Арне Свинген

Баллада о сломанном носе

Моя первая глава

Ничего такого… Подумаешь! Просто лежу на полу. А ведь только что был на ногах! Мир кувыркнулся вверх тормашками. Но, кажется, на этот раз я держался молодцом. Такие удары всегда получаешь внезапно.

Предметы и стены дрожат, меня подташнивает.

— Все в порядке?

Я киваю, будто изнутри стиральной машины.

— Можешь встать?

Конечно. Только не сразу. Можно я немного полежу?..

— Я не нарочно.

Словно в плохо настроенном телевизоре, Кристиан расплывается у меня перед глазами. Ну разумеется, он не хотел так сильно двинуть.

Мне нравится Кристиан. Мне вообще все здесь нравятся. Не удивлюсь, если и я им тоже.

— Дай ему передохнуть.

Это голос тренера. Он считает, что вера в успех двигает горами. И что у меня все получится, если я по-настоящему этого захочу. И я с ним согласен. Хотя сегодня что-то не очень… И наутро после тренировки тоже… И в школе… Особенно сомневаешься, когда вот так лежишь на спине и тебя тошнит.

Тренер с Кристианом помогают мне подняться.

— Отдохни, — советует тренер.

Не смея двинуть головой, тащусь к скамейке и сижу там, пока мир не перестает мерцать, вращаться и трястись.

— В боксе главное не сколько раз ты свалился, а сколько раз смог подняться, — замечает тренер, снимая с меня шлем и протягивая мешок со льдом.

— Ясное дело. Но, думаю, на сегодня с меня хватит.

— В среду увидимся?

— Еще бы!..

Кристиан похлопывает меня по плечу. Если бы он не жил на противоположном конце города, мы точно встречались бы каждый день после школы.

По дороге домой у меня начинает болеть под глазом. Понемногу проходит — ну вот, со зрением все в порядке. Я достаю наушники, включаю музыку и сразу забываю обо всем.

Вообще-то мне нравятся очень странные штуки. Например, блинчики с беконом. Стакан холодного молока посреди ночи. Падающие звезды — только настоящие, а не те, что потом оказываются самолетом или НЛО. Воспоминания о чем-то давно забытом. Или купанье летним днем на опустевшем пляже.

И еще когда мама шепчет что-нибудь приятное и ее губы щекочут мне ухо. Правда, это случается все реже.

Но есть кое-что покруче. От чего все внутри горит. Будто кто-то включил в животе духовку на полную.

Это пение. Нет, не как у моих одноклассников в радио или в айподах. Я люблю голоса, сокрушающие стекла и заполняющие ушные раковины до краев. Иногда я забываюсь и сам пою на всю улицу. Это немного мучительно… и прекрасно.

Старый дом, в котором я живу, мог бы быть и получше. В подъезде вечно кто-нибудь ошивается. Но, если об этом не думать, можно не замечать.

Мамы нет дома. Сделав себе два бутерброда, я сажусь за уроки.

В дверь звонят.

В голове проносятся мамины слова: «Никогда не открывай незнакомым!»

В замочную скважину вижу дядьку в униформе с визиткой в руках. На ней слово «Хафслюнн» и фотка, слегка напоминающая типа за дверью.

Он звонит опять. Потом стучит. Очевидно, именно таким и нельзя открывать. Но визитка из твердого пластика, и сам он такой солидный, что я сдаюсь.

— Линда Нарум дома? — спрашивает он сквозь дверную цепочку.

— Нет, мама вышла.

— Я пришел отключать электричество.

Иногда мама опаздывает с оплатой счетов — это с каждым может случиться. Всех дел ведь не упомнишь, а про счета наверняка забыть легче всего.

Меня осеняет, что неплохо бы прикинуться умирающим.

— Не выйдет, — говорю я траурным голосом.

— Извини, парень. Но по-другому не бывает, когда вовсе не платят по счетам.

— Вы же не хотите, чтобы я умер?

И тут мой голос делается совершенно замогильным.

— Скоро лето, парень, поди не помрешь.

— Умру, — говорю я и делаю глубокий вдох, будто мне не хватает воздуха. — По ночам, чтобы не отдать концы, я сплю в кислородной палатке. А без электричества это невозможно.

«Хафслюнн» недоверчиво смотрит на меня.

— В кислородной палатке? — переспрашивает он.

— Ничего не поделаешь, заболевание легких… Хотите взглянуть на палатку? — Я напрягаю гортань и с присвистом выдыхаю.

— Ну… ты, парень, не того… не волнуйся. Я… мне не так уж обязательно отключать электричество именно сегодня. Но твоя мама должна оплатить счета.

— Вероятно, она просто об этом забывает.

— Годами?

Я пожимаю плечами. Чем больше нагородишь, тем легче запутаться. Нет у меня никакой палатки. И вовсе я не при смерти. И вообще, лгу редко. Ну, во всяком случае — не каждый день.

Честно говоря, куда ни глянь, все только и делают, что врут. Не скажешь же человеку: «У тебя омерзительная прическа…» Или: «Какого черта ты напялил эти уродские штаны?» Или вот еще так: «Ты поступил как дурак…» Нет, ничего такого не принято говорить в лицо. Я, по крайней мере, не говорю. Держу рот на замке и язык за зубами.

В городе жить без электричества — все равно что оказаться в чистом поле. Или в бронзовом веке. Маме про счета — ни слова. Расстроится…

А неплохо дома одному — можно немного посмотреть телек и потом лечь спать.

Вот только если быстро заснешь, то быстро и проснешься.

Открываю глаза — надо мной что-то шепчущая мама.

— Что-что? — бормочу я.

— Привет, малыш. Ты у меня такой славный, такой хороший.

— Ты тоже, мамочка.

Мы крепко обнимаемся. Я нравлюсь маме, правда. И она мне. Мама, продолжая меня нахваливать, тоже ложится спать. Я помогаю ей забраться на диван и расправляю на ней одеяло.

— Мальчик мой, ты такой замечательный, — говорит она, засыпая.

А где-то падают звезды. Я в этом совершенно уверен.

Моя вторая глава

Когда я просыпаюсь, мама лежит на спине с открытым ртом. Одеяло соскользнуло на пол.

Я пытаюсь выбраться из кровати, чтобы его подобрать. Первым делом чувствую, как ноет глаз. Не очень сильно, но моргать лишний раз не стоит. Уже хорошо, что хотя бы предметы не пляшут… И я умудряюсь накрыть маму, не разбудив ее.

Сегодня я сам готовлю завтрак. Так бывает не каждый день. Иногда мама делает омлет и при этом так много говорит, что я перестаю ее слушать. К тому же я предпочитаю отправлять мысли куда подальше, пока на меня не обрушится день.

Хлеба удачно хватает и на завтрак, и на бутерброды с собой. Я пишу маме записку: «Надеюсь, ты хорошо выспалась. Нам нужно купить еды. Могу заскочить в магазин после школы. Люблю тебя. Барт».

Да, меня зовут Барт. Не на английский манер, с долгим «а». Нет. Меня зовут Барт, как по-норвежски называются усы, торчащие под носом шофера-дальнобойщика. И все вокруг именно так и выговаривают мое имя, хотя я назван в честь желтого человечка из «Симпсонов». Не то чтобы мы с мамой каждый день залипаем на «Симпсонах», но довольно часто на них щелкаем — все равно телек почти всегда включен. И каждый раз мама говорит, что назвала меня так не с бухты-барахты, а чтобы я вырос крутым чуваком, у которого все в жизни ладится.

— Но Барту всего десять лет, — напоминаю я.

— Когда-нибудь ему будет и тринадцать.

— Нет, не будет. Ему всегда десять.

По-моему, маме хотелось бы сына покруче. Вот потому я и хожу на бокс. «Вырастешь и еще поблагодаришь меня за это», — часто повторяет мама.

Я не собираюсь становиться боксером-профи — но вдруг кому-нибудь захочется вышибить из меня мозги? И тогда я буду маме благодарен. Вернее, это зависит от того, чем дело кончится.

Никакой я не Барт Симпсон. Возможно, меня надо было назвать иначе — но проехали.

Идти мне девять с половиной минут. Сегодня у меня в запасе целых одиннадцать.

У ворот школы я делаю глубокий вдох. Как говорится, новый день, новые возможности. Не все поговорки справедливы, но эта, по-моему, в самый раз. Ведь и правда никогда не угадаешь, что случится. Каждый день — словно сюрприз. Распакуй и узнаешь, что тебе подарили. Нужно только вдохнуть побольше кислорода и ступить на школьный двор.

Хотя, если честно, не всякая неожиданность желанна.

Не думайте, что в школе меня гнобят.

Вовсе нет: у меня нет прозвищ, никто не прячет мой пенал и не топит его в унитазе. И шуточек по моему поводу не отпускают.

Потому что в классе есть Бертрам. Да-да. Ему тоже не повезло с именем. Я немного сторонюсь Бертрама. Барт и Бертрам — согласитесь, смахивает на имена пары цирковых клоунов.

Над Бертрамом издеваются. Не то чтобы устраивают ему темные и спускают из окна на резинке от трусов. А так, по мелочам — учителя даже не замечают. Насмешки, подножки втихаря, пропажа пенала… Бертрам никогда не ябедничает. Просто бродит в одиночестве и наверняка не понимает, что в нем не так, — признаться, я тоже.

Хорошо бы помочь Бертраму, но как раз мне это совсем не под силу.

Я направляюсь к одноклассникам. Сгрудившись, мы обсуждаем, что видели по телевизору или нарыли в интернете.

— Что, в морду получил? — залюбовавшись на мой фингал, спрашивает один из них.

— Диванная травма, — отвечаю я.

Только не думайте, что за этим последует что-то вроде: «Диван напал?» или «А диван выжил?»

Нет, мы вовсе не такие близкие друзья для подобного диалога.

Никто в школе не знает, что я занимаюсь боксом. Никто в школе вообще обо мне толком ничего не знает. Когда однажды на уроке нам велели рассказать о своем хобби, я сказал, что собираю фотографии маньяков-убийц. Это неправда, но зато все заткнулись. Если бы я рассказал про бокс, могу поспорить — тут же нашлись бы желающие на перемене проверить эту новость.

В классе мы сидим по двое. Мне уже несколько недель везет. Моя соседка — Ада. Похоже, она самая нормальная девчонка в классе, по крайней мере в первой тройке таковых. У Ады ослепительная улыбка и белоснежные зубы.

Но не подумайте, что я до смерти в нее влюблен. Не успеешь что-нибудь хорошее сказать про девчонку, тут же всем видятся обнимашки-целовашки. Не стоит фантазировать. Я вовсе не собираюсь флиртовать с Адой. Мне не катит. Я знаю правила — не я их придумал. Мы даже друзьями не станем. Зато мы можем сидеть рядом на уроках.

— Привет! — бросаю я Аде.

— Привет, Барт.

Она слишком часто называет меня по имени. «Барт» в Адином исполнении превращается в какой-то тяжеленный камень. Боб или Рональдо звучало бы лучше.

— Вот я для тебя вырезала, — она протягивает распечатку из онлайн-газеты с фотографией какого-то типа с кустистыми бровями.

Его зовут Джо Хендерсон. Он убил как минимум четырех женщин, может, даже десяток. Ада уже не впервые приносит мне такие вырезки для коллекции маньяков.

— Круто. У меня такого нет.

Надо, наверное, следить, каких маньяков Ада мне уже приволокла. И я складываю их в отдельный конверт, подписанный ее именем. Он лежит дома под матрасом. Если мама найдет, придется долго объяснять, поэтому постельное белье я меняю сам.

Я сую распечатку в карман.

Ада занимается танцами. Но я не собираюсь дарить ей новые лосины.

Не стоит думать, что я нравлюсь Аде, раз она тащит мне фотографии убийц. Нет. У Ады есть парень. Она рассказывала о нем уже четыре раза. Он живет в каком-то городе, не помню названия, рядом с их дачей. Наверняка это старшеклассник.

— Я не поняла домашки по алгебре, — сообщает Ада.

Ну вот, началось. Думаю, в этом и кроется причина, по которой она носит мне распечатки с убийцами.

— Можешь списать, — отвечаю я и протягиваю ей свою тетрадь.

Ада справляется с этим быстро:

— Большое спасибо, Барт.

Наш учитель — длинношерстный горлопан по имени Эгиль — некогда был чемпионом Норвегии по мини-гольфу, а теперь стоит на кафедре с листком бумаги в руках и излучает энергию.

— Так, угомонитесь! У меня важное сообщение. Кто-то из ребят в крайнем ряду продолжает болтать.

— Эй, мальчики, слушайте! Как вы знаете, наш класс готовит программу для летнего концерта. Цель — превзойти все предыдущие выступления. В прошлом году нас с этим постигла настоящая катастрофа. Надо доказать, что мы можем по-другому — и уж точно победим «Б» класс! Всякий, кто хоть что-нибудь умеет, должен проявить активность. Мы составим фантастическую программу! Только, пожалуйста, не скромничайте.

— Я буду танцевать, — шепчет мне Ада.

— Здорово! — отзываюсь я.

— Тут на стене я повешу таблицу, куда вы можете вписать свое имя, — говорит учитель. — Смотрите, как симпатично получилось!

В этой жизни я в одном уверен на все сто: я не буду выступать на летнем празднике.

Урок — как часть мировой истории — одно из скучнейших ее мгновений. Самое увлекательное всегда происходит на переменах.

Иногда я оказываюсь на самом краю школьного двора. Не всегда понятно, каким образом, — просто бреду задумавшись и вдруг обнаруживаю возле себя забор. Здесь обитает Бертрам. Я оглядываюсь, но его поблизости не видать. И я поспешно устремляюсь к одноклассникам, обсуждающим предстоящий концерт.

Похоже, участвовать в нем собираются все без исключения. Как будто успех на летнем празднике обернется для них всемирной известностью.

— А ты что будешь делать, Барт? — Это мне.

Здесь следовало бы назвать по имени человека, задавшего мне вопрос, — но я его не помню. Вы скажете, что как-то странно не помнить имени своего одноклассника. Согласен, в этом есть доля правды.

Но, честно говоря, не такая уж между нами дружба: мы не спешим помочь друг другу и не общаемся после школы. Наша компания состоит из оказавшихся на обочине школьного мира, и, пока мы стоим вместе и болтаем, — мы его часть. Я назвал бы наш союз «страной безымянных», хотя вслух ничего подобного не произношу.

У каждого из нашей тусовки наверняка масса положительных качеств. Просто я недостаточно о них знаю. Доведись кому-нибудь из этих моих приятелей погибнуть в страшной аварии, я, разумеется, опечалился бы, но вряд ли пришел бы в отчаянье. Мне хватает других проблем в жизни. Может, я еще расскажу о них. Только не сейчас. Потому что сейчас все ждут моего ответа.

— Э-э… нет, — говорю я.

Никто не интересуется, почему «нет», и не уговаривает меня участвовать в какой-нибудь безумной затее. Все только кивают и продолжают трепаться. Они будут музицировать, жонглировать и показывать фокусы с йо-йо. Кажется, праздник получится на славу.

День в школе проходит как всегда — без поражений и побед. На большой перемене у меня рвутся по шву между ног брюки, но этого никто не замечает. Так что можно считать, что все в порядке.

По дороге из школы, едва я успеваю надеть наушники, рядом со мной откуда ни возьмись возникает Ада. Довольно странно — я и не подозревал, что нам по пути. Понятия не имею, где она живет, но никогда раньше ее здесь не встречал.

— Как штаны?

— Какие штаны? Эти? С ними что-то не так?

— Проехали. Что это ты слушаешь? — спрашивает она, кивая на наушники.

— Да так, всякое разное.

— Круто. Мне тоже разное нравится.

— Да, разное — это хорошо.

— Очень разное?

— Скорее разное, чем одинаковое, во всяком случае.

— Круто. А можно мне послушать… немного разного? Просто понять, насколько оно разное?

— Да… конечно.

Надо уметь держать удар — судя по всему, она хочет оценить широту моих музыкальных вкусов. Честно говоря, не знаю даже, как с этим справиться.

В кармане у меня лежит дряхлый mp3-плеер. Там полно огроменных мужчин, поющих громкими голосами, — наверняка довольно однообразно на первый взгляд. Не думаю, что «разное» в Адином представлении относится к гем, от чьих голосов дрожат стекла.

— У меня аккумулятор сел, — говорю я, пошарив в кармане.

— Ну, может, мне хватит, чтобы хоть немножечко послушать?

Ну кто, кто, кроме меня, из моих ровесников слушает оперу?! Конечно, никто. Ладно, признаюсь, в больших количествах это тяжело. Там нет припевов и там много о смерти. Но я тащусь от голосов. Например, от баритонов, выводящих звуки так, что у меня уши потеют. Словно маслом смазанные голосовые связки, огромные легкие, мощные брюшные мышцы — и вдруг наружу вырывается сумасшедший звук.

Что же мне выбрать?

Я лихорадочно перебираю записи. И почему я только не загрузил нескольких лауреатов «Грэмми» или каких-нибудь исполнителей с канала «Дисней»! Но — поздно. Я нажимаю на кнопку у имени Брина Терфеля. Этот валлийский бык поет лучше всех на свете.

Ада надевает наушники, провод оказывается коротковат — мы идем слишком близко друг к другу.

В сущности, никакой катастрофы не случится, если она пустит по школе слух о том, что я слушаю оперу. Популярность мне это вряд ли принесет, но странности прибавит. Если приплюсовать к этому мою коллекцию маньяков, могу выглядеть крутым фриком. Но настоящая моя цель — быть как все: серым и незаметным. Правда, трудновато иной раз не сорваться.

Ада смотрит на меня. Ничего, кроме ужаса, насмешки или вопроса, не шутка ли это, я от нее не ожидаю.

— Круто!

— Что?

— КРУТО! — повторяет она очень громко.

Я киваю. Неужели она действительно так думает? Ада слушает еще немного и только потом снимает наушники.

— Вот это голос! — говорит она. — А что-нибудь другое у тебя есть на плеере?

Ну вот, приехали. Ну почему я на всякий случай не записал какую-нибудь Леди Гагу?!

— Возможно…

— Или тебе только такая музыка нравится?

— Нет, мне разное нравится. Но иногда… иногда классно бывает… такое. Ну, так, изредка.

— Тебе нравится только такая музыка, да?

В этом главная сложность с девчонками. Они все секут, даже когда нарочно темнишь. Это и пугает, и поражает одновременно.

— На самом деле да.

— А сам поешь? — спрашивает Ада.

Тут я и впрямь струхнул не на шутку. Понятия не имею, как так у девчонок получается, будто они читают в твоей душе, стоит только изменить выражение лица или открыть рот.

— Я?.. Ну да, пою немного.

Ах, черт, недаром говорится: язык твой — враг твой. Потому что как раз об этом я никому никогда не собирался рассказывать. И, что меня здорово тревожит: Ада, похоже, уже все знает.

— Классно!

— Правда?

— Ну, сам посуди: что делают другие? Играют в футбол или в школьном оркестре. Знаешь, как много девчонок танцует? Да почти все! А ты — ты поешь оперу!

— Я не очень-то здорово умею…

— Да какая разница!

У меня перехватывает дыхание, хотя мы идем очень медленно.

— Можно послушать?

Я сбит с толку. Она что, серьезно?

— Э-э… — начинаю я и оглядываюсь.

Я не могу петь на улице — кажется, такое объяснение сойдет? Или сказать, что у меня болит горло?

Ада не дура. И, по-моему, я уже говорил: у нее ослепительная улыбка.

— Хочешь, сделаю для тебя запись? Мне проще петь под музыку, — отвечаю я.

И это, кстати, правда.

— Ладно. С удовольствием послушаю.

— Вечером запишу.

— Отлично. Я живу вон там, — она показывает куда-то за школу.

Я киваю и неловко машу рукой.

— Улыбайся почаще. У тебя красивая улыбка, — говорит она на прощанье.

Ада ушла, а я стою столбом. Что она имела в виду? У меня еще и улыбка красивая!.. Разве девчонки говорят такое мальчикам просто так, разве это не значит сто тысяч разных вещей, которых мне не понять? Слишком редко я улыбаюсь перед зеркалом, чтобы судить, как это у меня получается.

А в остальном… Роста я маленького. Не совсем коротышка, но еще пятнадцать-двадцать сантиметров не помешали бы. Волосы у меня темно-русые и очень короткие — стрижет меня мама. Глаза голубые, ни с морем, ни с небом не сравнишь — скорее с потертыми джинсами.

И вообще, по-моему, внешность у меня совершенно заурядная. Из тех, что сразу забываются, как только исчезают из поля зрения. Куда лучше, когда у тебя длинный нос или кроличьи зубы, — во всяком случае, на них задерживается взгляд. Впрочем, когда вырасту, можно сделать татуху в виде змеи, обвивающей горло. Хотя не очень-то это и стильно.

Я с силой втягиваю в себя воздух и направляюсь домой.

Прежде чем тронуться в путь, надо все же перевести дыхание…

Моя третья глава

— Что случилось с твоим прекрасным личиком? Мама осматривает мой глаз.

— Тренировка, — объясняю я.

— Правда? Ну ничего, мой мальчик.

Она ерошит мне волосы.

На маме халат, который ей узковат.

— Ты еще дашь им сдачи, — с улыбкой говорит она.

— Наверное.

— Ты прирожденный боец, малыш.

Не знаю даже, что на это ответить, поэтому просто улыбаюсь. И она улыбается в ответ. Ничего страшного, что у нее нет одного нижнего зуба.

Наверное, теперь стоит описать маму и нашу квартиру, раз уж я рассказал, как выгляжу сам. Но иногда трудно подобрать правильные слова. Мама мягкая, как подушка, а квартира — чуть меньше замка. Сойдет?

— Я сегодня работаю в вечернюю смену, — сообщает мама.

— Отлично.

Иногда, когда мама работает в магазине по вечерам, она приносит домой просроченные продукты. Недавно,’ например, это было мясо на косточке и венские сосиски, и мы наелись до отвала. Вот только не приложу ума, как уговорить ее работать почаще.

— У меня нет для тебя обеда. Хочешь соленой соломки?

— Да я не очень-то голоден.

— Прости, но ничего другого нет.

— Ну тогда давай хотя бы соломки.

Дело не в том, что соломка противная, она очень даже вкусная. Но ею трудно насытиться. Кроме того, она соленая и воздушная. Так что живот у меня начинает болеть раньше, чем я утолю голод.

— Обещаю принести что-нибудь вкусненькое из магазина, — говорит мама.

— А если я засну к тому времени?

— Тогда съешь на завтрак.

— Отлично.

Это слово я говорю часто. «Отлично». Не потому, что все хорошо, а потому, что если все время говорить просто «окей», или «ну да», или вообще промолчать, то все кончится довольно печально.

— Здорово, что ты снова работаешь, — добавляю я.

— На этот раз у меня получится, обещаю.

— Отлично.

Ну вот, опять… Наверное, надо было сказать «не обещай слишком много» или «посмотрим». Только это не в моем стиле. К тому же от таких слов портится настроение. А плохое настроение не украшает жизнь.

— Бабушка завтра зайдет. Надо придумать, что мы ей скажем.

— Окей.

Я умолчал об электрике из «Хафслюнна», зато рассказал о предполагаемом концерте.

— Ты будешь выступать? — спрашивает мама.

— Нет.

— На этот раз я обязательно пойду смотреть.

— Отлично.

— Я серьезно, Барт. Ведь правда пойду.

Маме не особо нравится на школьных вечерах. Прекрасно понимаю почему. В конце концов, все люди разные. Но, если бы она хоть разок пришла, может быть, это помогло бы… А вот хочу ли я, чтобы она это сделала, — сложный вопрос.

Как только мама уходит, я включаю музыку, глубоко вздыхаю и начинаю распеваться. После нескольких попыток записываю себя на комп. Я, конечно, не прирожденный оперный певец, но пою чисто — иногда даже сам себе поражаюсь, прослушивая собственные записи. Я не очень хвастаюсь? Сорри!

Жаль, что мне не суждена сцена… Но кое с чем в жизни приходится смиряться.

Я записываю диск и вывожу на нем «АДЕ». Потом, решив, что это лишнее, записываю еще один. Потому что если «АДЕ», то это — подарок. А в моем случае это всего лишь доказательство. Я кладу диск в конверт и засовываю его в рюкзак.

Ада меня совершенно не интересует. И пусть никто не думает иначе, особенно сама Ада. У нее есть парень — старшеклассник из неведомого города, за сто верст от нашего.

Делая уроки, я ем соломку и пью воду. В дверь звонят, но на сей раз я не открываю. Даже не смотрю в глазок. Пора уже чему-то научиться. Снова звонят. Я делаю звук плеера громче, и музыка побеждает.

Около одиннадцати я ложусь, но в подъезде шумят, и я не сразу засыпаю. Когда я наконец проваливаюсь в сон, возвращается мама.

— Какой ты чудесный, мальчик мой, — говорит она и гладит меня по волосам.

— Угу, — бормочу я.

— Мне так стыдно, я вообще-то собиралась сразу пойти домой, но тут… Я не хотела.

— Все в порядке, мама.

— А еще я забыла всю еду. Положила пакет под стол…

— Ничего страшного.

— Мне правда очень стыдно, малыш. Ох, сынок, какой же ты у меня хороший…

Мама очень приятно поглаживает меня по голове. Иногда она присаживается на мою кровать и делает это долго. Если дышать ртом, не чувствуешь исходящего от нее запаха. Но мне нельзя засыпать, потому что мама сама не доберется до дивана.

— Ложись, — говорю я ей.

— Ты такой у меня славный, — повторяет она.

Я помогаю ей улечься и мгновенно засыпаю.

Поутру звонок будильника вырывает меня из сна, который невозможно вспомнить. Но он точно был хорошим. В этом я уверен.

Мама лежит на спине и громко храпит. Я доедаю соломку и отправляюсь в школу.

— Вот, — говорю я, протягивая конверт Аде, когда мы входим в класс.

Кажется, никто не обращает на нас внимания.

— Спасибо, Барт, — отвечает она тихо и улыбается, засовывая диск в рюкзак. — Послушаю дома.

— Не жди ничего особенного.

— А я жду! — Ада снова улыбается.

Я догадываюсь, что она шутит. Но делает она это так, что сбивает меня с толку, и я краснею. Даю ей сдуть домашку.

Даже не взглянув на таблицу, учитель Эгиль говорит, что хотел бы видеть в ней больше предполагаемых участников. Ада и еще несколько девочек будут танцевать хип-хоп. Другой наш одноклассник вызвался играть на скрипке, еще предполагается скетч или номер с йо-йо. Две девицы собираются подпевать песне Бейонсе, а Гейр-Уве — показывать фокусы, которые все уже сто раз видели.

— Любое предложение будет принято с благодарностью, — трижды возглашает Эгиль.

На перемене я стою с этим-как-его-там-зовут — даже удивительно, как трудно запомнить его имя.

— Вчера я играл в наикрутейшую игру, — сообщает он.

— Отлично…

— Не помню только, как называется. Там был чувак, которому надо было… нет, сначала ему надо… короче, начало офигенное. Там такой пейзаж, а потом подходит тип с мечом… Играл?

— Нет.

— Ну, просто офигенно! Просидел почти всю ночь.

Вот такие у нас разговоры. Может, стоило бы увлечься игрой с чуваком, вооруженным мечом?.. Но я очень редко играю. Не потому, что не хочу.

На школьном дворе слишком шумно, чтобы назвать паузу, возникшую в нашем диалоге, гнетущей. Однако любое мое сообщение не имеет шансов превзойти рассказ об «обалденном чуваке с мечом». А я мог бы кое о чем порассказать — ну, например, что мама будила меня ночью раз сто, чтобы сказать, как она меня любит. Но меня гложет смутное подозрение, что как-там-его-зовут вряд ли заинтересуется этим сюжетом.

— Сегодня тепло, — говорит он.

Я киваю, хотя на улице довольно прохладно.

И вдруг из ниоткуда возникает подкравшийся к нам Бертрам и встает рядом со мной. Так что мы выглядим как компания из трех человек. В нас с как-там-его-зовут включилась тревожная кнопка.

— Периодическая система — потрясающий пример классифицирующей таблицы, — выпаливаю я в надежде, что Бертрам не просечет, о чем мы говорили.

Но проблема в том, что как-там-его-зовут не врубается в ситуацию и озадаченно спрашивает:

— Ты это о чем?

Надо было ему подмигнуть, говоря про таблицу.

— Проехали.

— Я хотел… я только хотел спросить… — начинает Бертрам. Неужто он собирается сказать, что нам надо держаться друг друга, раз мы все на обочине? — Я только хотел спросить: не хотите ли вы почитать со мной рэп на празднике?

Этот вопрос должен немного повисеть в воздухе. Не потому, что я не знаю ответа, просто я вдруг начинаю сомневаться, правильно ли я расслышал. Как-там-его-зовут реагирует первым:

— Мне мама не разрешает.

— Да ну? — удивляется Бертрам.

Мне тоже страшно интересно, куда гнет как-там-его-зовут.

— Да, она не хочет, чтобы я перебрался в гетто и расхаживал с огнестрельным оружием, — щеки его слегка розовеют при этом объяснении.

Бертрам взглядывает на меня. Как бы соврать получше?..

— Я на концерте буду петь соло.

— Ну ладно, — и Бертрам отходит от нас.

— Ты будешь петь на празднике? — спрашивает как-там-его-зовут, когда Бертрам уже нас не слышит.

— Нет, но надо же было как-то отмазаться. Между прочим, звучало убедительней, чем у тебя…

— А я вовсе и не врал. Мама действительно готова на все, лишь бы я не читал рэп. Она думает, что именно так превращаются в преступников и садятся на пособие.

— Пособие?.. — повторяю я и смеюсь чуть громче положенного. — Значит, на пособие… ага… — фиговый из меня артист.

— Бертрам читает рэп — с ума сойти!

— А если он прославится?

Мы замираем. Действительно, если Бертраму повезет и он прославится в школе как рэпер, нашим одноклассникам придется избрать себе новую жертву для травли. Таковы неписаные законы жизни. И мы с как-там-его-зовут до смерти пугаемся.

— Может, сходим куда-нибудь вместе после уроков? — вдруг предлагает он.

И внезапно я вспоминаю, что его зовут Юнас. Почему бы ему не стать моим лучшим другом? Ведь если у тебя есть друг, ты уже не изгой. Но для начала хорошо бы больше не забывать его имени.

Эта мысль утешает меня лишь на мгновенье. Нет, исключено — как можно дружить, если нельзя позвать к себе в дом.

— К сожалению, вряд ли получится… Юнас.

— Меня зовут Браге.

— Я так и знал!

По счастью, раздался звонок. Такие разговоры — как катанье на коньках: оступаешься… и головой об лед.

После окончания занятий, чтобы никто за мной не увязался, я поскорее смотался. Натянул наушники на черепушку и врубил плеер.

Принародно распевать под него не стоит, подумают, что ты того… ку-ку. И я стараюсь следить за собой. Но и когда беззвучно разеваешь пасть, со стороны выглядит довольно странно — как будто ловишь ртом мух. Зато так очень хорошо разучиваются арии. Так что у моей жизни есть собственный саундтрек. Сжучноватое кино — но под весьма драматичную музыку.

Мамы дома нет, и я стою посреди комнаты, распевая во все горло. Звонить, чтобы узнать, где она, я не могу по двум причинам. Во-первых, у меня нет и никогда не было мобильника. Во-вторых, мамина симка заблокирована.

Мой плеер был приобретен у Чарли-Подешевле. Он живет в нашем подъезде и большой спец по удачным покупкам. Комп за шестьсот крон тоже он нам продал. Сказал, что отдает так дешево только потому, что себе он добыл новый.

В бывшем компьютере Чарли оказалось полно фоток, но ни на одной из них не было его самого. Как-то полицейский, приходивший к нам в школу, говорил, что пользоваться краденым — то же, что украсть самому. В таком случае мы с мамой заплатили шесть сотен, чтобы стать ворами. «У этих людей есть деньги на новый компьютер», — сказала мама, когда мы рассматривали фотки. Действительно, те, у кого сперли этот комп, много ездили на юг, а в их саду стоял огромный батут. Но это не означает, по-моему, того, что им было не обидно лишиться всех этих фотографий. Поэтому я их загнал на несколько болванок, нашел адрес на отсканированном письме и выслал на него диски по почте. Хотя, может, и зря: у них ведь мог быть бэкап — кто знает… Все отпечатки пальцев с дисков и конверта я тщательно стер. Тюрьма не лучшее место для мамы, да и мне неохота выяснять, какие жилищные условия предлагает служба опеки.

Я подключаюсь к открытой сети кого-то из соседей и захожу в «Фейсбук». У меня в друзьях четверо с бокса и два фаната Симпсонов. В их жизни ничего особенного не происходит, да и я никогда не обновляю своих новостей.

Я ищу своего папу. Как всегда, на запрос вылезает восемьдесят шесть миллионов ссылок. Шансы, что на какой-то из них мой отец, весьма велики. Не знаю только, на какой. Папа — американец, и его зовут Джон Джонс. Больше мама ничего не хочет рассказывать. Да я и не уверен, что ей кроме этого что-нибудь еще известно, потому что по-настоящему они и знакомы-то не были. Когда-нибудь я найду своего отца и попрошу свозить меня в «Юниверсал студиос» и другие тематические парки. Но пока мне недостает информации. Я не похож ни на одного из найденных мною Джонов Джонсов. В «Википедии» их семьдесят семь, многие уже покойники.

И сегодня, как всегда, я не обнаружил ни одного Джона Джонса, разыскивающего своего сына в Норвегии. Ну ничего — впереди еще несколько миллионов интернет-страниц.

Мама, задыхаясь, входит в квартиру, за ней идет бабушка.

— Привет, мой мальчик, — говорит бабушка и обнимает меня, обдавая запахом нафталина и сигарет.

— Привет, — отвечаю я через забившую мне рот ее блузку.

— Я так рада, что ты мне сегодня споешь, — с воодушевлением говорит бабушка.

— Да? — я взглядываю на маму.

— Тебе же надо репетировать перед публикой! Мама бессчетное количество раз слышала, как я распеваю в туалете. Там прекрасная акустика. Я запираю дверь, закрываю глаза и горланю во всю мочь. И все получается, хотя я знаю, что мама слышит меня. Маму порадует, если я спою для бабушки. И бабушка придет в неописуемый восторг. Я заранее польщен.

— Попробую.

Бабушка усаживается на диван и рассказывает о поездке на автобусе и о том, что вчера в кафе выиграла в лотерею. Мама распаковывает пакеты из «Бургер Кинга» и раскладывает еду по тарелкам. Комната наполняется приятным запахом. Один бургер — бабушке, два — мне и шесть — маме.

— Будет ли у нас песенка к обеду? — спрашивает мама с улыбкой.

Я закрываю глаза. Набираю воздуха. Представляю, что стою в туалете. И пою.

Кажется, начал я не очень здорово. Неудивительно — я не разогрел связки. Но получается все хуже и хуже. Я скриплю, как несмазанный механизм, и каждая нота сечет воздух взбесившейся газонокосилкой.

Несколько любопытствующих бабушкиных взглядов, и мои связки скручиваются узлом, словно мне в горло насыпали гравия. Не смею открыть глаза, чтобы не видеть бабушкиного печального взгляда. Она, конечно, как это умеют только любящие бабушки, скажет что-нибудь одобрительное — но это будет чистейшей, абсолютной ложью. Я замолкаю и в отчаянии окаменеваю посреди комнаты. Мой голос не предназначен для посторонних. Сорри.

Открываю глаза — никаких аплодисментов.

— Отлично, Барт, — говорит бабушка. — А теперь пора есть.

И, не погружаясь в трясину вранья, она с энтузиазмом продолжает:

— Гамбургеры выглядят очень аппетитно.

У меня умная бабушка.

Разумеется, моя мечта — стоять на сцене, упиваясь овациями и восторженными возгласами, что навряд ли возможно и чего, скорее всего, никогда не произойдет. Я давно научился смиряться с тем, что в жизни далеко не все случается так, как хочется. Только полные идиоты способны полагать, будто все будет прекрасно.

Я надеялся, что того, что произошло потом, не случится, — но тщетно… Бабушка всегда интересуется маминой работой в «Теленоре». Мы с мамой давно договорились, что там все отлично и мама успешно взбирается по карьерной лестнице. Несколько раз я по-английски гуглил «менеджера по работе с клиентами», чтобы выяснить, чем они занимаются. Но английских слов, содержавшихся в ответе на мой запрос, мы в школе не проходили, а «Гугл-переводчик» далеко не всегда выдает вразумительный текст. Тем не менее я выписал на бумажку несколько, на мой взгляд, внушительных выражений. Вот и теперь мама вдохновенно рассказывает историю про своего коллегу, на празднике переодевшегося мобильным телефоном. Надеюсь, бабушка ни о чем не догадается.

— Мама очень хорошо анализирует голосовой трафик, — хвастаюсь я, когда мама замолкает.

И мама, и бабушка переводят взоры на меня. Я подглядываю в свою шпаргалку:

— Вот ты вчера говорила, что изучение активных пользователей интереснее, чем исправление обеспечений клиентских жалоб.

Бабушка вопросительно смотрит на маму — мне кажется, она улыбается. Мама реагирует на меня, как на грязь, прилипшую к подошве.

— Он, наверное, что-то не так понял, — говорит она бабушке.

— Да-да, отлично, что у тебя есть эта работа, — замечает та, — хотя у тебя и нет образования.

Тут бабушка оборачивается ко мне с очень странным выражением лица.

— Я очень горжусь мамой, — поспешно добавляю я. Если бы мама сама посмотрела в интернете про «Теленор», мы смогли бы договориться о ее мнимых рабочих обязанностях там. Неужели бабушка и впрямь верит, что ее дочь занимается техобслуживанием сетей и руководит четырьмя подчиненными, из которых двоих зовут одним и тем же именем Берре?

— Это значит, что вы скоро переедете? — спрашивает бабушка.

— Разумеется, — отвечает мама.

В бабушкиных вопросах частенько сквозит некая странность — словно ей как-то грустно их задавать.

Мама просит нас доесть бургеры, а то они совсем остынут.

Пока мы продолжаем трапезу, бабушка рассказывает о своих приятных соседях. Я выпадаю из разговора и уже жду не дождусь, когда бабушка уйдет и я наконец смогу петь в туалете.

После еды я ненадолго зависаю в интернете, пытаясь найти что-нибудь о песнях, предназначенных лишь для моего собственного удовольствия. Читаю о том, что власти Филиппин штрафуют людей за недостаточно бодрое исполнение гимна, — ну, мне и это не помогло бы…

Приходится заняться какой-нибудь дурацкой игрой, чтобы только убить время.

Перед тем как уйти, бабушка обращается ко мне:

— Мама рассказала мне о вашем концерте. Я, пожалуй, приду, коль уж она сама допоздна задержится на работе.

— Отлично, — говорю я.

Бабушка всегда является на школьные мероприятия. И никогда не спрашивает, почему у мамы именно в эти дни полный аврал на службе.

— Вам что-нибудь нужно? — спрашивает она уже в дверях.

— Нет-нет, у нас все есть, — отвечает мама.

— Можно я дам Барту сотню на что-нибудь приятное?

— Не нужно, он только что получил карманные деньги на неделю.

— У тебя к туфле что-то прилипло, — я показываю на грязную бумажку на бабушкиной подошве.

— Ой, да, наверняка прицепилась где-то в подъезде… то есть на улице. Теперь их не моют. Видно, никого не волнует, как выглядит наш город.

— Да уж, в последнее время совсем плохо стало, — поддакивает мама.

После бабушкиного ухода мама валится на диван, и тот издает угрожающий скрип.

— Боже мой, как эта дамочка умеет достать!.. — вздыхает мама.

— А по-моему, она отличная.

— Я скоро дам тебе карманных денег, Барт. Но пособие придет только после двадцатого.

— Мне сейчас деньги ни на что не нужны.

Я запираюсь в туалете. Звуки выпеваются легко и свободно, я чувствую, как они поднимаются откуда-то из глубины легких и живота. Я кажусь себе слившимися в одно целое сиамскими близнецами: один ранит слух, а другой поет, как райская птица. По-видимому, эти двое между собой никогда не договорятся.

Когда я выхожу, мама ласково гладит меня по спине.

— Не переживай, — говорит она, — петь только для себя тоже неплохо.

— Угу.

— Очень здорово слушать… через дверь.

— Мне надо на тренировку.

— Задай им жару!

Вес мухи — именно в эту категорию меня пытаются определить. Могли бы ее назвать и «весом комара». Это для тех, кто тянет на сорок восемь — пятьдесят один килограмм. Я — тридцать шесть с половиной. Достоинство малого веса в том, что можно быть очень стремительным. Так сказал тренер. Когда-нибудь я наверняка научусь пользоваться этим преимуществом.

— Отличная работа, Барт. Теперь сделай пятьдесят приседаний.

С тренером все в порядке. Он просто хочет, чтобы я мог противостоять другой мелочи с весом мухи. Иногда перед сном под одеялом я мечтаю все последующие годы расти, как одуванчик, и оказаться не меньше Мохаммеда Али, чтобы побеждать огромных противников из далеких стран. От подобных фантазий меня бросает в жар.

— Давай, Барт! Такой темп никуда не годится. Бокс часто называют «благородным искусством самообороны». Но на самом деле все в основном сводится к тому, чтобы повалить противника.

— Отлично выкладываешься!

Ну вот — «отлично выкладываешься». Я часто выкладываюсь по полной, хотя этого почти всегда недостаточно.

Два раунда я прохожу в спарринге с Кристианом. Мы ровесники, но он на голову выше, и у него имеются кое-какие мускулы, чего я совершенно лишен. Он нормальный парень — мы боксируем слегка и Кристиан не пытается нокаутировать меня, пока тренер стоит к нам спиной.

На тренировке мы никогда не говорим о тех, кого бокс превратил в «овощ», — только о великих борцах, о героях, завоевывавших призовые пояса… которых не нацепишь ни на одни брюки.

— Как дела? — спрашивает Кристиан, когда мы садимся отдохнуть на пластиковые стулья у стены.

— Нормально.

— Глаз уже почти совсем в порядке.

— Да.

— Тебя в школе не доставали?

С Кристианом мы друзья только на «Фейсбуке», я о нем ничего не знаю. Вопрос его смахивает на апперкот.

— Да нет…

— Хорошо. Но, если будут, скажи мне.

— Ну да.

Вообще-то отличная идея: из ниоткуда возникает Кристиан и мочалит публику вроде Августа или Ионни.

Но, как говорит наш учитель, нахрапом поля не вспашешь. Положим, один раз сработает, но не может же Кристиан появляться в моей школе ежедневно…

Кристиан встает и принимается дубасить грушу. Я довольствуюсь выпадами в воздух.

— У тебя есть время? — спрашивает тренер в конце занятия.

Я тащусь за ним в офис и сажусь на обшарпанную табуретку. На стене висят черно-белые фотографии боксеров — Джорджа Формана, Шугар Рэя, Леонарда и, конечно, Али. Тренер считает Али величайшим боксером всех времен и народов.

Я утираю пот и снимаю перчатки. Тренер откидывается в кресле и изучающе смотрит на меня.

— Я хотел бы, чтобы все любили друг друга так же сильно, как любят меня. Тогда мир был бы куда лучше.

Я смотрю на тренера.

— Так сказал Али. Знаешь, он еще говорил, что хочет летать, как бабочка, и жалить, как пчела.

Это любимые цитаты тренера. Наверняка что-то подобное он говорит своим боксерам перед матчем.

— Синяк сегодня получше…

— Да.

— Знаешь, я тут подумал, Барт… Ты совершенно уверен, что хочешь заниматься боксом?

— Я же не пропускаю тренировок.

— Правда. И ты выкладываешься по-честному, тут никаких претензий. Я просто подумал… может, какой другой спорт тебе больше подойдет?

— Например?

— Вариантов бесконечно много. Может, прыжки с трамплина?

— Прыжки с трамплина?

— Да. Ты же очень худой. Или что-нибудь другое — керлинг, например.

Мама не будет в восторге, если я начну заниматься прыжками с трамплина или керлингом. Как видно, придется обороняться диском для керлинга. Вероятно, тренер таким образом решил дать мне понять, что до настоящего боксера мне как до луны. Но бросать мне никак нельзя — мама этого не перенесет.

— Разве мама не оплатила занятий? — спрашиваю я.

— Оплатила. Полностью.

— Но разве не говорил Мохаммед Али, что если ничего в этой жизни не пытаться сделать, то ничего и не добьешься?

— Ну да. Наверное, ты прав, — отвечает тренер.

— Мне нельзя сейчас сдаваться.

— Отличная позиция. Но бокс — это спорт, в котором нужно драться.

— В смысле? — переспрашиваю я, делая вид, будто не понимаю, куда он клонит.

— А ты не дерешься.

— Но ведь у меня хорошая защита.

— Это прекрасно. Но время от времени нужно самому наносить удары.

— А что, если… я скоро начну?

— Это было бы, безусловно, кстати. Так ты не хочешь ничего другого попробовать? Гандбол, по-моему, прекрасный вид спорта.

— Мне нравится бокс.

— Великолепно! Это отличный спорт. Я очень рад, что тебе нравится бокс.

Тренеры должны помогать своим ученикам, а не уговаривать их заниматься другим видом спорта — я едва удерживаюсь, чтобы не сказать этого вслух.

— Замечательно. Хорошо, что мы договорились, — в результате произношу я.

— Значит, ты скоро начнешь драться?

— Да, вот-вот.

Из кабинета тренера я иду переодеться в гардероб. Разумеется, я знаю, что он прав. Бой получается неравным, если один из соперников даже не пытается бить. Но однажды тренер рассказывал о поединке между Мохаммедом Али и Джорджем Форманом, состоявшемся где-то в Африке. Али вымотал Формана, танцуя вокруг ринга и избегая его ударов. Когда Форман совсем изнемог, Али включил толчок и чуть не выбил своего соперника с ринга.

Я еще до таких высот не дошел, но я туда доберусь. Так мне кажется.

Мама осталась вечером дома, и мы смотрим по телевизору документальный фильм о самой высокой в мире женщине. Она живет в Китае и проводит в кровати большую часть дня. Такая информация как-то не очень поднимает настроение.

Укладываясь, я думаю, что не стоило давать Аде диск. Следовало хотя бы взять с нее слово, что она никому не поставит слушать мою запись. Я так злюсь на себя, что никак не могу уснуть, пока мама не отрубается под орущий телевизор. Выключив его, я лежу и слушаю лесопилку, гудящую у мамы во рту. Где-то в глубине моей души растет беспокойство — будто я сделал что-то такое, последствия чего непредсказуемы.

Не успев подумать о звездном дожде, самолете или НЛО, я засыпаю.

Моя четвертая глава

Мама встает одновременно со мной. На завтрак она готовит блины — давненько их не бывало. Ничего, что у нас нет ни сахара, ни сиропа, зато есть бекон. И он хрустит на зубах.

— Вот тебе двадцать крон на обед, — говорит мама и сует мне в руку монетку.

Я уже несколько раз ей объяснял, что в школе не продают обедов и что никому нельзя уходить со школьного двора. Но все равно приятно.

— Спасибо.

В школе еще до звонка Ада подходит ко мне.

— Это правда ты поешь?

Можно сказать, я получаю неожиданную возможность соврать и выпутаться изо всей этой истории, например сказав, что нашел эту запись в Сети и выдал ее за свою. Или замести следы и признаться, что я все выдумал, чтобы произвести на Аду впечатление. Или рассмеяться и спросить, неужели она и вправду решила, что я на такое способен…

Но искреннее восхищение Ады останавливает меня.

— Да, это… я.

— Тебе надо выступить на празднике!

Ну вот, так я и предполагал — поэтому заранее и придумал разные болезни и оправдания, чтобы меня больше не доставали никакими уговорами. Но теперь не могу заставить себя выдать что-нибудь в этом роде. Не знаю, является ли нежелание достаточным поводом для отказа, но это лучшая полуправда, до которой я могу додуматься.

— Мне не хочется…

— Да ты просто должен! Народ с ума сойдет от восторга!

— Было бы очень неплохо, чтобы ты никому об этом не рассказывала.

— Неужели мне не удастся уговорить тебя? — с улыбкой спрашивает Ада.

На мгновение меня так и подмывает сказать ей: «Вовсе нет! Уж коли ты так ласкова со мной и так ослепительно мне улыбаешься, может, я и соглашусь». Но так дело не пойдет. Может разразиться скандал, и Ада навсегда перестанет меня замечать. Я качаю головой.

— Извини, но верни мне, пожалуйста, диск.

— Я хотела бы послушать еще…

— Ты же его никому больше не поставишь?

— Хорошо, не поставлю… Хотя это было бы круто!

— Понимаешь, мне надо бы дать его моей бабушке… Возможно, я не вру — почему бы действительно не доставить бабушке это удовольствие, чтобы она знала, что я все же кое на что способен…

Мы все еще стоим во дворе. Вот досада, что так долго нет звонка!.. «Страна безымянных» жмется неподалеку и поглядывает в мою сторону. Ада машет каким-то подружкам, но те не подходят. И зачем она только стоит тут со мной?

— А для меня ты как-нибудь споешь? — неожиданно спрашивает Ада.

— Тогда тебе придется купить беруши.

— Ты смешной, Барт.

— Можешь еще как-нибудь пойти со мной на бокс. Ада заливисто смеется:

— Ты занимаешься боксом, да? С ума сойти. Представляю себе!

Я не собираюсь убеждать Аду в том, что на самом деле хожу на тренировки, но мне очень хочется, чтобы она перестала так хохотать.

Ада тем временем принимается рассказывать, что у Лисе из нашего класса был парень-боксер. Только не надо об этом никому рассказывать. Зачем она мне это говорит?

И для чего-то сообщает, что Лисе нравятся мускулистые ребята. Наверное, это тоже секрет.

Наконец-то раздается звонок, и мы идем в класс. В моем животе, словно в него подбрасывают бумагу и сухой хворост, бушует пламя.

Никогда не смогу рассказать, что происходило на уроке. Мой мозг отправился в далекое путешествие и не возвращался до самого звонка. Мне нравится бездельничать на уроках, но из-за этого потом приходится попотеть с домашкой.

На следующем уроке предполагается репетиция праздника. Кто в ней не участвует, идет заниматься физрой. Я натягиваю кроссовки.

На перемене, после нескольких раундов бэнди и игры в пушечное ядро, я замечаю, как что-то изменилось. Такое ощущение, что я фосфоресцирую или у меня на лице появилась экзема. Несколько крутых парней приветственно кивают мне так, будто мы старые друзья.

Что-то произошло во время занятий физрой, и это явно не имеет никакого отношения к игре в пушечное ядро.

Я замечаю Аду. Она выглядит очень несчастной. Как будто сделала именно то, чего я просил ее не делать. Страх пронзает меня насквозь.

Мы входим в класс, и, когда я спрашиваю, как прошла репетиция, не взглянув на меня, Ада отвечает:

— Хорошо.

У Ады длинные темно-русые волосы и прямой, будто вычерченный по линейке, нос. Глаза карие, цвета кожаной сумки нашего учителя, а ее улыбка может растопить даже айсберг. Но сейчас это излучение надежно скрыто.

В класс входит учитель и тут же принимается говорить о концерте. Он совершенно поражен нашим «А» классом, где, оказывается, целое созвездие самых разнообразных творческих дарований. — Прекрасно, что записалось так много желающих принять участие в концерте, — говорит он и выдерживает небольшую паузу. — Я хочу сказать, что скромность — тоже добродетель. Мы все очень не уверены в своих способностях. Однако когда у человека талант, его не так-то легко скрыть. Талант — это особая сила. Рано или поздно он одолеет любые препятствия.

И снова пауза. Тут я понимаю, что учитель в упор смотрит на меня. И этот взгляд красноречивей всех его туповатых фраз.

— Барт, — продолжает учитель, — я очень хочу, чтобы ты спел на празднике.

Теперь все таращатся на меня. Я смотрю на Аду, которая уставилась в парту.

Понимаю, учитель хочет превосходной программы, чтобы все следующее полугодие согреваться в лучах ее славы. Остальные мечтают переплюнуть «бэшек».

В такой ситуации не соврать невозможно. Хорошо бы иметь заранее заготовленный ответ, чтобы опередить учительские рулады. Но…

— Э-э, — мямлю я, пытаясь выкрутиться, — э-э, вообще-то это не очень-то получится.

Честно говоря, я не дал себе труда заранее подумать о том, как поступить в таком случае. «Это не очень-то получится»? А что, собственно, я собираюсь делать? Спешу на аудиенцию с королем?

Учитель задумчиво уставился в потолок и продолжает:

— Я хочу… то есть мы хотим, чтобы твое выступление завершило программу. Ты поешь по-настоящему… Да, я под большим впечатлением, Барт.

Ада все еще рассматривает пятно на парте.

Должны же, наконец, прийти мне в голову волшебные слова, которые избавят меня от этого испытания!..

Череп трещит от мыслей. Мозг пытается найти синоним к слову «нет!». Оно вбирает в себя все, что я хочу сейчас сказать — громко, четко, с восклицательным знаком в конце.

— Я мог бы… выступить, — наконец выдавливаю я из себя.

— Прекрасно! Восхитительно, Барт! Я просто счастлив!

Любопытно, будет ли он так же счастлив, когда я запорю свое выступление и полностью загублю всю затею с концертом?

Дальше мы выслушиваем, какой у нас замечательный класс. И о том, что, хотя школа была основана в 1910 году и сам Эгиль проработал в ней всего три года, он точно знает, что это будет лучший концерт в школьных анналах. Во всяком случае, мы превзойдем «Б» класс!

Странно, но я не злюсь на Аду, хотя, по идее, должен был смертельно обидеться и прийти в ярость. Я даже больше раздражен собой — что не злюсь.

На перемене ко мне подходят люди, с которыми я едва ли когда-нибудь перекинулся хотя бы словом.

— Учитель поставил для всех твой диск, — сообщает мне Август, один из тех, кто чаще всего норовит пихнуть Бертрама. — Ну ты просто супер-крутан!

— Не уверен.

— Да «бэшки» просто отдыхают!

Почему всегда и во всем необходима конкуренция? Почему мы не можем просто постараться изо всех сил, надеясь, что публике понравится?

Подобные вопросы я задаю себе мысленно. Посмей я спросить об этом вслух, мне пришлось бы несладко.

Надо что-то срочно придумать, чтобы отмазаться от этого выступления в конце программы! Отговариваться тем, что я заболел или потерял голос, не годится. Лучше всего было бы, если бы меня похитили или госпитализировали, но такой поворот событий весьма сомнителен.

— Как ты думаешь, Барт, каков будет ответ? — стоя у доски, спрашивает учитель на следующем уроке.

— Э-э, — начинаю я, совершенно не представляя, о чем идет речь и какой сейчас урок. — Извините, но я ни о чем не могу думать, кроме предстоящего выступления, — сознаюсь я.

— Ладно, Барт. Хорошо. Продолжай. Спрошу кого-нибудь другого.

Вот что значит отправить себя в нокаут!

После урока я первым выхожу из класса.

Моя пятая глава

На лестнице у меня под ногами хрустнул шприц. От этого звука мурашки побежали по коже. Если бы я делал что-то очень гнусное и беззаконное, то спрятался бы где-нибудь, где меня никто не нашел бы. Но в нашем доме обитают те, кто так не думает, — поэтому в подъезде и хрустит под ногами. Я стою как вкопанный.

Немного окосевший тип спускается по ступенькам, и я прижимаюсь к стене, чтобы с ним не столкнуться.

Захлопываю за собой дверь. Мама смотрит телек.

— А вот и мой мальчик, — говорит она и машет, чтобы я подошел.

Ее объятия выдавливают из меня весь воздух. Мама — самая добрая на свете. И еще очень сильная. У меня теплеет на душе от этой мысли.

— Мне нужно делать домашку, — говорю я.

— Ты обязательно прославишься, я уверена.

— А если нет?

— А вот и да. Я знаю.

В дверь звонят. Но мы никого не ждем…

— Гейр, — кричит снаружи мужской голос. Не удивлюсь, если это именно его обладатель повстречался мне на лестнице. — Открывай, на хрен!

Ни меня, ни маму никогда не звали Гейр.

Мама идет к выходу и говорит через дверь:

— Вы ошиблись, Гейр тут не живет.

— Ну давай, Гейр.

— Здесь нет Гейра.

Тишина. Потом стук усиливается.

— Что ты с ним сделала? С Гейром?

Дверная коробка подозрительно вибрирует. Все двери в нашем доме не очень прочные и абсолютно одинаковые. Именно потому их легко перепутать, и бывает, что ночью кто-нибудь, возясь в темноте с ключами, недоумевает, почему вдруг они перестали подходить к замку. Такое, между прочим, и днем частенько случается.

— Никто ничего с Гейром не сделал. Он здесь не живет, — пытается объяснить мама.

— Гейр! Ты мне должен бабла! — вопит тип за дверью, продолжая в нее лупить.

Чтобы выломать дверь, не нужно быть силачом. Да и заглушить удары музыкой из плеера не получится. Надо заставить его угомониться.

Я подхожу к двери и громко говорю:

— Гейр умер.

Стук продолжается.

— Чего? Гейр умер? Ну, знаешь, я так и думал, уж слишком давно его не видел. Обалдеть, короче, я так и думал, блин. Ну, прости, короче, что лезу. Ты сын его, что ли?

— Э-э, да.

— Прости, слушай. Я не буду больше. Блин, как с батей-то твоим… короче… жалко-то как, а?

Он продолжает что-то говорить и говорить, но все тише, и вскоре уже не разобрать слов. Понятия не имею, кто такой этот Гейр, и совершенно не собираюсь становиться его сыном.

— Хитро придумал, — говорит мама и спрашивает, не хочу ли я пончик.

Оказывается, мама была в магазине и купила лимонад, чипсы и дюжину пончиков, но забыла принести обед.

— Хочешь, теперь я пойду в магазин? — предлагаю я. — Куплю сосисок или котлет, что-нибудь простое. Может, с картошкой?

— Сама схожу, Барт, — решает мама, — отличная идея.

Она продолжает смотреть телек, там показывают повтор какого-то реалити-шоу. Я уже надеваю ботинки, но, завязывая шнурки, останавливаюсь.

— У тебя, наверное, нет денег? — спрашиваю я. Мама смотрит на меня. Вокруг рта у нее глазурь.

— Я скоро получу еще. Очень скоро. Тогда тебе достанутся карманные на неделю.

— Все в порядке. Сойдет и пончик.

Я снова снимаю ботинки и принимаюсь за домашку, уплетая пончик с розовой глазурью.

От одной только мысли, что окажусь на сцене один на один с залом, я мажу мимо нот, хотя в данный момент пребываю в одиночестве, запершись в туалете.

— Все в порядке? — обеспокоенно спрашивает мама, когда я выхожу.

— Что-то в горле застряло.

— Это противно.

— Скоро пройдет.

— Да, обычно проходит. Еще еды?

Остался еще пончик с белой глазурью. Мой живот отчаянно протестует, но мама протягивает мне пончик, а я не хочу, чтобы она спрашивала, все ли у меня в порядке.

— Спасибо. Выглядит аппетитно.

В этот момент в дверь звонят.

Я давно предлагал выкрасить нашу дверь в желтый цвет, чтобы люди перестали, наконец, ошибаться. Но мама боится, что нас за это выселят.

Очевидно, вернулся товарищ Гейра, успевший позабыть, что тот «умер». Мы с мамой делаем вид, будто не замечаем повторного звонка.

— Это Ада, — раздается из-за двери.

Пончик застревает у меня в глотке липким, приторным комком.

Вероятно, в жизни бывают потрясения и посерьезней. Но сейчас мне трудно представить себе какие. У меня стопроцентный шок, и я даже не пытаюсь прийти в себя.

— Барт? Ты здесь? — спрашивает Ада.

— Это знакомая? — шепчет мама.

— Нет, — говорю я.

— Но она называет тебя по имени.

— Да… то есть… Только…

— Барт, открой, пожалуйста, — громко говорит Ада.

— По-моему, тебе надо ее впустить, — замечает мама.

— Она наверняка скоро уйдет.

Я смотрю на дверь. За ней стоит Ада. Она уже вошла в подъезд и поднялась по лестнице. Под ногами у нее хрустело. Она посмотрела вниз и увидела шприцы и всякую гадость. Может, она даже наткнулась на некоторых соседей — к примеру, тех, что не могут, как люди, ходить по лестнице и их заносит на поворотах. Вроде того типа, с согнутыми коленями и крошечными зрачками, который стоял внизу, у почтовых ящиков.

В сущности, жить в социальном жилье не так ужасно, когда в школе об этом никто не знает. Но вот совершенно ненадежная Ада стоит под моей дверью. Что ей тут нужно?

— Кто это? — шепчет мама.

— Никто.

— Не может быть. Она знает твое имя.

— Одноклассница.

— Я слышу, вы там шепчетесь, — сообщает Ада. Мама встает и открывает дверь.

— Привет, я Линда, мама Барта, — представляется она, протягивая Аде руку. — Входи!

Я вижу, как Ада разглядывает маму, заслонившую собой дверной проем. Мама сторонится, и Ада осторожно входит.

Вероятно, давно надо было описать нашу квартиру, но это как-то не приходилось к слову. Помещение это трудно назвать, как любят говорить риелторы, великолепным. Его с трудом и квартирой-то назовешь. Мы с мамой живем в одной комнате. Я сплю на раскладном диване, а мама на обычном. На полу валяются стопки журналов, каких-то бумажек и куча всего, так что линолеума посреди комнаты почти не видно. У нас есть книжная полка, на которой стоит все что угодно, кроме книг, и почти не работающий холодильник. Одна стена светло-желтая, остальные — белые, на них следы от фотографий, которые тут когда-то висели. На окнах нет занавесок, но это не самая необходимая вещь из всего, на что нам неплохо бы потратиться. Мы с мамой составили длиннющий список, только он куда-то завалился.

Вот так мы и живем. И никто из моего класса к нам раньше не приходил. А теперь посреди комнаты стоит Ада, и от этого квартира кажется еще более крошечной и убогой. Мама убирает белье с дивана.

— Садитесь. Я схожу в магазин, — говорит она.

— Но у тебя же нет… — вспоминаю я… и резко затыкаюсь.

— Все в порядке, — отвечает она. — Налей сока, что ли, Барт.

Я киваю, хотя весь сок был выпит еще вчера. Пока мама рядом, мы с Адой молчим. Я пытаюсь улыбаться, но, кажется, у меня не очень получается.

— Твоя мама…

— Знаю, — перебиваю я.

Какое бы слово Ада ни собиралась произнести, я не хочу этого слышать. Толстенная, жирная, жиртрест, больна ожирением, с огромной задницей — все существующие на этот случай выражения обидны. А другие — вроде «слегка полная» или «с небольшим избыточным весом» — не годятся, потому что мама куда больше того, что ими обозначают.

— Она… приятная, — заканчивает Ада.

— Ну да. Правда… Как ты меня нашла?

— Мне дали адрес в школе.

— Не надо бы тебе приходить, — невольно слетает у меня с языка.

— Знаешь, мне ужасно неловко от того, что случилось. А все потому, что Лисе видела, как ты отдал мне конверт, и страшно захотела узнать, что в нем. Я хотела, чтобы вышло как лучше… Ты не представляешь — учитель пришел в совершенный восторг. Никогда его таким не видела… И хотя ты просил никому не ставить диск, мне показалось, ты хочешь, чтобы на самом деле я поступила ровно наоборот. Иначе зачем бы ты мне его дал?!

Почему Ада спрашивает о том, чего нельзя объяснить?

— Не знаю.

— В любом случае я хочу сказать… прости меня…

— Да ладно, все нормально. Точнее, нет. Но хорошо, что ты решила извиниться.

— Почему ты не хочешь, чтобы тебя послушали?

Я глубоко вздыхаю:

— Понимаешь, я не могу петь перед посторонними. Даже для тебя… Могу, только запершись в туалете. Вот мне и пришлось сделать запись, чтобы ты могла услышать.

— Потому что ты очень волнуешься? Ну, что-то вроде страха сцены, что ли?

— Да… или… не знаю… Все так сложно… Хочешь сока?

— Давай.

От растерянности я позабыл, что сока-то нет.

— Кстати, у нас очень вкусная вода.

— Вода тоже сойдет.

Чистых стаканов не имеется, и приходится вымыть один, чтобы налить в него воду из-под крана.

— Вот, — говорю я и протягиваю стакан Аде. — Прости за такой беспорядок.

— Ничего страшного, — отвечает она, отпивая. — А ты не будешь?

Мытье еще одного стакана чревато мыслью о том, какая редкость у нас чистая посуда, так что я отрицательно качаю головой. Не то чтобы мы вообще не моем тарелок — просто не каждый день.

— Очень вкусная вода…

Я судорожно ищу слова, чтобы сгладить ситуацию, — но, может, их вовсе не существует в природе?

— Ты здесь давно живешь?

От такого вопроса легче мне не становится. Будто Ада спрашивает, всегда ли так было или это случилось с нами внезапно.

— Надеемся скоро переехать.

Я не вру. Я же не сказал «скоро переедем», я сказал «надеемся». Я надеюсь. Каждый день… Когда просыпаюсь от шума по ночам, надеюсь особенно отчаянно. Когда у меня появляется кто-то вроде приятеля в школе, от надежды сводит живот. Но иногда мне кажется, что мама надеется еще сильней.

— Здорово будет. Переехать, я имею в виду, — говорит Ада. — Хотя и здесь неплохо. По крайней мере не так ужасно, как в подъезде.

— Спасибо.

Каким может быть комплимент в такой ситуации? Ваша квартира не так загажена, как подъезд, — чистая правда.

— Диск у меня с собой, — сообщает Ада и достает его из внутреннего кармана куртки.

Я кладу диск на стол, словно не хочу пачкать руками.

Ада в нашу квартиру не вписывается — она ей не соответствует. Я соответствую. А Ада нет. Надеюсь, она, наконец, допьет свою воду и уйдет. Но перед тем, как это случится, я спрашиваю:

— Ты не расскажешь в школе?

— О чем?

— О… об этом месте.

— Как ты живешь? Конечно, нет. Я даже не скажу, что была у тебя. Зачем?..

В самом деле — зачем? Это все равно что признаться в общении с обитателями трущоб. И все же мне хочется напомнить Аде, что ей не очень-то удается хранить чужие тайны…

— Что ты решил с выступлением? — спрашивает Ада, прервав мои мысли.

— Как ты думаешь, фонограмма прокатит?

— Вряд ли. Народ просечет, что что-то не так…

— Может, переехать в Южную Америку?

Ада усмехается — и тут замечает нечто посреди комнаты, во что впивается взглядом.

— Это..?

Я пытаюсь понять, на что она уставилась.

— Так ты правду сказал? — говорит она. — Ты занимаешься боксом?..

— Да. Но в основном колотят меня — сам я еще не научился драться.

Она опять смеется. Потом осматривается, будто может обнаружить еще что-нибудь любопытное. Ада могла бы сказать, что у нас слишком много вещей для такого крошечного пространства. Или спросить, не валятся ли в кучу стопки бумаг и журналов. Или спросить, знаю ли я, что лежит в самом низу. Не знаю, как можно обсуждать такую квартиру. И я очень рад, что больше вопросов она не задает.

— Мне, наверное, пора, — говорит Ада.

При этом она не встает. Будто чего-то ждет. Я оглядываю квартиру и думаю, каково видеть весь этот хаос впервые. Я-то так к нему привык, что для меня он как бы и не существует.

— Мохаммеда Али на самом деле звали Кассиус Клей, но он сменил имя, когда принял ислам.

— Это какой-то твой знакомый?

— Нет, это знаменитый боксер. Из Штатов. Он был очень давно.

— А-а. Расскажи о нем что-нибудь еще.

И я рассказываю еще, хотя абсолютно уверен, что Аду бокс вряд ли интересует. Оказывается, я знаю довольно много о Мохаммеде Али, потому что истории о нем в моем исполнении не иссякают. О том, что его называли «величайшим» и что он проводил легендарные титульные бои в тяжелом весе с Джо Фрейзером и Джорджем Форманом. Али мог стихами рассказывать о своих соперниках, и я даже помню отдельные строчки из этих виршей. Кажется, ей интересно, даже когда я рассказываю о тактике, которую Али называл «rope-a-dope», и о том, что он отказался воевать во Вьетнаме — стране, которую мы проходили в школе.

Когда я прерываюсь, Ада вдруг начинает говорить о своих танцах — она ходит на локинг, джаз и мюзикл. Ада так описывает эти занятия, что я нахожу их очень похожими на наши боксерские тренировки. Только там не дерутся и никто не уходит домой с фонарем под глазом.

Мы болтаем так долго, что мама успевает вернуться с двумя огромными пакетами. Не представляю, где она раздобыла денег.

— Останешься пообедать? — спрашивает мама. — У нас котлеты.

Ада не может решиться.

— Я могу позвонить и спросить, — говорит она. — Можно я выйду на лестницу?

— Конечно!

Ясно, зачем ей на лестницу: собирается врать. Скажет родителям, что она в гостях у кого-нибудь другого, а вовсе не у этого странного Барта и его жирной мамаши, в их грязной социальной квартирке. Это понятно.

Аде разрешают пообедать у подружки или у кого она там наплела. Мама прибирает журнальный столик, другого стола у нас нет, для обеда он низковат.

— Как приятно, когда гости, — замечает мама.

Ада улыбается.

За обедом я все время боюсь, что мама начнет рассказывать о пособии и работе в магазине или что-нибудь соврет про «Теленор». Но мама задает Аде два-три вполне человеческих вопроса и в основном помалкивает. Котлеты, как ни странно, съедобные, хотя и не домашние. Разговор не очень клеится, но и не замирает.

— Очень вкусно, — говорит Ада после обеда.

— Рада, что тебе понравилось, — отвечает мама. Кажется, так и должны говорить мамы. Зависает долгая пауза. Мама улыбается и вытирает руки о бедра. Я, увы, не могу пригласить Аду к себе в комнату. А маме некуда деваться, кроме как в туалет, что, пожалуй, выглядело бы странновато.

— Мне пора домой, — вдруг вспоминает Ада.

— Да и мне надо делать уроки, — говорю я.

— Очень приятно, что ты зашла, — добавляет мама.

— До завтра, Барт.

— Пока!

Ада встает. Мне хочется рассмешить ее на прощанье. Если люди под конец визита смеются, им кажется, что все было хорошо.

— Ты слышала об электрике из Электрогородка?

— О каком еще электрике?

— Из Электрогородка.

— Нет, никогда не слыхала…

Когда напоследок сморозишь какую-нибудь глупость, гость уходит с ощущением полного идиотизма происходящего. Я краснею.

— До свидания, Линда, — выходя, говорит Ада. Мама машет ей с дивана:

— Заходи еще.

Я провожаю Аду до лестничной площадки.

— Не приходи больше, — тихо говорю я.

— Мне понравилась твоя мама.

На лестнице мы никого не встречаем. Вдруг Ада меня обнимает, отчего щека у меня начинает гореть и я забываю попрощаться. Или прощаюсь?

На миг мне кажется, что все, что произошло, мне привиделось и сейчас исчезнет, словно мыльный пузырь.

Я иду за Адой на расстоянии. — вдруг кто-нибудь на нее нападет. Почтовые ящики возвращают меня к реальности. Под ними валяется реклама со следами грязных ботинок. У стены я замечаю несколько использованных шприцов. На ступеньках красуются рукавица для гриля и остатки складного стула. Я давно перестал удивляться — чего только наши соседи не выкидывают на лестницу.

Тут я припомнил бумажный клочок на бабушкиной подошве и как она проговорилась, что это из подъезда, а после сказала, что с улицы.

Вспоминаю и Адину реплику о том, что квартира лучше подъезда. Ну что за сравнение!

Я возвращаюсь в комнату и достаю чистый лист бумаги. Пока я пишу, мама стоит надо мной.

— Прости, — говорит она.

— За что?

— За то, что мы живем здесь и что… сюда не очень приятно приводить гостей.

— Она никому не расскажет.

Мама похлопывает меня по спине, читая то, что я написал.

«Тебе нравится свинарник на лестнице? Я живу на третьем этаже и очень хочу, чтобы ты помог провести уборку нашего подъезда в воскресенье, в 17.00. Это мой день рождения. Мне исполнится тринадцать. Барт».

— Вдруг хоть немного поможет, — говорю я.

— Здорово, очень здорово. Но, Барт…

Я гляжу на маму.

— Что?

— Если бы мы жили в другом месте, люди наверняка пришли бы. Но… боюсь, здешние жильцы…

— Попробовать всегда можно, — перебиваю я. — Ты пойдешь со мной?

Мама продолжает гладить меня по спине.

— Ты же знаешь, что сказал врач…

— Да, знаю.

Моя шестая глава

Вечером мама уходит, пообещав рано вернуться.

Я вешаю в подъезде два объявления. Сделав уроки, немного пою. Кто-то стучит в стену, и это даже приятно. Меня услышали.

Когда я ложусь, мама еще не вернулась. Я лежу и думаю об Аде. Точнее, думаю, о чем сейчас думает Ада. Неудивительно, что мне не спится.

Все-таки в какой-то момент я засыпаю, потому что, открыв глаза и обнаружив у себя в ногах маму, выплываю в реальность из сновидения про Аду, двух тигров и падающие звезды.

— А, привет, — бормочу я.

— Я решилась, — говорит мама.

— Отлично, — отвечаю я и натягиваю одеяло на голову.

— Мы переедем, малыш.

— Отлично…

— Мой хороший, хороший мальчик. Ты заслуживаешь нормального подъезда и нормальных соседей.

— Давай завтра об этом поговорим…

— Я просто хотела, чтобы ты знал, что я… да, я… решила, мой чудесный мальчик. Тебе спеть колыбельную?

— Не сейчас.

— Ты такой замечательный, Барт. Я только это хотела сказать. Ты должен понять, мой чудесный малыш: ты для меня все.

— Отлично.

— Ты такой…

Мама икает. Она отворачивается, целится всем телом в диван и попадает.

Я больше не думаю об Аде. Вполглаза я слежу за мамой, которая уже завела мотор в носу. Иногда я думаю, как могла бы выглядеть, имейся она, моя собственная комната… На стену я повесил бы фотки Мохаммеда Али и Брина Терфеля. У окна стоял бы небольшой письменный стол, а над кроватью висело бы бра. Ключ в дверном замке тоже не помешал бы…

Утром я просыпаюсь от звонка будильника. Мама спит в одежде, открыв рот.

У нас есть хлеб и молоко и есть даже с чем сделать бутерброд. Ланч-бокс так набит, что я с трудом его закрываю.

На лестничной площадке я обнаруживаю на полу одно из своих объявлений. Смятое. Я возвращаюсь в дом за скотчем. Затем разглаживаю бумагу на коленке и заново приклеиваю к стене. Добавляю надпись: «Пожалуйста, не срывайте».

В школе у ворот меня встречает Ада.

— Идем!

Ада не просит, а командует. Я иду за ней по коридору в цокольный этаж. Здесь находятся спортивные раздевалки, кабинеты труда и музыки. Она открывает дверь в туалет в конце коридора и затаскивает туда меня. Умывальник упирается мне в спину. Ада запирает дверь. Мы стоим так близко друг к другу, что я вдыхаю исходящий от Ады запах, втягивая его обеими ноздрями, — сегодня она пахнет медовой дыней. Вчера было что-то другое. Так мы и стоим. Я задерживаю дыхание, пытаясь преодолеть приступ клаустрофобии.

— Что, собственно, происходит?

— Спой для меня, — говорит Ада.

— Я не могу петь здесь.

— Но я хочу слышать, как у тебя получится.

— Зачем?

— Попробуй спеть.

Надо бы свалить прямо сейчас. Уйти, сказав, что не могу тут стоять как дурак. Но Ада ждет. И не для того, чтобы надо мной посмеяться. По крайней мере мне так кажется.

Я закрываю глаза, пытаясь представить, что я дома. Вижу перед собой занавеску от душа, шкафчик с лекарствами и зеркало, повешенное слишком высоко для меня. Во рту у меня выжженная пустыня, горло словно сдавили. Я напрягаю мышцы живота, набираю в грудь воздуха и пою так, что в ушах звенит. Выходит чудовищно — как это будет и на концерте.

Заметив, что я собираюсь замолчать, Ада берет меня за руку. Просто сплетает свои пальцы с моими. Рука у нее теплая. Я, не открывая глаз, продолжаю — и вдруг происходит что-то невероятное.

Звуки подчиняются мне и становятся прозрачными, как ледниковая вода. И чем больше я пою, тем лучше у меня получается.

Я пою для Ады — запершись в грязном школьном туалете. И это здорово звучит. Не волшебно, конечно, но определенно хорошо. Для школьного праздника сойдет.

Я обрываю пенье и открываю глаза.

— Ты правда очень здорово поешь.

— Я не хотел…

— Правда?

— То есть… хотел.

Мы смотрим на наши сплетенные пальцы. Я отпускаю Адину руку, будто меня ударило током.

— Не знаю, как это случилось… — говорю я.

— Мне кажется, ты справишься.

Мы стоим вплотную. Слишком близко. Мне кажется, что я сейчас задохнусь. Я прижимаюсь спиной к раковине.

— Да, но не можем же мы стоять на сцене взявшись за руки…

Я ногой распахиваю дверь и иду к лестнице.

— Подожди, Барт! Мне надо тебе кое-что рассказать…

— Хорошо, только не сейчас.

На школьном дворе воздух, и пространство, и люди.

Я отхожу в сторону и глубоко дышу. Значит, это возможно? Я пел чисто не просто при другом человеке, но мы еще и стояли нос к носу. Дело в волшебстве Адиных рук или я могу петь и без них?

Я не успеваю как следует додумать эту мысль, как ко мне подходит Август.

— Чего стоим?

Я киваю. Знает ли он, что я только что был внизу с Адой?

— Это правда, что говорят?

— Что правда? — переспрашиваю я, не представляя, о чем он.

Поодаль стоят, глядя на нас, еще несколько ребят. Брови у Августа слегка приподнимаются. Ну вот, сейчас все выяснится.

— Что ты живешь в трущобах и твоя мамаша весит двести кило.

Мое тело словно наливается свинцом.

— Нет, — говорю я жестко. — Неправда.

— И сколько же она весит?

— Килограммов шестьдесят.

Я отвечаю в полной уверенности, что так оно и есть, — без этого трудно говорить убедительно. — Да?

Никто не знает, сколько весят их мамы, — особенно если те стройны и тянут не больше чем на шестьдесят кэгэ. Август кивает. Частью души я надеюсь, что на этом все кончится. Август поймет, что Ада распространяет отвратительные слухи, доверять которым не стоит. Что Ада рассказала это Августу в момент слабости. Что все можно списать на недоразумение. Что в сторонке стоящие парни ничего не слышали. И что я могу уговорить какую-нибудь стройную тетеньку выдать себя за мою маму и подтвердить, что мы живем в обычном доме, где лестницы моются каждую неделю.

Но рассудком я знаю, что это только начало.

— По-моему, от тебя пованивает плесенью, — бросает мне Август и отходит.

Немного погодя ко мне подбегает с обеспокоенным лицом моя одноклассница Марита и спрашивает, так ли все у меня плохо, как она слышала.

— Понятия не имею, — отвечаю я.

— Ваша квартира правда в таком… в социальном жилье?

— Если пятикомнатные апартаменты с балконом и тремя каминами называются социальным жильем, то да.

— Тремя каминами?

— Нет, с двумя… и с изразцовой печью.

До начала занятий еще двое-трое подкатывают ко мне с теми же вопросами. Ады нигде не видно. Куда она подевалась? Урок начинается, а Ады все нет. Может, она испугалась? Ее можно понять: вряд ли кому-нибудь хочется нажить себе врага в лице человека, собирающего фотографии маньяков. Зато теперь никаких сомнений в том, что Ада не умеет хранить секреты.

Мозг кипит от множества мыслей. Вообще-то я даже хочу, чтобы мама со всеми своими килограммами заявилась на летний концерт или на любое другое школьное мероприятие. Мне вовсе не нужна пятикомнатная квартира с двумя каминами и изразцовой печью. Но ежедневно я хожу по лезвию ножа. Еще чуть-чуть, и мы с Бертрамом поменяемся ролями. И жизнь в трущобах с необъятной мамой я могу компенсировать лишь тем, что так спою на летнем празднике, что у всех челюсти отвиснут.

Учитель Эгиль, не успев войти в класс, сообщает, что на последнем уроке состоится общая репетиция. Кто хочет, может воспользоваться залом и на переменах.

Я стараюсь изо всех сил следить за уроком. Речь идет о норвежском языке, родном мне и потому нетрудном. Но сегодня я ничего не в состоянии понимать. После звонка я сижу за партой, пока Эгиль не просит меня выйти во двор.

— Жду не дождусь послушать тебя сегодня, — говорит он, когда я прохожу мимо.

Во дворе никто не обращает на меня внимания. Все обсуждают сенсацию — Бертрам в зале читал рэп так же круто, как Снул Дог. И взял себе артистический псевдоним Полтинник — типа как у Кёртиса Джексона по кличке Пятьдесят Центов.

Я оглядываюсь. Бертрам больше не бродит в одиночестве по задворкам, он со всеми. Вот-вот он сделается своим в доску, а кто-то другой станет изгоем.

Проходит слух, что «Б» класс репетировал танец, который вызовет настоящий фурор.

Не так давно я видел по телеку фильм о Французской революции и прямо почувствовал, каково это — сунуть голову под гильотину. Огромное острое лезвие обрушивается на тонкую шею — и вот уже моя башка на шесте в углу школьного двора.

Проблемы с учебой к концу дня лишь усугубляются. Как будто во мне сбилась настройка. Раньше я всегда считал, что в конце концов все будет хорошо. Какая чушь!

Или нет?..

Я стою на сцене — это правда. Неважно, что это всего лишь сучковатые, потрепанные подмостки в школьном актовом зале. Идет последний урок, мы начинаем репетицию летнего концерта, и я точно знаю — мне здесь не место. И все же я стою на сцене, судорожно глотая воздух.

Учитель улыбается мне и спрашивает, все ли в порядке. Ада так и не появилась. Все смотрят на меня в нетерпеливом ожидании. Кому какое дело, что у меня жирная мама и что я живу в разваливающемся доме, если я сейчас блесну талантом?

— Спой то же, что было на записи.

— Что?

— Ты пел Моцарта.

— Откуда вы знаете?

— Я люблю классическую музыку — загрузил трек.

— Мне надо для начала разогреть связки.

— Ну конечно.

— Пойду в гардероб.

— Хорошо, а мы пока займемся чем-нибудь другим. Я иду в гардероб, потом по коридору и вхожу в кабинет администрации. Там я прошу секретаря дать мне адрес. Она протягивает желтоватый листок с названием улицы и номером дома.

Затем я бегу к выходу — подальше от актового зала, и даже не оборачиваюсь.

Никогда раньше я не замечал, что, оказывается, здания вокруг школы очень разные. Тут и старые доходные дома, и новые многоквартирные, и квартал с роскошными виллами, и маленькие домики. Я слышал, тут живут люди с деньгами и без. Таких районов в городе немного. И когда я оказываюсь перед домом Ады, то вижу, как он отличается от всего, что попадалось мне на глаза.

Я дважды проверяю адрес по бумажке и читаю фамилию на почтовом ящике. Ада живет не в замке, но я не удивлюсь, если за дверью окажется лакей в ливрее.

Мне открывает усталая женщина в дорогих украшениях.

— Ада дома? — спрашиваю я.

— Дома. По-моему, я тебя раньше не видела.

— Я здесь и не бывал. Мы одноклассники.

— Это тебя… тебя зовут…

— Барт.

— Да, я про тебя слышала. Ада у тебя обедала. Похоже, Ада всем, кому могла, поведала и обо мне, и о моей маме.

— Могу я ее увидеть?

— Проходи. По коридору четвертая дверь налево. Четвертая дверь налево? У нас в квартире одна дверь, да и та в сортир.

Я разуваюсь, иду мимо огромной гостиной, гигантской ванной и нескольких закрытых дверей, пока не оказываюсь перед нужной.

Как мне себя вести? Я рассержен или разочарован? Или сделать вид, что ничего не случилось? А может, отругать ее и гордо удалиться? Или, коли уж на то пошло, предстать перед ней психованным собирателем маньяков? Нет, все не то… Чувства борются во мне, и ни одно не побеждает.

Себя не изменишь…

Жизнь, по-моему, вполне приемлемая штука. Плохих людей не бывает, и наша Земля — крутая планета.

Или все не так?

Я не успеваю постучаться, как передо мной в дверях возникает Ада. Думаю, не потому, что у нее способности к телепатии, а потому, что она собралась, к примеру, в туалет или на кухню сделать себе яичницу.

— Ой! — говорит она и шумно сглатывает.

— Я мимо проходил, — сообщаю я и, поскольку Ада молчит, продолжаю: — Так же, как ты вчера шла мимо нашего дома.

Ада так выдыхает, будто ее проткнули насквозь.

— Зайдешь? — спрашивает она.

— Отличная комната, — говорю я, оглядевшись. — Отличный дом…

— Не надо…

Сегодня день неоконченных фраз. Подчас они значат много больше, чем обычные предложения. Не подумайте, что в моих словах таилась насмешка. Хотя, может быть… Но сейчас мне не хватает ума, чтобы это понять.

Ада садится на стул перед письменным столом. Не буду даже пытаться перечислить всю технику, гаджеты, айподы и прочие вещи, которые находятся в комнате. Наверняка все это стоит кучу денег.

— Ты заболела? — спрашиваю я.

— Слегка.

Я смотрю в окно, чтобы не разглядывать обстановку. В саду батут и бадминтонная сетка. А бассейна нет.

— Барт, я знаю… то есть я не собиралась ничего рассказывать Лисе. Но я плохо храню секреты. Лисе спросила, где я была, и я не хотела врать — она же моя лучшая подружка. А Лисе, наверное, не поняла, что ни в коем случае нельзя этого говорить остальным. Возможно, я забыла ее предупредить. И она тут же послала СМС Вильде, а та общается с Августом. Я понимаю, ты чудовищно зол на меня. Я просто… не подумала.

— Я не просил ничего объяснять.

— Но я очень хочу это сделать. Понимаешь, по-моему, мне не нравятся секреты. Значит, все в школе уже в курсе?

Я пожимаю плечами. И тут происходит нечто странное. Будто в носу у меня вот-вот взорвется. Может, я заболел?

Я не из тех, кто себя жалеет. От этого только делается грустно и лучше никому не бывает.

Я поворачиваюсь к Аде спиной, уже предчувствуя, что сейчас произойдет.

Сказать по правде, я не плакал с самого раннего детства. И если уж со мной это случится, то лучше бы не на глазах у девчонки, которую я то ли ненавижу, то ли она мне нравится. В любом случае положиться на нее невозможно.

— С тобой все в порядке? — спрашивает Ада. Опусти она мне руку на плечо, не знаю, смог ли бы я сдержаться. По счастью, Ада стоит неподвижно в метре от меня. В носу у меня отпускает. Я умудряюсь обернуться и проговорить:

— Конечно, все в порядке.

— Извини, Барт.

— Ладно. И совсем не обязательно каждый раз называть меня по имени.

— Хорошо. Мне ужасно неловко.

— И ты потому осталась дома?

Теперь уже она смотрит в пол и кивает.

— А маме ты тоже рассказала?

Ада внезапно вскидывает на меня глаза:

— Нет, ей я говорила про тебя только хорошее. Я не собиралась плохо говорить о твоей маме, но…

— Ладно, — перебиваю я.

И мы стоим посреди Адиной слишком большой комнаты, прислушиваясь к далеким звукам. Настроение от этого не улучшается, но и хуже не становится.

— Хочешь послушать, какая мне нравится музыка? — говорит Ада.

— Давай.

У Ады не самый плохой вкус. В отличие от меня. Я думал, будет R’n’B, или рэп, или хиты, которые всем нравятся, но она слушает исполнительниц, поющих под акустическую гитару. Они звучат очень по-взрослому и хорошо идут под свечи темными осенними вечерами. Аде они тоже почему-то идут. Только вот дом у нее неправильный. Кажется, будто мы пробрались в королевский дворец.

Я остаюсь обедать. Оказывается, здесь питаются вовсе не исключительно черной икрой или суши. Мы едим обычную пиццу, и Адина мама вся ею перепачкалась.

— Ты где живешь? — спрашивает она с набитым ртом.

— В старом доме, — отвечаю я.

— Старые дома бывают очень уютными.

Моя седьмая глава

Объявления с призывом к уборке все еще висят в подъезде, когда я возвращаюсь домой. Мама сидит за журнальным столиком — очевидно, она только что поела. Хлеб, сыр, котлеты — от всего остались только упаковки.

— Привет, малыш. Поможешь прибрать?

Я достаю пакет из шкафа, скидываю в него мусор.

— Мам, мы правда переедем?

Она смотрит в окно, будто видит там что-то интересное. Обычно я таких вопросов не задаю — ни к чему хорошему они не приводят. Не могу объяснить, почему именно теперь мне важно об этом спросить и почему я твердо решил добиться ответа.

— Конечно, переедем, Барт. Надо сначала только найти подходящее место.

— А это долго?

— Быстро не получится.

— Но рано или поздно это случится, правда?

— Обещаю.

— Отлично. Я только это и хотел узнать.

— Можешь сходить в «Макдоналдс» купить что-нибудь к обеду?

Мама протягивает мне деньги, я надеваю кроссовки и выхожу. В подъезде стоит тот тип на полусогнутых и читает мое объявление. Волосы у него взъерошены, борода клочьями. Увидев меня, он тычет пальцем в лист на стене:

— Видал?

— Э-э… вроде как.

— Вот, блин, давно пора! Нам этого правда не хватало. Наконец нашелся человек, готовый разгрести нашу помойку!

— Вообще-то это… я повесил.

— Шутишь?.. Прекрасно. Я участвую.

— Замечательно.

— Когда уборка?

— В воскресенье.

— А сегодня что?

— Пятница.

— Послезавтра, значит. Подходит. В воскресенье у меня никаких заседаний. И работа рано заканчивается.

— Серьезно?

— Да я так, шучу. Не работаю, знаешь ли. Но я приду, короче. Серьезно. Ты крутой чувак.

Я краснею. Не уверен, что тип этот хороший помощник, но это и неважно. Главное, ему понравилось объявление и он собирается прийти. Вдруг еще кто-нибудь захочет?!

Вместо «Макдоналдса» я иду в магазин и покупаю хлеб и все нужное для бутербродов. Когда я возвращаюсь, мама уже спит под работающий телевизор. Поев и выключив телек, я иду петь в туалет. Шкафчик с лекарствами подрагивает. Кран над раковиной течет. Я пытаюсь представить рядом с собой Аду, протягивающую мне руку. И песня мне удается.

Я никогда не бывал в оперном театре. Однажды я видел, как исполняли такую музыку на улице. По-моему, чтобы полюбить оперу, совершенно не обязательно смотреть на загримированных женщин и мужчин солидного сложения, расхаживающих по сцене. Кое-что я нашел на «Ютубе» — это был какой-то тип с кривыми зубами из английского шоу «Голос». Честно говоря, я не могу отличить Моцарта от Бетховена или Вагнера от Пуччини. Есть целая куча других композиторов, но большинство из них умерли еще до того, как родилась моя бабушка.

В зеркало я вижу только верхнюю часть своего лица… Нет, я не прошу ни о чем несбыточном, мне бы только несколько дополнительных сантиметров — я вовсе не желаю становиться великаном.

Когда я возвращаюсь в комнату, мама уже проснулась.

— Дай мне пульт, пожалуйста.

— Держи, — говорю я и впихиваю пульт ей в руку. Мама включает телек, и в этот момент в дверь звонят. Первая мысль — опять Ада. Мама делает мне знак посмотреть, кто там. Лицо в глазке знакомое и морщинистое. Я на цыпочках подхожу к маме и шепчу:

— Это бабушка.

Мама смотрит на меня в ужасе.

— Она не должна была прийти сегодня. Я сказала ей, что работаю в пятницу и в субботу вечером. Не впускай ее.

— Но это невозможно.

В дверь снова звонят. На мамином лбу выступают капли пота — обычно так случается, когда она очень нервничает.

— Дай мне одеяло. Я притворюсь больной, — говорит она.

Я накрываю ее шерстяным пледом и иду открывать дверь.

— А, вот вы где, голубчики! — произносит бабушка. — Удивительно, как долог ваш путь до двери в такой маленькой квартирке…

— Надо было помочь маме, она заболела, — оправдываюсь я.

У бабушки в руках большой пакет.

— Была поблизости, решила заскочить, — говорит она и ставит на столик пакет, содержимое которого тщательно упаковано. — Ну что, праздник по случаю дня рождения состоится?

Не желая никого обидеть, бабушка подчас задает такие вопросы, на которые нам с мамой почти невозможно ответить. Как говорится, приходится семь раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Мы с мамой загодя тщательно договариваемся, что сказать, но иногда я путаюсь и забываю.

— У меня будет праздник с друзьями на следующей неделе, — отчаянно вру я. — А ты придешь в воскресенье?

— Конечно, приду.

— И еще в воскресенье у нас намечается уборка в подъезде.

— Я видела объявление, Барт. С удовольствием помогу.

— Отлично.

Бабушка поворачивается к маме:

— Как странно, что, работая в «Теленоре», ты до сих пор обходишься без рабочего мобильника.

— Да там какие-то неполадки в… системе, — отвечает мама.

— Еще хорошо, что неполадки у сотрудников, а не у клиентов, — для убедительности добавляю я.

— Ну да, разумеется, — соглашается бабушка, и лицо ее принимает знакомое мне странное выражение.

В шкафчике над плитой есть волшебный ящик: мама складывает туда счета. И, попав туда, они редко выбираются на свет — будто их засасывает в черную дыру. Но это только так кажется. Заблокированный номер маминого мобильника напоминает, что счета все-таки существуют.

Бабушка моет посуду и немного прибирает комнату. Как всегда. Она никогда не спрашивает, что с мамой. Только варит кофе и предлагает свою помощь.

В бабушке много того, чего нет в маме. Однако это вовсе не означает, что она святая. Например, бабушка смолит самокрутки и, по маминым словам, в молодости меняла мужчин как перчатки. Думаю, что с этим-то давно покончено, потому что бабушка живет одна — если, конечно, не считать болтливого попугая Гудлайка, о котором она рассказывает, как о любимом ребенке. Мы никогда не ходим в гости к бабушке. Мама говорит, будто у нее аллергия на птиц, но я не уверен, что это правда.

— Как дела с переездом? — спрашивает бабушка.

— Переедем в течение месяца, — отвечает мама. Мне хочется крикнуть, что это неправда, что так быстро этого не произойдет.

Но, кажется, бабушка и так уже давно не верит маминым словам, а только делает вид.

— Будет прекрасно, — говорит она с прежним выражением лица.

В воскресенье мне стукнет тринадцать. Для старших я перестану быть «малышом» и сделаюсь «подростком». Наверняка и в моих глазах мир переменится.

— Я подумала тут насчет бокса, — говорит мама, когда бабушка уходит и мы собираемся ложиться спать. — Может, тебе это не подходит?..

Мама выключает звук у телевизора, что бывает только при серьезных разговорах.

Не мог же тренер ей позвонить?!

— Почему?

— Потому что есть и другие виды спорта, для тебя не менее подходящие. Например, смешанные боевые искусства. Это и бокс, и кикбоксинг вместе: ты научишься бросать, и бить, и пинаться… Когда-то это был олимпийский вид спорта.

— Даже не знаю…

— Подумай, ты смог бы защититься от любого нападения.

— Не думаю, что на меня будут как-то особенно покушаться.

— Этот спорт учит ничего не бояться. Я утром видела о нем передачу.

— Можно я сам для начала об этом что-нибудь почитаю? — говорю я, достаю комп и подключаюсь к соседской сети.

Короткий поиск в «Гугле» выдает, что это вид спорта, в котором разрешено все, кроме укусов и прямых ударов в глаза. К счастью, соревнования по нему запрещены в Норвегии и мальчиков моего возраста не тренируют.

— Здесь сказано, что есть фильм «Бойцовский клуб». Может, стоит его посмотреть? — спрашиваю я.

— Да, но я притащила кино о боксе, которое думала посмотреть с тобой вечером. Вот, гляди.

Мама достает коробочку с диском. На ней высоко подпрыгнувший мальчик. Фильм называется «Билли Эллиот».

— А ты читала, что написано на обложке? — спрашиваю я, просмотрев аннотацию.

— Нет, но Чарли-Подешевле сказал, что это про бокс.

— Кажется, этот Билли больше хочет заниматься балетом, чем спортом.

— Каким еще балетом?

Она выхватывает у меня диск и читает текст на обороте.

Мама старается изо всех сил сделать как лучше, но у нее не всегда получается. Возможно, фильм о мальчике, который занимается боксом, но хочет танцевать балет, очень неплох, но вряд ли он поможет мне на тренировках.

— Ой, я ошиблась. Пойду попрошу что-нибудь другое.

Через некоторое время мама возвращается с фильмом «Боец». Перед тем как его взять, она удостоверилась, что речь там идет о боксере, который точно больше ничем не интересуется.

Но, видно, сегодня не мамин вечер. Герой фильма и впрямь ничем, кроме своего бокса, не увлечен, но для сюжета картины важнее его брат — такой же пьяница, как большинство жильцов нашего подъезда. Еще там присутствует их мать, она не такая, как моя, но что-то общее в них определенно есть, хотя это и очень трудно объяснить. Маму фильм не радует, а потому и меня тоже. И вообще, мне сегодня важны не такие персонажи. Толком не понятно, чем фильм кончается — кажется, не очень хорошо.

В результате мы включаем телевизор и смотрим вечернее ток-шоу, которое еще не закончилось.

— Прости, — говорит мама.

— Все нормально, — отвечаю я.

Суббота хороша тем, что никуда не надо идти и можно свободно распоряжаться своим временем.

Главное для меня — найти себе какое-нибудь полезное занятие.

Мама встает раньше, чем я, и готовит на завтрак хлопья на воде с кучей варенья.

— Я надумала работать в магазине еще два дня в неделю, — говорит она.

— Отлично, — отвечаю я.

— А еще я думала о твоем субботнике.

Я отрываюсь от завтрака.

— Я ведь могу быть там вроде бригадира.

— Конечно, можешь.

— Но, понимаешь… скорее всего, никто не придет.

— Я встретил одного человека в подъезде, он сказал, что придет.

— Да, тут многие всякое говорят…

— Я ему верю, — отвечаю я и снова принимаюсь за хлопья.

Мама садится на диван и включает телек. А я иду петь в туалет. Опять вижу в зеркале половину своего лица. И каждый раз, когда встречаюсь взглядом со своим отражением, голос мой начинает уныло скрипеть. Но стоит закрыть глаза, опять попадаю в ноты.

Однажды в интернете я читал про гипноз. Может, попробовать внушить себе, что я стою в собственном клозете, когда на самом деле нахожусь на сцене перед множеством людей?..

Войдя в комнату, я падаю на диван рядом с мамой. По телевизору показывают повтор сериала про отпуск на юге. Я никогда никуда не ездил на каникулах, но, судя по сериалу, это довольно стремно. И все же мне хотелось бы пожить в гостинице — там так чисто!

Просидев перед экраном часа два, я говорю маме:

— Пойду прогуляюсь.

— Куда?

— Да так, немного.

— Не уходи далеко.

— Ладно.

В выходные нам с мамой тесновато в нашей квартирке. Поэтому я предпочитаю на время отвалить.

В школе говорят, что надо больше двигаться. Возможно, стоило бы сказать об этом маме, но, боюсь, она примет мои слова за насмешку.

Мои объявления в подъезде все еще висят. На одном внизу, где я написал: «Пожалуйста, не срывайте», чужой рукой добавлено: «Всем быть, чертовы сволочи!»

Я расхохотался и вышел на улицу. Не успела захлопнуться дверь, как передо мной нарисовались три знакомые физиономии. Я резко торможу. В моем дворе стоят люди, которых я вижу пять раз в неделю — и никогда по субботам. И никогда у себя под окном. И, однозначно, именно этих троих я меньше всего хотел бы встретить возле своего дома.

— Что это вы тут делаете? — как бы небрежно интересуюсь я.

Невидимая рука сжимает мне желудок.

Передо мной Август, Габриель и Йонни. Все — мои одноклассники. И всех их я никогда раньше не замечал в своем дворе. Вообще-то я мог и не спрашивать, ответ очевиден.

— Хотели проверить, все ли сходится, — говорит Август. — Так это и есть твои трущобы?

Что на это ответить? «Нет, это чужие трущобы».

— Это твой папаша, что ли? — спрашивает Габриель, показывая на какого-то наркота, пытающегося открыть дверь в подъезд.

Конечно, я могу сказать: «Нет, это не мой отец». Но ответы тут не предполагаются. Эти трое попросту решили надо мной поиздеваться — в точности так, как все эти годы над Бертрамом. Но того теперь зовут Полтинник, и он будет читать рэп на концерте, благодаря чему ему удалось наконец-то выползти на свет из самого темного угла школьного двора.

— На маму можно взглянуть? — спрашивает Август.

Мне правда нечего ответить. Их ведь не переговоришь. Я даже не уверен, хочу ли я заговаривать им зубы. Но вопрос про маму — словно она экспонат кунсткамеры — приводит меня в ярость.

Август — самый высокий парень в классе и мастер подраться. Я хожу на бокс. Тренер говорил, что пора начать наносить удары.

Он прав. Я знаю.

Троица плотным кольцом окружает меня. Август улыбается. Мгновение кажется, что улыбка эта добрая.

Нет, это не так.

Мой кулак, рассекая воздух, устремляется к щеке Августа. Сила, траектория, направление — все идеально. Мохаммед Али гордился бы таким ударом.

И тем не менее я промазал. Со стороны, наверное, кажется, что я танцую, а не боксирую.

Едва я останавливаюсь, на меня обрушивается удар. Будто что-то взрывается на моем лице. Голова отлетает назад, ноги подкашиваются. Я больше не вижу ни Августа, ни остальных. Вижу небо. Много неба. И немного крыш.

Август, Габриель и Ионни наклоняются надо мной. О чем-то говорят между собой. Я не умею читать по губам. Кто-то из них свистнул мне в ухо. Вся троица исчезает из поля моего зрения.

Я дрался. Трудно поверить, но я даже горжусь собой.

— Ай-ай! Что это с тобой, а?

На фоне неба возникает новый персонаж.

— Что натворили, придурки! Надо бы вздуть их как следует.

Тот самый тип, который читал мое объявление и собирается прийти на субботник, помогает мне сесть. Я дотрагиваюсь до своего лица — рука в крови. Мужичок снимает с себя футболку и пытается ею обтереть мне лицо.

— Ой! — вырывается у меня.

— Извини. У тебя, кажется, что-то с носом.

— С носом?

— Похоже, сломан.

Моя восьмая глава

Могло быть и хуже. Например, я мог удариться затылком об асфальт и погаснуть, как звезда. Мама осталась бы одна. Она этого не пережила бы.

— Как неудачно ты упал. Неужели прямо лицом в перила?.. — говорит мама, поглаживая меня по спине.

Тип с футболкой старательно поддакивает, когда я сочиняю для мамы историю о якобы «несчастном случае». Мы собираемся ехать в травмпункт, и мой новый знакомый шепчет мне на ухо: «В следующий раз я помогу тебе расправиться с этим придурками».

Но теперь все позади, я сижу перед телевизором с вправленным носом, заклеенным пластырем. Под обоими глазами фиолетовые синяки. Кажется, будто всю голову раздуло. Во всяком случае, череп для моей распухшей физиономии определенно сделался тесноват.

— Тебе, наверное, придется пропустить несколько тренировок, — говорит мама.

— Наверное.

— Снять объявления об уборке?

— Нет. Я же не руку или ногу сломал, а всего лишь нос.

Мама улыбается.

— Ты всегда такой оптимист, малыш. Можно я пройдусь немного сегодня вечером?

— Сегодня?

— Я рано вернусь. Обещаю. Честно-честно, я ненадолго. Но, если ты не хочешь, я останусь. Пойду, только если ты меня отпустишь.

Я смотрю на маму. Она склонила голову набок и улыбается мне. На самом деле мне не хочется, чтобы она уходила.

— Ладно.

— Спасибо, Барт. Я совсем-совсем ненадолго. Надо немного подышать. Здесь иногда становится так душно… — Большое мамино тело слегка колыхнулось.

— Понимаю.

Такое чувство, будто кто-то безостановочно прыгает по моему лицу. Мама дала мне немного парацетамола, но это мало помогает против слоновьих бегов по моей физиономии. Трудно сосредоточиться даже на самых идиотских телевизионных программах. Надеюсь, я не стану кретином…

Мама тихо прокрадывается к дверям и уходит. Я выключаю телек. Лежать хуже, чем сидеть.

В понедельник — теперь уже совершенно официально — я откажусь от выступления на летнем празднике. Все равно я не собирался там петь. Расскажу, что носовые пазухи, как и все лицо, у меня так отекли, что голос нещадно срывается и способен вызвать у публики только ушное кровотечение. А потом многозначительно посмотрю на Августа, чтобы все поняли, что мое выступление сорвал именно он.

Я проверяю голос. Из горла вырывается ясный, прекрасный звук. Без малейшей дрожи. Ничьи уши от такого в трубочку не свернутся. Но долго петь я не могу. Голова страшно тяжелеет.

Я опять включаю телевизор и пытаюсь смотреть комедию, в которой записанные на пленку взрывы гомерического хохота звучат в совершенно неподходящих местах. Зато в новостных передачах — сплошь известия о трагедиях.

Сон потихоньку одолевает меня, но тут в дверь звонят. Я подхожу к глазку и вижу типа, пришедшего мне на помощь.

— Ну, как дела? — спрашивает он, когда я открываю.

— Болит немного, — отвечаю я и словно чего-то жду. Потом спрашиваю: — Зайдете?

— Мать дома?

— Нет.

Потом он стоит посреди комнаты и оглядывается. На вид сплошные кожа да кости, несколько зубов явно нуждаются в услугах стоматолога.

— Меня зовут Барт, — говорю я, не протягивая руки. — А вас?

— Гейр.

— Вас тут разыскивали на днях…

— Ну да… я такой — исчезающий. Фьють — и меня нет, и никто не найдет. Это обычно случается, если я кому-нибудь задолжал.

— Я сказал, что вы умерли.

— Ха-ха. Круто! Слухи о моей смерти оказались несколько преждевременными…

Гейр падает на диван и несколько раз меняет позу. Руками потирает ноги выше колена. Я сажусь на свою кровать.

— Чего это он на тебя наехал, а? — спрашивает Гейр.

— Я ударил первым… Вернее, пытался ударить. Хожу на бокс, но до сих пор не начал драться.

— Бокс — это страшно круто. Во всяком случае, когда смотришь… типа, когда умеют. Тебя вырубили на раз. Ты чего защите не обучился, а?

— Обучился, просто не успел включить.

— Смотри, — говорит он и показывает на шрам под глазом. — Я тоже тормоз. Героин не придает ускорения… ха-ха!

— А что случилось?

— Сломал челюсть и еще кучу всего. Лежал в больнице несколько недель. Зато доза бесплатно, угу. Круто!

— Я имел в виду, кто с вами так?

— Должен был бабла. Это быстро приводит к разборкам. Я вообще часто должен.

Я начинаю беспокоиться, что скоро вернется мама. А она всегда против того, чтобы я общался с жильцами. Как будто я сразу же стану законченным наркотом, если перекинусь с ними парой слов. Мы беседуем совсем ничего, но я уже решил, что Гейр мне друг. Конечно, на него нельзя положиться, но он может заскакивать в гости — пока чего-нибудь не сопрет.

Гейр принялся рассказывать о своей молодости. Тогда он был обычным мальчиком, с обычными мечтами и без всяких преступных намерений. Наверное, это и называется «сбиться с правильного пути». Поначалу мне кажется, что в том, что с ним произошло, он винит всех и вся: плохих друзей, собственное невезение, полицию, родителей, слишком сильные наркотики, свою девушку…

— Но, знаешь, — говорит Гейр через некоторое время, — единственный, кто виноват в том, что я такой, какой есть, сижу-сейчас перед тобой, — это я сам. Дай покажу кое-что.

Он задирает штанину, под ней видна тощая икра в страшных шрамах. Я стараюсь не смотреть.

— Я не отвращение у тебя хочу вызвать. Только напугать. Это я сам себе сделал. Наверное, ты думаешь, я вовсе рехнутый. Нет, я совершенно в своем уме.

Гейр опускает штанину.

— А бросить вы не можете?

— Могу, Барт. Просто не получается.

Гейр — добрый человек, но на меня он действует угнетающе. Стоит в его жизни случиться чему-нибудь хорошему, как на него находит совершенный мрак, в котором все это хорошее исчезает. С Гейром лучше говорить об обычных вещах, а не о жизни, летящей к чертям, и не о нанесенных ею ранах. Вдруг, сказав, что ему пора, Гейр встает.

— У меня важная встреча. Но завтра на субботник я приду, — обещает он.

— Вы всегда приходите вовремя?

— Нет. Но завтра приду.

Когда Гейр уходит, я принимаю две таблетки парацетамола и ложусь. Мама обещала вернуться рано, но теперь уже поздний вечер.

Некоторые утра бывают слишком тихими. Будто не хватает самых важных звуков. Я смотрю на диван. Там должна лежать мама и храпеть. Диван пуст.

На часах чуть больше половины восьмого. Бывало, что мама несколько раз возвращалась на рассвете и каждый раз обещала, что больше этого не повторится.

Я лежу и очень осторожно ощупываю нос и щеки. Кажется, будто все лицо как-то расползлось.

Знаю, надо бы лежать и думать: «Сегодня мой день рождения, ура! Теперь я вполне официально приобрел статус подростка». Но мысли, роящиеся в моей голове, — о маме, об Аде, о Гейре, о боли и об одноклассниках с тяжелыми кулаками.

Ю-ху!

За десять минут ничего не происходит, и я встаю. На кухне лежит рецепт тор га. По-моему, у нас нет необходимых для него ингредиентов. Я наливаю в миску воды, высыпаю в нее хлопья и остатки сахара.

Если день рождения начинается плохо, дальше может быть только лучше. У большинства дней рождения градус веселья поднимается в течение дня. Было бы куда хуже, если бы дни рождения плохо заканчивались.

Я знаю, где лежит бабушкин подарок, но без нее я не собираюсь его распаковывать. Вместо этого я начинаю петь. Трудно самому оценить, как поешь, но, кажется, сегодня звучит лучше обычного. Будто сломанный нос избавил голос от неверных нот, выбив их из всех своих пазух.

Я пою так, что соседи начинают колотить в пол и в стены. Моя невидимая публика просто идеальна. Заканчиваю я, распевая песню в честь дня своего рождения во все горло.

Потом я захожу в интернет и ищу фотографии Джона Джонса. На этот раз обнаруживаю то, чего не видел раньше. Мужчина в форме сидит на стуле, наклонившись вперед и подпирая лицо руками, упертыми в колени. Но что-то тут не так. Я увеличиваю фотографию. Вместо ног у него протезы — металлические, в ботинках. Может, от отчаяния мне начинает казаться, что этот человек похож на меня. Что-то знакомое чудится мне в его носе картошкой, цвете волос и густых бровях.

«А вдруг это папа?» Найденная мной фотография — из книги портретов американских солдат, потерявших в Ираке ноги, руки и другие части тела. Я кликаю на женщину без правой руки, мужчину без глаза и солдата со следами ожогов по всему телу. Внизу на странице я нахожу электронный адрес издательства, выпустившего книжку, и пишу туда письмо:

Дорогой господин или госпожа!

Меня зовут Барт, я живу в Норвегии. Это на самом севере Европы.

Моего отца зовут Джон Джонс. По-моему, в вашей книге есть его портрет. Мой папа исчез еще до моего рождения. Думаю, он очень недолго был влюблен в мою маму.

Не могли бы вы передать ему это письмо? И сказать, что мне не так важно, есть у него ноги или нет. Для меня он — герой, и я буду счастлив, если он со мной свяжется.

Искренне ваш, Барт Нарум

P. S. Сегодня мой день рождения.

Я нашел в Сети хороший словарь. Не успев хорошенько подумать, правильно ли поступаю, я нажал на «Отправить». Если не воспользоваться любым шансом найти отца, я его никогда не найду. А теперь письмо уже ушло.

В школе у нас есть правило, по которому надо приглашать надень рождения или весь класс, или всех одноклассников одного с тобой пола. Так что меня звали очень многие. Никто ни разу не намекнул мне, чтобы я не являлся. Но маме я никогда об этом не говорил. Тогда бы она наверняка побежала покупать мне нарядную одежду и подарок имениннику, на что у нас нет денег. Вообще-то довольно напряжно быть в центре внимания весь вечер. А когда не празднуешь ничего, никого и приглашать не надо. Но мне не терпится посмотреть бабушкин подарок. Она умеет дарить — во всяком случае, лучше, чем мама, которая никогда не успевает ничего купить. И говорит, что постарается преподнести что-нибудь особенное на Новый год.

Я снова смотрю на циферблат. Скоро час. Куда подевалась мама? Раньше она никогда так поздно не приходила.

Я включаю телевизор и смотрю, ни во что не вникая. Через равные промежутки времени гляжу на часы. Мой день рождения за окном очень серый. Надеваю ботинки и выхожу. Мама обычно не сообщает, в какой бар она отправляется, но я знаю, что она часто бывает в «Wild Beers», в нескольких кварталах от нашего дома. Я прихожу туда, но там закрыто, бар работает только с четырех.

Когда я возвращаюсь, в телевизоре кто-то дерется. В соседней квартире громко включили музыку. Я сижу на диване и жду. Я уверен, что мой день рождения вот-вот, прямо в ближайшее время станет лучше. На улице идет дождь.

Уже закончили драться в телеке. Кто-то шумит в подъезде. Кажется, дождь перестал. В два часа я глотаю две таблетки парацетамола и запиваю их водой.

И вдруг в дверь звонят. В глазок я вижу бабушку — наконец-то, мне становится хорошо.

— Привет, бабушка! — восторженно говорю я, открывая дверь.

Я жду объятий и поздравлений. Но бабушка как-то странно смотрит на меня. Словно ей больно. Неужели с ней что-то произошло?

— Барт, кое-что случилось.

— Где у тебя болит?

— Речь не обо мне.

Я сразу понимаю, о ком она.

— Нет!

— Все не так страшно, как ты мог подумать, — продолжает бабушка.

Она все еще стоит на лестнице. Значит, дело серьезное.

— Маму положили в больницу.

Разумеется, мне надо было догадаться. Мама опять заболела. Теперь надо бы взвыть или пролепетать что-нибудь несвязное от рыданий. Но я молчу. Смотрю на бабушку, словно не знаю, что такое больница.

— Я могу войти?

Очевидно, я загораживаю дорогу, и я сторонюсь, чтобы пропустить бабушку.

— Мама была вчера в баре и, видимо, немного перепила. С ней иногда такое случается, — говорит бабушка.

— Не так часто. Намного реже, чем раньше.

— Да, так и есть, но вчера оказалось слишком. Она потеряла сознание. Ну, да ты знаешь: диабет, аритмия… Она просто-напросто в плохой форме. В больнице все проверят.

— Надо ее навестить.

— Конечно. Но она без сознания.

— Она спит?

— Нет. Она… да, она в коме.

— В коме? Это когда не просыпаются даже от шума?

— Да. Она придет в себя, только нужно время. Она… да… ну… я не знаю…

Бабушка садится на диван. Тот самый, на котором мама должна была спать и храпеть сегодня ночью. Я размещаюсь на своем обычном месте, в изголовье. Бабушка все время смотрит на меня. Не знаю, проверяет она во мне наличие чувств или готовится быстро отреагировать, если меня совсем замкнет. Бабушкиной нежности хватает только на то, чтобы коснуться кончиками пальцев моего плеча.

— Мы не можем отменить субботник, — говорю я.

— Но разве ты сможешь… сейчас?

— Да, смогу.

По телеку я видел людей, разговаривавших с больными в коме, и те внезапно просыпались, и все немного плакали. По-моему, такое бывает в очень плохих сериалах.

— Что с тобой случилось? — спрашивает бабушка. Я почти забыл про нос.

— Да так. Подрался с одноклассником.

Бабушка придвигается и обнимает меня.

— Прости, что у тебя такая непростая жизнь.

— Сломанные носы заживают.

— Да, верно.

— Он будет совсем как раньше. Врач так сказал.

— Замечательно.

Как-то очень глупо быть таким оптимистом. Очень хорошо это понимаю. К тому же бабушка сидит так близко, что я ощущаю исходящий от нее запах табака и слышу небольшие хрипы в ее горле. Бабушка наверняка может умереть в любой момент, хотя это будет ужасно несправедливо.

— Бабушка, — говорю я, глядя ей в глаза, — ты веришь тому, что мы с мамой тебе говорим?

Мне кажется, она пытается улыбнуться. Но улыбка, которая не совсем получается, подчас выглядит как ужасная гримаса.

— Твоя мама старается изо всех сил. В этом я совершенно уверена. И она очень хочет, чтобы все было как лучше. Я знаю, что она не всегда говорит правду.

— Она не работает в «Теленоре».

— Я знаю.

— Она все время врет. И я тоже. Мы договариваемся, что тебе соврать.

— Я знаю, что вы врете, Барт.

— И ты поэтому иногда так странно смотришь?

— Неужели?

— Почему ты нам этого не говоришь?

— А кому станет от этого лучше?

— Прости… что я вру.

Она слегка поглаживает меня по спине. У нее получается по-другому, чем у мамы. Мне не хватает маминых больших, мягких рук.

— Прости, я совсем забыла… Поздравляю тебя с днем рождения, Барт! — говорит бабушка прямо мне в ухо. — Поздравляю!

— Спасибо.

И мы сидим так еще немного. Бабушка тихо плачет. Я смотрю в окно и размышляю о том, как проводят субботники. Конечно, надо бы думать только о маме, но у меня для этих мыслей будет еще много времени.

— Ты можешь руководить субботником? — спрашиваю я.

Бабушка отпускает меня и вытирает слезы.

— Что? Субботником?

— Да, нам нужен кто-нибудь, кто хоть раз участвовал в общей уборке и знает, как это делается.

— Ну да, нужна уборка и… да, в основном уборка, наверное.

— И еще мы вымоем лестницу.

— Да, помыть ее — это правильно. Ой, у меня же подарок для тебя есть!

— Я знаю, где он лежит, — говорю я.

Рядом с ворохом одежды я нахожу пакет и протягиваю его бабушке. Она вручает его мне и опять поздравляет.

У бабушки совсем не много денег. Будь они у нее, она наверняка больше давала бы маме. Но подарок оказывается серьезнее всего, на что я мог рассчитывать. И наверняка куплен по-честному.

Фотография на коробке не оставляет никаких сомнений — это мобильник.

— Я буду оплачивать твои разговоры. Надо же как-то до вас дозваниваться. Как ты думаешь, он ничего?

— Он… он лучше, чем просто ничего.

Может, это уже слишком, но в тот момент мне страшно захотелось иметь еще и собственную комнату. Просто чтобы собраться с мыслями и прийти в себя. Но у меня имеется только туалет — а это далеко не то же самое.

У меня есть мобильник! Хороший мобильник.

Я обнимаю бабушку и не отпускаю. В носу опять свербит, но взгляд мой не затуманивается, и никаких звуков я не издаю. Не знаю, как долго мы с бабушкой сидим обнявшись, но не исключаю, что дольше, чем это обычно бывает.

Моя девятая глава

— Ты это… прости, что ли. Я постарался собрать всех-всех. Но типа… воскресенье же, а по воскресеньям народ обязательно куда-то смывается. Ну, это… в общем, чего-то я запарился, — Гейр неуверенно смотрит на меня. Дольше молчать мне уже невозможно.

— Это… — начал я, — ты…

— Да знаю я. Ты прости.

Я оглядел всех явившихся — всех до последнего. Может, у меня со зрением что-то не так? Может, после того как мне разбили нос, в глазах у меня двоится?

— Это очень… хорошо, — проговорил я.

— Э-э… Ну да. Наверное. Ты серьезно?

По моим подсчетам, их оказалось ровно дюжина. На субботник пришли двенадцать человек! На мой субботник. И едва я закончил считать, как подтянулись еще двое. Плюс мы с бабушкой — итак, всего шестнадцать. В субботниках я особо не разбираюсь, но, по-моему, результат неплохой.

— И это… У тебя, типа, день рожденья, и мы поэтому тебе вот чего принесли. Ну, вообще-то принес я, но это вроде как от нас от всех, — и Гейр протянул мне что-то завернутое в газетную бумагу. — Красивая обертка куда-то подевалась, — извинился он. — Давай разворачивай.

Пока я вынимал подарок из газеты, все запели «Happy birthday», да так уныло, как, наверное, ее еще никогда не исполняли. Внутри оказался велосипедный замок. И ключ к нему.

— Спасибо огромное! Это ты шикарно придумал, — поблагодарил я, разумеется умолчав о том, что никакого велосипеда у меня нет.

— Я подумал, ну, типа, когда в таком месте живешь, без замка никак, — объяснил Гейр. — Народ-то тут до чужого добра жадный.

— Очень красивый!

— Ага, а все остальное на улице стоит.

— Что остальное?

— Ну, один замок-то тебе зачем?

Мы вышли на улицу, и я увидел велосипед — не совсем новый, но почти.

— Номер я сам срезал, — зашептал Гейр, — а замок в магазине купил.

Пожать ему руку или обнять, я так и не решил, поэтому ни того ни другого делать не стал. Кто-то лишился велосипеда. А у меня он теперь есть. Внезапно я понял, что стою посреди улицы, сжимая в руках велосипедный замок.

— Ты это заслужил, — сказал Гейр. — У нас во дворе никто еще столько не делал, ну, типа, субботник и все такое… Вообще-то начинать пора. Работы полно.

— Э-э. Ну да. Это моя бабушка, ее зовут Рагна, и она будет руководить работой, — я показал на стоявшую в дверях бабушку, явно слегка оробевшую.

Однако вскоре она совершенно оправилась и принялась командовать. Кого-то отправила в подвал, других распределила на чердак, а троим велела заняться лестницей. По-хорошему нам нужен был контейнер, но его не было, и потому мы стаскивали весь хлам к мусорным бакам. В понедельник я собирался позвонить со своего нового мобильника в коммунальную службу и попросить, чтобы они все это увезли.

— Люди — страшные свиньи, — сказал Гейр, показав мне полное ведро разбитых и целых шприцев.

Впрочем, не все, кто живет у нас во дворе, наркоманы. На субботник пришла одна женщина родом из Сомали, двое подростков-курдов и старик — ровесник моей бабушки, который рассказал, что переехал сюда, когда ему было всего двадцать. К тому же Гейр говорит, что некоторые колют не героин, а метадон — для того, чтобы проще было завязать с героином.

Если главное — создать видимость, а результат не так уж и важен, то кое-кто действовал именно по этой схеме. Например, один дядька с ногами колесом зачем-то бесконечно протирал пол возле почтовых ящиков, а женщина в тесных джинах то и дело спрашивала, куда ей сложить «всю эту дрянь», хотя к мусору даже не притрагивалась.

Уборка подъезда заняла больше двух часов. Кто-то даже отыскал в подвале краску и замазал надписи около почтовых ящиков. Лучшим в городе наш подъезд по-прежнему не назовешь, но некоторые из пришедших на субботник сказали, что «возвращаться домой теперь будет почти приятно».

Потом я поблагодарил всех, пожал им руки и пошел бродить по улицам. Велосипед я катил рядом. Мне, конечно, хотелось усесться на сиденье и крутить педали, но я решил, что сегодня неподходящий день, чтобы еще и на велосипеде учиться кататься.

Неужели подростком ты и впрямь начинаешь видеть мир иначе? Я устроил субботник, а потом еще всем руки пожал — прямо как взрослый. Зато на велосипеде ездить не умею, словно маленький. По-моему, как-то у меня все не очень складно выходит. Но, похоже, ничего страшного в этом нет.

К моему возвращению бабушка испекла шоколадный торт, который должна была сделать мама. Бабушкин торт вышел еще вкуснее маминого, потому что она положила в него, все, что требуется по рецепту. Я вдоволь наработался и нагулялся, так что запросто съел бы торт целиком, но решил оставить в желудке местечко для ужина.

— Не хочешь ли переехать на несколько дней ко мне? — спросила бабушка.

— Ты представляешь, сколько мне оттуда до школы добираться? — промычал я с набитым ртом. — И до тренировок.

— Да, это верно. А после школы ты, наверное, встречаешься с друзьями…

— Друзей у меня нет.

— Как нет?

— Давай честно. Я больше не буду тебе врать о том, как я живу.

— Честно — это… как-то немного непривычно. Но у меня же Гудлайк, его кормить надо и…

— Пока мамы нет, можешь переехать сюда вместе с попугаем.

— Да… Можно и так.

От мысли, что ей придется жить у нас, бабушка встревожилась — это совершенно ясно. Она огляделась: кипы старых журналов, разбросанная одежда и несколько ящиков не помню с чем. На лестнице кто-то кричал.

— Соседи — на девяносто процентов люди добрые, — заметил я и тут же пожалел о сказанном.

Если злых здесь целых десять процентов, кому захочется тут жить? С другой стороны, я сказал правду. Однажды мы с мамой оставили пакеты с покупками возле своей двери, а когда через две минуты вернулись за ними, их уже сперли. Был случай, когда в подъезд забрался какой-то дядька и сильно напугал маму. К тому же к нам во двор так часто приезжают полицейские, что однажды я посоветовал им переделать одну нежилую квартиру в офис и вообще никогда отсюда не уезжать.

— На девяносто девять процентов, — поправился я. Ведь если слегка приврать — ничего в этом страшного нет. — Девяносто девять с половиной.

— Ну ладно, Барт. На несколько дней я перееду к тебе. Но если мама останется в больнице надолго, то придется тебе перебираться ко мне. Договорились?

— Иессссссс! Ты тогда спи на моей кровати, а я лягу на диван.

— Спасибо, ты добрый мальчик.

После ужина мы отправились к бабушке за Гудлайком. В автобусе он сначала то и дело повторял: «Где мои тррусы?», и пассажиры смеялись.

— Где он этого нахватался, ума не приложу?! — воскликнула бабушка и, вопреки обыкновению, покраснела. А Гудлайк стал выкрикивать: «Я в них очень толстая?»

Даже не знаю, как описать вечер. Ясное дело, я скучаю по маме. Сейчас, когда других дел нет, можно думать о ней хоть все время. У меня тысяча вопросов, но бабушка не в силах на них ответить. На большинство из них вообще никто ответить не сможет, и потому такие вопросы обычно очень раздражают.

Я потребую, чтобы врачи сделали все возможное — не так, как прежде. И еще чтобы мама всерьез занялась собой. Интересно, кажусь ли я строгим, когда так говорю?

Я уселся на диван и начал смотреть сериал, а Гудлайк то и дело встревал со своими комментариями вроде: «Ей этто платье не идцет!»

— Странный получился у тебя день рожденья, правда? — спросила бабушка.

— Если бы не мама, то было бы вполне… — я хотел сказать «неплохо», но запнулся. Маму увезли в больницу — разве такой день может быть неплохим? — Ну да, странноватый он вышел, — сказал я.

— Ничего, будут у тебя праздники и получше, — утешила меня бабушка.

— Я отправил мою первую эсэмэску.

— Кому?

— Одной девочке из класса, которая только и делает, что болтает.

Я же обещал быть с бабушкой честным. Адин номер телефона я нашел в интернете, а эсэмэску придумывал целую вечность. «Мне подарили мобильник на день рожденья. Теперь можно предупреждать меня заранее. Барт».

— Она тебе нравится?

— Она живет в другом мире. И, когда ее мир сталкивается с моим, получаются странные штуки.

— Но тебе же известно, что противоположности притягиваются.

— Мы друзья — и только. Во всяком случае, мне кажется, что мы друзья. Но это мне надо еще уточнить…

— Ох, Барг, это все так романтично.

Бабушки иногда ляпнут что-нибудь такое, от чего начинает даже подташнивать. Гудлайк опять спросил, где его трусы.

Я пошел в туалет и запел там. Хотя на этот раз бабушка сидела прямо возле двери, спел я ничуть не хуже, чем вчера. Когда я вышел, она захлопала в ладоши и так крепко обняла меня, что у меня заболело в носу.

— Голос у тебя и правда волшебный.

— Спасибо.

— Я тобой горжусь!

— Спасибо.

— Ты такой…

— Ну хватит уже…

Мобильник издал какой-то чавкающий звук. «Крто. Ккдла? Чт насчт прзднк?#-)» — написала Ада. Я догадался, что последнее слово — это «праздник», а не просто набор букв. Сегодня я вообще забыл про выступление — не думал даже о том, что произойдет, когда Август и его приятели расскажут про выходные.

«У меня кое-что случилось», — ответил я Аде. Через секунду от нее пришло: «Что?»

Словно прочитав мои мысли, бабушка предложила: «Хочешь, оставайся завтра дома и не ходи в школу». И я согласно кивнул — хотя со стороны и мог выглядеть трусом.

— Можно будет съездить в больницу, — сказала бабушка.

Откладывать дело в долгий ящик, как правило, бесполезно, но как раз сейчас мне нужно немного отдохнуть — желательно пару лет.

— Ладно.

В следующую минуту в голове у меня возникла идея. Такие мысли появляются, когда их совершенно не ждешь. Аде я написал: «Позже расскажу. Но выступать буду :-)».

— Мне завтра надо на тренировку, — сказал я бабушке.

— С таким носом?

— Что поделаешь… Это очень важно.

В идеях плохо то, что они мешают спать. К тому же бабушка храпит немного иначе, чем мама. И еще — мама пролежала в диване ямку, в которую я никак не умещаюсь.

Хорошо хоть, что бабушка накрыла клетку Гудлайка покрывалом и тот замолчал.

Когда бабушка разбудила меня, я чувствовал себя совершенно разбитым. Но завтрак уже стоял на столе, а Гуддайк заявил: «Этто луччший день в твоей жжизни!»

Бабушка позвонила в больницу, и ей сказали, что мама пришла в себя, но по-прежнему очень слаба.

— Можно принести ей цветы, — сказал я.

— Да.

— Ну, если у нас есть на них деньги.

— Конечно, есть.

Моя бабушка не пенсионерка. Она родила маму совсем молодой, когда еще не разошлась с дедушкой. Его я никогда не видел, но от кого-то я слышал, что он переехал в Швецию, так как там выпивка дешевле. Бабушка получает пособие, потому что часто болеет и быстро устает. Она много лет проработала в киоске, где торговала «раком легких». Во всяком случае, так она говорит. Причем чаще всего, рассказывая об этом, она курит.

Маму и прежде клали в больницу, а я навещал ее, но она никогда не бывала в коме. Ехать в трамвае в мятой рубашке и брюках от костюма было как-то странно. Когда я вошел в палату, в нос мне ударил непривычный запах чистоты. Мама спала, но не издавала ни единого звука, поэтому на мгновение мне показалось, будто она умерла. Я дотронулся до ее руки — она была теплой. Бабушка принесла металлическую вазу для цветов и случайно уронила ее на пол, но мама даже и тогда не проснулась.

— Нам нужно поговорить с врачом, — сказала мне бабушка.

Врач, ждавший нас в тесном кабинете, говорил много разного, вот только я не уверен, что все понял. Но одно я точно уяснил: маме необходимо изменить образ жизни. Она должна лучше питаться и похудеть. Заниматься спортом или по крайней мере больше ходить пешком. И ей надо вовремя принимать лекарства. Но самое главное — не следует злоупотреблять алкоголем. Вот как врач это назвал.

— То есть ей надо поосторожнее с выпивкой, — догадался я.

— Или… Лучше вообще не пить, — отрезал врач, — а если будет продолжать, с ней вновь случится то же самое. Но последствия будут уже необратимыми.

— Необратимыми?

— Она может умереть.

Врач посмотрел на бабушку и спросил:

— Мальчик у вас живет?

— Нет, это я у них живу.

— Я имею в виду — это вы его воспитываете?

— Нет, он живет с мамой.

— Ясно.

Врач сделал несколько пометок на листке бумаги. Настало самое время спросить о чем-нибудь, но вопросы у меня вдруг закончились. Вернее, остались только такие, на которые врач вряд ли смог бы ответить.

Позже, когда мы вернулись в палату и уселись возле маминой кровати, бабушка занервничала.

— Она просто спит, — объяснил я, потому что решил, что бабушка думает, будто мама по-прежнему в коме.

— Это я знаю. Я просто… Мне кажется, он сообщит в службу опеки детей.

— Врач?

— Да.

Раньше к нам уже приходили Сотрудники службы по опеке. Маме они не нравятся. А по-моему, люди просто делают свою работу и стараются. Поэтому, когда они приходят, я стараюсь казаться особенно доброжелательным. В последний раз они появлялись у нас год назад.

Возвращаясь домой из больницы, я получил эсэмэску от Ады. «Чт новго? Ты дма?» Кажется, она спрашивает, дома ли я.

«Я заболел». Я посмотрел на эсэмэску, собрался с духом, стер «я» и вместо этого написал: «Мама заболела».

Моя десятая глава

Явившись на тренировку, я первым делом подошел к тренеру. Он со всех сторон обозрел мой нос.

— Что произошло?

— Я научился бить.

— И как, попал?

Я покачал головой.

— Хочу устроить в школе показательное выступление по боксу. Вы не будете против, если я позову кого-нибудь из тех, кто здесь занимается, принять в нем участие? — спросил я.

— Показательное выступление?

— Ну да, вроде шоу. Заодно и боксу реклама.

— Не уверен, что бокс в ней нуждается.

— Зато она необходима мне. Мне! Иначе придется петь, чего я не умею… на публике-то уж точно.

Тренер задумался, хотя вряд ли я его убедил.

— Я цитировал бы Мохаммеда Али, а другие ребята в это время демонстрировали бы благородное искусство бокса. И рассказывали бы его историю.

— Ну что ж, может, не так уж и нелепа твоя затея.

— И еще я рассказал бы, чем занимаюсь. Если все увидят, что я дружу с такими классными боксерами, никто больше не посмеет ко мне приставать.

Тренер испытующе посмотрел на меня.

— Это как-то связано с твоим носом?

— Не исключено.

— Ладно, пойдем остальных спросим.

Ребята согласились не сразу. Мохаммед Али и история бокса волновали их куда меньше, чем тренера. Но, когда я признался, что мне позарез это нужно, Кристиан тут же сказал:

— Ясное дело, мы с тобой. Нечего лезть к нашему Барту!

В результате вызвались лишь Кристиан и Роберт, но и этих двоих для моего плана было вполне достаточно.

— Суперкруто! — обрадовался я.

Из-за носа я не мог принимать участия в тренировке, но все равно остался — сидел и смотрел на других. Где-то я читал, что, если хочешь чего-то достичь в спорте, надо тренироваться примерно десять тысяч часов. По моим расчетам выходило, что у меня на бокс ушло всего сорок часов, за которые я только-только научился наносить удары. Так что еще девять тысяч девятьсот шестьдесят — и, возможно, я смогу участвовать в чемпионате Норвегии. Однако даже за ничтожно малое время моих занятий боксом мне уже сломали нос, наставили синяков и наградили шумом в ушах.

Впрочем, вполне может случиться и так, что мне захочется потратить эти девять тысяч девятьсот шестьдесят часов на что-нибудь другое. Правда, оперным певцом с круглым животом и в театральном костюме я себя тоже не представляю. Кем бы таким стать, чтобы не тратить уйму времени на тренировки? Может, почтальоном?

По пути домой я пел — беззвучно, но широко разевая рот и размахивая руками. Со стороны я наверняка выглядел чокнутым, но на этом пути я редко встречаю своих знакомых. Я включил плеер погромче, и звуки в моих ушах ревели, как ураган. Остановившись на мосту, я смотрел на город и долго-долго вслушивался в музыку.

Вечером на меня навалилась ужасная усталость, хотя в этот день я не пел и не тренировался. Я улегся перед телевизором и стал смотреть документальный фильм о людях с редкими заболеваниями. Даже если тебе очень плохо, в мире обязательно найдется кто-нибудь, кому еще хуже. И, хотя я никому не желаю зла, это по-своему утешает.

— Нам это обязательно надо видеть? — спросила бабушка.

— Сегодня как раз да.

Школьные ворота для меня — все равно что дорога в ад. Шаг вперед — и некто рогатый-хвостатый набросится на меня и навечно бросит в кипящую смолу. Сегодняшний день уж точно будет не самым приятным, но, когда ко мне направилась Ада, я не смог удержаться от радостной улыбки.

— Как хорошо, что ты пришел… — начала она и осеклась. — Что это с тобой?.. — спросила она, дотронувшись до собственного носа.

— Ударился о… то есть… ни обо что я не ударялся. Это Август мне нос сломал.

— Но за что?

— Он явился к моему дому с Габриелем и Ионни. Думаю, они решили посмотреть, как я живу, а заодно проверить, действительно ли моя мама такая толстая, как говорят.

— Что-о? Неужели правда?! — ужаснулась Ада.

— И когда Август высказался о моей маме оскорбительно, я хотел его ударить, но промахнулся. Зато он нет.

Ада не знала, что сказать, и только тяжело дышала. Она сощурилась, взгляд ее заметался, словно она расстроилась, разозлилась и растерялась одновременно.

— Н-но… — выдавила она.

— Да, дело дрянь.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? Я вроде как тоже виновата…

Вообще-то хороший вопрос. Для всех остальных Ада своя, никому никогда и в голову не придет к ней цепляться. Если бы мы с ней гуляли, держась за руки, и я иногда целовал бы ее в щеку, она вывела бы меня в «высшую лигу». Впрочем, просить ее об этом — ни в какие ворота не лезет. Но я придумал кое-что другое. Меня осенила мысль, на первый взгляд довольно злая. Однако чем больше я ее обдумывал, тем сильнее убеждался, что жестока она в самую меру — и кое-кто это вполне заслужил. Если, конечно, все сработает.

— Ты можешь кое о чем пустить слух? — спросил я.

— Ну конечно.

— Тогда расскажи всем, что мою маму положили в больницу.

— Ага… Значит, надо просто сообщить всем, что твоя мама в больнице. А почему она там оказалась, тоже говорить?

Я немного подумал.

— Скажи, что Август столкнул ее с лестницы.

— Да ладно! Неужто так?

— Слухи не всегда правдивы. Мама действительно лежит в больнице, но Август тут ни при чем. Мама не из-за него туда попала. Август наверняка захочет похвастаться, что разбил мне нос, но, если поползут разговоры, что он еще и чужих мам с лестниц спихивает, возможно, храбрости у него поубавится.

Ада улыбнулась.

— А ты не похож на других, Барт. По-моему, ты…

— Злой?

— Нет, просто другой.

— Хороший, но по-другому?

— Лучше, чем злой.

Ада отправилась распускать слухи, и я остался посреди школьного двора один. Все, кто проходил мимо, таращились на меня, словно на музейный экспонат. Но я отнесся к этому спокойно — ничего, пластырь на лице только сперва выглядит чудно, а потом все привыкнут.

Прозвенел звонок, и я поспешил в класс. Вскоре туда вошел учитель Эгиль и воззрился на меня. Вопросы, которыми он меня засыпал, были вполне предсказуемы: «Что случилось? Тебя кто-то избил?»

Я ответил, что вытирал с люстры пыль и свалился со стремянки, но весь класс уже знал, что это вранье.

— Ты точно хочешь сегодня присутствовать на уроках? Звонила твоя бабушка и сказала, что мама твоя попала в больницу.

Мои одноклассники насторожились: им уже была известна история о том, что Август столкнул мою маму с лестницы.

— Все в порядке. Я после школы к ней зайду.

— А как же выступление? — забеспокоился учитель. — Ты сможешь петь?

— Да, конечно.

Это, похоже, его обрадовало.

— Отлична. Это хорошо, просто прекрасно! Надеюсь, твоя мама скоро поправится. Пожалуйста, передавай ей от меня привет. От нас от всех.

— Спасибо, передам.

Эта перемена была не похожа на все другие. Ко мне подошли несколько девочек, чтобы узнать, как я себя чувствую. Не решив, как лучше ответить — хорошо или плохо, — я сказал, что умею терпеть боль.

Бросив взгляд на Августа, я несколько устыдился. Он начал день как герой и отважный боец, а теперь растерянно стоял в стороне, сунув руки в карманы. Известное дело, опровергать сплетни — все равно что плевать против ветра.

А может, он испугался, что его вызовут к директору. Или боялся, что к школе вот-вот подъедет полицейская машина. Уж не знаю, догадался ли он, что всю эту кашу заварил я. Время от времени он погладывал в мою сторону, но подходить не стал.

— Все идет как надо, — послышался у меня за спиной Адин голос.

— Да, спасибо тебе.

— Не за что, я перед тобой в долгу.

Потом я рассказал Аде о своей придумке для праздника, хотя и сильно сомневался, что она сможет держать язык за зубами. Но мне было очень важно узнать ее мнение.

— Идея неплохая.

— Ты правда так думаешь?

Ада помолчала и улыбнулась.

— По-моему, лучше бы ты спел.

После школы мы с бабушкой поехали в больницу. Мама сидела на постели и жевала бутерброд.

— Сынок! — воскликнула она с набитым ртом и попыталась протянуть ко мне руки, но ей с трудом удалось приподнять их. Я подошел к кровати, и мы обнялись. Мама гладила меня по спине как раз так, как надо, и шептала мне в ухо всякие ласковые слова.

— Хочешь доесть мой бутерброд? — спросила она.

— Нет, спасибо, я не голоден.

Тогда она спросила, как прошел день, сделал ли я уроки, чем собираюсь заняться, вернувшись домой, и что собираюсь смотреть по телеку. В общем, обо всем, что обычно она спрашивает. А потом мама умолкла. Палата была чистой и светлой, мама была одета во что-то вроде ночной рубашки, но выглядела она в этом наряде не очень. Бабушка вышла в туалет, поэтому мы с мамой просто молча сидели рядом. Сквозь приоткрытое окно в палату светило солнце. Я мог бы сказать что-нибудь про погоду.

— Барт, послушай… — начала мама.

Она собиралась сказать что-то важное — вероятно, что все изменится. И это было ей не под силу.

— Сегодня прекрасная погода, — выпалил я.

— Э-э… Это да, но послушай…

— С каждым днем становится теплее!

— Барт, выслушай меня.

— Мне подарили велосипед.

— Велосипед?!

— Да, потому что я устроил субботник. Осталось только научиться крутить педали.

И я принялся рассказывать маме про субботник. Сколько народу пришло и как бабушка проявила себя прирожденным организатором. Мама улыбнулась.

— Нам больше нельзя жить как прежде, — сказала она. — Когда это со мной случилось, я испугалась. Теперь мне нужно сделать операцию, чтобы… в общем, мне сделают операцию. И мне станет лучше. И еще я похудею.

Я посмотрел в окно. На дереве сидела птица — воробей, или дрозд, или что-то вроде того, точного ее названия я не знал.

— Мне нужно бросить пить, Барт.

Я перевел взгляд на мамино полное лицо.

— Совсем бросить?

За последние годы мама очень много чего успела наобещать, но об этом никогда не говорила. У нее всегда находилась веская причина для того, чтобы забежать в паб и чтобы в течение нескольких дней себя в этом оправдывать.

— Да, я совсем брошу пить. Пьяной меня больше никто не увидит.

Прежде слово «пить» мама произносила только в сочетании со словами «молоко» и «морс». А слова «пьяный» я вообще никогда от нее не слышал.

— Я знаю, что иногда нарушаю обещания, но мама тебе нужна… живой.

— Да, было бы неплохо.

Мама расплакалась. По ее щекам потекли слезы, я не нашел чем их отереть и потому вытер пододеяльником.

— Барт, ты заслуживаешь маму получше, чем я.

— Меня и ты вполне устраиваешь.

— Спасибо, Барт. Но я исправлюсь, обязательно.

— Вон на том дереве птица, — сказал я, ткнув пальцем в окно.

— Обещаю!

— Вон она полетела!

Дома я уселся на диван и задумался: как же глупо давать обещания, которые не сможешь сдержать. По телевизору рассказывали о том, что, если необходимо удержать тепло и не замерзнуть, надо писать в штаны. И я подумал о маме. Нет, в штаны она не писает, но пообещала слишком многое, а удержаться не в силах. Неужели на этот раз и вправду она выполнит, что сказала? И тут я решил, что буду верить в маму. Ведь специально делать то, от чего точно умрешь, может только полный тупица. А мама у меня умная и хорошая.

А если она не сдержит своего обещания, я от нее уйду. Не знаю куда, просто уйду, и все. В этом я почти уверен.

— Ты что такой задумчивый? — спросила бабушка. Я встал и посмотрел на нее. А потом запел.

Песня рождалась где-то внутри, в животе. Звуки заполнили комнату и пробирали меня до костей, словно мороз.

«Щщас умрру! Щщас умрру!» — завопил Гудлайк. Я не стал запираться в туалете, а выбежал из квартиры, не обращая внимания на окликавшую меня бабушку. На лестнице сидел Гейр. Он что-то крутил в руках и, увидев меня, попытался это спрятать.

— Здорово, парень, — сказал он, выронив что-то из рук.

По ступенькам покатился шприц. Игла лежала в пластиковом колпачке — Гейр, взглянув на меня, поднял ее и сунул в карман. В другом кармане я заметил столовую ложку и зажигалку.

— Ключи от берлоги куда-то подевались. И я совсем отчаялся.

Я уселся возле Гейра.

— Я тоже немножко отчаянный, — сказал я.

— Desperado, oh, you ain’t gettin’ no younger, — запел он, — your pain and your hunger, they’re drivin’ you home. And freedom, oh freedom well, that’s just some people talkin’. Your prison is walking through this world all alone.

Голос у Гейра довольно слабый, но песни всегда звучат красивее, когда поешь на лестнице.

— Обожаю «Eagles», — сказал он.

— А я даже не знаю, нравятся они мне или как. Я ведь только от тебя их и слышал.

— Да уж, лучше на диске слушать. Как там велик — катаешься?

— Сегодня вечером собирался покатать его чуток.

— Покатать? Велик?

— Ездить-то я не умею.

— Ох, черт. Ты, парень, обязательно научись.

— Наверное, придется.

— Отец тебе нужен.

Мне тоже трудно представить маму или бабушку, бегущих за велосипедом и придерживающих его за багажник.

— И где выдают таких отцов? Не знаешь случайно? — спрашиваю я.

Гейр растянул губы в улыбке, показывая гнилые зубы.

— Не, я не знаю. Но, если найдешь такое местечко, закажи и для меня.

— Кажется, мой отец воевал в Ираке и его там ранили.

— Дану?

— Он потерял там обе ноги.

— Вот те на! Паршиво.

Оказалось, что какой-то знакомый Гейра тоже лишился обеих ног, но не на войне, а потому что в рану попала инфекция. И вот между нами с Гейром вроде как завязалась беседа. Мы говорили обо всем на свете и замолкали, только когда мимо кто-нибудь шел. Обсудили, какого полицейского молено считать приличным, как проще стянуть что-нибудь из магазина и что такое хорог шая музыка. Вот так мы и болтали.

На Гейре старая футболка с надписью «Все сплетни — это правда», и он то и дело нервно почесывал ноги и шею.

— А ты знаешь, в чем секрет успеха? — вдруг спросил он.

— Не-а.

— Вот и я не знаю.

Моя одиннадцатая глава

На следующее утро я получил мейл из США. Сперва я испугался, что это автоматическая рассылка вроде тех, где написано, что ответят потом, когда найдут время. Не сразу открыв его, я сидел и думал: а вдруг там действительно сообщение, которого я так жду?

Я осторожно кликнул мышкой.

Дорогой Барт!

Мы связались с мистером Джоном Джонсом и с сожалением сообщаем тебе, что он никогда не бывал в Норвегии и совершенно точно не является твоим отцом. Джон Джонс — очень распространенное имя в Соединенных Штатах.

Желаем тебе удачи и надеемся, что ты непременно найдешь своего отца!

С наилучшими пожеланиями, Джошуа Адамс, Ассистент издательства

P. S. С днем рождения!

Где-то в мире у меня есть папа, и у него, как положено, две ноги. Я, можно сказать, даже обрадовался, что моему отцу не придется остаток жизни провести с протезами. Я вновь погуглил Джона Джонса: сперва почитал немного про жившего в XVI веке святого с таким именем, а затем вдруг наткнулся на страницу с контактами некоего Джона Джонса, живущего в Норвегии, всего в нескольких кварталах от нашего дома. А что, если папа вернулся в Норвегию и разыскивает своего пропавшего сына? Я забил имя и адрес в телефонный каталог в интернете и быстро нашел нужный мне номер.

Знаю — надеяться глупо. И тем не менее я никак не могу избавиться от надежды. Прямо как Гейр — тот тоже хочет завязать с наркотиками, но от дозы героина ему делается так хорошо, что он не в силах без нее обойтись. По телевизору рассказывали, что некоторые люди быстрее других делаются зависимыми — от выпивки, от наркотиков, от азартных игр… Или от поисков папы. Разумеется, про пап там ничего не говорили, но я уверен, что это такая же зависимость, как и все остальные, ничуть не менее слабая.

Предположим, что я буду проверять 365 Джонов Джонсов в год. По одному возможному папе каждый день. Тогда за следующие десять лет получится 3650 Джонов Джонсов, а когда мне исполнится тридцать три года — 7300. Я не имею ни малейшего понятия, сколько в мире Джонов Джонсов, но, если забить это имя в поисковик, получишь столько результатов, что хватит на население очень большой страны. Мама говорила, что они познакомились в Осло, поэтому неплохо бы раздобыть список всех Джонов Джонсов, побывавших в Норвегии, — это значительно облегчит поиски. Может, сводить маму к полицейскому художнику? Тот составил бы фоторобот, а я выложил бы картинку в «Фейсбуке».

Я заперся в туалете и набрал на мобильнике номер. Сердце колотилось как сумасшедшее. В трубке послышались гудки, а потом раздался мужской голос — он ответил по-норвежски, но с сильным американским акцентом. Голос показался мне смутно знакомым. Он был будто бы похож на мой собственный, только взрослый.

Ладно, позвоню этому Джону Джонсу еще раз после школы.

— Я тебе кое-что вкусненькое с собой положила, — сказала бабушка и погладила меня по голове.

— Спасибо.

В коридоре я открыл коробочку для завтрака — кроме двух бутербродов и банана там лежали три кекса с джемом. Мне захотелось вернуться и обнять бабушку, но до начала уроков оставалось всего девять с половиной минут.

Понять девчонок невозможно — даже и пытаться не стоит. Наверняка с возрастом это становится только сложнее. Ада встретила меня на пороге школы, словно долгожданного гостя.

— Ты почему ничего не сказал? — спросила она.

— В смысле?

— Ты же пойдешь на концерт?

— На концерт?

— Да, он сегодня вечером выступает у нас в городе! Не в силах понять, о чем она, я молча пялился на Аду.

— Ты же сам мне дал его послушать! Его зовут Брин Таффель, верно?

— Что-о? Брин Терфель?

— И я знаю, в каком отеле он остановился! — с торжествующей улыбкой заявила Ада.

— Отеле?

Я силился понять, о чем она мне толкует. Ведь я не дурак, просто слегка заторможенный. Сегодня вечером будет концерт Брина Терфеля! У нас в городе!!! Ада знает все, чего не знаю я. Но зачем она сказала про отель?

— Фанаты вряд ли станут ломиться к нему в номер. Как думаешь? — не унималась Ада.

— А откуда ты знаешь, где он остановился?

— Мой папа директор этих отелей.

— Ясно.

— Давай прогуляем уроки?

Я уставился на нее, наверное, самым идиотским взглядом в мире. Но на самом деле я лихорадочно обдумывал ее план. Ничего разумного в голову не приходило. А потом мы с Адой уже бежали по улице, и я опять подумал: кто их разберет, этих девчонок? Даже пытаться не стоит.

— Где твой рюкзак? — спросил я, когда мы настолько запыхались, что вновь перешли на шаг.

— Дома.

— Ты что же, все заранее решила?

— У тебя мама болеет, поэтому тебя вообще не спросят, куда ты подевался.

— А тебя?

Ада пожала плечами.

— Мы просто возьмем и заявимся к нему в отель? — спросил я.

Ада кивнула.

— И что мы ему скажем?

— Спросишь совета, как тебе отучиться от ужаса перед публичным выступлением.

— Но у него-то таких проблем нет.

— Может, раньше были.

Ада подбежала к киоску и купила нам по мороженому. Сама она без умолку болтала, поэтому я съел свое намного быстрее. Вскоре мы уже стояли перед стеклянными дверями отеля, обсасывая палочки от эскимо.

— Давай сядем вон на ту лавку и будем ждать, когда он выйдет, — предложил я.

— 304.

— Что-о?

— Он живет в триста четвертом номере. И, возможно, он сейчас там…

— Но…

В животе у меня заскребло — так бывает, когда мне надо перед кем-нибудь петь. Ясное дело, Брин Терфель не станет разговаривать с двумя чокнутыми норвежскими подростками. Вдруг он как раз сейчас моется… и обрушит на наши головы сотни децибел гнева?

Однако когда Ада ухватила меня за рукав и потащила внутрь, я не сопротивлялся. Мы, словно желанные посетители, прошли перед стойкой администратора, поднялись по лестнице на третий этаж и отыскали дверь, на которой висела металлическая табличка с номером 304. Мне жутко хотелось, чтобы там никого не оказалось. И в то же время мне казалось, что вот-вот исполнится то, о чем я даже и мечтать не смел. Поговорить с обладателем таких мощных легких — от одной только мысли об этом у меня подгибались коленки.

— Может быть, я даже и не смогу объясниться с ним по-английски, — сказал я.

— Сможешь! Я слышала, как ты говорил на уроке!

— Ну а вот сейчас не смогу!

Ада тихонько рассмеялась.

— Зато я всегда болтаю, — сказала она, — буду твоим переводчиком.

И тут она сделала нечто совершенно неожиданное. Она поцеловала меня в щеку. Не знаю — может, она думала, что это поможет. Я стоял перед номером Брина Терфеля, а Ада целовала меня в щеку. Ясное дело, что я совсем растерялся!

— С тобой все в порядке? — спросила Ада.

— Да-да, разумеется, — ответил я и прислонился к стене.

Ада уверенно постучала в дверь три раза. Я судорожно сглотнул сухим ртом. Ада вновь постучала — теперь дважды. Я прислушивался к звукам внутри номера, но ничего не услышал. Внезапно дверь распахнулась.

Такого крупного человека я еще никогда не видел. Возможно, в мире найдутся мужчины более высокие и широкоплечие, но этот, стоявший на фоне залитого солнцем окна, показался мне гигантом, по сравнению с которым Хал к — жалкий хлюпик.

— Yes?

— Are you Bryn Taffel?[1]

Ада произнесла его фамилию почти как «кафель», и я едва удержался, чтобы не пнуть ее ногой.

— I am.

— This is my friend Bart[2], — и она показала на меня.

Хорошо, что я догадался опереться о стену. Я попытался кивнуть, но шею будто свело судорогой.

— Не is a singer, just like you, Mr. Taffel, — продолжала Ада.

— Good for you[3], — ответил он, разглядывая меня. Он говорил на диалекте, которого мне не приходилось слышать в кино. Тут я вспомнил, что Терфель родился в Уэльсе в семье фермера. Петь он начал совсем рано, когда какой-то друг их семьи научил его народным валлийским песням. Учился Терфель в Лондоне, а сейчас считается самым знаменитым в мире обладателем баса-баритона. И вот эта знаменитость стоит прямо передо мной. Что ж тут удивительного, что язык у меня словно прилип к небу?

— His voice is better than any I’ve heard, — продолжала Ада, — but he can’t sing in front of people.

— Nervous, are you? — спросил он, не сводя с меня взгляда.

— He can speak[4], — сказала Ада.

Я кивнул, не сгибая шеи.

— Come on in[5].

И вот мы уже в номере Брина Терфеля. Я не знал, ужасаться мне, радоваться или испытывать то и другое одновременно. Гостиничный номер был примерно вдвое больше нашей квартиры. Я заметил два чемодана — один из них, открытый, лежал на кровати. В комнате пахло взрослым мужчиной. Терфель достал из небольшого холодильника несколько банок газировки и предложил нам. Ада взяла себе кока-колы.

Брин Терфель посмотрел на меня. А я думал лишь о том, что вот этим ртом он спел те песни, которые я слушал бессчетное число раз.

— Ему тоже колы, — подсказала Ада.

Я явно недооценил Аду. Она мне здорово помогла. И говорить умеет, как раз когда надо. Не то что я — либо молчу, либо пою, но голос при этом то и дело срывается.

— Ну что, Барт, споешь для меня? — спросил Брин Терфель.

— Нет, — прохрипел я и откашлялся.

— Так я и думал. А что у тебя с носом?

— Я боксер.

— Тебе больше хочется петь или заниматься боксом?

— Петь.

— Знаешь, в жизни каждого певца бывают моменты, когда его начинают мучить сомнения. И некоторые сомневаются особенно сильно. Вот, смотри, — Брин Терфель распахнул окно и подозвал меня к себе. С трудом передвигая негнущиеся ноги, я подошел к нему, а он положил руку мне на плечо.

— Видишь этих людей?

Внизу по тротуару шагали люди. Много людей. — Да.

— Смотри.

Он открыл рот. Звук, заливший улицу, напоминал внезапный взрыв. Терфель прекрасно обходился и без микрофона. Прохожие замерли. Огляделись. Подняли головы и заулыбались. Брин Терфель пел, и стена соседнего здания отзывалась эхом. Он надувал щеки и буквой «О» округлял губы. Изо рта у него лились самые прекрасные звуки во вселенной. Примерно спустя минуту он вдруг умолк, и вскоре прохожие сдвинулись с места и заспешили по своим делам. Все они улыбались, словно с ними случилось нечто особенное.

— Я выставил себя дураком, — сказал Брин Терфель.

— Нет-нет! — запротестовал я.

— Но разве человек в своем уме станет петь из гостиничного окна? Теперь все эти люди думают, что я спятил.

— Но они же улыбались, — сказал я.

— Знаешь, Барт, петь, высунувшись из окна, глупо. Но петь — это всегда немножко глупо. И никакой пользы от пения нет. Если мы с тобой хотим петь, то должны слегка спятить. Только тогда у нас получится. Так как, по-твоему, Барт, ты уже достаточно чокнутый?

— Я… я… не знаю.

— Это тест. Если ты можешь открыть окно, высунуться из него и спеть что-нибудь — значит, тебе под силу выйти на сцену.

Я взглянул на окно. Ведь я даже для бабушки не могу толком ничего спеть — так неужели мне придется петь из окна для незнакомых людей? Нет, это совершенно немыслимо. Брин Терфель улыбнулся и погладил меня по голове своей большой рукой.

— Приятно было познакомиться с вами обоими. А сейчас мне нужно готовиться к вечернему концерту. Вы придете?

Я посмотрел на Аду в надежде, что она мне поможет. Надо было срочно придумать хорошее оправдание, но ничего, кроме правды, мне в голову не приходило.

— Э-э… Я про ваше выступление и не знал… — сказал я.

— Значит, так: иди в кассу и скажи кассиру, что тебя зовут Барт. Он оставит два билета на твое имя. Хорошо?

— Ух ты… э-э… — я тщетно пытался выдавить из себя хоть несколько слов.

— Спасибо, мистер Таффель, — поблагодарила Ада, — нам прямо не терпится прийти вас послушать!

— Да, спасибо! Спасибо вам! — выпалил наконец я. Брин Терфель осторожно пожал мне руку, и через минуту мы уже стояли в коридоре, потягивая колу. Ада вцепилась мне в плечо. На ее лице сияла улыбка.

— Он невероятно крутой! — воскликнула она.

— Угу… крутой.

— И мы пойдем в Оперу!

— Пойдем.

Ада так вопила, что мне пришлось оттащить ее подальше от номера Терфеля. Я словно очнулся от волшебного сна. Нечего и говорить, что вскоре я пойму, что на самом деле никакого Брина Терфеля я никогда не встречал и ни на какой концерт не иду. Но как объяснить себе тот факт, что моя рука чуть влажна от пожатия слегка вспотевших рук великого певца?..

В лифте Ада, улыбаясь во весь рот, спросила:

— Ничего не хочешь мне сказать?

— Ты о чем? А, ну да. Спасибо!

— Не за что.

По дороге домой Ада не замолкала ни на миг, и я то и дело выпадал из разговора. Перед глазами у меня стоял Брин Терфель, а в ушах звучал его голос.

Я остановился. Ада сделала еще несколько шагов и обернулась ко мне. В этот момент она рассказывала что-то про школу. Я собрался с силами, набрал в легкие воздуха и закрыл глаза. По моему горлу прокатился звук, вылетел наружу и на какое-то время завис в воздухе, но затем его словно искромсали ножом на мелкие кусочки.

Я открыл глаза. Ада подошла совсем близко и сказала:

— Вряд ли у тебя сразу получилось бы — ты и сам на это не рассчитывал. Но для начала неплохо.

— У меня все получится, — сказал я и зашагал дальше.

— Оптимизм — это хорошо. Оптимисты живут дольше.

— Это не оптимизм. Я просто знаю, что все получится.

Когда прогуливаешь, главное — не возвращаться домой слишком рано. Прежде я не очень часто заходил в кафе. Мама говорит, что подобные заведения устроены для тех, кто любит покрасоваться перед другими. Однако в это кафе, похоже, пришли обычные люди — выпить кофе, почитать газету и поболтать, — а никак не любители выпендрежа.

— У наших сейчас математика, — вспомнила Ада.

— Надо хотя бы уроки сделать, — и я глянул на рюкзак.

Внезапно мой телефон зазвонил, и на экране высветился незнакомый номер.

— Алло?

— Это кто? — из трубки послышался голос с сильным американским акцентом.

— Это… Барт. А вы кто?

— Мое имя есть Джон Джонс. Мне кто-то звонил с вашего номера.

В горле у меня пересохло, и я попытался собраться с мыслями.

— Ну да. Здравствуйте. Я просто звонил узнать, не разыскиваете ли вы сына.

— Что вы иметь в виду?

— Моего отца зовут Джон Джонс.

Мужчина в трубке умолк. Я ждал, что он разъединится, но и этого тоже не происходило.

— Алло? — робко проговорил я.

— Да, я слушаю, — ответил он.

Ада взяла меня за руку. Неужели у меня все на лице написано?

— Я не хотел… — начал я.

— Я не знаю.

— Не знаете?

— Нет, не знаю.

— Мою маму зовут Линда.

— Барт, может, нам лучше встретиться?

Я и глазом не моргнул, как договорился о завтрашнем свидании с Джоном Джонсом. С тем, кто не знает, мой ли он отец. Хотя, судя по всему, это не исключено.

— На лице у меня пластырь, — сказал я.

— Тогда я тебя буду узнавать.

Когда мы распрощались, пришлось обо всем рассказать Аде.

— Значит, это, может быть, он и есть? — спросила Ада.

— Мне даже не верится. Представь, что со мной будет, если это не так.

— Ты все время меня поражаешь.

— Я не нарочно.

— А вот мне и удивить-то тебя нечем.

— Людям вовсе не обязательно все время удивлять, чтобы их считали интересными. И, кстати, я не коллекционирую фотографии серийных убийц.

Когда говоришь с Адой, никогда не знаешь, куда заведет беседа. Общение с ней вроде изучения змеиных повадок: сначала они двигаются плавно и медленно, а потом вдруг р-раз — и бросаются на тебя! Порой мне кажется, будто я понимаю Аду, но в этот самый момент она произносит нечто совершенно для меня непостижимое. Так что вряд ли она права, потому что способна изумлять меня на каждом шагу. Просто иначе — не так, как я.

Сегодня я впервые в жизни прогулял школу. И сдается мне, что если мы и впрямь подружимся с Адой, то это далеко не в последний раз.

— Как дела в школе? — поинтересовалась бабушка, когда я вернулся домой.

— Я туда не ходил. Вместо этого я пошел в гости к Брину Терфелю. Он высунулся из окна и пел на всю улицу. Кстати, сегодня вечером я пойду в Оперу.

— Неужели? Ты серьезно?

— Ты не возражаешь?

Бабушка растерянно смотрела на меня:

— Да нет, конечно. А с кем ты пойдешь?

— С Адой — одной девочкой из класса.

— Здорово.

Потом мы поехали к маме в больницу. Я попросил бабушку ничего не говорить ни о концерте, ни о моем знакомстве с Терфелем. На завтра маме назначена операция, и волноваться по любому поводу ей вовсе не стоит. Пока мы сидели у нее, она несколько раз начинала клевать носом и даже не притронулась к шоколадке, которую я ей принес.

Прощаясь, я назвал ее лучшей мамой на свете, но не уверен, что она вообще обратила на это внимание. И хотя я прекрасно знаю, что вряд ли это так, но мне кажется, ей важно было услышать от меня нечто подобное. К тому же мама у меня и впрямь единственная, так почему бы ей не побыть иногда лучшей в мире?

— Зайдем в ресторан? — предложила бабушка, когда мы вышли из больницы.

— В «Макдоналдс»?

— Нет, в настоящий ресторан. В индийский, например?

— Индийской еды я никогда не пробовал.

— Значит, идем!

В «Макдоналдсе» и «Бургер Кинге» выбирать проще простого: и те и другие торгуют бургерами, почти одинаковыми на вкус. Салатов и куриных наггетсов я никогда не заказываю. А вот в индийском ресторане нам выдали целую брошюру с названиями блюд, названия которых произнести совершенно невозможно: мург масала, бегум бхара и дхуан гоши. Бабушка посоветовала мне взять курицу тандури, и я согласился. Нам принесли лепешку размером с пиццу, которая называется нан, много риса и горячую курицу на небольшой сковородке. Никогда прежде я ничего подобного не ел. Кушанья были острыми, непривычно пряными и вкусными.

— А у тебя хватит на все это денег? — спросил я бабушку.

Задавать такие вопросы неправильно, я знаю, но я боялся, что бабушка натворит глупостей.

— Сорить деньгами иногда бывает полезно. Бабушка вообще никогда не сорит, поэтому я так и не понял, что она имела в виду.

— А завтра нас ждет отличный завтрак! — добавила она.

В половине седьмого я встретился с Адой в Опере. Ада нарядилась так, словно собралась на бал.

— Я сдал свой костюм в химчистку, — сказал я.

Ада засмеялась: она прекрасно понимала, что это неправда. Мы подошли к кассе.

— Добрый вечер. Меня зовут Барт, — сказал я.

— Очень приятно, — ответила кассирша.

— Э-э… Ну да…

— Брин Таффель обещал оставить нам два билета, — вмешалась Ада.

— Терфель, — поправила ее кассирша, — учитесь говорить правильно, юная леди. Вот ваши билеты.

Она протянула нам конверт, в котором действительно лежали два билета.

— О нет, — сказал я, всмотревшись в них, — они все перепутали и написали, что мы — участники оркестра.

Ада опять рассмеялась.

— Если тут написано «оркестр», это значит, что мы сидим прямо рядом с оркестром. Это лучшие места!

— Сам знаю! Ты часто здесь бываешь?

— Перед Рождеством мы смотрим «Щелкунчика». Порой мне кажется, что я воспитывался в волчьей стае и не имею ни малейшего представления о том, как живут люди. И потому иногда не знаю совершенно элементарных вещей. С другой стороны, я могу жить с волками, а никто из этих людей — нет.

Мы вошли в зал и уселись на два места в самом центре четвертого ряда партера. Большинство зрителей здесь были ровесниками моей бабушки, но встречались и молодые, в основном девушки в юбках.

Начался концерт — а через мгновение он уже кончился. Во всяком случае, мне так показалось. Наверное, я сидел с разинутым ртом все время, пока голос Брина Терфеля наполнял наши уши и заставлял сжиматься желудки. Слушать его в наушниках — это одно дело, а вот видеть, как меняется у него выражение лица, горят глаза и округляется рот, — совсем другое. Музыка словно переполняла его легкие, так что звуки выплескивались через край.

По окончании представления Ада сказала, что концерт продолжался почти два часа. Пришлось ей поверить. И, опять же по Адиным словам, концерт получился хороший, разве что слегка скучноватый.

— Что-о? — переспросил я. — Скучноватый? По-твоему, это называется «скучноватый»?

Домой мы добирались на метро, и я никак не мог прийти в себя.

— Я вполне могу себе представить, как однажды на такой сцене будешь стоять ты, — сказала Ада.

Я слегка придвинулся к ней. Даже не знаю зачем. Ведь она назвала концерт «скучноватым». Но зато от нее пахло дыней.

Завтра наверняка полшколы узнает, что мы ходили на концерт. Иногда хорошо, что Ада такая болтушка.

Моя двенадцатая глава

— Сегодня вечером тебе желательно прийти на репетицию, — сказал мне учитель.

— Мне надо к доктору — нос проверить.

— Что, вечером?

— Да, он хочет его как следует осмотреть. Бывает, что в ноздрях застревают осколки кости. Сегодня днем доктор собирался кататься на лодке, но я сказал, что он непременно должен принять меня до представления — это жизненно важно.

— Барт, твое выступление завершает концерт, а мы тебя до сих пор не слышали. Это как-то странно.

— Все будет хорошо, вот увидите.

Вчера я написал текст о боксе. Сперва собирался говорить об истории этого вида спорта, но вышло бы как на уроке. Поэтому я вспомнил несколько смешных баек про Мохаммеда Али и рассказал, почему я сам начал ходить на тренировки. Причин для этого оказалось десять, и три из них — настоящие. Для создания настроения во время моей речи будет играть музыка, а Кристиан с Робертом покажут на сцене боксерский поединок.

Учитель махнул на меня рукой — видимо, поняв, что на генеральную репетицию меня не затащить. Я не особо разбираюсь в нервных заболеваниях, но учитель выглядел каким-то нездоровым.

На следующий день маму должны были прооперировать. Иногда во время операций люди умирают, а бывает, что врачи забывают скальпель во внутренностях пациента. В общем, поводов для тревоги вполне достаточно. Но я почему-то радовался — возможно, надеясь, что мама очнется и почувствует себя лучше. Впервые за долгое время на уроке я слушал объяснения учителя, и мои мозги словно вернулись домой после каникул.

Похоже, Ада никому не разболтала о вчерашнем концерте — может, потому что в такие места ходят одни старики, а может, оттого что была там со мной. Некоторых людей не поймешь.

На перемене я ненадолго оказался в одиночестве. Случилось это оттого, что все прежние позиции вдруг переменились. Например, я обнаружил, что Бертрам больше не изгой — у него появилась своя компания, состоявшая из таких же, как он сам, — тех, кто в других сообществах не ужился. Там, где раньше стоял я сам. Но прежде чем я успел заволноваться, произошло нечто непредвиденное. Ко мне подошли Ада с тремя подружками и двое мальчиков из «Б» класса. Мне даже пришлось несколько раз мысленно прошептать себе: «Смотри! Они идут к тебе…»

О чем же мы болтали? Совсем из головы вылетело. О чем-то таком, что сам я обсуждать не привык. Разве я для них подходящая компания? Да у некоторых из них носки дороже, чем вся моя одежда.

Помню, я склонял голову, показывая, что внимательно слушаю, и всем своим видом будто бы говорил: «Ух ты, вот это круто!» или «Вон оно как, ну надо же…» Когда я корчил подобные гримасы, нос начинал ныть, но я не обращал на это внимания. Я все время боялся, что выгляжу как-то странно и что мои новые приятели вот-вот свалят и я вновь окажусь в одиночестве. Может, это всего лишь злая шутка с их стороны?

— А правда, что ты поешь, как в опере? — спросил мальчик из «Б» класса, и все посмотрели на меня.

Наверное, достаточно было бы просто сказать «да». Но такой ответ почему-то показался мне чересчур коротким и невежливым.

— Если я стану крупнее — не разжирею, а именно стану крупнее, то не исключено, что смогу петь и в опере. Но тогда надо, чтобы я мог открыть окно и запеть на всю улицу, — вот такой мне нужен голос.

— Э-э… запеть на всю улицу?

— Ага, или еще в каком-нибудь людном месте. Многие оперные певцы высовываются в окна и поют. Просто… об этом мало кто знает.

— И что, на праздник окно с собой притащишь? — с легкой иронией спросил «бэшник».

— Нет, там я просто встану посреди сцены, и все. Оперные певцы обычно не устраивают шоу и на зрителей не прыгают… вроде как.

— Особенно если они жирные.

— Ага, такой и раздавит запросто.

Все пошло не так, как я ожидал. Но болтать я не особенно умею. И оттого, что все засмеялись, легче мне не стало. Остальные принялись обсуждать праздник, и я напрочь забыл, что нужно притворяться, будто мне интересно.

— Как твоя мама себя чувствует? — спросила Ада, когда мы возвращались обратно в класс.

— Обещает, что теперь все наладится.

— Но это же хорошо, правда?

— Она и прежде так говорила.

— А что, если на этот раз она сдержит слово?

— Я об этом много думал.

Мы уселись за парты.

— Кстати, я сегодня уроки сделала! — вспомнила Ада.

Я сидел в кафе и разглядывал пап, но так и не высмотрел никого, кто был бы один и обладал подходящим возрастом. Тот, кого я ждал, должен был прийти почти десять минут назад. Может, у него какая-нибудь важная встреча? Или я вошел не в то кафе? Или перепутал час, день и вообще все на свете?

Вот дурная моя башка, вечно набита какими-то странными мыслями!

А потом случилось кое-что, от чего внутри у меня словно костер вспыхнул. На пороге вдруг возник мужчина. Примерно одного возраста с моей мамой, с наголо выбритой головой. Он пристально оглядел зал, заметил меня и направился в мою сторону. Я поднялся. Такие моменты считаются сказочными и якобы не забываются до самой смерти.

Был ли он похож на меня, не знаю — но я вообще слабо себе представляю, как буду выглядеть через двадцать пять лет.

— Это ты?.. — начал он, но я так отчаянно закивал, что он осекся.

Он протянул мне руку. Обниматься было бы как-то глупо — с этим надо подождать. Мы обменялись крепким рукопожатием, и он спросил, что мне заказать.

— Может, горячий шоколад? — предложил я.

Он пошел к стойке за шоколадом. Только бы он не брал себе пива, думал я, пока ждал его. Он вернулся, держа в одной руке мой шоколад, а в другой — чашку кофе с пенкой.

— Ну, рассказывай, — сказал он с сильным американским акцентом.

Я так и сделал, подсократив свою историю и умолчав обо всяких неудачных ее моментах. Он задумался.

— Я понимать, тебе тоже интересно, — проговорил наконец он. — Давай я расскажу тебе о себе. Я бывать в Норвегия много раз. И да, тринадцать-четырнадцать лет назад я тоже сюда приезжать. И я тогда встречаться с разный женщина. Ты говоришь, твою маму звать Линда?

— Да! — с надеждой ответил я.

— Линда я не помнить…

— Она, кажется, работала в пекарне.

Джон Джонс пожал плечами.

— Она жила в районе Тейен…

Он вновь пожал плечами.

— Она ездила на красном велосипеде, а на руле у него стояла корзинка.

— Правда?

— На фотографиях у нее длинные светлые волосы.

— Она часто улыбалась?

— Да… Думаю, улыбалась она часто.

— Кажется, я ее вспомнил.

Не знаю, как я раньше этого не заметил, но в тот момент я понял вдруг, что у Джона Джонса — мои глаза. Бледно-голубые. И голова у него слегка вытянутая.

— Как дела у… Линды? — спросил он.

— Она в больнице. И красного велосипеда у нее больше нет. Думаю, она сильно изменилась за все это время.

— Ну а кто не изменился? — И Джон Джонс провел рукой по своей лысой голове.

— Я сейчас кое-что странное скажу, но вы, наверное, ну, мне так кажется, вы мой папа… — сказал я.

Джон Джонс улыбнулся, склонился над столом и похлопал меня по плечу. Возможно, папы именно так и делают — не обнимаются со своими сыновьями, а по-дружески хлопают их по плечу.

— Существует единственный способ узнать наверняка, — сказал он, — мне нужно встречать твоя мама.

— Может, через несколько дней.

— Отлично. Расскажешь о себе?

Как уложить тринадцать лет в полчаса? Удивительно, но у меня неплохо получилось. Я о многом умолчал, но не врал. Просто не стал рассказывать о скопившихся в шкафу квитанциях и о наших соседях по дому. Ему вовсе не обязательно узнавать сразу обо всем. Я тоже расспросил его про жизнь, и он тоже вряд ли рассказал обо всем, потому что смог уложиться всего в пять минут. Джон Джонс родился в городе Тексаркане в штате Техас, но пожил и в Нью-Йорке, и в Вашингтоне, и даже немножко в Лондоне, и в Париже. Но его почему-то постоянно тянуло обратно в Норвегию, почему — он и сам не знал. Возможно, он чувствовал, что здесь у него растет сын, — так я решил, но делиться своими соображениями не стал.

Теперь Джон Джонс работает компьютерщиком, семьи у него нет, он любит лошадиные скачки, а летом ходит в горы.

— У меня есть братья и сестры… то есть о которых вы наверняка знаете?

— Нет.

— Вы любите оперу?

— Забавно, что ты спрашивать. Вообще-то не очень, но на днях я ходил на выступление Брина Терфеля.

— Не может быть! Я тоже там был!

— Ух ты! Круто! Правда ведь, он потрясающе петь?

— Он пел… очень потрясающе. Но послушай… — у меня с языка едва не слетело слово «папа». Мне так хотелось его произнести. Всегда хотелось. Будто это слово необычайно редкое и говорят его лишь в совершенно особых случаях. Но вместо этого я рассказал про Брина Терфеля и про то, как тот спел, высунувшись в окно. Джон Джонс засмеялся. Мой папа красиво смеялся.

— Ты любишь кататься на велосипеде? — вдруг спросил он.

— Мне велик только недавно подарили, — ответил я, но не сказал, что пока могу только катить его рядом.

— Я тоже люблю велосипед, — сказал он, — можем вместе покататься.

Мы решили, что созвонимся и вместе поедем к маме в больницу. Жизнь налаживалась. Может, мама с папой опять сойдутся? В интернете я читал про парочку, которая разбежалась, а через пятьдесят лет вновь сошлась. А мама с папой разошлись всего тринадцать лет назад — это вообще ерунда.

Перед тем как попрощаться, он спросил:

— А что у тебя с носом?

— Кое-кто обозвал мою маму.

— Барт, ты мне действительно нравишься!

— Операция прошла хорошо! — обрадовала меня бабушка, когда я вернулся домой.

— Супер! Знаешь, бабушка, у меня вообще сейчас в жизни все круто!

— Так это же прекрасно, Барт!

— Мне как-то слегка не по себе. Я боюсь — а вдруг это кончится?

— С чего ты взял? Барт, ты это заслужил, поэтому все и дальше так будет.

Откуда берутся бабушки? Их будто бы специально посылают к нам, чтобы они налаживали все то, что в нашей жизни вдруг сломалось. По телевизору показывали, что тех, кто совершил нечто особенное, король награждает медалью. По-моему, для бабушек тоже нужно учредить такую медаль. Особую Бабушкину медаль.

Бабушка помогла мне содрать пластырь с носа. Он сросся слегка кривовато, но со стороны это было практически незаметно. Он был по-прежнему слегка припухшим и начинал ныть каждый раз, когда бабушка случайно задевала кость. Рана на самом кончике покрылась коркой. Без пластыря я вновь стал похож на себя. Теперь, когда лицо мое выглядело почти как прежде, я почувствовал, что готов к новым подвигам.

— Сегодня я научусь кататься на велосипеде, — решительно заявил я.

— Твоя мама любила кататься, — откликнулась бабушка.

— Кода она познакомилась с папой, у нее как раз был красный велик с корзинкой на руле. Помнишь?

— А как же, прекрасно помню, Я вышел на улицу и повернул ключ в велосипедном замке. Два колеса, руль, педали и рама. Неужели все настолько сложно? Для дополнительных опорных колес я уже слишком взрослый, поэтому придется набивать шишки и синяки. Главное — набрать скорость, а потом равновесие удержится само собой.

Я уселся на велосипед и поставил ногу на педаль. Положил руки на руль и проверил тормоза. Асфальт был залит солнцем. Я упаду, только если буду бояться свалиться. Поэтому надо убедить себя в том, что кататься я уже умею. Мне всего-то и нужно проехаться вниз по улице на двух колесах. Покрутить немного педали и почувствовать адреналин.

Пришло время покататься на велике!

Только я нацелился проехать первые несколько метров, как сзади послышались чьи-то шаркающие шаги.

— Ты неправильно едешь, — колени у Гейра тряслись особенно сильно, а взгляд был пустым.

— О, привет! Почему неправильно?

— Не надо так скрючиваться, а то свалишься. Гляди подальше вперед, туда, куда едешь. А на асфальт перед собой не смотри.

Он придержал велосипед за багажник.

— Садись как следует. Ставь ногу на педаль. Ага, вот так. А теперь жми! Я побегу сзади, а ты давай, вперед! Жми!!!

Я крутил педали. Переднее колесо виляло, а сам я вихлялся из стороны в сторону, боясь потерять равновесие, — но я ехал! Гейр поддерживал меня сзади. По крайней мере я так считал, но потом вдруг обнаружил, что лежу на тротуаре, а Гейр остался далеко позади.

— Ха-ха!!! Парень, да ты научился!

— А ты почему отпустил?

— Я пару шагов продержался, но потом отстал. С моими коленями далеко-то не убежишь.

Я слегка ободрал руку, но это пустяки, а нос при ударе об асфальт не пострадал. Я вновь влез на сиденье.

— Представь, что я держу тебя! Только я невидимка! — прокричал мне вслед Гейр.

Я представил. Ехал и думал, что Гейр держит меня и не дает упасть.

Свалился я дважды, да так, что разодрал брюки, а по ноге потекла кровь. Но вскоре я уже ездил, не падая, и тело научилось управлять рамой и колесами. Теперь я смогу кататься вместе с папой! Гейр хлопал в ладоши и радостно покрикивал.

— Кажется, я нашел папу, — рассказал я, пытаясь объехать Гейра по кругу.

— Круто! И ноги у него целы?

— Да, обе! А родом он из Техаса. Получается, я наполовину техасец.

— Это просто суперкруто! Я обожаю «ZZ Тор». У него есть борода? А шляпу ковбойскую он носит? А галстук-шнурок?

— Н-нет… Он… вроде как обычный.

— Супер. Обычные — они лучше всего.

— Мне он нравится.

— Значит, и мне понравится.

Потом я еще покатался, причем упал только один раз. По-моему, это означало, что теперь я умею кататься на велосипеде.

— Вот что такое свобода, — сказал Гейр и ткнул указательным пальцем в раму, — теперь ты взял и поехал, куда хочется! На таких велосипедах весь мир можно объехать. Следи только, чтобы его не стянул кто-нибудь вроде меня.

— Я буду его беречь, обещаю!

Дома бабушка обработала мне царапину на коленке и обещала зашить брюки. Она решила поменять постельное белье и обнаружила под матрасом конверт со статьями о серийных убийцах. На конверте было написано «Ада».

— По-твоему, мне уже пора за тебя волноваться? — спросила бабушка.

— Что тебе никогда не будет за меня стыдно, этого я обещать не могу. Но что серийным убийцей я не стану — это точно!

Я написал папе эсэмэску — спросил, сможет ли он прийти в больницу завтра в четыре часа. Ответ пришел почти сразу же: «Конечно. Увидимся».

Перед сном, лежа на диване, я все-таки думал не о велосипеде. Завтра меня ждет важный день — такой важный, что у любого сердце в пятки уйдет. Но я тихо лежал и спокойно смотрел в потолок. Все будет хорошо. Все препятствия позади.

За окном упала звезда, красивая и настоящая.

День начался так, что лучше и не придумаешь. На завтрак бабушка напекла блинов. Она купила бекон и кленовый сироп. Я завернул бекон в блинчик и щедро полил все это вкусным светло-коричневым сиропом.

— А это съешь после завтрака, — и бабушка положила рядом с моей тарелкой красное яблоко.

Я поднялся из-за стола и обнял бабушку. Крутые парни бабушек не обнимают, это мне известно. Но я просто не удержался.

— Сегодня будет хороший день, — сообщил я.

— Ну конечно, хороший, — согласилась она.

Пол в подъезде возле почтовых ящиков был усыпан рекламными листовками, а на лестнице валялся дырявый пакет с мусором. Но я не очень расстроился — всегда ведь можно провести новый субботник.

Возле школы меня догнала Ада.

— Генеральная репетиция вчера прошла просто отлично, — сообщила она. — Учитель говорит, что такого прекрасного летнего праздника, как тот, что мы готовим, наша школа еще не видывала!

— Значит, можно обойтись и без моего выступления?

— Нет, нельзя. В конце учитель включил запись какой-то оперной арии и заплакал. Клянусь! Он наверняка ждет чего-то необыкновенного.

— Думаешь, от бокса он плакать не будет?

Ада пожала плечами.

— Я об этом никому не говорила, честное слово! Может, я все-таки умею хранить секреты?

Слова Ады об учителе заставили меня усомниться в верности моих планов. Человек, которого доводит до слез музыка, вряд ли так же растрогается, глядя, как люди набрасываются друг на друга с кулаками. Одна надежда, что зрителям понравится. Под конец, решил я, прокомментирую бой Кристиана с Робертом, причем постараюсь в это всю душу вложить. Затем Кристиан победит, Роберт будет лежать на сцене, а я досчитаю до десяти. Ну а потом нас ждут овации. Или по крайней мере аплодисменты.

— Жду не дождусь вечера! — сказал мне учитель, едва я вошел в класс.

— И я тоже, — ответил я.

— Как голос? Все в порядке?

У меня воспаление голосовых связок! Сорвал голос! Комок в горле! — подходящих оправданий море, и каждое из них избавило бы меня от необходимости петь. Вот только тогда мне пришлось бы переехать в другой город.

На перемене я проверил телефон: от Джона Джонса пришло еще одно сообщение. «Буду рад увидеться снова. Джон». Вот так пишут хорошие папы. Те, на кого можно положиться и кто хочет изменить жизнь своих детей. Папа занимал все мои мысли, но рядом стояла Ада и без умолку болтала. Я с трудом следил за ее словами и время от времени отвечал: «Правда?» и «Не может быть!»

На уроке я как бы метался между двумя планетами. Вот я прилетел на планету Школа. Но в следующую минуту уже лечу на собственную крошечную планетку, на которой происходит нечто, чего никому, кроме меня, не понять. Учитель попросил меня почитать вслух, и я даже почти угадал, с какого места начинать, хотя как раз в тот момент совершал межпланетный перелет.

Весь класс словно с цепи сорвался: все перешептывались, вертелись и перекидывались записками. Неудивительно, что никто не следил за тем, что именно я читаю.

После уроков Ада решила меня немного проводить, хотя ей это вовсе не по пути.

— Хочешь, как-нибудь покатаемся на великах? — предложил я.

— А где?

— Может, поедем на пляж?

— Но сейчас вода такая холодная…

— Тогда давай в лес.

— Давай! В лес — запросто!

— Или можно по дороге?

— Тогда давай хотя бы по лесной дороге.

— Но ведь по лесу лучше кататься на специальном велике?

— Ну да, так и есть.

— Тогда, может, просто покатаемся в городе по асфальту?

— Можно и по асфальту.

— Супер!

Прощаясь, она хлопнула ладонью о мою и сказала, что вечером все будет круто.

— Ясное дело, будет круто.

В наушниках звучал голос Брина, и я шагал домой, просматривая по дороге рекомендации по боксу. Завернув за угол возле киоска, я резко затормозил: в окнах моего дома отражались мерцающие синие огоньки, а перед подъездом стояла желтая машина «скорой помощи». Она приезжала сюда и раньше, и каждый раз при виде ее у меня душа в пятки уходила.

Вдруг с бабушкой что-то случилось?

Я выдернул из ушей наушники и побежал к подъезду. Санитары затаскивали в машину носилки. Возле двери стоял Чарли-Подешевле — он отталкивал от носилок какого-то незнакомого дядьку.

— Урод! — кричал дядька. — Не вздумай сдохнуть! Чарли крепко схватил его и оттащил от человека на носилках.

— Ты мне кучу бабок должен, придурок! — он сорвался на хрип, но я уловил в его голосе что-то знакомое, от чего по спине у меня поползли мурашки.

— Не вздумай сдохнуть, Гейр! — не унимался он.

И тут я увидел, кто лежит на носилках. Это был мой Гейр — тот самый, что научил меня кататься на велосипеде. Я и узнал-то его толком лишь недавно, не может же он теперь просто взять и умереть!

— Гони бабки, а потом подыхай сколько влезет! — орал дядька.

Сердце словно подскочило до самого горла. Я поспешил к санитарам, пока те не закрыли двери. На носилках лежал Гейр. Лицо бледное, глаза закрыты, а футболка с надписью «Все сплетни — это правда» порвана в клочки.

— Что с ним? — спросил я.

— Передозировка, — ответил санитар, — это твой родственник?

— Родственник? Нет. Он выживет?

— Не мешай, — он закрыл двери, уселся за руль, и через секунду «скорая» с воем сирен уже катила по улице.

Чарли-Подешевле отпустил орущего дядьку.

— Знаешь что? — дядька повернулся к Чарли. — Мне говорили, что Гейр помер. А он, оказывается, был живой. И по-настоящему, может, помрет только сейчас. Вот невезуха мне.

— Придурок, — сказал Чарли и вошел в подъезд. Я понял, почему голос этого злого дядьки показался мне таким знакомым. Это он думал, что Гейр живет в нашей квартире, и это ему я соврал, сказав, что Гейр умер. Я бросился следом за Чарли.

— Это ты его нашел? — спросил я.

— Нет, этот придурок, — и Чарли кивнул в сторону оставшегося на улице дядьки, — он увидел Гейра и начал его колотить, думал, что так быстрее оживит его. На людей сейчас всем наплевать, главное — деньги.

— Гейр выживет?

— Не знаю. Но эти ребята как раз и кормятся тем, что оживляют таких, как Гейр. И у него это не первый передоз.

— Как по-твоему, кто-нибудь придет в больницу его навестить?

— Ему никакие посетители не нужны, ты уж мне поверь.

Чарли ушел к себе, а я остался стоять на лестнице. На полу валялся шприц с какой-то розоватой жидкостью. Я поднял его и со всего маха шваркнул о стену.

Моя тринадцатая глава

— Во сколько начинается это ваше школьное мероприятие? — спросила бабушка.

— Это летний праздник. И начинается он в шесть, — хрипло ответил я. Хрип этот не похож на тот, что бывает при простуде, а скорее из тех, которые появляются, когда ты чем-то расстроен и немного злишься. Бабушка подошла ко мне и погладила по голове.

— Переживаешь, да?

Отвечать мне не хотелось. Этот новый «я» — честный и прямой — запросто может выложить бабушке намного больше, чем требуется. К тому же я не рассказывал ей о том, что в больницу придет папа. Я надеялся, что он принесет цветы.

— Главное, прийти в больницу ровно к четырем, — сказал я.

— Чтобы успеть потом на твой летний праздник? — спросила бабушка, убирая в шкаф одежду.

— И поэтому тоже. Слушай, бабуль… а ты никогда не пыталась узнать про моего папу?

— Для меня это было неважно. А вот для тебя важно — оно и понятно. Ты все же не забывай, что многие дети растут без отцов, за всю жизнь так ни разу их и не увидев. В наши дни ничего странного в этом нет, и вырастают из таких детей вполне обычные люди.

— Но что, если папа вдруг объявится? Ты бы этому обрадовалась?

— Если он будет хорошим отцом, обрадовалась бы. У твоей мамы дела сейчас не очень, поэтому… да, отец тебе не помешал бы.

В дверь позвонили. Мы с бабушкой переглянулись.

— Ты кого-то ждешь? — тихо спросила она.

Я покачал головой. Бабушка посмотрела в глазок и подозвала меня. Я прильнул к глазку. Стоявшую за дверью женщину я, кажется, видел и раньше, вот только забыл где. Но затем я опустил взгляд и увидел, что рядом с ней стоит кое-кто еще, пониже ростом. И его-то ни с кем не спутаешь. Я так не хотел открывать дверь, что под ложечкой у меня засосало.

— Кто это? — спросила бабушка.

Но вместо ответа я собрался с духом, ухватился за ручку двери и нехотя повернул ее. В следующую секунду я уже смотрел на бесконечно грустное лицо Августа.

— Привет, Август.

— Привет, — ответил Август.

— А вы?.. — спросила его мама, заметив позади меня бабушку.

— Я его бабушка.

— Ясно. А его мама?..

— Она в больнице.

— Понятно. Август хочет вам кое-что сказать.

Август опустил глаза. Этот стоявший передо мной Август был вообще почти не похож на того, которого я встречал каждый день в школе. Мама Августа положила руку сыну на плечо.

— Прости, что я тебя ударил, — тоненьким голоском проговорил он.

— Ничего страшного, все в порядке, — быстро ответил я в надежде, что теперь-то они уйдут.

— Я хотела бы кое-что выяснить… — неуверенно проговорила мама Августа.

Только бы бабушка не вздумала предложить им кофе!

— Это правда, что Август столкнул с лестницы твою маму? То есть вашу дочь… Или это неправда?

— О чем вы? — не поняла бабушка.

— Август этого не делал, — сказал я.

— Понятно. Тогда почему так говорят в школе?

Я мог бы сказать, что не знаю, и даже рассказать, что с матерями подобное иногда случается. Все мы иногда страдаем от сплетен. Порой эти сплетни — вранье. Потому они и называются сплетнями. Ее сыну больше не стать популярным. Здесь, на самых нижних ступеньках школьной иерархии, нас таких много. Теперь он один из нас. Ничего, от этого никто еще не умирал.

Но потом у меня появилась идея. Довольно опасная, потому что ни одна мать не станет плохо думать о собственном ребенке. Однако остановиться я уже не мог.

— Это я придумал, — признался я.

— Н-но зачем? — пробормотала мама Августа.

— Иначе Август стал бы похваляться, что расквасил мне нос, и тогда у меня появилась бы куча проблем. Но тут все стали болтать о том, будто он толкнул мою маму, и Август хвастаться прекратил.

Возможно, мне стоило еще сказать, что Август — заводила из тех, кто другим не дает житья, и привык к тому, что ему подчиняются. Я мог бы даже сказать, что он вовсе не всегда жесток и время от времени совершенно нормален, особенно со своими друзьями. Внезапно меня осенило: а что, если нам с Августом подружиться? Может, не такая уж это и бредовая идея?

— Это правда? — спросила мама Августа, повернувшись к сыну.

— У меня есть предложение, — встрял я, не дав Августу ответить. — Если мы с Августом сделаемся друзьями, то на уроке я встану и расскажу всему классу, что на самом деле произошло с моей мамой.

— А сейчас вы не дружите? — Женщина вновь посмотрела на Августа.

— Я ни с кем в классе особенно не дружу, — ответил я. — Одноклассники ведут себя так, словно меня не существует. Я не хочу, чтобы Август приходил сюда и прикидывался лучшим моим другом. Но пускай в школе мы будем как бы приятелями.

Больше мама Августа не успела ни о чем спросить — Август протянул мне ладонь.

— Договорились, — сказал он.

Я поспешил пожать руку Августа, чтобы помешать его маме заговорить.

— Значит… теперь все в порядке? — спросила бабушка.

— Похоже на то, — ответила мама Августа.

Как принято у взрослых, бабушка и Августова мамаша обменялись любезностями. Я заметил, что не званная нами гостья старается заглянуть в нашу квартиру — ей, похоже, было интересно, как живется в трущобах. Никаким нормальным родителям не захочется, чтобы их дети общались с обитателями подобных тараканников. Но она прекрасно понимала, что сейчас Августа спасет только наш уговор. Мама у Августа вполне смышленая. «Спассите! Мне неч-чего надеть!» — заорал из комнаты Гудлайк.

После их ухода бабушка спросила, правда ли все, о чем говорилось.

— Да.

— Ох, как же давно я училась в школе…

Сидя в трамвае по дороге в больницу, я смотрел в окно. Папа, Гейр, мое выступление — от этого любой бы задергался, но у меня внутри было пусто, словно в спортивном зале после уроков. Мне никак не удавалось собраться с мыслями. За окном проплывали дома и люди, собаки и машины, но я ни на что не обращал внимания. Я словно вообще ничего не видел.

— Ты что-то все молчишь, — заметила бабушка.

Я улыбнулся ей. У нынешнего дня пока есть все шансы стать лучшим в моей жизни. На это и нужно настраиваться.

По дороге от остановки до больницы я спросил:

— Можно сперва я один зайду к маме?

— Ну конечно, если хочешь.

— А ты приходи чуть попозже. Мне хочется поговорить с ней… наедине.

— Конечно, так и сделаем. Посижу немного на солнышке, погреюсь.

В моем животе вдруг все сжалось: зря я наврал бабушке. Но, расскажи я ей о папе, она засыпала бы меня вопросами, ответить на которые у меня вряд ли хватит смекалки.

Бабушка уселась на скамейку, а я направился к входу. Папу я видел еще с улицы — он кругами расхаживал по больничному холлу с огромным букетом в руках.

— Привет, — поздоровался я, раздумывая, можно ли мне сегодня его обнять.

Его, похоже, тоже мучили сомнения на этот счет, поэтому мы вновь лишь обменялись рукопожатием. Папа заговорил о том, как сложно выбирать цветы — ведь, говорят, за каждым из них закреплено определенное символическое значение: какие-то приносят только на похороны, другие дарят, когда хотят сделать признание в любви. А ему просто хотелось принести красивый букет, без всякого подтекста. Так что на всякий случай он купил разных цветов.

— Красивые, — сказал я, чтобы закрыть эту тему: честно говоря, мне было не до цветов.

На папином лбу выступили капельки пота. Он оправил рубашку и с такой силой высморкался, что щеки его покраснели.

В регистратуре сказали, что мама лежит в 117-й, и мы решили, что папа пока подождет в коридоре. Я бесшумно вошел. Мама не спала. «Привет», — обрадовалась она, увидев меня. Голос ее, хотя и веселый, отдавал усталостью. Как бы мама ни бодрилась, утомление и слабость скрыть ей не удавалось.

— Как прошла операция? — спросил я.

— Хорошо. Теперь надо привести себя в порядок. Я сброшу вес и со временем смогу больше работать. И тогда, Барт, тогда мы переедем.

— Может, лучше решать проблемы поочередно, не все сразу.

— Если я найду постоянную работу, то попрошу своих нанимателей поручиться за меня, чтобы удалось снять квартиру получше и в другом районе. Главное теперь — выбрать, где ты хочешь жить.

Я уселся на краешек ее кровати.

— Мама… Мне нужно с тобой поговорить.

— Что?

— О папе. О Джоне Джонсе. Я решил его найти.

— Барт, хороший ты мой, у твоего папы очень распространенное имя…

— Но что, если…

— Я прекрасно понимаю, как тебе хочется отыскать его. Но ты разочаруешься. Пожалуйста, обещай мне, что прекратишь это…

Я вскочил, не дослушав:

— Погоди секундочку… — И я бросился к двери. Высунувшись в коридор, я подозвал папу, и тот медленно шагнул в палату, прикрываясь букетом, словно щитом. Мама растерянно глянула на меня.

— Привет, — сказал папа и положил букет на кровать.

Мама, хотя еще не пришедшая в себя после операции, ослабевшая — да и таблетки давали о себе знать, — тем не менее энергично выпрямилась и отодвинулась подальше от папы.

Он протянул ей руку:

— Меня зовут Джон Джонс. Кажется, мы встречались… раньше.

Мама словно привидение увидела. Не обращая внимания на протянутую ей руку, она изумленно смотрела на меня:

— Кто это?

— Это… папа… — ответил я, чуть было не добавив «кажется». Но мне страшно хотелось убедить маму, что это действительно он. Ведь люди меняются с годами. Пусть даже с первого раза их трудно узнать — на то может быть куча причин. Ну ничего, сейчас он напомнит маме про красный велосипед… Джон Джонс, конечно, не самое редкое имя — но только не в Норвегии. Здесь так мало кого зовут.

— Барт, мне надо с тобой поговорить, — серьезно сказала мама.

Джон Джонс так и стоял посреди палаты.

— Он тебе цветы принес, — проговорил я.

— Может, мне лучше… — Папа кивнул на дверь.

— Да, вы пока, пожалуйста, выйдите, — согласилась мама.

Джон Джонс направился к дверям. Мне хотелось, чтобы он остался, ведь от папы-то нам скрывать нечего. Он часть нашей семьи. Ясное дело, маме с этим непросто смириться. И вообще глупо было ожидать, что она сразу обрадуется, увидев папу. Особенно сейчас, когда еще не окрепла после операции. А может, они и прежде часто ссорились? Ведь я многого не знаю. Может, Джон Джонс бросил маму ради другой девушки?..

— Иди сюда, — и мама похлопала рукой по кровати.

— Я лучше тут постою, — решил я.

— Как ты его нашел?

— По интернету.

— Я так и думала, что рано или поздно ты займешься этим. Но я полагала, что ты мне расскажешь, и тогда я, скорее всего, смогу тебя остановить.

— Но я же разыскал его. Вот он — стоит за дверью! Это Джон Джонс, и он помнит твой красный велосипед с корзинкой на руле.

— Его зовут не Джон Джонс.

— Но он сказал, что его зовут… Ты о чем это?

— Имя твоего папы — не Джон Джонс. Я это просто выдумала.

Комната стала вдруг маленькой и тесной. Я отступил на несколько шагов, подальше от мамы.

— Но он… он же сказал…

— На самом деле твой папа мне довольно плохо запомнился. В те времена я много пила и…

— Он помнит твой красный велосипед… — тихо сказал я.

— Это не он. К сожалению.

Ее слова эхом отозвались у меня в ушах, а звуки мячиками запрыгали в голове. «К сожалению»…

— Я придумала это имя — Джон Джонс, потому что оно иностранное и такое распространенное, что если даже ты и стал бы искать, то быстро бросил бы эту затею. Барт, прости, но я совершенно не помню твоего отца. Мне очень жаль.

— Но что, если… — Я умолк. Мужчина за дверью мог оказаться моим папой, однако шансы на это были настолько малы, что это не считалось. Такие крошечные шансы никого не интересуют.

Мама криво улыбнулась и протянула мне руку. Я отпрянул и наткнулся на холодную стену, от которой по моим голым рукам побежали мурашки. До меня вдруг дошло, что Джон Джонс — просто немного грустный человек, позабывший всех женщин, с которыми некогда встречался. И ему хотелось бы вдруг найти сына, которому нужен отец. Сына, который наполнил бы смыслом его жизнь, которая, похоже, получилась не такой, как он ожидал.

Я резко развернулся и вышел в коридор. Мама слабо окликнула меня.

Я подошел к Джону Джонсу.

— Спасибо, что вы хотели стать моим отцом. Но, похоже, это не вы, — и я зашагал прочь.

— Но… приятно было с тобой познакомиться, — крикнул мне вслед Джон Джонс, — к сожалению, я не помнить твоя мама.

Я спустился по лестнице и выбежал на улицу, к бабушке.

— Можешь идти, — сказал я.

— А ты куда?

— В школу.

— Мы же вместе туда собирались.

Но я уже бежал к трамвайной остановке.

Во дворе школы я остановился и огляделся. Этот день по-прежнему может стать удачным. Совсем ужасных дней вообще не бывает. Главное — отыскать это хорошее, откопать его. Пускай начало не самое веселое, но у меня еще есть все шансы откопать золотой слиток. Или еще что-нибудь блестящее.

Народ вокруг радовался. Эти выиграли в футбол. А вон тот встретился со старым другом. А кто-то еще нашел своего отца.

В школьном дворе я остановился. Вокруг никого не было. Школа была пуста и мертва. «Кстати, о смерти!» — вспомнил я вдруг. Что это я тут топчусь? Мог бы и к Гейру в больницу заглянуть. Если он еще жив…

Неудивительно, что всякие размышления вгоняют людей в тоску.

— Хорошо, что ты пораньше пришел! — воскликнул кто-то за моей спиной.

Я обернулся и увидел широко улыбающегося учителя Эгиля.

— Ой, добрый день!

— Как твой голос?

— Все в порядке.

— Я хотел уточнить… — Учитель запнулся, видимо подбирая нужные слова. — На той записи… Ведь это ты поешь, правда?

— Да.

— Отлично! Я просто для ясности… Ведь вчера на репетиции тебя не было.

— Послушайте… А что, если я… — Теперь подыскивать слова приходилось уже мне, а они почему-то то и дело вылетали из головы.

— Что?

— Вы любите бокс?

— Бокс? Ничего не имею против бокса. А почему ты спрашиваешь?

— Ну…

Мобильник у меня в кармане зажужжал и затренькал. Я вытащил его и увидел, что звонит Кристиан.

— Простите, мне надо ответить, — извинился я и отошел в сторону. Учитель понимающе кивнул и направился в школу.

— Алло.

— Привет, Барт, что делаешь?

— Да вот в школу пришел.

— Ну, круто. Круто… — Он на секунду умолк. — Слушай, тут кое-что случилось…

— Что случилось?

— Да Роберт — у него в семье проблемы и ему пришлось уехать, а один я на ринг выйти не могу.

— Ты просто обязан прийти!

— Фигня какая-то получилась, ты уж прости… Но в одиночку мне этого не осилить.

— Но… что же мне делать тогда?

— Я бы только испортил все. Но вот если кто-то к тебе полезет, ты скажи — я приду и набью ему рожу. Обещаю.

Во рту у меня пересохло. Будь у меня деньги, я бы с радостью заплатил Кристиану.

— Но Кристиан…

— И к тому же у меня свидание.

— А-а… ясно.

Мы попрощались, и я нажал на отбой. Я стоял на школьном дворе один. Словно на необитаемом острове. За оградой гудели машины. С тротуара доносились голоса прохожих. Где-то совсем вдалеке кричали дети. Но на моем островке был только я.

А кому нужен остров, на котором никого нет?

Я окинул взглядом школу. Она казалась больше, чем обычно. Не нравится мне эта школа. Чересчур большая, и от нее одни неприятности.

Я прошел через двор и вошел в ту же дверь, за которой за несколько минут до меня скрылся учитель. Затем я поднялся по лестнице на второй этаж, подошел к окну и широко распахнул его. Внизу я увидел женщину с коляской, мальчишек на велосипедах и мужчину с тростью, направлявшегося в магазин.

Я вдохнул — глубоко-глубоко. И где-то в самой глубине моего тела родилась музыка. Из горла вырвался звук. Громкость я прибавил до максимума. Люди начали оборачиваться. Они смотрели на школу и видели меня в окне. Я пел во все горло, и казалось, будто звук даже слегка вибрирует. А потом что-то произошло — и случилось это внезапно. Словно кто-то ударил вдруг по моему голосу мечом — звуки рассыпались и смешались.

Мальчишки на велосипедах засмеялись. Дама с коляской зашагала дальше. И лишь старик не сдвинулся с места и стоял, прислушиваясь к какофонии звуков. Я замолчал. Продолжать смысла не было.

— Барт… — раздался за спиной хорошо знакомый голос.

— Да, — откликнулся я, не оборачиваясь.

— Э-эхм… Я… Я слышал, как ты… поешь, — сказал учитель.

— Угу.

— Может, тебе все же не стоит сегодня выступать на празднике?

— Может, и не стоит.

— Ничего страшного не случится. У нас и так достаточно номеров. И праздник получится просто отличный.

— Это правда мой голос на той записи.

— Да-да, конечно, но… В зале будет много народу и…

— Я могу не выступать.

Он подошел поближе и положил руку мне на плечо. Взрослые так делают, когда хотят утешить. Но в тот момент я не нуждался в утешении, поэтому резко дернулся, и учитель убрал руку.

— Всем остальным я объясню, почему ты не сможешь петь. Предоставь это мне. И никто не обидится.

Я закрыл окно и обернулся к нему. И обнаружил, что за учительской спиной стоит еще кое-кто. Ада! И лицо у нее такое несчастное, словно случилось что-то жуткое. И я понял — это она из-за меня такая несчастная! Из-за парня, который может петь только зубным щеткам и шкафчикам с лекарствами. Ада подошла и взяла меня за руку.

— Вы?.. — начал учитель.

Мы одновременно покачали головами.

— Давай пой, — тихо скомандовала она, — только закрой глаза.

Рука ее была теплой. Я зажмурился, и учитель вдруг исчез. Кажется, Ада шепнула мне: «Все хорошо», — но в этом я не уверен.

— И что это все значит… что происходит… Бормотание учителя куда-то кануло, я втягиваю в себя воздух и задерживаю его — секунду, две, три. Одерживая дыхание, я успеваю подумать, что это плохая идея. Но в ту же секунду понимаю, что стою вовсе не на лестнице, и что огорченный учитель вдруг исчез, и что я не прячусь в туалете. Я стою на сцене, а передо мной — целое море людей. И сейчас я буду петь.

Звук рвется из меня. Голос, будто шлем, обволакивает голову. Ада сжала мне руку — наверное, от радости. Звук на воображаемой сцене удивительный — почти как в просторном коридоре. Я старался изо всех сил.

Я один. На сцене.

Я совсем выдохся. Ада выпустила мою руку. Я открыл глаза, и сперва все вокруг показалось мне каким-то чересчур светлым. И вроде перед тем, как я закрыл глаза, учитель стоял дальше.

— Эт-то п-просто… Т-ты… сов-вершенно… — Эгиль заикался от волнения.

— Потрясающе, — прошептала Ада.

— Да! Да! Потрясающе! Ты очень волновался, да? — спросил учитель.

— Я раньше никогда не пел на публике, — признался я.

— А на сцене у тебя получится? Если Ада будет держать тебя за руку?

«Да, у нее такие теплые руки, что я все на свете смогу», — хотелось сказать мне. Но откуда мне было знать, как оно на самом деле повернется.

— Не знаю.

— Ладно. Задам вопрос иначе: рискнем?

— Но если мы с Адой выйдем на сцену вместе и я буду все время держать ее за руку… Получится как-то странно, разве нет? — Я взглянул на Аду.

— Может, и так, — радостно согласился учитель и потер виски. — Послушай, там же есть занавес! Вот что: вы с Адой встанете за занавес, и Ада возьмет тебя за руку. Тогда ты даже не увидишь зрителей. Ты будешь петь, а тем временем на авансцену по очереди выйдут все участники концерта. Затем, когда ты уже почти допоешь, занавес медленно поднимется. От такого эффекта все с ума сойдут!!!

Если постоянно ныть, жизнь лучше не станет. Я всегда считал, что главное — это во всем находить что-то хорошее, и тогда жизнь наладится.

Вот он, мой шанс! Я могу спеть. И не исключено, что все получится. Ведь если я и мысли не допущу о том, что дело пойдет не так, — значит, все действительно получится?

По-моему, в этом есть логика, хотя и странноватая.

— Ладно.

Учитель обнял меня. К такому я не привык. Затем он ослабил объятья, развернулся и скрылся на лестнице.

— Похоже, он опять заплакал, — сказала Ада.

Перед выступлением за кулисами царила суматоха. Первыми на сцену должны были выйти «бэшники», и они лихорадочно к этому готовились. «Ашки» разбились на небольшие группки и расселись в ожидании. Отовсюду раздавалось пение, все вокруг были чем-то заняты и вспотели от волнения. Я же не делал ничего — просто молча сидел на столе. Как будто в воздухе витали незримые электрические потоки — но меня они обходили стороной. Говорят, погибающим от переохлаждения за мгновение до смерти становится тепло. Вот и я чувствовал себя так же. Будто переступил последнюю черту. Волнение превратилось в бесчувственность. Я вздохнул, сглотнул слюну и вытянул руку вперед. Она не дрожала. В этом было что-то необычное.

Ада должна была танцевать и нарядилась в шорты, как у хип-хоперов, и майку без рукавов. Бертрам навешал на шею несколько цепочек.

Август поздоровался со мной и спросил, все ли в порядке с голосом.

— Кажется, да.

— Круто будет послушать, как ты поешь.

— Тебя тоже будет круто увидеть… Кстати, ты с чем выступаешь?

— Мы с Габриелем и Ионии подготовили несколько скетчей.

Учитель, казалось, вот-вот лопнет от переживаний: раскрасневшись, он задавал всем одни и те же вопросы, перепроверял оборудование и сквозь щель в занавесе наблюдал за зрителями.

Почему у меня внутри не похолодело? И почему я как ни в чем не бывало могу шевелить руками и ногами? И во рту не пересохло… Мне нужно бояться до смерти — в этом я не сомневался. Бояться того, что ничего не выйдет, что волшебное пение в коридоре больше никогда не повторится.

Конечно, если сравнить эту проблему с маминой болезнью или с тем, что случилось с Гейром, она выглядит крошечной царапиной, которая даже не болит и не кровоточит. Может, в этом-то как раз и все дело? В моей жизни произошло чересчур много событий, поважнее того, что сейчас будет.

Я огляделся. Одни репетировали, другие дурачились, почти все болтали. Ученикам «А» класса сообщили, что представление завершится не так, как было задумано. Так что главное — точно выполнять указания учителя. Все должны выстроиться в ряд и делать именно то, что он скажет. Зачем понадобились эти изменения, никто не спросил. Может, всем кажется, что это так принято, чтобы в последний момент все перевернулось с ног на голову?

Это всего лишь летний праздник, а не конец света. Разве что чуть-чуть.

У меня зажужжал мобильник, и, хотя время было не самое подходящее, я решил ответить.

— Это Джон Джонс.

— А-а. Привет.

Он кашлянул.

— Я вот что хотел сказать. Было бы здорово все равно как-нибудь покататься вместе на великах.

Я хотел было сказать, что только недавно научился кататься, но вместо этого тихо переспросил:

— Вместе покататься?

— Можем и еще что-нибудь придумать.

— Что?

— Сходим куда-нибудь, ты и я. Пускай я не твой отец, я все равно подумал — было бы круто.

Я промолчал.

— Если не хочешь, ничего страшного, — добавил он. В трубке что-то слабо потрескивало. Со сцены доносилась музыка и громкие голоса. Секунды убегали.

— Я понимать… — проговорил наконец Джон Джонс. Который вовсе не был моим отцом.

«Круто» — это слово как-то самопроизвольно возникло у меня в голове.

— Приятно было с тобой познакомиться, — сказал Джон, и я испугался, что в следующий миг он повесит трубку.

— Круто! — почти выкрикнул я.

— Что-что?

— Я говорю — круто!

— Вон оно что… Ну тогда… круто!

— Моим папой тебе уже не стать.

— Знаю.

— Но, если мы подружимся, будет круто.

— Я люблю ходить в кафе, и в кино, и еще в парк «Тысяча развлечений».

— Я все это тоже люблю. Наверное. Точно не знаю, я не очень часто туда хожу.

— В «Тысячу развлечений» я тоже еще не ходил! Может, доедем туда вместе на великах? Я тебе как-нибудь позвоню. Ладно?

— Хорошо.

— И удачи тебе на выступлении!

— Спасибо!

Все же этот день не совсем безнадежен. У него по-прежнему есть все шансы войти в историю в качестве довольно сносного и не окончательно ужасного и отвратительного. Такие дни вспоминаешь, даже оказавшись в доме для престарелых. Но тут, конечно, придется поднапрячься.

«Б» классу публика хлопала как сумасшедшая. Настала очередь «А», и мои одноклассники начали друг за дружкой выходить на сцену. Они жонглировали, показывали фокусы, танцевали, разыгрывали сценки, а во время скетчей Августа зрители чуть со стульев не падали от смеха. Все это время я сидел за кулисами на столе и наблюдал, как остальные, нервничая, выходят на сцену, а возвращаются радостными и довольными. Глаза учителя пылали, а с его губ не сходила торжествующая улыбка: наш успех «Б» классу даже и не снился.

— Очень весело было! — запыхавшись, выпалила вернувшаяся со сцены Ада.

— А я не видел, как ты выступала… — пожалел я и испугался, что она скажет, будто мне нет дела ни до кого, кроме себя самого.

И мне пришлось бы с ней согласиться. Ясное дело, мне надо было посмотреть ее выступление — и тогда по окончании я мог бы отвесить пару знатных комплиментов. Иначе какой же я друг?!

— Я как-то читала, что, когда волнуешься, у тебя прибавляется сил и сообразительности, — сказала Ада, — а те, у кого на сцене ничего не получается, наверняка просто не волнуются. Ты-то как, боишься немного?

— Я… не знаю.

— Все будет хорошо.

В этот момент я понял, что лицо у Ады накрашено. Никогда прежде такой я ее не видел. Губы были какими-то особенно красными, глаза обведены чем-то темным, а кожа казалась непривычно матовой. Мне словно показали фотографию более взрослой Ады. Девчонки меня пугают. Они красивые, но я их побаиваюсь.

— Осталось пять минут! — бросил мне учитель, направляясь к Бертраму, который как раз собирался на сцену.

Ада подошла ближе, а мгновения полетели с невиданной скоростью. Когда до моего выхода осталась минута, я так и не понял, куда подевались остальные четыре.

Я встаю.

Сейчас — это произойдет сейчас. Пытаюсь дышать ровно. В голове совершенно ясно. И замечаю, что волнуюсь. Все будет хорошо.

Я уже направлялся к сцене, когда ко мне подошел учитель.

— Барт, у нас проблемы, — сказал он.

Моя последняя глава

(расслабьтесь, я не умру)

Все столпились возле Бертрама и восторженно хлопали его по спине. Две девочки из нашего класса выбежали на сцену и запели песню Бейонсе, которая шла в качестве проигрыша между номерами. Рядом со мной стоял учитель, что-то мне толковавший, но я сомневался, что понимаю хоть слово. Впрочем, я понял, чем это грозит мне.

— Так что будем делать? — спросил он.

Словно я работник сцены и привык решать такие вопросы.

— Э-м-м… Ну… Не знаю, — ответил я.

Занавес не опускался. Техник давно уже обещал починить его. Механизм вышел из строя много лет назад, так что рано или поздно это должно было случиться. И вот сейчас занавес заклинило намертво.

— Ничего-ничего, — учитель потер лоб, — что-нибудь придумаем…

Девочки на сцене запели последний куплет.

— Хочешь, выйдем вместе? — предложила Ада. — Я не против.

Меня обступили одноклассники, которые должны были выходить на сцену во время моего выступления. По очереди. Точно бусины на нитке. И теперь все они не сводили с меня глаз.

Я сглотнул, и мне показалось, будто я проглотил булыжник.

В зале захлопали. Девочки вернулись со сцены. Я был не в силах никому смотреть в глаза: передо мной словно расплывался туман, превративший все лица в бесформенную массу. Но слова мои прозвучали вполне отчетливо.

— Я пойду, — сказал я.

Ада взяла меня за руку.

— Один.

Она выпустила мою руку.

— Ты уверен? — спросил учитель каким-то странным голосом.

— Не будем сейчас это обсуждать.

— Включайте музыку! — закричал он, а потом пробормотал: — И да помогут нам боги…

Кто-то сунул мне в руки микрофон. Я поднялся по трем ступенькам, отделявшим меня от сцены, взглянул в зал и остолбенел: сколько же там было народа! И каждый смотрел на меня. В первом ряду сидела бабушка — она натянуто улыбалась, а руки скрестила, словно тоже, по примеру учителя, молила высшие силы о том, чтобы я не опозорил навсегда свою семью.

Из колонок лилась музыка. Нельзя думать о том, что все пойдет плохо, — это я понимал. Если я так сделаю, публике придется внимать самой ужасной какофонии, какую только можно представить.

Слишком поздно. Эта мысль уже закралась мне в голову.

Зажмуриваться бессмысленно. Я уже успел увидеть все эти глаза, с любопытством взирающие на меня. К счастью, в этот момент зажглись два прожектора, и их свет совершенно меня ослепил. Еще несколько тактов — и все услышат мое волшебное пение…

Внезапно я увидел папу. Не Джона Джонса, а моего настоящего папу. Он был в зале единственным зрителем и ждал, когда я запою. Папа улыбался мне, и его улыбка придала мне сил. Руки его спокойно лежали на коленях, и сам он казался совершенно бестрепетным.

Ясное дело, что для папы я готов был спеть.

Я глубоко вдохнул. А затем открыл рот.

Я лежал на полу и смотрел прямо на прожектор. Вокруг меня раздавались какие-то звуки. Кто-то подхватил меня и поставил на ноги, хотя мне подниматься не хотелось. Как хорошо было на полу — надежно и спокойно.

Папа исчез, и зал опять заполнили незнакомые мне люди. Все они почему-то стояли. Им хотелось разглядеть, что со мной случилось. Я что, в обморок грохнулся? И все испортил?

Их руки двигаются, повторяя один и тот же жест, который я видел сотни раз. Неужели они хлопают, потому что я жив?

— Получилось! У тебя получилось! — прокричал учитель прямо мне в ухо.

Да что получилось-то?

Мои одноклассники стояли на сцене рядом со мной и раскланивались. Я тоже наклонился и опять едва не повалился на пол, но кто-то поддержал меня. Бабушка кричала, словно на рок-концерте. Это было стыдно, но одновременно и приятно.

Мы уходили со сцены и вновь возвращались. Учитель теперь даже не пытался сдерживать слез. И когда мы наконец покинули сцену, он подозвал нас всех.

— Знаете что? Это… да, это самое великое… ну да, величайшее событие, которое случилось со мной за все то время, что я работаю в школе. И все это благодаря вам, — проговорил он совершенно изменившимся голосом.

А потом он обнял меня. Только меня. И это длилось довольно долго.

Я осторожно высвободился из его объятий и отошел в сторону, оставив учителя утирать слезы рукавом рубашки. Ада догнала меня и ухмыльнулась.

— Тебе повезло — ты так долго нюхал учительскую подмышку! — сказала она.

— Ада… — я запнулся, — я нормально… нормально пел?

— Лучше, чем в коридоре. Ты что, сам не слышал?

— Я… вообще не помню, как пел. Помню только, что папа сидел в зале. И больше там никого не было.

— Знаешь, Барт, с тобой не соскучишься.

Ада взяла меня за руку и потащила в зал, где к нам то и дело подходили какие-то незнакомые люди. Все они говорили мне что-нибудь приятное.

— Наслаждайся, — шепнула мне на ухо Ада, — сегодня ты супергерой.

За окном падала звезда, хотя, вполне возможно, это был самолет или НЛО. Их не различишь.

По дороге домой бабушка не уставала меня расхваливать. Мы вошли в подъезд и поднялись по лестнице. Возле нашей квартиры кто-то сидел. Бабушка схватила меня за руку.

— Осторожнее! — сказала она.

Какой-то мужчина в разодранной футболке сидел, уткнувшись головой в колени. Мне почудилось что-то знакомое. Дышит ли он, понять было невозможно. Я выдернул свою руку из бабушкиной и подошел к нему.

— Гейр! Гейр!

Он очнулся и покрасневшими глазами уставился на меня.

— О, здорово!

— У тебя все в порядке? — спросил я, присев рядом.

— Ну, как сказать. Бывало и получше.

— А почему ты не в больнице?

— Не по душе мне там.

Бабушка грозно нависла над нами. Она нахмурилась.

— Может, зайдешь к нам? — спросил я.

— Барт! — одернула меня бабушка, но я сделал вид, будто не слышу ее.

— Не будешь же ты здесь сидеть, — уперся я.

— У меня ж тут, внизу, берлога. Туда и пойду. Все путем. Просто хотел кое-что отдать тебе, — и он протянул мне пакет. Я открыл его и увидел внутри черный футляр.

— Сейчас необязательно открывать. Это часы — от папаши мне достались. «Ролекс Устрица», коллекционные. Выпущены в 1952 году. На обратной стороне гравировка.

— Но зачем ты даришь их мне?

— Потому что они дорогие.

— А разве тебе самому деньги не нужны?

— Вот в том-то и дело. Если я их продам, то и деньжата все сразу же спущу. Мне просто… как подумаю, что променяю эти часы на героин, то мне аж больно делается. Ты их продай, и тогда вы с мамой, а может и с бабушкой, переедете отсюда. Здесь тебе не место.

— Но я не могу…

Гейр попытался встать.

— Помоги-ка. Что-то затекло все.

Я подхватил Гейра под руку, потерял равновесие и едва не свалился на него. В конце концов я все же помог ему подняться. Гейр слегка пошатывался.

— Даже не знаю, что и сказать, — проговорил я, разглядывая пакет.

— А что тут говорить. Спасибо скажи — и хватит об этом.

— Спасибо.

— Пожалуйста, Барт. И не становись таким, как я.

— Обещаю.

И он, шатаясь, побрел вниз.

— Кто это? — спросила бабушка.

Прежде я не думал, как это назвать, но теперь понял, кем приходится мне Гейр:

— По-моему, это мой лучший друг.

В жизни иногда приходится принимать важные решения. Может, это одно из них, не знаю. Но бокс я решил бросить. Я не готов потратить на него еще девять тысяч девятьсот шестьдесят часов.

Сдается мне, что на пение в туалете у меня ушло часов пятьсот. Значит, осталось девять тысяч пятьсот, а это сильно меньше — так мне почему-то кажется. В туалете есть маленькое окошко. Завтра, когда буду петь, я, возможно, его открою.

Я сижу возле маминой кровати и смотрю, как она спит. Она похрапывает и слегка вертит головой. Когда она проснется, я расскажу ей о своем выступлении. А вот о подарке Гейра мне говорить не хочется. Мама наверняка решит, что его надо вернуть, и я прекрасно понимаю, что она права. В интернете написано, что коллекционеры за границей готовы выложить за такие часы по меньшей мере полмиллиона крон. Может, я вырасту и верну Гейру деньги? Если он завяжет с героином, то точно доживет до восьмидесяти.

Мобильник в кармане зажужжал. Я вышел из палаты, вытащил телефон и увидел, что это Ада.

— Это живой автоответчик Барта, — проговорил я в трубку.

— Привет. Что нового?

— Я в больнице. Мама спит.

— Как она себя чувствует?

— Получше.

— Это просто отлично. Слушай, пошли сегодня вечером в кино.

— Ну давай.

— Я хотела заказать билеты на такой двухместный диванчик — знаешь, в последнем ряду. Значит, пойдем на фильм в полседьмого — как раз в это время эти места свободны.

Белозубая Ада — у нее же есть парень, живущий в другом городе. Старшеклассник. Раньше она часто про него рассказывала.

— Мы… ну да, можно.

— Значит, решено!

— Но надо…

— Ага, я прямо сейчас и закажу. Пока!

Сейчас, стоя в больничном коридоре, я понял, что вырос на несколько сантиметров. И моя одежда стала мне мала. Выходит, бывает и такое.

А я-то думал, что со мной этого никогда не случится.

Примечания

1

— Да?

— Вы Брин Таффель?

2

— Да, это я.

— Это мой друг Барт.

3

— Он, как и вы, певец, мистер Таффель.

— Повезло тебе.

4

— У него удивительный голос — я такого больше не слышала. Но он не может петь на публику.

— Нервничаешь, да?

— Он сам может рассказать.

5

Входите.

Content

Арне Свинген
Баллада о сломанном носе

Моя первая глава

Моя вторая глава

Моя третья глава

Моя четвертая глава

Моя пятая глава

Моя шестая глава

Моя седьмая глава

Моя восьмая глава

Моя девятая глава

Моя десятая глава

Моя одиннадцатая глава

Моя двенадцатая глава

Моя тринадцатая глава

Моя последняя глава (расслабьтесь, я не умру)

Примечания