неизменного, как Бог. Греет точно так же, как грело вечно всегда. Мою щёку и руку, как щёку и руку девочки в четырнадцатом веке. Понимаете?»

Было непонятно, это Флоранс тогда спросила отца Огюстена, или это отец Огюстен сейчас спросил свою паству и снова через силу обвёл взглядом знакомые лица. И отпустил людей по домам.

Рошель тогда просто взбесилась: изумление и неловкость, как будто старик выдал чужую неприкосновенную тайну равнодушным людям, просто так, без нужды. Она кипела от ярости, но, проходя мимо скамейки Фло, на секунду задержала руку под лучом падающего туда света: красный, синий и травяной ромбы послушно легли на рукав…

И сейчас, когда перед ней появлялись и растворялись в слезах или сне видения их очень близких общих лет, она совершенно не могла найти места в этой череде сухих зевов осиротевших котят, вермишелин глистов из толстых щенков после отвара от тварей, среди клювов каких-то слётков, ворон с перебитыми крыльями, среди их всегдашнего обмена платьями и мечтами, вообще, роясь, утопая во всём этом, найти среди множества всевозможного воспоминальческого хлама – приключений, поездок, хитроумных планов, влюблённостей, съёмных квартир, гриппозных ночей, поисков и мест работы, походов в клубы, дней рождения, дней обычных дней, – Рошель не могла найти места для «NO», а значит, не могла даже представить себе, как, где и когда произошло то, что произошло с Флоранс.

«Моя дорогая Ро, мой друг, моя сестра!

Прости, что держала тебя в неведении, но сейчас, как я и хотела, это полное неведение будет твоей лучшей защитой.

Мой план почти удался: да, не получилось улететь, но и моё пребывание в тюрьме не будет бесполезным.

Просьба: не верь упрощениям меня. Как тебе хорошо известно, я совсем не романтическая малолетка из тех, что влюбляются по скайпу в бородатых незнакомцев с автоматами и тайно убегают к ним от родителей.

Ты знаешь меня всю жизнь. Вот что я поняла за неё из того, чего ты не знаешь: более всех ненавистен нормальному человеку Бог.

Смотри.

К чему стремится с самого рождения нормальный человек? Правильно: к свободе и счастью.

А что такое свобода? Свобода – это ведь возможность поступать согласно со своим разумом и совестью, верно? То есть тебе самому в конечном итоге определять, что добро, а что зло.

Но, конечно, так, чтобы это не мешало врождённому стремлению к счастью.

Дело всё в том, что эти самые свобода и счастье никак, совершенно никак не совместимы с самыми даже микроскопическими попытками хоть в чём-то исполнить заповеди Христа.

Людям хочется домашнего и семейного уюта, а Он повелевает раздать имение. Мы хотим свободы и достоинства, а Он повелевает подставить другую щёку. Мы читаем умную книжку вечером дома, а у подъезда мёрзнет бездомный. Конечно, он сам виноват, что стал бездомным, но от вшей и глистов страдает именно он, а не мы, не я.

Так вот, Христос повелевает немедленно, под угрозой попадания в вечный ад, бросить умную книжку на самом интересном месте и бежать к клошару, вести его к себе в дом, чтобы он поделился с вами своими вшами, и лишаями, и туберкулезом, а потом, вполне возможно, ограбил бы вас и зарезал. Конечно, не хочется, чтобы зарезали. А почему? Да потому что в загробную жизнь и царствие небесное мы не верим! И в ад мы тоже не верим.

Но куда девать Христа? Он маячит перед нами, даже если мы ни в какую загробную участь не верим и желаем свободу и счастье сейчас, здесь, на земле.

Просто: Он разрушает все наши надежды Своими жестокими и неисполнимыми заповедями.

Так что сама видишь: не любовь, а ненависть к Нему естественны для естественного человека.

Вот поэтому мир всегда стремился, стремится и будет стремиться устроиться без Бога. В прежние времена это было не так заметно, потому что поверхностное, обрядовое христианство поддерживалось насилием светских и церковных властей. На словах каждый был обязан согласиться с тем, что Евангелие – истина, а заповеди святы. Но вот просвещение и общее смягчение нравов привели к тому, что принуждение отпало, и вчерашний христианин получил возможность избрать Христа свободно, по велению своего благородного и возвышенно-прекрасного сердца.

И что же мы видим?

А видим мы окончательное и бесповоротное изгнание Его отовсюду, и не потому Он должен отойти от нас, что мы «люди грешные», а именно потому, что видим мы себя добрыми и заслуживающими счастья.

А Он нам мешает.

Есть два верных способа изгнать Его из нашей жизни. Первый – самый простой и очевидный: отрицать Его. Наука же доказала, что никакого Бога нет. Есть просто законы природы, которые прекрасный, устремлённый в будущее человек открывает один за другим, и область непознанного перестаёт пугать мрачной тайной, которой боялись наши бедные предки до научно-технической революции. Нет ни ангелов, ни демонов, а есть только удивительная психика человека и есть психологи-гуманисты, готовые научить каждого жить в гармонии с собой и совершенствоваться до самой смерти. А придёт смерть, распадутся нейронные связи в мозгу, а потом и сами нейроны сгниют, тогда и психике нашей придёт конец – ни ада, ни рая и никакой ответственности. Ну разве это не прекрасно?

И разве осознание и принятие нашей полной смертности не есть необходимейшее условие нашего земного счастья?

Но этот путь – для многих.

Есть путь куда более захватывающий: приручить Бога!

Ручной Бог нас не обидит, Он же на нас никогда не прогневается. Можно приручать Бога коллективно: мы же такие правильные, самые благочестивые и верные, не то что эти…

Но опять-таки, коллективный способ приручить Бога – не самый сладкий.

Для избранных детей дьявола есть наисовершеннейший путь противления Богу: создать себе Бога по своему образу и подобию. О, как это сладко: взять себя, свои разум и совесть, взять всё, что мне дорого, и объявить, что всё это не от меня, а от Бога. О, такого Бога можно, и нужно, и нетрудно любить! И эта любовь уж точно взаимна!

Ведь вы любите в этом божестве – себя.

Поздно: бросьте поэтому все сказки про возможность любить Бога и не заплатить за это отречением ото всего, что вам так дорого. Но если на отречение сил нет, тогда вы лишитесь всего уже не по своей воле.

Я нашла тех, для кого Бог реален. Пусть Христос почитается здесь за пророка. Эти заблуждения однажды тоже развеются. При просвещённом правителе может быть необходим жестокий полководец.

Сейчас главное: мир с Богом или без Него.

Для этого верующие всех религий могут временно объединиться, и меня это устраивает.

Поэтому то, что вы не любите и оскорбляете нашего Бога, не удивительно: ведь вы не любите и оскорбляете и своего. Но ни одно преступление против нашего Бога не останется ненаказанным: уже здесь, на земле.

Мы так хотим умереть, как вы – жить.

Прости, что тебе пришлось стать свидетелем пламени воздаяния. Я не убивала человека – я спасала от зла тех малых, кого он и ему подобные ещё бы развратили: горе тому, через кого приходит соблазн, ни в одной вере не благословляется то, что они глумливо прославляют.

Все ложные идеи должны быть уничтожены.

Надеюсь, теперь ты стала хоть немного лучше понимать меня.

Люблю тебя, да хранит тебя Бог».

Глава 65

В воскресенье спецвыпуск бесплатного городского еженедельника «Портфенетр», который появился в Париже этой зимой и в котором все статьи подписывались АА (анонимные аналитики), а девиз гласил «Птичка на хвостике принесла и сквознячком надуло: свои источники не раскрываем, всех и всё своими именами называем!», вышел с не очень подробной, но достаточной для привлечения внимания раскадровкой анимационного ролика танцующей у Башни стриптизёрши и крупно напечатанной на каждой полосе ссылкой на свой сайт в интернете, где можно посмотреть мульфильм.

Последняя обложка была свёрстана так, чтобы любой мог отодрать её и приклеить на стенку изображение парочки: дружески опершихся друг на друга светящихся в темноте Железную Даму и обнажённого юношу, голова к голове любующихся ночным небом с надписью из фейерверков над бесконечным городским пазлом из поблёскивающих крыш «ПАРИЖ: УМИРАТЬ ТОЛЬКО ОТ ЛЮБВИ» с подписью Бернара Висковски.

Первая обложка гласила: «КРАСОТКА И АКТ ТЕРРОРИЗМА! СМЕРТЬ ЗА МУЛЬТИК! ХУДОЖНИК УБИТ АДСКИМ ПЛАМЕНЕМ!», «ЗА ЧТО МСТИТ ОДИНОКАЯ ВОЛЧИЦА?» и «Любимец супермоделей в отставке и производителей салфеток Бернар ВИСКИ Висковски смертельно вляпался в политику!». Шрифты были напечатаны поверх чёрно-белых портретов убийцы и жертвы, в свободной от надписей части разместился стоп-кадр из залитой в интернет съёмки на мобильник полыхающего в темноте человека.

Когда Дада, паркуя арендованный велосипед, обратил внимание на мгновенно исчезающие стопки «Портфенетра», которые разносчики не выносили, а выбрасывали из окошка легковых машин и сразу улетучивались – похоже, секретная компания скрывающихся авторов и правда не желала быть обнаруженной, – он встал в недлинную очередь за быстро тающими выпусками и взял два, себе и Марин.

Дада расправил слегка помятый у него за пазухой куртки букет кирпично-оранжевых мелких хризантемок, которым предусмотрительно запасся накануне, и, поглядывая на витрины, оранжевые из-за тыкв, ожидающих Дня всех святых, пропустил костюмированного господина преклонных лет на историческом велосипеде – участника проходящего в городе велофестиваля – и перешёл улицу.

– Господи! Да это же тогда всё меняет! – взревела Марин, судорожно заглядывая внутрь больших неудобных разворотов еженедельника и одновременно пытаясь тут же искать сайт «Портфенетра». Но Сеть уже была полна и ролика, и новостных выпусков, и первых «экспертов», пытавшихся обсуждать версии, что могло вынудить коммерчески успешного, процветавшего, верного красивой, а не политической жизни, гетеросексуального графика внезапно принять самое живейшее, пардон за неудачное определение, участие в напряженном обсуждении случившейся в Париже истории с казнью гея и в итоге поплатиться за это собственной жизнью?

Может ли быть такое, что сам бонвиван и донжуан на самом деле был геем? Или, хе-хе, стал им?

Сцены из мультфильма со зловещей стриптизершей сменялись отчаянным лицом прекрасной убийцы с распущенными волосами, похожим на гневное лицо Медузы горгоны, затем появлялись какие-то невразумительные дамы, которым было нечего сказать, но ведущие шоу обвивались вокруг них, как змеи, и выжимали и бе, и мэ, и вроде бы каждая из приглашённых, с которой когда-то переспал не страдавший сексуальным снобизмом «наш герой», как его именовали телепошляки, под этим давлением если не подтверждали, то и не опровергали любые версии и толкования, как вообще Бернар Висковски мог спуститься с высокого уровня и качества жизни на криминальное дно гейских разборок.

– Мы пытаемся связаться с двумя бывшими жёнами погибшего, с каждой из которых у Бернара Висковски осталось по двое детей, но пока ни одна, ни вторая не отвечают. Оставайтесь с нами, – интимно призвал холёный ведущий в розовом галстуке.

– Так, ну вот он. – Дада кликнул по значку расширения картинки, и изображение небрежно, одним точным движением нарисованной Эйфелевой башни заняло враспор весь экран монитора. Из-за правого края ступила на секунду выглянувшая из-под широкой полы нога в платформах go-go. Зазвучала смутно знакомая музыка, и огромная, с башню ростом танцовщица, со сверкающими глазами в прорези сплошных чёрных полотнищ, полностью скрывающих её, начала медленно танцевать свой волнующий танец.

Дада заржал.

– Что? – нервно спросила Марин, не отрывая глаз от экрана. – Ничего смешного не вижу!

– Ну просто каждый француз сразу поймёт, что автор очень любил танец ББ в «И Бог создал женщину»: и музычка, и движения!

– Да? – озадаченно взглянула на него Марин.

К моменту, когда танцовщица начала завлекательно снимать с себя одеяния, к ним присоединилась мадам Виго.

– Это что вы смотрите?

– Это причина, почему убили того человека, в парке позавчера…

– Вот как?

После ужасных событий пятницы они, как выразилась Марин, прощаясь с Дада и отправляя его восвояси, «взяли субботу на слёзы», а в воскресенье пригласили на ужин, но в чайное время: не поздно.

Тётя Аня – для Даниэля по-прежнему мадам Виго – без дамских ухищрений для «выхода на люди» оказалась настоящей старушкой. Он был просто поражён, насколько дама с жемчужной высокой укладкой и в летнем светлом плаще в парке отличалась от полупрозрачной, согбенной женщины в домашнем платье: невероятно!

Когда он поделился своими наблюдениями с Марин, та едва не заплакала:

– Да… Да! Её совершенно подкосила история с Каруселью и Маню…

– С какой каруселью? Не знаю никакого Маню…

– Это чужой секрет, поэтому я тебе не рассказывала. Теперь всё потом!

Сама же Марин со сжимавшимся от жалости сердцем наблюдала за стремительным скорбным преображением тёти.

Когда после всех событий того страшного вечера и заключительного события – встречи с Аньес, – они вернулись домой, первое, что сделала тётя Аня, войдя в свою квартирку: прошла в узкую, как платяной шкаф, гардеробную при спальне, и, шурша и грохоча, уронив что-то, вышла с находкой – тонкой чёрной тростью.

– Господи, сколько лиц у любви. – Опираясь на неё ладонью и локтем, она прошла к своей кровати. – Прилягу, сил никаких.

– Конечно! Давайте помогу!

Мадам Виго остановила её:

– Погоди, не суетись. Поможешь, я скажу, что надо сделать.

Она опустилась на край кровати, зажгла светильник в изголовье.

– Знаешь, что это такое?

– Костыль?

– Сама ты «костыль». Это – волшебная палочка Антуана. Да. Магическая. Когда он сообразил, что дела у нас всё хуже и хуже и лучше уже не будут, он нашел её. Помогли деловые связи на площадке для игры в петанк, понимаешь ли. Тростниковая, лёгонькая, с невидимым алюминием. С колесиками на конце! И вот, посмотри, тут есть лампочка в рукоятке…

Она несколько раз включила и выключила подсветку.

– Ух ты! – неподдельно восхитилась Марин. – А она зачем?

– О, ты не понимаешь. Лампочка же самая главная деталь. Хотя самая полезная вот – редко бывает у таких тростей: локтевая поддержка.

Ах ты мой милый…

Никогда не знаешь, куда девать глаза, когда видишь не свою тоску.

– Лампочка – чтобы не будить меня. Я же говорю: магическая. По мановению этой палочки я притворялась, что сплю. А он притворялся, что не нуждается в моей помощи…

Марин присела рядом с тётей и обняла худенькие плечи, хрупкие, как косточки Лью.

– Хочешь зажечь?

– Конечно.

Тётя Аня передала Марин трость, и слабый, рассеянный луч светодиода ласково моргнул им.

– Сходи, пожалуйста, на кухню и включи газ.

Мадам Виго подняла взгляд на вскочившую Марин и, с силой положив ладони на набалдашник с лампочкой, медленно произнесла, качая головой:

– Ты вообще понимаешь? Я поверила в Карусель!

Марин озадаченно смотрела на неё.

– Уходя на встречу с Эммануэлем в парке, я отключила газ! Я уезжала на Карусели – навсегда! И не надо мне теперь делать вид, что я-де кокетничала и поддакивала. Нет, я сама была полностью внутри этой веры… Боже мой…

Этот неожиданный выплеск отчаянного понимания своего уязвимого и странного положения, очевидного, как предъявленный документ, напугал в первую очередь её саму, как мог бы напугать простой вексель человека, никогда не берущего в долг и не играющего в азартные игры. Но факт налицо: собираясь в поездку на Карусели, она выключила газ, взяла клетку с попугаем и все свои лекарства.

Да, это было непоследовательно: она намеревалась вернуться в юность, где её старческие таблетки не могли ей понадобиться. Ну что же… А вдруг в пути случилась бы какая-то досада?

Я рассуждаю, как старуха.

Глупая причём.

Корма для Лью Третьего я для досадных случаев в пути не приберегла.

О чём, о, о чём я только думала?!

Марин благоразумно убралась на кухню, включила газ и поставила чайник. Останусь сегодня ночевать здесь, мало ли что. И не хочу, чтобы снился тот человек…

Как всё это страшно, и как всё это вдруг…

Простые движения: заварить чай, порывшись в шкафчике, найти среди бакалейных пакетиков пачку печенья и сладкие орешки, поставить на поднос чашки с блюдцами, – всегда оказывали на неё терапевтическое действие. Недаром когда-то, ещё в детстве, она влюбилась в маленькую птичку, высиживавшую своих птенцов в узком пространстве между скалой и самым большим в мире отвесным водопадом: просто высиживай своих птенцов, малиновка, не надо каждую секунду думать о мироздании. Простые вещи уж лучше, чем бежать за тонной шоколада в открытый ночью магазин. Полы, может, вымыть? Например, у меня наверху! В кои-то веки… Но как-то вовсе не шутилось.

И внезапно её озарило: да ведь Дада наверху!

И Лью!

Она достала телефон, быстро написала ему и, обведя глазами кухоньку, добавила на поднос третью чашку с третьим блюдцем.

Как она могла о них забыть?

Но тогда мадам Виго оставила их чаёвничать вдвоём, без себя.

А вот сегодня присоединилась к ним. Дада подскочил из кресла, и мадам осторожно уселась на своё место. Марин, облокотившись о стол и слишком уж, по мнению Дада, отставив отвлекающий зад, склонилась рядом с тётей по одну сторону, он сидел на корточках по другую, улегшись подбородком на раскинутые по краю круглого стола согнутые в локтях руки.

Втроём они сдвинули головы вокруг экрана монитора, и Марин поставила ролик на начало.

В этой старомодной гостиной с двумя светлыми окнами со старинным зеркалом между ними, повреждённая амальгама уже столетие назад творила собственное таинственное искусство, распространяя чёрные пятна, и крапинки, и брызги, и волны, и штрихи и создавая ими поля и леса, дожди и озёра, фигурки животных и птиц, женские и мужские профили и силуэты. По мере смены жильцов в этом доме конца XIX века она частично впускала в себя и отражения живых существ – и сколько их здесь уже было! Последние несколько десятилетий чаще всего наличествовал померанцевый попугай в серебряной клетке и цветы в зелёной вазе на столе. Из людей же она отражала преимущественно стареющий портрет дамы, которую почти забранное чернотой зеркало помнило влюблённой в мужа юной женщиной, чья нагота светилась по ночам, касаясь зеркальной глади.

– Это как-то непоследовательно, – с сомнением сказала мадам Виго.

– Непоследовательно что?

– Зачем понадобилось рисовать стриптизёршу именно в парандже?

– Ой, я забыла сказать! Этот ролик был сделан специально, когда в Париже казнили гомосексуалиста.

– В Париже казнили гомосексуалиста? – Лицо мадам Виго вытянулось.

– Да… Сирийского парня.

– Господи помилуй, – сказала тётя Аня.

– Ну да, – добавил Дада, – вот чтобы на митинг против таких делишек пришло побольше народу, он ролик и замутил, так надо понимать.

На экране уже почти обнажённая красотка осталась только в мешке на голове и оружейных лентах, заменяющих трусики и лиф.

– Смотри: как ку-клукс-клановский колпак здесь, только чёрный, – заметил Дада.

– Кстати, страшно, – жалобно сказала Марин.

Дада, привстав с корточек, за поднятой крышкой компьютера дотянулся до её пальцев, которые тут же схватились за его руку.

Барабанная дробь, как ей и положено в кульминационный момент, взмыла до максимальной скорости, громкости и зловещести, и вот, сорвав с головы никаб, сдёрнув пояс с бёдер и ленту с груди, полностью обнаженная танцовщица, отворачиваясь ловким, преображающим её движением, превращается в очаровательного лукавого юношу, кротко улыбающегося целующим взглядом прямо в глаза зрителю. Он доверчиво полуложится на правый бок Башни, прежде чем грациозно отвернуться любоваться фейерверком.

– Словно совсем другой художник. – Мадам Виго наклонилась к самому экрану.

– Да, последняя часть – фирменный сладкий Висковский, – озадаченно подтвердила Марин.

– Всегда меня вот, знаете, что поражает? – Дада вскочил с затёкших коленей.

– Что?

– Как всё меняется, когда узнаёшь, что человек умер, вот что. Нет?

– Да! Да! Сколько раз я видела этот ролик, когда всё это случилось и он появился в интернете! Он же был как вирусная реклама – после того как модели его сразу расшарили.

– О, точно, да! Там только у одной подписчиков тридцать миллионов! И все пошли смотреть этот ролик.

– Ну да. И на митинг тот пошли.

– Ну да. И селебрити подхватили… А теперь, когда знаешь, что человека за это убили, совершенно по-другому смотрится.

Мадам Виго, без нужды держась за ручку трости, отстранённо слушала их диалог.

– Странное место мы вам оставляем. Давайте хотя бы будем ужинать.

– Да! – жарко поддержал её Дада. – В любых непонятных обстоятельствах – поешь!

– А ты рассказывала Даниэлю о Карусели?

– Нет.

– Сказала, что это не её секрет, – пояснил Дада.

– Спасибо, милая. Да. Так вот, это история про то, как два старика решили искать вчерашний день. – Мадам Виго изобразила лицом недоумение, будто не могла ни понять, ни поверить, как могло такое произойти. – И они решили отправиться туда, в их прошлое, преодолеть божественную разлуку и устроить всё на свой собственный лад.

– Ну… – неуверенно завёл Дада, не зная, что сказать внутри большой паузы. – Соблазнительная, конечно, мысль.

– Ещё бы не соблазнительная. При всей моей настороженности к фантазиям я весьма даже поверила в убедительную веру друга, которого очень любила… и люблю.

Словно бы из-за чёрного гипюра амальгамы ей моргнули благодарные слоновьи глазки Маню, и сердце мадам Виго сжалось. Как-то он там? Оправится ли он? Как ему жить теперь, когда оказалось, что нет ни Карусели, ни семьи… О, горе, горе.

– С кем не бывает, – галантно ответствовал Дада, – с той лишь разницей, что обычно люди верят в приятные фантазии о совместном будущем.

Саркастичность была настолько не свойственна ему, что Марин едва не выронила из рук салатные вилку и ложку и уставилась на Дада.

Паста со свежими белыми грибами была прекрасна, скромное красное вино, которое они обнаружили в соседнем супермаркете и попивали последнее время, тоже не подвело. Ломтик пармезана с малюсенькой тёркой на доске рядом, как лаконичный герб обедневшего, но довольного жизнью дворянина, венчал застолье.

В гостиной был кокон уюта, тепла и сытости, создававший иллюзию покоя и самодостаточности, словно за окнами, куда в полглаза поглядывал полуослепший тихий попугай, не было растерзанного мира, где в госпитале в десяти минутах езды отсюда словно бы не лежал выброшенный на берег реальности и выпотрошенный ею старый китовый слон, и как будто там, за тонкими стёклами, сутки назад на глазах у двоих из них не сожгли вышедшего пройтись перед сном человека…

Но внутри троицы металась паника. Эта действительность требовала от них какого-то к себе отношения, но они не желали иметь к таким её проявлениям никакого касательства вовсе. Хотелось вот – ужинать в кругу приятных людей… пить вино, откинувшись на удобные спинки кресел, разговаривать о, например, искусстве, литературе или о выставках… Об истории.

Ещё Марин очень хотелось курить, но при тёте Ане было нельзя.

Дада же всё было зашибись. Единственное, он бы не отказался, чтобы Марин сидела у него на коленях…

Ну то есть хотелось простой нормы: тепла, еды и секса.

Но даже косвенная вовлечённость в события недавних дней лишала их такой возможности, и еда, и вино, и тепло, и даже дружеский круг, собственно, их самих представлялся сейчас чем-то неверным и сомнительным: как будто есть и пить за круглым столом, нюхать горькие осенние хризантемы в вазе, поглядывать друг на друга и чокаться с мадам Виго – будто неверной и сомнительной оказывалась теперь самая простая обычная жизнь, словно бы не совсем возможная, если на улицах казнят геев, сжигают людей из газовых мини-пушек и кто-то твой любимый лежит в госпитале, присоединённый трубкой к какому-то попискивающему аппарату, как космонавт, который вышел в открытый космос временного или постоянного небытия.

Марин с грустью смотрела на тётю Аню, за день преобразившуюся в полупрозрачную бесплотную стрекозу. Она где-то читала, что старые стрекозы прилетают умирать на серебряные поверхности: тёплые на солнце серые лодки и мостки, на трубы водостоков и прямоугольники листового покрытия крыш, на речную воду в медленных местах, где в ней глянцево отражается небо. Они садятся, расслабляют истрёпанные пожизненной необходимостью строгой координации асинхронных движений две пары крыльев, и так теперь и сидят, опустив плечи, пока самый тихий, несильный порыв ветерка не унесёт их невесомые тела.

Тётя Аня почти всё время держала руку на рукоятке трости Антуана, улыбаясь своей неизвестно в чём виноватой улыбкой. Без высокой укладки, с короткими кудряшками направо над высоким лбом она стала чем-то походить на андрогинного седого ребёнка, и эти горестные брови уголками вверх… Или на фотопортрет Эдгара Алана По, сделанный как будто бы в тот самый момент, когда он впервые услышал «Never More».

Мадам Виго внимательно смотрела, как над чайной чашкой поднимается душистый пар с запахом цветущего в ночном саду жасмина.

– О если бы я была проще, открытее! Увереннее. Я бы сейчас просто выла и плакала, потому что, даже не существующая, Карусель открыла во мне мои собственные бездны. Я бы выла и плакала о том, что ничего нельзя изменить. И не только в прошлом: почти ничего уже нельзя изменить в настоящем, в будущем. Начало сегодняшнего будущего закладывалось много десятилетий назад, о мы, наивные малюсенькие люди! Я бы выла и плакала о том, что ничего, ничего не проходит бесследно, и всё, всё, что случалось с человеком, остаётся с ним навсегда. Я бы не сидела тут за столом, с ножом и вилкой, и не пила бы будто бы спокойно вино, а как позавчера горевший в свой рост человек – а я видела, видела этот факел в темноте сквозь деревья, просто не знала, что это! – тоже горела бы… Такой же огонь испепеляет меня сейчас изнутри. И будь я проще и открытее, я бы как факир дышала бы клубами огня своей печали. Горя. Опаляла бы всё вокруг… Листья бы сворачивались как рукописи на деревьях… и перья птиц. О Лью. Страсть, трагедия или радость, печаль или счастье остались человеку только в поэзии или прошлом. И всё: выхолощенные люди, удивительно, что ещё у кого-то получается производить детей не в пробирке. Что бы ни случилось, главное, никого не раздражать, никому не помешать, продолжать жить свою функцию. Говорить вежливо и спокойно – и лишь то, что хотят от тебя услышать…

И она сказала вслух:

– Как бы там ни было, вы же понимаете, Даниэль, как я рада с вами познакомиться.

– Конечно, мадам Виго, и я очень, очень рад, несмотря на обстоятельства нашей встречи, – ответил Даниэль и продолжил думать то, что вслух не произносил:

– Откуда мне знать, как я буду соображать, когда буду в её возрасте, если вообще доживу. Может, и не в карусель ещё поверю. Старики – повод не только для страха, но и для удивления: как они выносят целую длинную жизнь и продолжают нести её дальше. Если бы мама дожила до её возраста, мне было бы уже почти сорок!.. А если бы я мог вернуться на карусели в любой момент своей жизни, куда бы я хотел вернуться? Теперь уже и не знаю, но, наверное, в её последние дни, чтобы быть рядом. – И он перевел взгляд с нитей вытертой скатерти на Марин.

Которая молчала вот что:

– Ничего не понимаю. Ну вот: снова простое, клиническое зло – что эти ублюдки, которые казнят людей за слова и рисунки, что те ублюдки, которые сажают людей в тюрьмы за нелестные для себя мысли. И те, и те – палачи: пожирают чужие жизни, кусками или целиком. И что же мир? А ничего. Оказался не готов. Безмятежен… ест пармезан. Почему жертвы насилия не сопротивляются, если всё равно умирать? Почему умные люди переходят на сторону зла? Разве ум дан человеку не для того, чтобы хотя бы сопротивляться злу, если невозможно его победить? Или ум дан для того, чтобы не замечать зла, а повезёт – так ещё на нём и зарабатывать? А почему зло невозможно победить? Потому что добро высокомерно и не желает опускаться до методов зла? Я сойду с ума, если не научусь не думать… А-ха-ха: это как игра в салочки! Выступил против казни гея – тебя убьют тоже. А выступил против казни художника – тебя тоже убьют? И если ты выступаешь за политзэка, тебя тоже посадят? То есть что, всё так просто, снова как в древнем примитивном обществе, главное – не выступать? Но ведь тогда скоро снова будут убивать просто так, ни за что, как уже и сажали, и расстреливали ни за что…

Вслух она сказала:

– Наливай.

Глава 66

Хоронить трудно и тяжело человека, потому что в некотором смысле трудно хоронить часть себя с ним: свои с ним разговоры, разногласия и согласия, свои утра и завтраки, свои ночи и сны. Свою с ним связь. Он уходит и уносит с собой эту часть временно остающихся, поэтому остающимся больно: сильно был связан с дорогим усопшим – больнее, вынутая часть велика; почти совсем никак не связан – его смерть «как комарик укусил».

Когда же хоронят функцию, прах номер такой-то, вес такой-то, всё вообще идёт по накатанной технической дорожке, гладкой, как рельсы в крематории, по которым гроб соскальзывает – вжик – в топку, проходит кремационные девяносто минут пламени, просыпается в сеялку-веялку раздробления крупных костных частей, и – распишитесь! – можете забирать два или три литра праха. Подставляйте урну.

Бернара Висковски кремировали на кладбище Пер-Лашез накануне, во вторник, и во второй половине дня в среду семья собиралась тихо прихоронить его в могилу матери в третьей части кладбища Монмартра. Устраивать церемонию прощания у закрытого гроба особого смысла не имело, а открыть было нельзя.

Похоронами занимался официально делегированный семьёй Вит Жюль, которому в институте судебной медицины, где раньше ему бывать не доводилось, без обиняков порекомендовали агентство ритуальных услуг, с которым сотрудничали. Далее, несколько придавленный mania granulosa смерти, он действовал по их инструкции: привезите костюм, выбранный гроб отметьте галочкой, нет, всего святого ради, без «окна»! Кремация без церемонии, к крематорию приезжайте со стольких-то до стольких-то.

Вчера они доставили сюда гроб, и Жюль помаялся рядом, в облицованном кафелем предбаннике, ожидая, когда служащие крематория увезут голый ящик на каталке, хромированные боковины которой больше всего напоминали конструкцию штопора «зигзаг».

Раскурив сигарету и стоя наполовину на улице, он боролся с желанием открыть крышку и последний раз взглянуть в лицо друга. Пока справлялся.

– В ночь, когда эта конченная сука подстрелила тебя огненным брандспойтом, у тебя дома с твоими детьми и твоей женщиной мы пили твоё вино. Удачное, кстати, в этот раз… Мы, знаешь, восстановили твои бред и шуточки, какие смогли вспомнить, о смерти и похоронах… Вот, что ты говорил:

«Нет, нет, не выношу насекомых: только кремация, могилы вообще надо запретить, если уж смерть нельзя». Это я вспомнил нашу рыбалку.

«Ну, моя идише-мама ни за что не позволила бы кремировать её, сказала бы: вы что, фашисты, что ли? Но лично я не против: поверь, всё в жизни надо попробовать». Припомнил Оззо.

«Моя бы воля, я бы развеялся там, где купается много голых женщин». Беке.

Всё ли я делаю верно, друг?

Жюль снова посмотрел на гроб, и, ткнув окурок в песок пепельницы, вошёл и решительно поднял крышку. И тут же проклял себя за это, резко вздёрнув полотно вверх, к зажмуренным глазам, как если бы хотел уткнуться в платок, а тот оказался деревянным.

– Виски, мальчик, ох ты ж бля, – сказал Жюль и заплакал, так же, согбенно, тихонько возвращая крышку на место.

Всё из-за этого сразу стало окончательно, неисправимо ужасным навсегда. И этот сиротский белёсый гроб с пеньковыми верёвками вместо ручек! Голый, без крестов-могендовидов-полумесяцев или ещё нахрен каких божков, просто дубовый чехол для сжигания… И там – он.

Жюль вытер глаза, с силой загрёб рукой лицо, рот, похрюкал туда, в ладонь, втягивая прихлынувшие сопли, оглянулся и быстро вынул из нагрудного кармана шикарный толстый маркер «Бульдог» с угловым прямоугольным наконечником 13 мм шириной. Не покрытая ни лаком, ни воском дубовая плоская крышка жадно впитывала чёрную тушь с сильным запахом ацетона: в присущей ему манере несколькими движениями Вит размашисто изобразил свой вариант рисунка Виски и лаконичная, уже как трафарет, графическая картинка с символом башни и привалившимся к ней голова к голове символом человечка теперь достойно, по мнению Жюля, персонифицировала кабину Виски в последний «рейс», пусть и всего на несколько минут. Во весь рост гроба по противоположной ему стороне, перегнувшись в полупоклоне, широким ребром маркера, он, на секунду усомнившись, мощно откаллиграфировал: IN PARIS WE TRUST.

Вышел чувак в похоронном костюме с профессиональной скорбью на лице и парни из агентства, с ними появился сотрудник полиции, в присутствии которого завинтили крышку. Все они без комментариев посмотрели на художества Вита, флик кивнул.

Берясь за ручки бесшумной каталки, мертвецких дел мастер спросил, точно нет кардиостимулятора, и Жюль, застеснявшись своего жеста, резко ответил:

– Я же поставил в вашей анкете прочерк.

– Адресат пепла – вы?

– Я – кто?

– Вы забираете урну?

– «Адресат пепла»… ага, это как раз я.

По дороге домой он гадал: столько тайн появилось у Виски – может, и кардиостимулятор?.. Не слишком ли пафосную каллиграффити я тебе зафигачил, друг? Может, надо было просто «IN WHISKEY WE TRUST»?

Позвонить бы сейчас тебе да спросить. Но вместо этого он оставил машину и пошёл выпить чего-нибудь кстати крепкого.

И вот теперь Жюль с горькой ухмылкой принял трёхлитровую урну с надписью «ВИСКИ» на ярлычке с именем и фамилией: старик, тебе бы понравилось, годы жизни выглядят, как годы выдержки. В машине его ждали Оззо и Зитц, прижавшиеся к дверцам каждый со своей стороны, когда он поставил урну между ними на заднем сиденье.

В воскресенье тему безрезультатно утрясали с младшей женой, неожиданно довольно истерично принявшей кончину давно оставившего её мужа и в категорической форме заявившей, что пепел будет, как и положено по закону, «во всей полноте» похоронен в могиле матери Виски, Софи Висковски: так постановили обе его последовательные жены.

Утешать мать Оззо и Зитц не входило в планы никого из них, и в собственной квартире, на дни до похорон превратившейся в зал ожидания, мадам Висковски-мл. теперь потерянно бродила, отвернув к стене единственную общую с виновником печального торжества огромную застеклённую фотографию, сделанную на заре их романа и отпечатанную для Виски самим автором, очень известным фотографом моды.

Чёрно-белая, крупнозернистая и ультраконтрастная: её длинные светлые волосы, как солнечный дождь, проливались на усмехающееся большелобое лицо, скрещивались с полосами его мимических и возрастных жёстких морщин и складок. Дело было на юге, они оба уже немного загорели, и этот крупный план заштрихованного счастья с пересвеченными выступами скул и резкими от бессонных ночей тенями в углах глаз и совпавших на изображении губ, запечатлел имеющееся у любой любовной истории начало, а её финал сейчас автоматически готовил еду.

За безмолвным ужином, где каждый был, как головка сыра под собственным стеклянным колпаком, она неожиданно спросила детей:

– А вы правда думали, что я не знаю про ваш «клуб любителей нездоровых завтраков»?

Так назывались утра, когда сын и дочь проводили выходные или каникулы у отца, пока не выросли и не стали встречаться с ним, если сами захотят и смогут. Сонных, их привозила мать, быстро трогавшая с места машину, чтобы не видеть, как из той же двери, в которую заходили дети, выходили какие-то девки, отец целовал и тех, и других, одних провожая, вторых встречая, что-то бодро спрашивал, и сама эта животная бодрость только что занимавшегося сексом с чужими самками папаши казалась оскорбительной.

Но зато в кафе всегда можно было с утра пораньше заказать любую неполезную дичь и сожрать её под одобрительным взглядом родителя, попивавшего первый за день стаканчик.

Зитц втайне вообще считала, что её проблемы с лишним весом именно из этого их «клуба».

Неожиданно она с грохотом отшвырнула тарелку и выпалила в лицо зажмурившейся матери, вскочив из-за стола:

– Чур, я не играю в твоём спектакле!

Оззо, второй день заживо пожираемый методично заглатывающим его удавом вины, поморщился: ему тоже вовсе не светило сидеть с маман и проливать искусственные слёзы. Он сожалеет, что отец погиб? Да. Потому что он погиб по моей вине. Его будет ему не хватать? Не знаю. Как-то же я жил почти без него. Почему же тогда ему так херово? Потому что он увидел себя как есть: говном и ничтожеством. Отцеубийцей.

– Мамочка, можно я лягу спать?

– Конечно! Конечно, мой дорогой.

Он был старше сестры всего на два года, но усвоил нехитрые правила материнских спектаклей, как одарённые театральные артисты легко усваивают невзыскательные требования бездарного режиссера и равнодушно следуют им: артистам это ничего не стоит, но здорово облегчает сосуществование.

Он наклонился поцеловать душистый висок: мать сходила к парикмахеру, свежеокрашенные волосы прекрасно уложены. Мадам Висковски-мл. понимала, что церемония похорон, тайная она или явная, предполагает чужие глаза и пристальное внимание, и хотела выглядеть соответствующе своему статусу.

– Скажи…

– Да, детка?

– А когда у нас появились эти прозвища?

– Оззо? Когда я впервые читала вам «Волшебника из страны Оз». А Зитц… не помню, но сильно позже. Когда вы начинали требовать, чтобы вас называли так, а не иначе, тогда и появлялись. А почему?..

– Спокойной ночи.

Господи, как же эти самовлюблённые нытики достали её своим нытьём! Она закурила, налила себе холодненького шардоне и, скинув каблуки, пересела в кресло, вытянув ноги, в блестящих чулках похожие на рыбок, на квадратный низкий пуф прекрасного грязно-дымного розового цвета со стопками модных журналов по углам. Долго пришлось искать такой оттенок старого хлопчатобумажного бархата… Зато идеально подходит к оттенку её кожи, делает более тонкой и совсем прозрачной, словно золотистое белое вино.

Как рассказать этим несносным пубертатным детям, до какой степени они с их отцом были влюблены друг в друга! Она, кстати говоря, была немногим старше них, ей тоже и двадцати ещё не исполнилось, и шикарный взрослый Виски без особого труда сделал её ненасытной на занятия любовью и парижские десерты, сексуально зависимой от его опыта любовного многоборца, на всё согласной и радостной жертвой.

Как же я люблю сиськи. Ты только не говори никому, но я даже у манекенов их люблю. Ну какие же у тебя сисечки: невероятно, мой любимый размер, ну-ка, ну-ка… Сколько же они хохотали! И какое счастье было ещё сквозь смех чувствовать, что он снова ласкает её, и всем телом преображаться, становиться в умных руках благодарным приспособлением для извлечения удовольствия: ведь в этом многоборье они выигрывали вдвоём, вместе.

Родом из провинциальной семьи, добывающей свой скудный хлеб очень тяжёлым физическим трудом, с ежедневным подъёмом в пять утра и восьмидесятичасовой работой в неделю, чтобы набрать две или три сотни в месяц, она, конечно, располагала кое-каким опытом эротических содроганий с неумелыми ровесниками, которым, чтобы предложить свидание, надо было или накачаться пивом, или изобразить алкогольное опьянение, а во время свидания только присунуть.

Но с Виски она наслаждалась самой жизнью, как от себя никогда и не ожидала: понимаете, он был как весёлые качели… Я качалась в его любви, в жизнелюбии, в силе.

Сказать им так – и их вырвет!

А на самом деле она просто сразу поверила его взгляду, весь вечер следовавшему за ней. Взгляд ходил и ходил за ней, как ходит и ходит соскучившийся кот за хозяйкой, когда пришло время кормёжки. Тёрся о ноги, мяукал, ложился воротником на шее. Ластился…

И сразу поверила первым сказанным словам, когда хорошо поддатый Виски расплачивался по счёту за большую компанию потасканных парижских снобов, и она подошла принять карту:

– Учтите: вы просто само очарование, мадмуазель.

Она и сама так думала! Только очень стеснялась. Дома она считалась малокровной дылдой со слабыми бледными руками и ногами, и семья с облегчением отправила её в столицу на заработки: хотя бы себя прокормишь, уже хорошо.

Тем не менее, когда прислала родителям фотографию с женихом, чуть старше её отца по возрасту, в ответ получила лаконичное: «Бог людей творит, а чёрт спаривает». И он только посмеялся, приголубив её.

Следующим вечером он пришёл в ту устричную один, и когда она принесла заказанный бокал «Pouilly-fume», во всем теле ощущая сладкую ломоту и вязкость своей «очаровательности», в его присутствии сразу налившейся внизу живота и в сосках, спросил, собрав у глаз многочисленные и жёсткие, как хвост вуалехвоста, и вверх и вниз от углов век морщинки:

– Ну что, худышка, может, пойдём в боевой поход по кондитерским?

Этот вуалехвост у них в полупустой начальной школе, куда фермерских детей свозили загорелые родители со всей округи, плавал в прямоугольнике подсвеченного аквариума в общем коридоре, как глубокая икона, на которую можно помолиться или просто полюбоваться. Когда он прятался за мшистую пластмассовую колоннаду в колыхавшихся водорослях, надо было тихонько постучать по стеклу, и любопытная золотая рыбка торжественно являла себя: аквариумный божок откликался на зов своих маленьких просителей.

И как им теперь рассказать, что оба раза он успевал приехать к ней перед самыми родами, и они, тихо включив музыку в её отдельной палате – он подарил ей портативный кассетный магнитофончик, который она обожала, потому что он умещался в любой карман, – отплясывали между железной медицинской каталкой и мониторами в проводах два самых безумных танца счастья в ожидании их появления на свет – появления вот этих надутых, изнывающих от жалости к себе, избалованных им, разнеженных толстеньких моллюсков: его сына и дочери!

И как он, прижавшись сзади к её выгнутой вперёд за пузом спине, гладил эти раздутые от молока сиськи и раздавшиеся ко вторым родам бедра, а она крутила ими перед ним, размахивая длинными тонкими волосами, собранными в высокий хвост.

И как они четырьмя ладонями гладили её огромный живот, поддерживая, подбадривая, лаская и призывая готовившееся появиться дитя, и рука их отца трогала её лоно, словно бы указывая им путь.

Оба раза она шла рожать своих детей, изнемогая от желания скорее вернуться к нему, заваливавшемуся спать и ждать её возвращения там же, в её палате. И, вернувшись, чувствовала под его пальцами своё осунувшееся лицо, ощущая настоящую себя.

Идиоты.

Мадам Висковски-мл. налила ещё винца из запотевшей бутылки и решила лучше думать мысль, в чём она пойдёт на церемонию захоронения урны. Под какую музыку, можно было не гадать: Виски был завсегдатаем всех джазовых клубов в городе. И сколько же она таскалась с ним по концертам! Чаще всего, конечно, в «New Morning» на улице Паради, но клубов было полно: «Iza» на Сан-Бенуа, «Caveau de la Huchette» на Шатле, «Le Bilboquet» – тоже на улице Сан-Бенуа, «La Villa» на Жакоб, «Le Petit Journal Montparnasse», «Le petit Journal St-Mich», «Slox club» на Риволи, «Savoy» на Републик.

Из непуганой ценительницы популярного шансона, страдавшей на джемах, она стала джазовым наркоманом, что, в общем, немудрено, если каждый день его слышать, заниматься под него любовью, отвозить детей в сад, звать к обеду из мастерской или вот – хоронить единственного мужа.

Под, например, Майлза Дэвиса. Или Колтрейна?.. Нет, под Дэвиса.

So What, You're My Everything, You Don't Know What Love Is.

Её ладонь поглаживала гладкий валик кресла. Блядь, Виски, лучше бы я прожила длинную скучную жизнь с каким-нибудь тоскливым клерком с крошечным членом, чем эти семь лет с тобой.

А с тобой я лучше бы ему изменяла…

И отговорила бы тебя рисовать этот мудовый ролик, из-за которого ты так рано погиб и который ничего не изменит, и ничего не весит, и никому не нужен.

Потому что всем давно друг на друга наплевать: одиночество – это новый чёрный.

У художественных высказываний давно нет никакой ценности, глупый ты мой Бернар В. Это же написано во всех женских журналах!

Да, – м-м-м, боже, как же я люблю шардоне! – да, мир полон трагизма и красоты. Беда в том, что те, кто наслаждается красотой, не замечают трагизма, а те, кто страдает от трагедий, не способны заметить красоту.

Это всё равно, что восседающим на вершине пирамиды Маслоу немногочисленным подлецам поучать массы тех, кто придавлен её основанием. Правда, папа римский, как-там-тя-щас-звать?

Ты, Висковски, конечно, красиво выступил, сам себе хозяин, кого хочу, того ебу, в том числе интеллектуально, да только вот я спала и видела, конечно, другой хеппи-энд…

Вот когда тебя – думаю, уже довольно скоро, – разбил бы инсульт, я бы стала ухаживать за тобой, ибо всё-таки ты отец моих детей. Всё бы, всё для тебя делала!

В том числе трахалась бы у тебя на глазах с самыми разными партнёрами, и кончала бы в твои плавающие вуале-хвостые глаза то, что сказал мне ты, уходя: «Детка, прости, но в моногамии правды нет».

Довольно плотная толпа у входа на кладбище неприятно поразила Жюля: о времени погребения урны знало человек пятьдесят, осведомлённых лично им, и все они были тут: старинные приятели Виски – художники, галеристы, букинисты, музыканты и собутыльники. Приехали некоторые его издатели, появился и многолетний друг-винодел, дважды в год привозивший на Сен-Жорж в большом чемодане с гнёздами для бутылок образцы вина. Ох, и любили они с Виски его визиты, с рассказами и объяснениями, да с дегустацией… Ходили провожать его, обнявшись, до ворот… О бля-а-а, брат!..

Потерянный, молчаливо потевший Оззо осоловело выглянул сквозь стекло и скривился, Зитц строчила что-то в телефоне. Надо было выходить, действовать, дирижировать. Давай, Жюль, быстро.

Служащий кладбища подошёл к машине – забрать урну, но Оззо ошалело отпрянул, не в силах дотронуться до чёрного гранита, и вывалился из машины, давая ему самому забрать отца с заднего сиденья. Адресат пепла предъявил сертификат о кремации.

Вит поискал глазами мадам Висковски-мл., не нашёл и стал, приветствуя знакомых, пробиваться через массу людей под мостом к месту захоронения. Какие-то безумные люди с радужными флагами принялись скандировать что-то, напирая на траурный ход, всё это снимали камеры, вежливые полицейские неуклонно оттесняли возбуждённую толпу.

– Бред какой-то. – Зитц затравленно оглянулась.

К Жюлю пробился лощёный телеведущий в розовом галстуке:

– Что вы можете сказать: смерть Бернара Висковски от руки исламистской фанатички закономерна, на ваш взгляд?

– Дайте пройти.

Спустя полсотни метров воплей и толкотни они выбрались в тишину и торжественность прибранных погребальных аллей. У бабушкиной могилы, с которой сняли верхнюю плиту, Зитц и Оззо увидели мать и группками стоящих вокруг людей: фотографов, друзей, коллег и знакомых отца, трёх очень высоких женщин, на чьих лицах, когда-то поразивших покойника в самое сердце, было невозможно не остановить взгляд: и сейчас они удерживали на своих скульптурных ликах выражение стремительного полёта с широко открытыми при любых погодных и жизненных условиях глазами, как у бюстов крылатых женских фигур на носах старинных кораблей, и не узнать супермоделей 90-х было нельзя.

И Зитц узнаёт их.

Ей около пяти лет, они снимают дом в Нормандии на лето, отец приезжает только на выходные, и то не всегда. Почти всё время идут обложные, стирающие грань между океаном и небом серые дожди. Остро пахнут плющи, длинные мокрые травы, в которых путаются их с братом резиновые сапожки.

У дома перед дождями затевали что-то строить, и ловкий жёлтый трактор с чистым звонким ковшом вырыл глубокую яму-канаву, теперь тоже наполненную дождём и размытую в ширину лужу. Все её обходят, будто это опасность, способная прыгнуть, наброситься – лужа глубока, и детское воображение делает её ещё глубже, когда нервная и постоянно названивающая в Париж мать грубо хватает их ладошки, чтобы обвести вокруг канавы, полной тёмно-коричневой, рябящей на ветру густой воды.

Внезапно раздаются резкие приветственные звуки автомобильных гудков, мать отпускает, почти отбрасывает их руки, и от неожиданности Зитц роняет своего Дуду, зацелованного, затисканного, всю жизнь спавшего вместе с ней на одной подушке длиннолапого и длинноухого зайчонка. Горестно взмахнув в воздухе облезшими до хлопковой основы лапами, серый от её младенческих слюней и детских слёз лучший друг неотвратимо погружается в коричневую зловещую жижу бездонной канавы.

От ужаса Зитц не может даже вдохнуть: с открытым ртом и остановившимся дыханием она таращит глаза на катастрофу, и по её выпрыгнувшему из-под капюшона широкому лицу с большим носом и маленьким ртом льёт дождь.

Это тонет она сама.

Сначала в холод уходят нижние лапы.

Потом туловище.

Потом верхние лапы…

Заломленное, упавшее вниз длинное ухо с остатками ворса уже тоже пропитывается грязью и тяжелеет….

За канавой раскрывают зонты те, кто уже вышел из автомобилей, те же, кто ещё не успел покинуть машины, наблюдают за драмой гибели Дуду из-за стёкол. Это элегантные, светские гости отца: сюрприз.

Он выскакивает из-за руля глянцевого автомобиля и, не притормаживая ни на секунду, в своих лакированных ботинках и чёрном костюме, в котором выглядит стройным и высоким, быстро идёт прямо к ней.

К Зитц, которая тонет и не может вдохнуть.

Вот он в несколько решительных шагов преодолевает присыпанную серой галькой грязь дороги и так же, на полной скорости, не сбавляя хода, без раздумий шагает прямо в канаву. Зитц вскрикивает беззвучно, как мяукают котята с пересохшими раззявленными пастями, и встречается с ним взглядом.

И глаза её отца, погружающегося по колено… по бёдра… по пояс… по грудь… и глаза её отца, провалившегося по грудь в тёмную жижу, его глаза ей СМЕЮТСЯ.

Одной рукой он словно бы веслом отталкивается от поверхности грязевой бездны, помогая себе идти сквозь густую глинистую субстанцию, а вторая, задранная высоко вверх, будто на ней хирургическая перчатка во время операции, крутится, как флюгер, указательным пальцем вопросительно показывая то туда, то сюда:

– Здесь?

– Нет! – отвечает вместо неё Оззо, глянув на сестру.

– Здесь?

– Нет! Правее!

На четвёртый раз она может прошептать хором с братом:

– Нет…

Узкий рукав чёрного пиджака открывает сияющую белизну накрахмаленной сорочки и прозрачную, как гигантская капля идущего дождя, запонку на манжете. Наконец с искажённым от происходящей муки лицом мать кричит в ответ на его «Здесь?»:

– Да! Да, здесь!!!

Виски широко щерится ей в ответ и кричит:

– Никогда не сдавайся, Аглаэ! – И запускает правую руку в жижу. – Это всего лишь грязь! Сейчас Дуду оттолкнется лапами ото дна! И!.. Сейчас-сейчас!..

Зитц, не дыша, следит за операцией спасения себя.

Рука отца исчезает почти по плечо, он сам склоняется почти до щеки к поверхности бездны. Какие-то пластилиновые медленные жуткие волны расходятся в разные стороны от ищущих движений его ладони под толщей жижи и шепчут что-то прямо в его ухо.

Ему уже не до улыбок. Его гости курят, кто с иронией, кто с азартом следя за поисками. Мука для матери во всём происходящем проступает у неё на лице, как крупный план в кино на большом экране: она ненавидит мужа.

Зитц, уронив руки вдоль жёлтого дождевика, в полуобмороке смотрит вытаращенными глазами со слипшимися от слёз и дождя ресницами на пластилиновое густое зло.

– Вот наш дорогой утопленник! – кричит Виски, выпрастывая шоколадного зайчонка из-под толщи грязи.

– И-и-и-и-и-и-и-и!!! – тоненько визжит Зитц, топая ногами в резиновых сапогах и протягивая руки к Дуду.

Мать обходит канаву и, приблизившись к отцу, нагнувшись, двумя пальцами забирает спасённого. Когда Зитц, рыдая от пережитого ужаса, подбегает к ней, чтобы забрать игрушку, мать говорит:

– Нет, хватит одного красавчика: сначала они оба вымоются! – Она быстро идёт к дому с куском пропитанной грязью мягкой игрушки, почти слепая от ненависти к мужу: привезти такую компанию без звонка! О чём он только думал! Она – в резиновых сапогах! В старом свитере в катышках поверх домашнего платья! Без грамма косметики… Уму непостижимо.

Зитц истерически закидывается в рыданиях на отказ и торопится за ней, вернее, за Дуду, но краем круглого глаза смотрит на отца: совершенно такой же шоколадный, как Дуду, покрытый этим дерьмом чуть ли ни весь, он неловко выбирается из канавы, оскальзываясь на склонах. Руку ему протягивает Вит Жюль, и, выбравшись на траву, поймав её взгляд, отец подходит к ней, чуть отставив от себя вперёд плечи и стараясь не задеть, шепчет:

– Всё хорошо! Если что, ты обращайся! – И с широкой плутоватой улыбкой поворачивается к гостям, разведя руки в перепачканной одежде чуть вверх, как если бы показывал «я сдаюсь»: – Мне что, тут одному необходимо срочно выпить?

И элегантной кавалькадой высоченные дамы на увязающих в мягкой после дождя земле шпильках, затянутые в такие узкие платья, что видны острые бедренные кости вокруг их впалых, как блюда, животов, и их спутники в вечерних костюмах, ожив, как будто включили перемотку, звук и улыбки, по короткой узкой тропинке тянутся под зонтами в дом, во всех окнах уже горит тёплый золотой свет, превращая отблесками белый куст жасмина у входа, цветущие пионы и старое дерево в омелах в предметы интерьера безопасного обжитого мира: кошмар закончился, всё снова хорошо.

…Почему она никогда не вспоминала эту историю? Почему? Ведь даже только одно это воспоминание могло бы исцелить её от ненависти к нему.

Будь он жив, покойник бы прослезился от радости, сколько и какой плотности женской красоты восстало у практически пустой разверстой могилы, полностью забетонированной. Под плитой, на которую опустили урну с прахом, была давно похоронена его мать. И теперь, глядя на эту плиту и этот сосуд, который зачем-то окружили маленьким бетонным кольцом чуть повыше, мадам Висковски-мл. думала: ну вот, снова младенец у матери на руках. Так будет и со мной: здесь же, в этой же могиле. Она надела чёрные очки, никакой музыки здесь не предусматривалось, поэтому она погладила карман приталенного пиджачка с маленьким кассетником в нём: уже скоро.

Слева ржавела гигантская менора, памятник на старинной могиле 1880 года, справа упокоился младенец Иаков, счастливо умерший своей смертью перед самым началом избиения младенцев в 1939 году.

Элегантно скорбели дивы, нескольких фотографов и операторов за раскрытой могилой удерживали флики, серо-чёрная группа растерянных людей в ярких шарфиках и растянутых джинсах – художники и выпивохи, коллеги погибшего по обоим пунктам, – все ждали чего-то, что на религиозных похоронах исполняет поминальная служба с пусть не всем понятными, но красивыми и берущими за душу словами.

Неожиданно слегка квадратноватая дочка покойника сорвала с руки самодельный браслет из крупных деревянных бусин, разрисованных в виде планет, и они, от рывка рассыпавшись на лету, заскакали по пустой сухой яме забетонированной могилы. Какой-то растерзанный всклокоченный человек из компании друзей Виски шумно глотнул из горлышка плоской коньячной бутылочки и смутился.

Зитц швырнула порвавшийся браслет Виски в могилу и спиной задвинулась за Оззо. Неправильный космос произвольно окружил урну.

Вит Жюль поднял руки светлыми ладонями к пришедшим и взял на себя роль вещателя последних слов:

– Сейчас, когда я пробивался сюда через неожиданную толпу на входе, один репортер спросил, считаю ли я «закономерной» гибель нашего друга от рук «исламистской фанатички». Я не стал ему отвечать. Но мы же с вами знаем, что Виски не был борцом с исламизмом, правда? И за права геев он тоже не был борцом. Если бы того парня убили от имени русского патриарха, он бы нарисовал свою танцовщицу в шапке Мономаха и в православных облачениях генерала КГБ. И если бы тот парнишка был не геем, а, например, неверной женой, он точно так же бы возмутился, если не сильнее…

Жюль увидел, как их с Виски винодел задрал лысую голову к солнцу, большие руки трудяги, знакомые и с лопатой, с подвязками для лозы, и с неприкосновенными зрелыми гроздьями винограда, и с подмерзающим изюмом неснятых до мороза ягод, сейчас бездельно сжимали край старой шляпы, и на его типичном лице деревенского фермера с маленькой винокурней, с усами и красным носом было безмятежное выражение человека, доподлинно знающего: ну есть время идти на поле дождям и снегам и есть время наливаться винограду. Есть время жить и пить вино! И есть время умирать – и пить вино за тех, кто умер.

А всё, что сейчас пытается промемекать Вит Жюль, просто слова: не растут из земли и не льются в горло.

– Слышишь, старик? – Жюль посмотрел на урну, Уран, Сатурн и Марс и Венеру вокруг неё. – Мне так не хватает тебя, я скучаю по тебе всё время, мой брат, мой собутыльник, мой друг, ты часть моей жизни.

Его лицо исказилось, и он закрыл его ладонями.

Оззо мутным взглядом обвёл ряды людей, пришедших проститься с его отцом. И ведь никто вообще не знает, кто на самом деле виновен в его смерти. Он переводил взгляд с одного лица на другое и с безотчетным негодованием понимал, что, как и на январских похоронах, и тут – почти одни старые лица. Практически одни старики и старухи. Пожилые седые люди, даже если хорошо отретушированные.

Разве это не странно? А с той стороны, наоборот, одни молодые, борзые. Или вообще молокососы. А убивают стариков.

Значит ли это, что одни лишь старики стоят смерти? Значит ли это, что они последние, кто мешает и достоин смерти? Ну и чудненько.

Посмотрим.

Кладбищенские работники переминались неподалеку, люди расходились. Художники договаривались вместе выпить и записывали адрес заведения, модели, светски попрощавшись с мадам Висковски-мл. и сердечно обняв Жюля, проследовали в свой лимузин и тоже уехали.

Зитц приблизилась к матери, сказать, что сейчас они с Оззо уезжают, и теперь с изумлением наблюдала, как та вытянула из кармана портативный кассетный магнитофон и на маломощном доисторическом гаджете тихо, как из-под земли, зазвучала музыка. И она снова сунула магнитофончик в кармашек. Глаза из-за чёрных стёкол очков с непонятной улыбкой смотрели на дочь.

Как же эта улыбочка выбешивает меня!

– Сам с ней говори, – крикнула Зитц Жюлю и решительно пошагала к машине, ждущей их у входа.

– Барб, мы щас сгоняем кое-куда, и вечером дети будут дома. Не волнуйся.

– А я и не волнуюсь, дорогой. – Лучезарно улыбнулась мадам Висковски-мл. – И сам приходи, я закажу что-нибудь из того, что любил Виски.

Жюль с сомнением посмотрел на неё, оба знали, что к вечеру мадам Висковски будет мертвецки пьяна, и кивнул, поцеловав её свежие розовые щёки.

– Тогда до вечера.

– До вечера.

Разошлись последние гости Виски, под наблюдением издающей звуки музыки женщины в чёрных очках могильщики аккуратно вернули плиту на место.

Но после них ушла и она, разложив и расставив принесённые цветы и венки и ещё раз перемотав и прослушав «I am a fool to want you» Декстера Гордона, ровно, не шелохнувшись, постояв у могилы, пока тема звучала.

И тому, что было ещё несколько дней назад везучей безотцовщиной, полной жизни, счастья и дерьма, предстояло провести свою первую ночь в одиночестве.

Глава 67

Роуд-трип в последний путь выпадает не каждому, но Виски и тут повезло. За рулём балагурил Жюль, рядом с ним сидела со змеиной улыбкой закушенных гримас Беке и сзади томились два тинейджера.

Сам Виски в кедровом ящичке на дюжину его любимых «доминиканок», стройных сладковато-ореховых сигар, возлежал на том месте в центре полки под ветровым стеклом, куда некоторые более набожные, чем Вит, водители монтируют сувениры религиозного содержания, а не украденную щепоть золы лучшего друга. Этот факт биографии художника Бернара Висковски привёл бы в восторг его самого и в ужас – любого другого. Когда и как именно Жюль завладел пригоршней праха, никто в машине знать не желал, но было ясно, что к нарушению закона он подготовился.

До ближайшего к Парижу моря пара часов езды, и похоронный эскорт, пригревшись, стянул шарфы, расстегнул куртки. Зитц задвинула далеко на макушку шапку со лба, и сейчас, распространяя тошнотворный запах вишнёвой жвачки, строчила в телефоне двумя большими пальцами.

Беке, отключив сознание от монолога Жюля, который через слово прибавлял «этеетера-этеетера», предлагая слушателям домыслить подробности и детали их приключений самостоятельно, у себя в голове ехала в машине с Виски, когда однажды они возвращались в Париж поздним летним вечером.

Поглядывая на бесшумно пролетаемые в темноте деревеньки, пригороды, на домики со смиренно, тихо горящими окнами, он, откинувшись на спинку и упершись в руль руками, с чувством произнёс:

– Как подумаю, сколько в этих домиках и квартирах одиноких пёзд и ледяных жоп, так прямо плохо становится.

– Каждую бы согрел и утешил?

– О, если бы я только мог.

Ещё она ловила себя на мысли: именно то, что её раздражало, из-за чего сразу хотелось сделать вид, что она не с ним – например, как на любой террасе, входя, он орал, упиваясь своим остроумием и мгновенно возникавшей к посетителю приязнью немолодых официанток: «Мне мой ФОРМИДУБЛЬ кофе, пожалуйста!», – сейчас казалось незаменимым для счастья.

Оззо, и потея и одновременно едва не клацая зубами в ознобе, напряжённо размышлял, уйдя в свой капюшон, как моллюск в глубокую раковину. Его преследовали полыхающие дула наставленного на него оружия – жирно обведённые густыми ресницами глаза Фло.

– Настоящий дневник или, например, CV сегодня – это история посещений сайтов в интернете. Заархивированные в социальных сетях разговоры в личных сообщениях вообще уже можно не смотреть. Тем более, что продвинутые люди используют проги, которые дают видеть присланный текст от одной до десяти секунд, после этого всё исчезает с устройства получателя… или вообще кик. Но вполне достаточно просто видеть, что юзер смотрел в Сети, куда ходил, что читал, как долго зависал на каком-то адресе. Что любит вкурить на ю-тьюб…

Уже той ночью, когда они с Оззо и Жюлем приехали в дом отца и стали вспоминать его пожелания насчёт как быть закопанным, Зитц в порыве идеи, накрывшей её гениальностью, впервые за месяцы с расставания на крыше написала растворившейся в темноте Пюс:

> хочешь могу похоронить папашу?

> твоего или моего? – с поразившей её моментальностью ответила Блоха.

> твоего вместо моего

> оставь папу RIP!

> OK

Так что гениальная идея похоронить отца Блохи из буфета вместо Виски не прокатила.

Зато Пюс невероятно активизировалась и, просмотрев ленты новостей с родины, теперь заваливала Зитц сочувственными соболезнованиями и охами в своём стиле. Посмотрев ролик, она преисполнилась необыкновенной важности момента, выложила его в своём блоге «Парижская блоха в НИ» и обновляла каждый день:

> ничего круче не видела!

Польщённая Зитц сообщила подружке, что это она, она сводила звук в мультике!

> так что может быть однажды я буду то, что тебе нужно

> ты мне нужно!!!

И только крыша дурацкого автомобиля на дала Зитц воспарить!

> ну ты больше довольна или несчастна? – уточнила Пюс, и Зитц задумалась: несчастная, она довольна! Получалось, что благодаря отцу, его ролику и его смерти она вновь помирилась с подругой.

– Как я буду их находить? – Оззо с неприязнью отвернулся от Фло и посмотрел за окно: уже вспаханные под зиму аккуратные, как плитки шоколада, поля были присыпаны каким-то светлым, похожим на золу удобрением, на этой голой шоколадной земле лежали, поджав ноги, бежевые, почти белые коровы, похожие на подтаявшие шары сливочного мороженого. – А чего вас искать-то. На каждом форуме внизу главной страницы есть опция, кто сейчас просматривает темы. И на поверхностных форумах, и в спрятанных вроде как на глубине. Вот к ним я и буду ходить в невидимые гости. Я буду вашей тенью, подонки. Я буду вашей Огненной Тенью…

Рассказы Жюля давно иссякли, теперь он вспоминал их с Виски прежние денёчки про себя, и улыбка освещала его лицо. Хорошо они пошалили. Наверное, надо было ему рассказать, как Виски однажды в споре проорал ему прямо в лицо: «Свобода – это целое! Нельзя отрезать от неё куски: вот здесь ты свободный, а это часть тебя – раб. И жизнь – целое, а если её можно разделять на главы, это уже не жизнь, а мемуары». Да, так вот они выпивали порой. Етсетера, етсетера…

Ехали в тишине, каждый был погружён в себя. И только когда начинал моросить дождь и водитель включал дворники, они, как двусуставные костлявые чёрные руки Софи Висковски, начинали метаться по ветровому стеклу над кедровым ящичком с прахом её сына, как будто мёртвая мать голосила у гроба посреди несущегося шоссе жизни: «Ой-вэй! Мой сыночек, мой единственный сын мёртв! Убит! Сожжён! Плачьте же все, плачьте о нём, как плачет о нём само небо».

Когда они наконец нашли возможность спуска к воде, Зитц уже была так счастлива, что готова взлететь и спланировать на край волны прямо со скал: Пюс звала её в Нью-Йорк! Пюс ждала её, торопила её! Пюс открыла для неё счёт под роликом! И собирала деньги самых добрых в мире жертвователей – американцев. Для «сиротки, которая сводила звук в этом прекрасном мультфильме». За который художник – её отец – убит! Давайте оплатим билет в благословенную Америку и обучение на звукорежиссёра для талантливой девочки!

Невероятно, но это была прежняя, ни на секундочку не чужая, не изменившаяся Блоха – Зитц просто чувствовала, как рожа неудержимо расплывается в довольной улыбке. Она была готова расцеловать ящичек для сигар. В её голове их арендованный не меньше, чем на месяц, кругломорденький, хипповского вида кемпер со столиком, и кроватью, и холодильничком, и светом внутри уже мчался по дорогам Америки, они рулили по очереди, и большое путешествие вдвоём, о котором она рыдала, прокручивая ленты с фотографиями из чужих романов, состоится и у неё!

В воображении они с Пюс уже сидели на нагретой за день крыше автомобиля, ужинали чипсами и пивом, ну или не чипсами, они смотрели на закат, ну или рассвет, над какими-нибудь американскими горами или водопадами… или вообще даже над пустыней, это совершенно не важно! Всё равно ничего лучше не могло быть во всей жизни.

В ожидании прихода счастья и веры в него Зитц прямо с телефона тут же забронировала и оплатила билет на прямой рейс Париж-Нью-Йорк на 16 ноября 2015-го, понедельник, и, увидев всплывшую контекстную рекламу, до кучи сразу купила два билета на концерт старой американской рок-группы 13 ноября: достойно отметить с Оззо свой улёт!

Вуаля, donel

Их песню «Мисс Алиса» она всегда подвывала, как «мисс Алиспюс» и это вполне подходило для озвучки её мечты про их американское путешествие.

Застеснявшись даже, что так счастлива, хороня, типа, отца, она засунула телефон в карман и натянула шапку до подбородка, блаженно от уха до уха улыбаясь внутри. Мисс Алиспюс, «ha, u wanna dance me»?

На берегу, ледяном после надышанного ими чрева тёплой машины, Жюль подержал в ладони сигарный ящичек. Зитц оглянулась на последнюю женщину отца: задрав острые плечи, та с силой скрестила руки, как будто удерживая себя быть здесь с ними. У неё были чёрные густые волосы, плотно зачёсанные назад, патологически длинная шея и какая-то треугольная голова. И она вспомнила, как отец утешал её, что с её нелепой внешностью героинь Отто Дикса и Кирхнера она ничуть не хуже нежнофилейных розовых худышек: вот же – ему самому нравились странные внешности.

– Ну, кто? – спросил Жюль.

Беке показала глазами на детей.

Оззо отшатнулся, и Зитц, поплевав на короткопалые ручки с чёрным облупленным лаком на ногтях, взяла папу на руки.

Перед ней был Ла-Манш, на другом берегу её ждала Пюс: что естественнее, чем отправить в ту сторону привет, пусть даже и таким экзотическим образом, могла бы она сделать? И, почти ступив грубыми ботинками в воду, она подняла крышку и приготовилась выбросить руку вперёд.

– Стой-ка. – Брат взял её за плечо.

Оззо опустил два пальца в золу с крупными фракциями и движением, каким мальчишки, играя в индейцев, рисуют на своих лицах, начертил на щеках по две тёмные полосы.

– Это что это?

– Неважно. Моя персональная пепельная среда.

– А. – Она с сомнением посмотрела на брата. – Всё?

– Всё.

И Зитц, зачерпнув воды шнурованным ботинком, широко вперёд запустила пепел в воду.

– Океан ведь мировой? – Беке, плотно обхватив себя за плечи и трясясь от внутреннего холода, проводила взглядом тёмное облачко, обесцвеченной серой радугой садящееся на воду. – Значит, в любом море теперь я буду входить в тебя.

Она закрыла глаза руками, мгновенно увидев и прижав к себе его большое живое тёплое лицо, и прошептала ему:

– Но ночью приходи ко мне, я буду ждать тебя дома.

Глава 68

Словно главная небесная прачка, прибирающая к себе за пазуху всех земных ревматичных красноруких беломоек-водопрях после смерти, чтобы они теперь, похохатывая, настирывали и полоскали одним мановением мизинца небеса и, в ус не дуя, взбивали облака, так вот, будто она не стала особо разбираться с фактурами, что там берег, что там скалы, что там галька, что там небо, что там воздух, а что – вода. Она сама – стихия! Не стала раскладывать их по разным корзинам, выставлять разные температуры, подбирать отбеливатели, а жахнула сразу белизны и стылости грядущей зимы, выставила температуру пониже, да и дело с концом.

Результат её трудов праведных был перед глазами Дада: в монохроме, линялые и прозрачные, влажные серо-бело-голубые пляж, скалы, море и небо создавали собой мерцающий светлый фон для маленьких силуэтов, в любых одеждах на этом экране выглядящих контрастно чёрными.

Одним из них, окружённым прыгающими собачьими, был силуэт Марин: она ушла далеко в сторону пирса и маяка, оставив его, сытого и ленивого, одного.

Покоя ему не было: Ловец дал ему третье задание, и оно оказалось самым трудным.

Уже вторые выходные Дада с извинениями отменял своей приезд к Марку в Страну Басков: сначала случился тот ужас в парке, с неизвестным ему лично Висковски и с мадам Виго, к которой его жизнь теперь имела отношение…

После истории с Каруселью и крушения её друга сама мадам Виго тоже слегла. Мрачная Марин вечерами названивала дочери Маню и педантично выполняла все предписания психолога Аньес.

В воображении Дада уже давно населил ту картину в музее семьёй Марка: бабушкой – второй женой дедушки, детьми (просто одинокий малыш оказался не им, а его отцом!), да и сам дом в мечтах оформил по тому эскизу.

По старой привычке они с Марком – ака Ловец – говорили в чате. И когда Даниэль не приехал второй раз, Марк ночью расписался и утром, прихлёбывая кофеёк из пол-литровой чашки, Дада прочёл послание, едва не опрокинув её на себя:

> Ничего хорошего из того, что я послушался твою маму и не приехал, когда она сказала не приезжать, не вышло. Сам знаешь. Не слушай её. Добейся её. Или порви с ней и не трать время. Ищи и найди своего человека. Мама всё правильно тебе написала в письме. Если она твой человек – хватай и не отпускай. Если нет – рви, встретишься, когда не будешь в неё влюблён. Ты водишь машину?

> Да, права есть.

> Переведу тебе денег, возьми машину и отвези её, куда она там любит?

> Природу.

> Ну вот и отвези, в лес или на море. Неважно. Главное, не привози обратно, пока всё не станет ясно.

> Как-то это слишком круто, нет?

> Слушай, я тупо обдумывал это всю жизнь, когда уже было поздно. А тебе ещё не поздно. Не хочу, чтобы ты стал «странный дядюшка». Перевел тебе денег.

Дада небрежно спросил Марин, не хочет ли она прокатиться на море, Марин взвизгнула, что очень-очень, и в первую субботу ноября они выдвинулись.

Марин проверила, всё ли у тети Ани под рукой, всё ли удобно: телефон, вода, булочка с изюмом, книжка. Очки? Вроде всё. Трость Антуана.

– Езжай уже, гриб-волнушка! Всё хорошо, спасибо.

– Ой!

Через мгновение, погромыхивая на ёлочках венгерского паркета, в спальню мадам Виго во дворце, установленном, как всегда, на круглом табурете с колесиками, прибыл Лью Третий.

– Куда прикажете? – сияя, спросила Марин.

Мадам Виго встретилась глазами с попугаем, таким же ветхим, таким же лысым, как она. Её старый, старый друг с полуулыбкой полузакрытых век не отводил подслеповатый взгляд, склонив голову набок. Один жёлтый клюв, когда-то целовавший Антуана, почти совсем не изменился.

– Лью лучше всех, иди, поцелую, – сказала мадам Виго и попугай величественно расправил косточки крыльев в предвкушении. – Вот сюда, справа от меня. Спасибо… И знаешь, что? Открой ему дверцу, а мою дверь закрой: пусть полетает, если захочется.

И вот теперь Марин была совершенно спокойна: до вечера оба не в одиночестве.

– А красиво ты водишь! – восхитилась она, когда они наконец выскользнули на трассу.

– Хо-хо, – выдавил польщённый Дада и снова умолк. Всё-таки категоричность задачи – или вернись с ней обратно уже как с твоей девушкой, или вообще брось её там, на берегу и забудь, ха-ха, – очень напрягала его.

ДОД вообще давит на любого человека.

Марин решила, что его неразговорчивость – просто сосредоточенность на дороге и с удовольствием глазела по сторонам, где, быстро оставив невостребованными мегамоллы оптовых пригородных магазинов, теперь подступала к гладкому шоссе с кругами перекрестков сельская Франция, которую Марин совсем не знала: «метро-работа-сон» – не шутка.

День выпал из тех, когда погода являет перед остолбеневшими зрителями все свои возможности, как кутюрье в одной коллекции: и так могу, и вот так, и эдак тоже! То пространства заливало мощное солнце, и сбрасывающие листву деревья замирали: как? не надо? можно побыть в летнем ещё? То чёрные тучи, клокоча дождём, вдруг задёргивали день, как глухой шторой, и становилось темно: спите. То вдруг в конце аллеи растерянных посреди межсезонья полуодетых деревьев графитовую черноту в небе словно кто-то быстро стирал ластиком, и посреди ещё плотной мглы этот внезапный сияющий просвет только рос, побеждая темноту.

– Не удивлюсь, если в Дьепп мы приедем в метель, – сказал Дада.

Но они приехали в солнце, правда, выскочив из тёплой машины, тут же оказались внутри ледяных волн ветра с моря.

Почти пустой город, как все приморские города, когда лето не то чтобы не ушло, просто зима ведь покуда не явилась же? – всё ещё пытался выглядеть курортным и не убирал солнцезащитные зонтики у кафе на берегу.

Которые ветер легко, как рука – бумажные зонтики из коктейля, вынимал из бетонных держателей и расшвыривал в разные стороны. Они катились по проезжей части, тротуару, один притормозил перед лестницей вниз, на пляж. Не слишком торопясь, за ними бежали официанты.

Почти во всех ресторанах по пути сидели большие семьи местных, со своими стариками и детьми пришедшие в выходной день пообедать. Обстоятельные, как кастрюли, чёрные горшки с чёрными раковинами мидий перед каждым едоком исходили душистыми острыми ароматами даже через стёкла витрин. Превращенные в пинцеты ракушки уже съеденных мидий ловко выцапывали следующие тельца моллюсков из раковин и соуса. Золотистая картошка, хлеб и вино в окружении людей всех возрастов тоже выглядели неплохо…

Дада вопросительно оглянулся на Марин и засмеялся, так очевидно эта борьба – поесть в тёплом ресторане? или бежать на море, о котором так давно мечталось? – отражалась на её лице явно, как косоглазие.

Она тоже засмеялась:

– По-русски это называется «и жить торопится, и чувствовать спешит», только применительно к мулечкам!

– По-английски это называется «Живи быстро – умри молодым»!

Она заказала мидии в соусе карри, а он – с рокфором.

– Белое какое подойдёт? Не жмись, я угощаю.

Дада подумал, что Марк этого не поймёт, но Марин сказала:

– Ты заплатил за аренду машины и бензин, я плачу за обед.

Опять она со своим ДОД.

– Ладно, – согласился Дада. – В следующий раз заплатишь ты.

Она открыла рот для возражений, но Даниэль уже позвал глазами официантку и заказал бутылку мюскаде.

Марин сделала глазами «это что такое происходит?» и подняла ладони: да ну пожалуйста.

И вот теперь, согревшиеся, хмельные, они погромыхивали по серой гальке широкого дьеппского пляжа, только на первый взгляд почти пустого. Марин сказала:

– Так. Подумаю кое-что и вернусь. Не уходи!

– Так и быть. – Ха-ха, знала бы ты.

Дада смотрел на серое море и гадал: ну ладно. Ну попробуем. Ну а почему бы не попробовать-то? Вот мы приехали. Вот поели и выпили. Вот мы бродим по пляжу. Вот она сказала, что пройдётся одна, и чтобы я её тут подождал. Да пожалуйста. Народ запускает бумажных змеев. Эти – прям мы с мамой: мама и мелкий запускают змея, ничего не получается, но они не сдаются. Собаки носятся. Старички под ручку прогуливаются. Вот бабуля в джинсах протащила на скорости внука, жаль, не видно, а вставать лень, куда это она его так быстро? Как будто высморкала в волну и уже тащит обратно. Девочки бегут и танцуют у самой воды, две подружки. Одна строгая, а вторая кривляка, вон как чудесно скачет! И у них тоже змеи… Мальчишки просто с великами. О, вот большая компания профессиональных запускателей змеев, похоже.

Слева от Дада на пляж по каменной лестнице спустилась цепочка чёрных силуэтов и растянулась к воде: две пары, и пятеро детей лет до семи. С ними ещё парень с приземистой собакой на поводке, длинные висячие уши полощутся на ветру. Тоже, наверное, уговорили по кастрюльке мидий, пивом дозаправились, теперь можно и змеев запускать! Кстати, о пиве: не забыть, что в итоге в пятницу вечером приезжает Марк, в девять встречаемся где-то в десятом районе, рядом с госпиталем Сен-Луи. Вот бы прийти к нему с Марин!

Один из пап покровительственно поправляет одинокой маме с сыном какую-то нитку в конструкции, и змей, взяв долгий разбег низко над галькой, вдруг почти вертикально взмывает вверх. Восторженный пятилетний мальчик бежит за ним, не видя больше ничего вокруг. Его чёрный бегущий с вытянутой вперёд ручкой силуэт оказывается на фоне группы белых парусников и кажется бегунком на шкале… но шкале чего?

Он вспомнил, как один отъехавший йог в Нью-Йорке, в парке Закотти учил всех желающих медитации: сядь, уставься на что-то прямо перед собой, дай глазам самим закрыться и просто перечисляй по четыре раза, что видишь, что слышишь и что чувствуешь в себе. Дальше Дада не вникал.

Ну вот, всё есть. Я сижу на ровном берегу. Я смотрю на море перед моими глазами. Серое, а сверху немножко голубое. Смотрю. Смотрю. Клюю носом.

Что я вижу теперь, когда глаза закрыты?

– Лицо Марин. Лицо Марин. Лицо Марин. Лицо Марин.

– Что я слышу теперь? Её голос. Её голос. Её голос. Со мной всё говорит её голосом.

– Что я чувствую теперь? Счастье от того, что она вообще есть. Любовь, желание. Хочу только, чтобы она была со мной. Что я чувствую теперь? Радость… Чувствую, что я живой.

– Ты ок? – Плюхнулась рядом Марин и толкнула его локтем. От ветра волосы из-под шапки стояли дыбом, щёки красные, а глаза безумные.

– Да!

– Знаешь, о чём я сейчас думала?

– Ну.

– Вот о тех англичанах или кто они там были, о немцах?

– Кто-где?

– Ну летом, в Тунисе, когда эти подонки вылезли из лодки и расстреляли прямо на пляже людей в купальниках и плавках.

– Господи. Ну и что ты о них думала?

– Я вот думала, что мы так своё время ненавидим, всё оно нам не нравится, и вроде все стали не такими, как надо, и вот это всё.

– И?

– Но там! Там люди закрывали собой своих любимых! Вот слушай. Одна девушка поехала с парнем, собиралась ему дать там отказ. Разорвать помолвку их. Дома, вишь ли, не могла. А он взял и закрыл её своим телом. И погиб. Ну это же совершенно Шекспир! Ничего не изменилось с 1612 года!

– С какого-какого?

– Неважно! Интересно, носит теперь его колечко небось? Или там был нормальный пьющий бесконечное пиво чав, папаша троих тоддлеров. Вскочил со своего лежака и закрыл и жену, и детей своим этим пивным брюхом. Понимаешь?! Ещё и успел пролепетать что-то типа «дорогая жёнушка, я вас всех люблю»! Невероятно… Он, к счастью, выжил.

Дада смотрел сбоку на спутанные волосы, замаскированный тональником прыщ под носом, устремлённые в море горящие глаза и улыбался про себя.

– Ну а что тут такого? Я бы тоже тебя закрыл. Вот так! – И, играя, он повалил её на гальку, сверху быстро навалившись всем телом и для верности ещё и обеими руками спрятав её голову и заслонив своим лицом.

Но она замерла под ним и лежала, не шелохнувшись. Испугавшись, что, может, не даёт ей дышать, он поднялся на локти, и увидел, что Марин плачет.

Он уже однажды видел её слёзы и знал, что для него это зрелище невыносимое: рот у него тоже скривился углами вниз, а это нельзя.

– Ты чего? – прошептал он.

Марин вытащила из-под него руки и неловко вытерла слёзы. И мокрыми холодными ладонями взяла его кисти.

– Представила. Я только представила себе это – и сама чуть тут же не умерла. Без всяких террористов.

– Так страшно?

– … – Она беззвучно покивала.

Это она расскажет ему когда-нибудь потом, чего на самом деле она испугалась. Что на самом деле страшно. Это она потом ему расскажет, как в одно мгновение, ощутив тяжесть его тела, его худобу, и как острый кадык задел ей нос, когда он закрывал лицом и руками её голову, она не словами, не мыслями, а просто всей собой вдруг целиком осознала, что за этот год без него имела бы все шансы сойти с ума, заболеть, не справиться с жизнью, со всем тем, что накрыло её в любимом и прекрасном городе, которому она совершенно не нужна.

И что само это внезапное понимание того, что у неё есть он, такой, какой есть, и всегда, всегда ждущий её появления, её капризов, идиотских речей, глупых высокопарных заявлений, приступов меланхолии, вранья, самобичевания, бесконечных рефлексий на тему несчастной русской доли, её самовлюблённых монологов, её нетерпимой категоричности – что само его присутствие в её жизни, оказывается, делало её счастливой так давно: уже целый год!

И ведь она только на секунду допустила и представила, что его нет, что это тёплое дыхание полуоткрытого рта в сантиметре от неё – последнее. И что как тогда, придуриваясь, она сделала ему «паровоз» сигаретным дымом, он сейчас, навалившись на неё всем телом – таким прекрасным, таким угловатым и длинным, таким, – к которому само прильнуло в ответ её тело! – она представила, что сейчас этим своим последним дыханием он вдувает ей в рот саму жизнь.

И Марин поцеловала его: поцеловала жизнь в лице Даниэля.

Господи, что только не выносит людей друг на друга, что только не сводит их! Совсем не только скука, одиночество и всегда сопутствующий этим двум третий – алкоголь. Может всё быть гораздо хуже, и часто и бывает – всё гораздо хуже.

Если не вдаваться в депрессивные подробности, прямо сейчас вышло так, что я сижу с толстым старым человеком, который всего-то лет на десять старше меня, но так как мозги у него устроены совершенно иначе, мне он кажется старше лет на сто. Он неглуп и самодоволен, обычный комплект «глуп и самодоволен», поэтому я звоню ему. Меня сегодня накрыло отчаяние, или, вернее сказать, – отчаянный страх, который на мгновение объял меня инфернальным холодом. Это когда я протянула руки за ребёнком, и тот несчастный в парке безропотно, сразу, с радостью разжал пальцы.

И когда в бесстыдном расчёте на понимание и утешение я звоню ему и говорю, что зайду, всё равно он обычно скучает и пьёт с кем ни попадя, я получаю искомое приглашение и, на дикой скорости пролетев несколько аррондисманов, едва войдя, трясясь, начинаю живописать своему визави всю эту сцену, стараясь ничего не упустить. Мои зубы клацают о край бокала, когда я вижу, как внезапно гнев искажает черты лица напротив. Я хочу успеть показать ему фотографии зиккурата со стрекозами и жуком со свечкой на мраморном крыльце, но он убирает мою руку с телефоном и, срываясь на взвизг, вопит: ДА КАКОГО X… ХРЕНА?!

Я откидываюсь на спинку кресла и пью вино с каменной рожей.

– Полный парк франиузов! Почему именно вы бросились вызывать полицию, выхватывать этого младенца? Кто вы такая?!

Я закрываю фотографии цветочков в вафельном рожке (не в этом мире, дорогой месье Осьминог!) и ухожу.

На улице дождь, зонта у меня нет, ну и ладно. Мокрый асфальт приобретает цвета в зависимости от горящего глазка светофора: красный… жёлтый… зелёный. Я иду очень быстро, уже поздно.

Пятница, тепло, молодёжь курит у баров, у многих ещё не сошёл летний загар, ночные глаза девушек говорят без слов. Я прохожу сквозь дым сигарет и косяков, духи и дыхание, сквозь напряжение и ожидания этой ночи внутри нескольких плотных локальных толпу баров и клубов.

И в натужном хохоте, неестественных ужимках, ароматах травы и алкоголя, запахах нового белья и старых кроссовок слышу совсем другое:

– воскреси меня из этой полужизни

– развесели из этой здравствуй-грусти

– включи меня на полную мощность

Они жаждали быть расколдованными: поцелуем, любовью, обломом, болью, потерей, вероломством, счастьем – чтобы ожить, их должно ударить током жизни.

Пройдя кварталы с заведениями, выхожу на пустую улицу, широкую, сквозную. Капли дождя у меня на стёклах очков преображают фонари вдоль неё в аллею цветущих круглым электрическим светом гигантских цветов.

Вдруг кто-то обнимает меня за плечи. Без удивления я думаю: неужели толстяк догнал меня? – в смысле, что совсем не пугаюсь. И, повернув голову вижу совершенно незнакомого мужчину: черноглазого, узколицего, улыбающегося, шапо натянуто низко, горбоносый. Отпрянув, улыбаюсь вопросительно, мне совсем не страшно.

Мы оба подшофе, и то, что не говорим ни на одном общем языке, совершенно не мешает нам понимать друг друга: французские слова, английские слова, жестикуляция, повторения, в сущности, мы говорим просто на языке ночи, но главное, что мы идём по одному городу в одно время в одну сторону – и этого достаточно.

– Не говоришь по-французски? – спрашивает он.

– Пока нет, – отвечаю с сожалением.

– Учи!

– Ну да, буду да, да!

– Я – Марсель, а твоё имя?

Я называюсь.

– А чего грустишь? – Он поднимает мне лицо за подбородок.

– Нет, всё нормально.

– Не грусти, ты же красавица!

– Мерси…

– Я работаю тут рядом, я бармен.

– О, круто!

– Пошли, выпьем кофе!

– Супер! Пойдём! Но не сегодня…

– Нет, правда, пошли! Тут совсем рядом, сейчас покажу тебе.

Он снимает руку с моего плеча – оказывается, я всё это время держала его за талию – и стаскивает шапку: выбритые до затылка виски и короткая стрижка с длинной чёлкой.

– Ещё я боксёр. – Он делает выпады, быстро очень. От неожиданности я едва не врезаюсь таблом в чёрный фонарный столб, но с пьяной грацией в последний момент обтекаю его.

– Аа ты что! – восхищаюсь я деланно.

– Аа, четырнадцатый год дерусь, приходи за меня поболеть. – Он всё время улыбается, губы растянуты в длинную улыбку. Он в кожаной лётной куртке.

Бармен, боксёр… Бред какой, совсем я уже. Но он снова обнимает меня за плечи, а я его за талию. И да: под моей ладонью худое мускулистое тело. Мы доходим до площади, и он тянет меня влево:

– Вот – видишь? Я тут работаю. Пошли пить кофе.

Мы стоим перед замершими на светофоре рядами автомобилей, у чёрно-белых полос перехода, в луже красного света. Уже очень поздно, дело к трём.

– Нет, не сегодня, сегодня не могу просто. – Мне направо, и он идёт немного проводить меня.

– Приходи завтра? Анём?

– Приду! – вру я, и у следующих замерших перед переходом на мою сторону машин, крошечных, как спичечные коробки в перспективе огромного собора, мы обнимаемся, всем телом прижимаясь друг к другу, и это совершенно прекрасно.

Так прекрасно, что я понимаю: ноги сейчас сами понесут меня пить кофе.

Наш поцелуй единствен и длится, пока мимо тянутся тронувшиеся машины. Когда свет снова меняется, а дыхание перехватывает, я отступаю.

– Я приду завтра! Жди меня.

– Ао свидания! Смотри, жду?

Мы ещё несколько раз целуем друг друга улыбками, машем друг другу, расходясь и уменьшаясь, у меня на губах его рот, на его – мой, они улыбаются друг другу.

Я несусь в сторону дома, влюблённая по уши, и мой возлюбленный – этот город, так вовремя обнимающий тебя за плечи, и всегда тебя ждущий властный афродизиак, но который принимаешь не ты, а который принимает – тебя.

Я иду очень быстро, уже должно начать светать, эта встреча как будто иллюминирует меня изнутри, я свечусь: я полна жизнью до краёв, как это странно и удивительно, как моя кожа, как структура меня удерживает и несёт её? Я – сама жизнь. Жизнь, иду себе по городу…

Бесконечная узкая улица спит, все окна погашены, только на первых этажах с ещё тёмными витринами в глубине начинаются труды: одуряющий слаще морфия запах теста и горше опиума запах кофе, пекут и варят эти болеутоляющие человеколюбивые и жалостливые парижские кондитеры, предуготовляют дороги новому дню, новой мне, делают прохожих на пирожное счастливее, создают ежедневные коды и островки для людской передышки… О, сколько историй могла бы рассказать каждая крошечная чашка эспрессо, возьмись кто-то записать их! Аа-да, сколько губ приникали к ним, как куху сколько вздохов, полных жалоб и надежд, они вместили, эти чашечки для самого дешёвого кофе.

Темнота, как тихое дыхание, начинает рассеиваться, когда я слышу за спиной, совсем рядом, острый, как правильное ударение в бесконечно сложном слове, звук вылетающего лезвия: чирк!

Птичка, – с умилением думаю я, и горячая волна ужаса и предвкушения, равная сильнейшей сексуальной и превосходящая её, от паха и во весь мой рост заливает меня сладким предобмороком. Удерживаясь за край сознания, я думаю о том, кто хочет вонзить в меня свой нож: а он – чувствует это? – Ad.

Сильная рука с жёсткой ладонью и длинными пальцами хватает меня, левая грудь растекается под ней, и останавливает мой шаг. Человек, которого я не вижу, прижимает меня к себе, размазывает меня по себе, спиной, бёдрами и ногами я чувствую жар, исходящий от него, мы горим его огнём. А он высокий – понимаю я, и с высоты этого роста правой рукой, наискосок, он вонзает клюв этого хищного птенца прямо в моё сердце.

И это оказывается таким прекрасным! – Счастье льётся из него, как вино из бутылки, хлещет из горлышка, как долго, оказывается, я ждала тебя, и оказывается, я ждала только тебя, ты – свобода!.. Свобода не ждать больше ничего, ничего больше не бояться: ни безумия, ни безволия, ни рака, ни любви, ни предательства, ни падающего самолёта, ни нищеты, ни казни, ни тюрьмы, ни ужаса с единственным близким… Какое счастье!

Я пытаюсь обернуться к своему спасителю, поблагодарить, возможно, поцеловать его, но он всё ещё держит меня на ноже, и пошевелиться я не могу: он – моя смертная доминанта.

Внезапно все до единого окна узкой улицы вспыхивают безумным огромным светом, электрический ли он? Восторг, охватывающий меня, таков, что, несмотря на боль в груди, она сокращается от судорог рыданий, так это невыносимо прекрасно, так здесь становится светло, так ярко: может быть, как внутри Солнца… Я зачарованно вожу плавающими глазами по удлиняющейся улице, дома так же растут вверх, этажи кратно удваиваются, утраиваются, умножествляются бессчётно, и вниз тоже, – может быть, моё зрение становится фасеточным, как у стрекозы или пчелы, и в каждом окне во всей оптически снайперской чёткости я вижу одного человека: себя.

Я вожу глазами по себе, улыбаюсь себе, наконец нравлюсь себе, у меня внимательный взгляд и улыбка с углами губ вверх, как я люблю. С состраданием и утешением все эти «я» наблюдают мой предсмертный восторг, и внезапно я понимаю, что весь мир, который я сейчас покидаю, – был я. Каждый человек, которого я встретила за свою жизнь, был я, и каждый прохожий, и попутчики в поездах и самолётах, и те, кто летел другими рейсами, – это тоже всё была я, ими я жила свои миллионы вариантов жизни, какими бы они ни оказывались, все и каждая были – моей. Я-они проживала жизнь, как если бы я родилась королевой Англии, неграмотным коневодом со слепой лошадкой в шахте, Рудольфом Нуреевым, санитаркой на поле Первой мировой войны или рукой солдата, оставшейся на этом поле, всеми пятью детьми русского царя, заколотыми моими штыками – мной – убийцами в ипатъевском подвале, все и всё было мной! – в мире, который сейчас со мной вместе уходит отсюда. Каждый мой любовник уж тем более был мной, и мои родители, и все мои предки были я, мои подруги, собутыльники, ненавистники или друзья, соотечественники, современники, и мои исторически недосягаемые родные единомышленники…

Все они были мной, а я – ими. Я в этих окружающих меня сияющих сотах окон киваю: наконец я признала себя. Жизнь – то, чего не было. А теперь есть, и происходит – нами. Моя жизнь – то, чего без меня не было! А теперь есть и происходит – мной. Наша жизнь – твоя! – то, чего не было без тебя, до тебя, а теперь есть и происходит – тобой.

Тобой происходит Жизнь… Жизнь живёт нами!

Если это понять, о если бы только понять это в полной мере!..

Все я в окладах сияющих окон улыбаюсь, с какой любовью я смотрю на себя и с какой любовью себя вижу.

И я улыбаюсь тоже.

Мой убийственный спаситель ослабил объятие, и я могу повернуться, чтобы увидеть его.

Но это уже ни к чему: ведь я теперь знаю, кто это.

Париж, 2015-2017

Необходимые благодарности и примечания, а также не вошедшие в окончательный вариант рукописи эпиграфы

Благодарность дочери Аглае, первому ревностному читателю, другу, помощнику и музе, и старой таксе Фене, моей нежной дуэнье и собаке моей покойной матери.

Благодарность за дружбу, выраженную самыми разными словами, чувствами и действиями поддержки: Вере Крючковой, Светлане Злобиной-Кутявиной, Алле Пахомовой, Наталье Поленовой, Кате Каменевой, Дюке Бруни, Ольге Эйгенсон, Томе Шевляковой, Борису Симонову, Е. С, Максиму Костюкову, Александру Зейналову, Пьеру Дозу и Илье Осколкову-Ценциперу

Благодарность Людмиле Улицкой и Александру Бондареву за удивительное участие в судьбе романа.

Вечная благодарность Франции, в начале XX века принявшей около двух миллионов русских беженцев.

Благодарность Парижу, по-прежнему вызывающему в людях любовь.

«Быть счастливым в Париже почти невозможно».

– Луи-Себастьян Мерсъе, «Картины Парижа»

«Со свободой, книгами, цветами и луной, – кто не был бы счастлив?»

– Оскар Уайлд, «De profundis»

«Единственная разница в том, как к вам повернулось то, что вы видите. Оно к вам уже повернулось именно так, и после этого интерпретируйте, сколько вам угодно».

– VB (LW)

«И ещё многим другим я служил экраном, улавливающим какую-то часть их излучения».

– Борис Кузин, «Экран»

«Моя ли вина, что я не цветок, а пламя».

– Леонардо да Винчи, «Мотылёк и пламя».

It's now or never,

come hold me tight

Kiss me my darling,

be mine tonight

Tomorrow will be too late.

– Элвис Пресли

Content

Инна Шульженко
Вечность во временное пользование

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Необходимые благодарности и примечания, а также не вошедшие в окончательный вариант рукописи эпиграфы