Жан-Мишель Генассия

Обмани-Смерть

Jean-Michel Guenassia

TROMPE-LA-MORT

Серия «Азбука Premium»

Copyright © Editions Albin Michel – Paris 2015

© Е. Клокова, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Джорджи и Софи

Тот, чья голова доставала до неба,

А ноги касались царства мертвых…

Лафонтен

Невидимый человек

Я умер в четверг, 5 февраля 2004 года, в 7:35 утра. Не знаю, убили меня или это случилось, когда вертолет рухнул на землю. Никто меня не просветил. Да и какая, к черту, разница, результат известен. Я понятия не имею, доказывают ли затопившие мозг воспоминания, что за смертным порогом начинается нечто иное и я стал вольным духом, или картины ключевых событий жизни мелькают перед мысленным взором за миг до перехода в мир иной…

Я – дитя странной любви. Желанный ребенок, которого ждали и лелеяли, как ни одного другого младенца. Мой приход в этот мир имел глубокий смысл для родителей и означал, что они были правы. Во всем. Правы, что полюбили, что не отреклись друг от друга, несмотря на гнев родных, что боролись за свою любовь. В молодости я считал отца необычайным оригиналом, белой вороной среди родственников и очень не скоро понял, что эксцентричность в нашей стране – не более чем утонченный способ скрыть собственный конформизм. Отец был очень консервативен и воспроизводил стереотипы своего социального круга. Эксцентричность поведения у таких людей не вытекала из протеста, не отражала склад ума, но была всего лишь позой, позволявшей близким утверждать, что вы очаровательный и изысканно странный человек. Конечно, я могу ошибаться, потому что был жесток с отцом и плохо в нем разобрался. Я вообще очень часто ошибался.

Мой дед по отцовской линии был адвокатом в Шеффилде[1] и хотел, чтобы сын пошел по его стопам, – будет кому передать дело, – но ладили они плохо. Отец никогда не рассказывал мне ни о своем детстве, ни о семье, говорил только, что не смог бы остаться жить в самом унылом городе Англии и рад, что не выбрал путь финансового благополучия. Выучившись на инженера-программиста, он нашел работу в большой американской компании, которая послала его в Сингапур, а в 1969-м приехал в Нью-Дели[2]. Там он стал специалистом по управлению большими системами[3] и был назначен руководителем проекта в рамках огромного контракта, который его фирма подписала с индийским правительством.

Отец родился в конце войны и, как все англичане его поколения, обожал Индию. Только он – из всех, кого я знал, – называл ее во множественном числе[4] – Индии. Там он встретил мою мать. Она работала инженером на его предприятии. Родители рассказали мне о своей встрече, о предрассудках, с которыми столкнулись. Всех специалистов, работающих за рубежом, с самого начала предупреждали, что им следует воздерживаться от романов с индианками: это может навлечь на их голову неприятности и бесчисленные осложнения – вплоть до увольнения и даже репатриации. Мужчины должны были держаться на расстоянии не менее полуметра от местных женщин, никогда не пожимать им руку, не хлопать по плечу, не обмениваться – не дай бог! – при утренней встрече поцелуем и воздерживаться от сомнительных шуток. Лучше вообще не шутить, не говорить комплиментов, не выражать симпатию, не хвалить одежду или прическу, опасаться любых двусмысленностей, намеков и как от чумы бежать от «интимных трапез». Если неожиданно возникала необходимость провести рабочее совещание с сотрудницей тет-а-тет, дверь в кабинет должна была оставаться открытой. В Кодексе корпоративной этики, который вручался каждому сотруднику при приеме на работу, было целых три страницы различных рекомендаций и императивных предписаний. Если память мне не изменяет, тогдашняя подружка отца была из Австралии и работала на индийских железных дорогах, а в маму он влюбился, потому что только она могла просидеть за компьютером дольше его. Фульвати, что на хинди означает «нежная, как цветок», успешно защитила диплом инженера-программиста и получила работу, поскольку контракт обязывал использовать местные ресурсы, а американская этическая хартия рекомендовала избегать сексизма – гендерной дискриминации при подборе персонала. На групповом снимке, сделанном в день отъезда директора по закупкам, моя мать в лиловом сари стоит в первом ряду со сложенными на груди руками и гордой улыбкой на губах. Отца – худого, высоченного, со встрепанными волосами – фотограф поставил в последний, третий ряд. Как-то раз в августе, на пляже в Рамсгейте[5], рядом с нами расположилась смешанная пара, и я спросил у матери, как все началось у них с отцом. Она улыбнулась и ответила мечтательным тоном: «Он был так красив…»

Отец в своей немногословной манере рассказал, что все получилось само собой: однажды вечером, когда их усталые коллеги разошлись по домам, они оказались у экрана одного компьютера и благодаря клавиатуре перешли священную границу в пятьдесят сантиметров. Легкое касание пальцев, одна рука задержалась на миг, другая ее не оттолкнула, вопрошающий взгляд, нежная улыбка и поцелуй. Сладкая дрожь. Им приходилось прятать свои чувства от сотрудников и – главное – от семьи моей матери.

Тарун Кумар имел все основания гордиться дочерью. Она олицетворяла для него идеал индийской женщины, в ней соединились современность и традиция. Та современность, за которую он сражался, и та традиция, что была краеугольным камнем его понимания жизни. Отец воображал для дочери самое радужное будущее: он осуществит мечту и выдаст ее замуж за Прана[6], младшего сына Шаана[7], коллеги по министерству. Об этом браке они договорились много лет назад и после долгих, многотрудных обсуждений пришли к согласию насчет приданого и свадьбы. Подобная практика давно стала правилом в «порядочном обществе». Сегодня любой человек восстал бы против обыкновения соединять пары без их согласия, но в тогдашнем мире никто не ставил под сомнение это право родителей. Даже сейчас девяносто пять процентов браков в Индии устраивают семьи, и, как это ни странно, разводится всего один процент супругов, остальные худо-бедно живут вместе. Когда Тарун решил поговорить с девушкой, Фульвати потупилась и замкнулась в молчании. Он отнес ее сдержанность на счет легендарной скромности индианок и страха перед первой брачной ночью с незнакомцем. Тарун велел своей жене Нимише побеседовать с дочерью и все ей объяснить. Фульвати ни разу не перебила мать, а потом сказала, что никогда, никогда, никогда не выйдет за Прана. Вечером Нимиша передала эти слова мужу, и он проявил понимание – у молодых иногда бывают нелепые идеи! С обычным добродушием он объяснил Фульвати, что не сердится, что думает только о счастье дочери, что это большая честь – войти в одну из лучших семей Дели. Пран – умный и работящий молодой человек, с ним она создаст замечательную семью, которой будут гордиться все родственники. Фульвати подняла на отца бездонные черные глаза и повторила, что замуж не пойдет.

– Но почему, дорогая? Пран станет отличным мужем… Не упрямься, тебе двадцать четыре года, у твоих сестер уже есть дети! Мне тоже грустно расставаться с тобой, но мы будем часто видеться.

Фульвати колебалась, не зная, как поступить. Сердца родителей будут разбиты, отношения с Гордоном лишены будущего, хоть он и обещал, что женится, увезет ее к себе на родину и никогда не покинет. Что ей о нем известно? Гордон – отличный инженер и хороший босс, он соблюдает обязательства по отношению к клиентам, ведет себя как с равными с коллегами-индийцами. С ним можно часами говорить обо всем и ни о чем – как ни с одним другим человеком. А еще Гордон очень красив, Фульвати нравятся его волнистые рыжеватые волосы, бледно-розовая кожа, тонкие пальцы, стремительно летающие по клавиатуре компьютера, и невероятно заразительный смех. Джентльмен, который умеет так смеяться, не может быть лжецом. Если она сегодня подчинится воле отца, то будет жалеть об этом всю жизнь. Фульвати готова была рискнуть и проверить, сумеет ли она противостоять своему окружению. Отец учил ее брать пример с мужчин и проявлять напористость, воспитывал в ней самостоятельность, хотел, чтобы она сама выбрала будущую специальность. Теперь у Фульвати была любимая работа, и она не хотела становиться домохозяйкой. Девушка готовилась принять самое важное решение в жизни и взвешивала последствия: если она выберет Гордона, семья ее отверг нет. Безвозвратно. Готова ли она расстаться с теми, кого любит, ради мужчины, которого знает всего полгода? В каком-то смысле он для нее такая же загадка, как Пран… Фульвати понимала, что отец не заслуживает подобного наказания. Он потеряет лицо в глазах коллег и вряд ли оправится от унижения. Неужели ей следует забыть безумные мечты и пойти путем, предопределенным судьбой? Чувствуя, что голова вот-вот взорвется от мыслей, девушка произнесла твердым голосом:

– Я никогда не стану женой Прана. Я встретила мужчину. Его зовут Гордон. Я люблю его и хочу жить с ним.

Туран бросил на дочь взгляд, полный бесконечного презрения, и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Для него любой англичанин, даже самый высокопоставленный, относился к категории неприкасаемых. Фульвати по рождению принадлежала к касте воинов, но безрассудный выбор низвергнул ее в небытие.

* * *

«Ты – дитя любви», – утверждала мама, и у меня не было причин не верить ей. Она часто повторяла: «Я сделала это ради тебя… Ради тебя, мой дорогой». Я не понимал смысла этих слов, но согласно кивал, чем очень ее радовал.

Тарун Кумар отрекся от дочери. Она собрала немного одежды, взяла свои браслеты, сложила все в дорожную сумку и без предупреждения явилась к любимому. Фульвати прямо на пороге рассказала Гордону о своих злоключениях, он ответил: «Вот как?» – и пригласил ее войти, но мама сняла номер в отеле поблизости от дома моего отца и жила там до свадебной церемонии. Два месяца спустя их за десять минут поженили в посольстве Великобритании, в присутствии свидетелей – четырех коллег-англичан. Мои родители совсем не расстроились.

Медовый месяц они провели в городе Кочине, который называют «воротами в штат Керала». Это место, по словам мамы, полностью отвечало их представлениям о рае на земле. Там молодожены приняли решение, казавшееся им совершенно очевидным. Они могли бы отправиться в Европу. Два высококлассных специалиста, служащие американской IT-компании, без труда нашли бы работу в любой стране. Однако уехать означало сдаться, признать, что Индия не способна измениться, что традиция непреложна, а они совершили трагическую ошибку. Мои родители остались.

Отец надеялся, что сумеет изменить решение человека, который должен был бы стать его тестем. Он собирался воззвать к его разуму и переубедить, апеллируя к реалиям современного мира. Мама считала его затею бессмысленной: она оказалась в ситуации, которую любой индус понимал без слов, но объяснить это представителю западного мира – даже избраннику сердца – не могла. Надеяться переспорить судьбу все равно что пытаться победить всеобщую нищету или пересечь вплавь Мировой океан. Гордон упорствовал, уверенный в своем даре убеждения, и Фульвати сдалась – позволила написать отцу два длинных письма. Они вернулись нераспечатанными.

У мамы был любимый дядя, младший брат ее отца, и она решила попытать счастья с ним. Он не ответил. Кузины и тетки не читали ее писем, не отвечали на телефонные звонки. Фульвати перестала существовать для родственников. Словно бы никогда и не жила на этом свете.

* * *

Мы занимали большую служебную квартиру в центре Нью-Дели с видом на купол Парламента, который из-за смога зимой и летом казался призрачным сооружением. На другой стороне проспекта находилось консульство Индонезии, где в парке росли плюмерии, разноцветные бугенвиллеи и огромный баньян – так европейцы окрестили бенгальский фикус. Его называли красивейшим памятником города, он был сам себе лес, тысячи воздушных корней оборачивались вокруг самых высоких веток и возвращались на землю, как серые змеи, чтобы вынырнуть на поверхность чуть дальше и процветать до бесконечности.

Дома родители проводили не слишком много времени. Оба по двенадцать часов просиживали на работе за компьютером, что, возможно, и отвратило меня от этого «прибора». Директор по закупкам порекомендовал им надежную кормилицу, и они наняли Дханью. Она родилась на севере страны, в деревне близ Маникарана[8], где царили средневековые обычаи. Дханья отсылала большую часть жалованья своей семье, а то, что оставалось, тратила на одежду. Даже у моей матери не было таких красивых сари, а ведь мой отец называл плату за ее работу «деньгами на карманные расходы». Говорить на хинди меня научила именно няня.

Пять лет, по утрам, рикша Рамеш сажал нас у дома в свою желтую коляску и вез в британскую школу, расположенную в элитном районе Чанакьяпури, и каждый вечер в целости и сохранности доставлял домой. Двигался он с невероятной скоростью, лавируя между машинами, и болтал не закрывая рта. Рамеш называл всех политиков продажными, обвинял их в том, что дела в государстве идут так плохо. Приехал он из Химачал-Прадеша, родной провинции Дханьи, пытался ухаживать за няней, но успеха не имел. Она делала вид, что не слушает его рассуждений, а я сидел рядом и впитывал каждое слово. За год до того, как Дханья появилась у нас в доме, ее супруг погиб в железнодорожной катастрофе, и она решила больше не выходить замуж. Раз в месяц Рамеш возил нас в Чандни-Чоук[9], на огромный базар в старом городе, мы до вечера бродили по рядам и доходили до мусульманского квартала. Дханья выбирала новое сари. Это была ее маленькая причуда. Никто не мог обмануть мою няню – она все знала о качестве и происхождении тканей и могла час торговаться, чтобы сбить цену. В конце концов торговец уступал, и мы ехали домой, гордясь своей победой.

А потом моя мать заболела, перестала ходить на работу, и Дханья ее выхаживала. Однажды мама решила поехать с нами на базар. Она радовалась, как ребенок, купив браслеты к новому голубому сари с золотым шитьем, но толпа ее утомила. Мама могла бы лечиться в Дели, но отец считал, что нужно вернуться в Лондон. «Весь мир прибегает к услугам лондонских врачей…» Он четырнадцать лет проработал за границей и соскучился по голубому небу британской столицы.

Все решилось за две недели, и мы покинули Индию. Ничто не держало мою мать на родине. Она девять лет не общалась с семьей, ни один из родственников не попытался восстановить отношения, ни один человек не пригласил ее на помолвку или свадьбу. О моем рождении мама известила кузину – когда-то их связывала тесная дружба – и была совершенно убита ответным молчанием. Ей как будто давали понять, что я… не появлялся на свет. Я так и не узнал свою индийскую семью, хотя мечтал общаться с бабушкой, дедушкой и кузенами. Думаю, пойми они, что мы похожи, приняли бы меня. Не пожелали…

Я не хотел уезжать – не чувствовал себя англичанином. Индия была моей родиной. Мне нравилось ходить в школу, играть с друзьями в крикет. Я был очень привязан к Дханье. Уехать означало расстаться с ней на всегда. Первые восемь лет жизни она все время была рядом, если у меня возникали трудности или я заболевал. Мы много играли. Дханья научила меня ходить, смеяться, читать, танцевать, петь, но все же я сел в поезд вместе с родителями.

* * *

Дханья показала мне, как клеить и запускать воздушного змея. Очень долго это было моим любимейшим развлечением. Нет ничего красивей воздушного змея, который сначала вздрагивает, недоверчиво «принюхивается», а потом устремляется в небо и летит. Любой ребенок обожает смотреть, как кусок бумаги, приклеенный к четырем деревяшкам, бросает вызов не бесам. По моим воспоминаниям, змеев запускали дважды в год: в середине августа, на День независимости Индии[10], и в середине января, чтобы отметить окончание зимы, когда солнце переходит в Северное полушарие. В праздничные дни в небе над городом скакали и подергивались тысячи воздушных змеев, похожих на конфетти. В Дели редко бывает ветрено, поэтому пыль не рассеивается, а обволакивает все вокруг плотной пеленой. Но в период солнцестояния как по волшебству поднимался сильный ветер, и вверх устремлялось множество покупных и самодельных змеев – patangs, изготовленных с невероятной фантазией. Разукрашенные ромбы на бамбуковых рамках весело рыскали из стороны в сторону.

Мы поднимались на террасу дома и смотрели, как служащие посольств и министерств проявляют чудеса ловкости, чтобы подрезать веревку чужого змея, лишить хозяина власти над ним. Для этого они пропитывали леер своего змея смесью толченого стекла с клеем. Высохнув, он превращался в острое лезвие и легко расправлялся с чужими беззащитными веревками. Бои длились целый день, до победного конца, друзья, родственники и соседи сражались за главенство под облаками. Проигравшие провожали взглядами своих красавцев, а угадавшие победителя бурно радовались. Дханья была опасной соперницей и выигрывала все битвы, а леер ее змея разил почище кинжала. Требовалось соблюдать осторожность, чтобы не порезать пальцы. Во время последнего праздника Дханья пообещала, что раскроет мне секретный состав своей смеси, но забыла это сделать в горячке сборов. Она тщательно замешивала светло-розовую – вроде зубной – пасту, кисточкой наносила ее на рулевой леер, который потом наматывала на катушку.

Вспоминаю одно почти прекрасное утро в Дели. В разрывах облаков проглядывало голубое небо. Было четырнадцатое января, но холод стоял ужасный[11], и не верилось, что когда-нибудь наступит лето. Мы очень рано вышли на террасу, надев по две пары перчаток и вязаные шапки – как альпинисты для штурма вершины. Дханья приготовила свою волшебную «мастику» из рисовой муки, камеди и истолченного в порошок стекла, и я запустил зеленого воздушного змея, которого купил накануне на рынке за десять рупий. На каждой террасе, справа и слева от нас, собралось с десяток человек. Сражение развернулось в пространстве между зданиями. Наш дом был самым высоким в квартале, что давало мне серьезное преимущество: перемещаясь, я уклонялся от атак. В какой-то момент леер моего змея скрестился и перепутался с леером чужого, красного, запущенного с дома позади нашего. Я решил ускориться, но маневр оказался ошибочным: леер оторвался, и мой змей взметнулся вверх, а я стоял, идиот идиотом, и смотрел, как крошечный четырехугольник исчезает в облаках. Министерские служащие бурно радовались, а Дханья размотала веревку «спецприготовления», привязала ее к широкому змею с синим кругом на золотистом фоне и запустила его. Он взлетел, вздыбившись, как породистая лошадь, и няня передала мне катушку, чтобы я управлял этим красавцем. Леер был длиной метров пятьдесят, не меньше, и змей величаво кружил в небе, рыская из стороны в сторону. Дханья сидела поджав ноги, так что с соседних крыш ее видеть не могли.

– Слушай и запоминай, Томми. Не уклоняйся от боя, потяни леер… Да, вот так, отлично. Руками и пальцами дергай коротко и резко. Не увеличивай амплитуду, не позволяй лееру выгибаться и полоскаться. Спустись чуть ниже, правильно… Подпусти его, потом резко потяни вправо и вниз. Не пытайся уйти ве́рхом, все допускают эту ошибку. Захочешь уклониться, сматывай веревку как можно быстрее.

Я старательно выполнял указания Дханьи, что было совсем не легко из-за туго натянутого леера: даже легкое движение придавало змею амплитуду в несколько метров, да и холод не облегчал задачу.

– Пусть он подведет своего змея к твоему, я дам сигнал, и ты поднимешь обе руки как можно выше, а потом резко опустишь. Видел, как твой отец играет в гольф? Ну вот, это очень похоже. Задерживаешь дыхание, напрягаешь плечи и мускулы, потом расслабляешься… и сильно дергаешь змея за леер вниз. Заставь его вернуться к тебе.

Я последовал инструкциям «тренера», красный змей чиновника прижался к моему. На соседней крыше раздались радостные возгласы – там уже праздновали победу.

– Подними руки, да, продолжай! Дай ему спуститься… Он теряет силы… Замри… А теперь – cut![12]

Я замахнулся, как дровосек, дернул за леер, и мой змей спустился метров на десять, а подрезанный красный, лишившись руля, резко рванулся вверх, закружился и, никем больше не управляемый, полетел к старому городу. Соседи – мои болельщики – приветствовали этот финт веселыми криками. Я одержал огромную, первую в жизни победу. Ни одна следующая не доставила мне такого наслаждения. Я стал мужчиной, способным сражаться с равным по силе противником. Даже сейчас, вспоминая тот день, я весь покрываюсь мурашками… Дханья поднялась на ноги, прижала меня к себе, похвалила, и счастье в ее глазах стало дополнительной наградой. Мы играли до вечера и уступили всего в двух поединках, где я действовал слишком вяло.

– Не огорчайся, Томми, тебе всего восемь лет, твои руки пока как стручки фасоли. Вырастешь, и все получится. Небо необъятно для тех, кто не боится себя.

Около пяти белое солнце покатилось в закат, в шесть совсем стемнело, и битва закончилась. На террасах стали зажигаться жаровни, женщины готовили на ужин рис и чечевицу. Бархат небосвода заполнился сотнями светящихся змеев, танцующих под оглушительно громкую музыку. Некоторые жители столицы запускали целые связки из четырех-пяти змеев – лотосы высотой аж в три этажа, – а под ними висели свечи в пергаментных карманчиках. Разноцветные серпантины переливались огнями среди звезд в ледяной делийской ночи.

Вернулись родители, и я кинулся к ним, чтобы поделиться радостью. Мама улыбнулась, а отец пришел в ярость. Он кричал на Дханью, обзывал ее безответственной – «Мальчик мог лишиться пальца!» – напоминал, сколько индийцев каждый год падают с крыши и разбиваются насмерть.

– И прекрати говорить patang, patang! Неужели так трудно произнести английское слово kite?[13]

* * *

Мой отец всегда называл себя пацифистом в стиле «Все, что тебе нужно, – это любовь»[14] и прочей муры. Он был везунчиком и насилие видел только на экране телевизора. Если никто и ничто тебе не угрожает, миротворцем быть очень легко. Отец часто повторял, что приехал в Индию, потому что эта страна – родина Ганди, земля ненасилия, а я тогда не знал реального положения дел и не мог поднять его на смех. Если выдавался свободный воскресный вечер, мы отправлялись гулять в парк Радж-Гхат, к мемориалу Махатмы Ганди. Не уверен, что правильно называть местом упокоения отца Индии место кремации, где даже прах не лежит[15], но черная мраморная плита с гирляндами из оранжевых и белых цветов навевала покой и просветление. Мы устраивались на пригорке, под деревьями, и старались проникнуться духом великого человека, как если бы он и впрямь витал в воздухе. Отец закрывал глаза, наслаждался мирным мгновением и не реагировал на доносившийся с дороги шум. Мама протягивала ему серый холщовый мешочек, куда они всю неделю складывали кусочки хлебного мякиша. Как только отец опускал туда руку, появлялись пять или шесть белок. Он утверждал, что знает их в «лицо» и зверушки тоже нас отличают от других двуногих. Белки ели с руки и позволяли гладить себя по спине и хвосту, а потом исчезали в кронах деревьев.

Моя мать и Дханья начали собирать вещи, и наша квартира стала похожа на склад. Однажды вечером отец принес плохую новость: предприятие не станет полностью оплачивать переезд, но мы получим неустойку. «Нет худа без добра, – успокаивал он нас, – большинство вещей нам в Англии не понадобится. Дешевле обойдется купить необходимое, тем более что будущий дом будет меньше этой квартиры…» Дханья пообещала раздать все, что останется, бедным. Когда мы с мамой пошли отбирать мои игрушки, я быстро принял решение: возьму только биту, мячи и крикетную перчатку.

У меня была копилка – белая фарфоровая сова; чтобы достать деньги, ее нужно было разбить. Отец терпеть не мог, когда в карманах позвякивала мелочь, и оставлял монеты в одну, две и пять рупий в пепельнице у входной двери. Я не знал размеров своего «капитала», но мама объяснила, что в Англии он мне точно не пригодится. «Решай сам, как поступить».

Последний визит в Радж-Гхат состоялся в воскресенье перед отъездом. Мама шла медленно, задыхаясь на каждом шагу. На этот раз белки съели угощение и принялись играть в прятки у нас за спиной. Потом отец сказал: «Ну все, пора…» – постоял у мемориала Махатмы и догнал нас уже в воротах. Мы оказались в толпе маленьких босоногих оборванцев, клянчивших милостыню. Я начал раздавать монетки, и отец, всегда такой невозмутимый, вдруг накинулся на меня и стал ругать, как будто я совершил чудовищное святотатство. «Никогда не давай деньги уличным детям, – сказал он, – так их проблему не решить. Тысячи бездомных теряют достоинство, прося на бедность и не работая». Сказать по чести, я не очень понял, как несчастные выберутся из трудного положения, если никто не станет им подавать. Отец жестом подозвал рикшу, они с мамой сели. Меня окружали человек десять чумазых ребятишек, все тянули руки, смотрели с мольбой, а мои карманы были полны мелочи. Я зачерпнул монеты обеими руками, швырнул всё на землю, и дети налетели на них, как оголодавшие скворцы. Отец хотел было выйти, но не стал тревожить маму, я раздал всё до последней рупии и сел рядом с родителями. Отец закричал, и рикша тронулся с места. Водоворот уличного движения затянул нас, шум заглушил папин голос, я напустил на себя беспечный вид и улыбнулся, подражая его собственной «индийской» улыбке, и он совсем вышел из себя. Мама не захотела вмешиваться. Она тоже улыбалась, и я вдруг подумал: «Кто это так вопит рядом с ней?»

* * *

В полете я сидел, приклеившись к иллюминатору, и смотрел вниз. Мы покидали Дели в конце марта 1980-го. Столица была окутана жаркой дымкой. Самолет оторвался от земли, и я увидел мой бескрайний город. Когда он растаял, исчез из виду, я почувствовал себя предателем и поклялся, что скоро вернусь. «Вот увидишь, Лондон очень похож на Дели, – попыталась утешить меня мама. – Во всяком случае, я так думаю…» Солнце, сверкающее над облаками, сопровождало нас на родину отца, но, приземлившись в середине дня в Хитроу, мы увидели низкое свинцовое небо. Когда я вы шел на трап, на лицо мне упали тяжелые дождевые капли. Я сразу возненавидел эту страну.

* * *

Отец ошибся. Он утверждал, что его в прямом смысле слова обобрали, что нельзя было доверять начальнику департамента по работе с персоналом. Как бы там ни было, результат вышел плачевный. Новое жилье в Гринвиче оказалось на порядок теснее прежней квартиры! Кукольный домик из красного кирпича, ничем не отличающийся от соседних, с бесполезным до идиотизма садиком под окнами. Мы вылезли из такси, отец вошел первым и обнаружил, что электричество отключено, в кухне едва могут разойтись два человека, а из гостиной – она же столовая – открывается вид на улицу. Выцветшие обои в желто-серых тонах, должно быть, поклеили еще до войны. Мама дважды обошла эти «хоромы» и спросила: «Ты совершенно уверен, что не перепутал адрес?» Отец кивнул. «Но с нас запросили безумные деньги!» Он ответил, что таковы лондонские цены, и добавил в утешение: «Ничего, когда получим наши вещи и все расставим, станет поуютней…»

Пока наш багаж плыл в Англию, мы жили в отеле «Королевский Дуб» и открывали для себя Лондон. Мама была уверена, что столица Британского Содружества похожа на Дели, но ошиблась. Она оказалась невзрачной, вонючей и до безобразия унылой, правда мусор на улицах не валялся, не было ни коров, ни собак, ни рикш. Я сразу невзлюбил этот мрачный город.

Отец попытался найти другое жилье, но из этого ни чего не вышло – не хватало средств, ведь он лишился «командировочной надбавки»[16]. В Индии мы были богатыми. Однажды вечером, за ужином, отец рассказал, что в Бангкоке скоро откроется вакансия и мы можем туда поехать. Я радостно закричал: «Да-а-а!» – но мама покачала головой, и они продолжили изучать объявления о сдаче внаем. Увы, все квартиры стоили дороже и либо были не намного больше, либо находились слишком далеко от центра.

Электричество включили, и стало ясно, что обои придется менять, это тоже влетело в копеечку. Родители заняли большую спальню на втором этаже, а я поселился в гостиной на первом. Когда грузовик привез наши вещи, выяснилось, что в дом не удастся занести и трети коробок. Сосед одолжил нам брезент, чтобы прикрыть оставшиеся на улице пожитки от мелкого нудного дождика. Все, что стояло в садике на траве, размокло, заплесневело и пошло на выброс. Нет худа без добра – освободилось немного места.

В начале апреля я сдал тест в Гринвичской школе, и меня приняли, несмотря на пробелы в английском. Такая же проблема была у большинства ребят, чьи родители недавно вернулись из-за границы. Мама считала, что справиться с отставанием поможет чтение, но я начинал зевать, едва одолев две страницы. Чтобы не слушать нотаций, я говорил, что возьму Диккенса и пойду к себе, но, когда мама начинала задавать вопросы, не знал, что отвечать. Нравилось мне читать только еженедельный комикс «Battle Action Force»[17]. Отец считал, что «эту жестокую дрянь» следует запретить, мама не соглашалась: «Пусть хоть что-нибудь читает!»

В Индии лица у людей были яркими, самых разных оттенков, а здешние выглядели белёсыми, как яичная скорлупа, или серыми, как стены, дождевики, газон и небо. Вокруг пахло топленым свиным салом и рыбой с чипсами. Даже чай у англичан был пресный и бесцветный. Но сильнее всего меня доставала тишина, ведь даже противный, пропитывающий тебя до костей дождь падал на землю совершенно бесшумно. В Индии муссон становился благословением небес, английская мокрядь была проклятием. Никакой суеты на улицах, ни один автобус не тормозит так резко, что покрышки вздрагивают, бесчисленные велосипеды и мотороллеры не мечутся из ряда в ряд, тысячи рикш не оглушают пешеходов мерным «тук-тук», а горожане не перекликаются на двадцати языках. Водители не сигналят в бессильной злобе, из храмов не доносится музыка. И собаки не лают, их не спускают с поводка. Я ненавидел этот покой, он мешал мне спать.

В первый вечер я один отправился в супермаркет и начал переходить улицу. Какой-то тип, весь в сером, ужасно возмутился, что я не дождался зеленого человечка. Я объяснил ему, что никого зеленого или красного не видел, тогда он протянул руку и закричал: «Ах ты, маленький придурок! Разве человечек не зеленый? А теперь не красный, а?» Я стоял на тротуаре и видел только серых людей. Таких же, как этот крикун. Он что, сумасшедший? Придется спасаться бегством…

Я пребывал в унынии. Дели остался на другом конце света, а я умру молодым в этом гнусном городе. Отец особо грустить не станет – за компьютером мир кажется ему идеальным, а мама, когда поправится, выйдет на работу, она только того и ждет и ни о чем другом не говорит. Я чувствовал себя неприкасаемым в собственной семье. Родители быстро меня забудут, а моя душа перевоплотится, я стану настоящим индусом и буду жить в родной стране, а не в Англии. Мне все здесь ненавистно: их вежливость, чертово хорошее воспитание, навязчивая любезность, их кретинский футбол, не смешной юмор и бледная кожа. Я мечтал сбежать, вернуться в Индию на корабле или самолете – это наверняка нетрудно – и не переставая строил планы. Однажды утром дождь перестал, и мама позвала меня прогуляться в Гринвичском парке.

* * *

Я и по сей день не обошел все британские парки и не могу сказать, который из них самый красивый. Я побывал во многих, но Гринвичский парк неповторим. Он один из самых старых, и следы человеческого вмешательства здесь почти стерлись. Любой, кто гуляет по парку, приходит к выводу, что только ее величество Природа могла создать подобное великолепие. Впрочем, чувство величия и абсолютной гармонии, так прочно соединившееся в моей памяти с образом Гринвичского парка, могло быть вызвано тем, что я открыл его для себя в восемь лет, вместе с мамой. Вспоминая о ней, я всегда представляю нас именно в этом месте.

Я никогда не видел такого огромного, покрытого лесом пространства. Я до сих пор не выучил названия всех деревьев, но это не имеет значения, ведь они существуют для созерцания, а больше всего меня впечатлили гигантские кедры. В тот день солнце прогнало тучи, и влажная трава блестела, как «новорожденная». Мы шли по парку, держась за руки, смотрели на Темзу и огромный, окутанный дымкой Лондон.

И тут я услышал звук, который узнал бы среди миллионов других. Приглушенный звук удара деревянной битой по кожаному мячику. Совершенно потрясенный, я потащил маму в подлесок, и мы оказались на гигантской волшебно-зеленой лужайке. В самом ее центре я увидел два хрупких силуэта в белом. Боулер подобрал мяч и медленно возвращался, опустив голову. Он остановился в тридцати метрах от бэтсмена, пробежал метров десять, размахнулся и кинул мяч в сторону бадминтонной ракетки, воткнутой ручкой в землю. А потом произошло событие, которое я до того видел только на матче официального турнира в Дели. Бэтсмен отреагировал мгновенно и стремительно, послав мяч так высоко, что тот скрылся из виду. Когда он упал на траву, я подбежал и схватил его. Игроки подошли, и я понял, нет – почувствовал: моя жизнь изменилась, в этой стране можно остаться. Не только потому, что они играли в крикет и были примерно моего возраста. Просто при взгляде на их смуглые лица мне показалось, что я снова в Дели. Подростки долго нас разглядывали. Позже они объяснили, что никак не могли понять, что я делаю в парке вместе с индианкой в гранатовом сари. Мама послужила своего рода мостом между нами, иначе я бы не удостоился внимания незнакомцев. Она сказала, что я ее сын, и настороженность ушла из их глаз, мы поприветствовали друг друга по-индийски и в мгновение ока стали друзьями. Я протянул мяч бэтсмену, он улыбнулся и спросил: «Умеешь играть в крикет?»

Дружба – загадочная вещь: чувствуешь себя одиноким – и вот тебя уже приняли в компанию; люди были незнакомы, а пять минут спустя почувствовали, что необходимы друг другу. Дело было не только в любви к крикету, свою роль сыграло то обстоятельство, что я появился на свет в Дели. Они родились в Англии: Каран – в Кройдоне, Джайпал – в Гринвиче, никогда не были в Индии и не собирались посещать историческую родину. Оба имели передо мной преимущество: они чувствовали себя англичанами. Из нас троих я один свободно говорил на хинди, Каран и Джайпал знали всего несколько слов на языке предков. Я разговаривал на хинди с их родителями, которые очень меня ценили и часто приглашали в гости. Язык делал меня индусом, хоть и белым, да не совсем – моя кожа имела золотистый оттенок. Мама была довольно светлокожей для индианки. Она рассказывала, как, нося меня под сердцем, все время молилась, чтобы ребенок был похож на отца, и каждый вечер пила перед сном холодное молоко, добавляя две ложечки миндальной пудры.

Каран был лучшим бэтсменом в мире, во всяком случае среди мальчиков до десяти лет. Он сам и все вокруг свято верили, что однажды он станет лучшим… среди всех. Достаточно было увидеть, как он перемещается, концентрируется, находит идеальную позицию, сначала чуть опустив биту и затем отведя ее в сторону на уровне шеи как естественное продолжение руки. Каран старался сбить с толку боулера, потом резко распрямлялся и посылал мяч так высоко, что он почти исчезал из поля зрения. Это великолепное артистичное движение время от времени – очень редко – удавалось некоторым игрокам и всегда – Карану. Он утверждал, что леворукость, унаследованная от отца, дает ему преимущество в полсекунды перед боулером. Я не уверен, что все левши могли бы достичь такого же уровня мастерства. Джайпал однажды сказал, что Каран – реинкарнация Сунила Гаваскара[18], и я удивился: Санни был жив-здоров и бил все рекорды. Мы свято верили, что Каран со временем станет королем, нет – богом крикета, и решили, что Небеса заранее определили вопрос «престолонаследия». Лучшего объяснения блестящих успехов Карана было не найти.

* * *

Я, слава богу, ошибся. Жизнь в Гринвиче, в нашем маленьком доме, стала счастливой, как только из нее «исчез» отец, совершенно поглощенный новой работой. Меня ничуть не печалило, что он без конца мотается на континент, – мама ведь никуда не девалась. Мы вернулись в Англию, чтобы ее лечили лучшие доктора, и она поправилась, но вернуться к работе в офисе не смогла и помогала отцу, готовя некоторые досье и делая расчеты. Мама занималась важным проектом, но могла сама распоряжаться временем, и это ей нравилось. Потом болезнь неожиданно вернулась, последовал очередной курс лечения, и мама как будто выкарабкалась, но окончательно не поправилась: врачи так и не смог ли найти причину болей в желудке. Наша жизнь пошла как в Дели. Семьи Джайпала и Карана приняли нас как родных, мы все делали вместе. Отец Карана торговал пенджабскими пашминами[19], имел два магазина и был очень состоятельным человеком. Мама однажды сказала, что в его шалях больше пуха ангорского кролика, чем шерсти кашмирских коз, хорошо, что жительницы Лондона не замечают разницы.

По уровню школа в Гринвиче уступала школе в Чанакьяпури, дисциплина там была куда менее строгая. Я без всяких усилий стал одним из лучших учеников. Мы с Джайпалом и Караном проводили время за игрой в крикет. Английских друзей у меня не появилось – я имею в виду белых англичан. Незримая граница делила школу на «шоколадок» и «молочные бутылки». Серьезных столкновений не возникало, только словесные перепалки. Встречаясь с нами на улице или стоя в очереди в «Одеон» в Гринвиче, «ростбифы» с фальшивым участием интересовались: «Ну как дела у паки́?»[20] Из-за прыщей на лице Джайпала дразнили «шоколадкой с орехами», меня называли «паки-карри». Для белых учеников все азиаты, без разбора, были паки́, мы же, со своей стороны, зажимали нос, стоило им заговорить, – «у вас воняет изо рта!». Лично я радовался прозвищу «шоколадка», потому что на самом деле выглядел как типичный англичанин. В солнечную погоду я устраивался в саду с алюминиевым отражателем, в надежде «посмуглеть», но результатом неизменно становился здоровый загар, не более того. В Гринвичском крикетном клубе сформировалась команда из одиннадцати игроков, все – индийского или пакистанского происхождения. Меня – о радость! – числили индийцем. Репутация Карана укреплялась год от года, благодаря его таланту мы громили «бледнолицых», и они подавали протест арбитрам, заявляя, что «соперники общаются между собой на иностранном языке». Мы действительно говорили на хинди, хотя товарищи по команде знали всего несколько слов и безбожно уродовали грамматику. Наша команда уверенно побеждала соперников в округе, а потом и в лиге.

Соседей по улице я старательно игнорировал, особенно Сэма, жившего в доме справа от нашего. Он был техником Гринвичской коммуны – прочищал канализацию, клеил обои, делал мелкие ремонтные работы, то есть все то, что так ненавидел мой отец. Сэм с первого взгляда внушил мне неприязнь излишней жизнерадостностью, грубыми шутками, медлительным умом и – главное – настойчивым желанием, чтобы я подружился с его хилым отпрыском. Брайан больше всего на свете любил глупые видеоигры и то и дело звонил в нашу дверь, приглашал меня в гости. Я демонстративно и последовательно не отвечал на приветствия и заработал репутацию странного типа, неудачника, который дни напролет болтается с паки́. Меня это более чем устраивало. Я помнил о своих корнях.

* * *

Очень скоро выяснилось, что настоящим боулером мне не быть. Я мог стать хорошим любителем, но не профессионалом: не хватало роста и рука была недостаточно длинная. Сначала я сделал выбор в пользу карьеры бэтсмена, но учел «непробиваемость» Карана и изменил решение. Он обладал стремительной реакцией, был более чутким и эффективным, никто не мог пробить калитку, которую он защищал. Мы перепробовали все виды ударов: стрейт-драйв; кат, или подрезанный удар; пул, или прямой удар; хук, или закрученный удар, и даже французский подрезанный; мы сто раз задавали Карану один и тот же вопрос: «Как ты это делаешь?» И он сто раз отвечал, что чувствует, куда приземлится мяч, ждет его без малейшего опасения и отбивает мяч туда, где нет принимающего игрока. Однажды Джайпал перехитрил Карана, ударив без разбега, но в следующий раз прием не сработал. Хорошо, что в нашей команде был такой игрок… Разговаривали мы только о крикете. Покупали «Сан» и «Гардиан», уделявшие много внимания нашему любимому виду спорта, знали расписание всех чемпионатов, всех игроков, тренеров, трансферты, были в курсе слухов. Мы жили крикетом и комментировали комментарии. Когда в 1983 году в полуфинале чемпионата мира по крикету Индия разгромила Англию на стадионе «Олд Траффорд»[21], мы чуть с ума не сошли от счастья, а после победы в финале над действующим чемпионом, сборной Вест-Индии, испытали райское блаженство. Сунил Гаваскар навечно остался для нас лучшим игроком всех времен и народов.

Много лет страсть к крикету объединяла нас. Матчи мы смотрели у Джайпала. Его отец открыл третий ресторан и установил на крыше своего красивого дома параболическую антенну. Сначала у нас возникали споры с бабушкой Джайпала, она сердилась, что мы монополизировали телевизор, и зять установил еще один у нее в комнате.

У Джайпала было две сестры и два брата, у Карана – три брата и сестра, на год моложе меня. Вместе с друзьями мы составляли шумную веселую компанию и больше всего любили занять все диваны и кресла в гостиной и болеть перед телевизором, литрами поглощая кока-колу.

Я с особым нетерпением ждал тринадцатого дня рождения, чтобы детство наконец закончилось и меня взяли в юношескую команду. Подарки я получил изумительные: полный комплект формы с гранатовым шевроном на воротнике, красный мяч с двойным швом и перчатки для уикет-кипера – защитника калитки. Они оказались великоваты, но отец утешил: «Ничего, подрастешь», и я немедленно примерил обновку.

Нас было слишком много, мы ужасно галдели, мешали родителям смотреть телевизор, вот и ушли ко мне в комнату и расселись, кто на кровати, кто на полу. Каран сидел на подоконнике, подбрасывал мой новый мяч и ловил его в перчатку. Брат решил перехватить мячик, Каран отклонился, мяч выпал, скатился по застекленной крыше и остановился у водосточной трубы. Можно было выйти в сад, приставить лестницу к стене и достать его, но я влез на перила и, не обращая внимания на предостерегающие крики друзей, сделал несколько шагов, как воздушный акробат по проволоке. Никогда прежде я не ощущал такой невероятной свободы. Я больше не ребенок! Я преодолел половину пути, и тут раздался треск, как будто льдина начала раскалываться и превратилась в огромный пазл. Я никогда не видел, как вскрывается лед, но именно это сравнение пришло мне в голову. Бесцветная мозаика стекла заколыхалась, я повернулся к окну, решил вернуться, начался дождь, и… все остановилось. Мгновенно.

* * *

Я очнулся в больничной палате. Мама сидела слева от кровати и читала журнал. Моя правая нога находилась в подвешенном состоянии, правая рука лежала в перевязи, а в левой торчала иголка капельницы. Весь обмотанный бинтами, я напоминал мумию. Мама улыбнулась, встала и погладила мой лоб:

– Как себя чувствуешь, дорогой? Ты нас ужасно напугал.

Я восстановил последовательность событий, сложив фрагменты, которые видел каждый, со своим последним воспоминанием. Не уверен, что все происходило именно так. Каран и его брат, «сидевшие в первом ряду», сказали, что видели меня стоящим на стеклянной крыше, а через две или три секунды я провалился вниз, – мне же казалось, что времени прошло больше. Отец находился ближе всех к месту падения. Он не видел, как я шагал по прозрачной крыше, поднял голову на треск, увидел болтающиеся ноги, застрявшее дергающееся тело и услышал жуткий, леденящий кровь вопль. Десять, от силы двадцать секунд спустя раздался страшный грохот, стекло рассыпалось на тысячу кусочков, он отшатнулся, прикрыл лицо рукой, и тут в трех метрах от него на землю рухнуло тело. Я был весь в крови, из тела торчали осколки, как бандерильи из холки быка, и в первое мгновение отец меня не узнал. Поднялся ужасный крик. Как это ни странно, все в один голос утверждали, что никакого дождя не было, хотя я точно слышал звук упавшей капли. Я вспомнил, что отец поднял меня на руки и лицо у него было смертельно испуганное. Перед тем как потерять сознание, я успел подумать: «Ну и влетит же мне!»

В первые два дня все, словно сговорившись, повторяли мне: «Ну и напугал ты нас, на миллиметр правее – и сонная артерия была бы…» Они умолкали на полуслове, и я осознал всю важность сонной артерии для организма человека. Седативные препараты туманили мозг, так что мысль о смерти ни разу не пришла мне в голову. Возможно, в том была заслуга доктора – он все время широко улыбался и вид имел самый беззаботный.

– Через несколько недель все заживет, и следа от порезов не останется, – обещал он.

Я пережил тяжелое испытание и серьезно пострадал физически. Несмотря на оптимизм врача, существовала хоть и слабая, но вероятность сепсиса, если микробы выступят единым фронтом с моим фирменным невезением. Я бы удовлетворился капелькой человеческого тепла и участия, озабоченными лицами, поглаживанием теплой ладонью по руке. Вместо этого пришлось выслушивать одни и те же несмешные шутки, констатируя разрушительный эффект, наносимый мозгу телеящиком. Излюбленным было сравнение с Человеком-невидимкой: «До чего же тебе идут эти бинты!», «Возьми эту моду на вооружение!». Войдя в палату, человек восклицал: «Знаешь, кого ты мне напоминаешь в этих бинтах, Том?» Я отвечал: «Может, мумию?» – и слышал в ответ: «Нет, Человека-невидимку, классный фильм!»

Так я открыл для себя Шадви. «Открыл» – очень точное слово. Я был знаком с младшей сестрой Джайпала, но мы не дружили, так – «привет», «пока», «как дела в школе?». Ответы, честно говоря, меня не интересовали. Трудно дружить с девочкой, особенно если она не играет в крикет. Шадви очень хотела научиться, и ей показали, как вставать на позицию, держать биту и бросать мяч, но ничего не вышло. Что ни говори, крикет – сугубо мужской вид спорта. Только Шадви проявляла сострадание, не делала «телесравнений», спрашивала, сильно ли болит, как я спал, не хочу ли пить или походить по коридору, опираясь на ее руку.

– Ну у тебя и силища, Шадви!

– Я занимаюсь теннисом. А ты играешь?

– Только в крикет.

– Если захочешь, можем стать партнерами.

– Конечно, как только поправлюсь.

Шадви ничем не напоминала других девчонок, и я очень ее ценил. Она всегда внимательно слушала, кивала и говорила: «Понимаю…» У Шадви были темные глаза, длинные черные волосы и великолепно-смуглая кожа, которую она пыталась отбеливать дорогущими кремами. Я часто повторял, что ей незачем терзать лицо и руки притираниями, рискуя испортить кожу, что она и так само совершенство. Она смотрела с тревожным ожиданием, спрашивала: «Ты так думаешь?» – но манипуляции продолжала. Шадви замечала «эффект», а я поддакивал, чтобы доставить ей удовольствие, хотя разницы не видел.

Меня выписали через десять дней, я хромал, правую руку пришлось разрабатывать, так что на карьере боулера пришлось поставить крест. Я мог бы возобновить тренировки и вернуться в команду, но не захотел и начал играть с Шадви в теннис. У нее получалось намного лучше, никто не понимал, как хрупкой девочке удается с такой силой лупить по мячу. На каждой подаче Шадви выдыхала: «А-ах!» – совсем как Навратилова[22], сражалась за каждое очко, тренировалась часами, а ее удар справа имел разрушительную силу. Чаще всего я проигрывал, поэтому злоупотреблял свечками, только так мне удавалось иногда взять верх над Шадви.

Я поцеловал ее в Гринвичском парке, под черным кед ром, где мы спрятались от дождя. Шадви стала первой девушкой, которую я поцеловал. Много позже выяснилось, что для нее это тоже была «премьера». Мне было пятнадцать, ей – четырнадцать. Мы долго сидели, прижавшись друг к другу, благоухала свежая трава, волосы и кожа Шадви сладко пахли ванилью. Она была умней меня, инстинктивно поняла то, на что у меня ушли долгие годы, и все время повторяла, что нельзя никому ничего говорить, ни Джайпалу, ни Карану, и нас не должны видеть вместе – нигде, кроме теннисного корта. Последствия могут оказаться просто ужасными. Я не стал спорить – Шадви была очень убедительна, а женщинам ведомы многие вещи, неизвестные мужчинам. Мы сохранили секрет, на людях изображали безразличие друг к другу и едва разговаривали. Никто ни о чем не догадывался. Шадви была сестрой моего лучшего друга, и нам, как шпионам, не следовало терять бдительность. Чтобы вместе прогуляться, мы встречались в центре Лондона и, желая ввести в заблуждение окружающих, начали играть в теннис в парном разряде. Если меня спрашивали: «А как же крикет?» – я отвечал, что не могу подавать как раньше из-за контрактуры плеча.

Шадви «держала дистанцию». «Ты мне очень нравишься, я никогда тебя не забуду, ты – моя первая любовь, но между нами ничего не будет, это исключено». Я не понимал, что она имеет в виду под «ничего», настаивал, хотел, чтобы мы стали настоящими любовниками, а она твердила: «Выкинь это из головы, Том». Я знал, что наши отношения не просто флирт, видел, как она на меня смотрит вдали от чужих глаз, как прижимается всем телом под черным кедром. Нет, приятелями мы точно не были. Два или три раза Шадви готова была уступить. Однажды в моей комнате все за шло довольно далеко, но в последний момент она меня оттолкнула: «Желаешь заняться любовью, иди к Шерил или Бетти, Том, со мной ты никогда спать не будешь!» – «Нет, я хочу быть твоим любовником!» Шадви послала меня к черту. Я так верил, что мы будем вместе, и даже купил пачку презервативов – на всякий случай… Совета спросить мне было не у кого.

Мы ходили на крикетные матчи, аплодировали успехам Карана и Джайпала, выкрикивая с трибуны слова поддержки. Два года подряд мы посещали Уимблдонский турнир, но из-за дождя большого удовольствия не получили и следующие соревнования смотрели по телевизору, при этом Шадви всегда приглашала кого-нибудь составить нам компанию.

Именно в то время мы с Джайпалом начали вместе готовиться к занятиям, и я радовался, ведь Шадви была рядом. Какие же замечательные были времена…

* * *

Я видел, как стремительно меняется мама. Она сердилась, если ловила мой взгляд, и всегда спрашивала: «Тебе что, заняться нечем?» Мама часами сидела в кресле с книгой на коленях, но не читала, а смотрела в никуда и время от времени судорожно вздыхала. Ее печалило, что сил не хватает даже на домашнее хозяйство, она скучала, она отчаялась. Когда мы жили в Дели, мама одевалась как европейская женщина, а теперь носила только сари. Много раз я сопровождал ее в Саутхолл[23], где она радовала себя обновкой. Несмотря на недавние беспорядки, она предпочитала этот район более дорогой Брик-Лейн[24]. На Бродвее было два магазина, которые ей тоже нравились. Мы садились на ковер, нам подавали чай и джалеби[25] ярко-оранжевого цвета, а продавцы показывали десятки сари. Мама щупала их, взвешивала на руке, смотрела на просвет, проверяя качество ткани и окраски, говорила: «Отложи вот это, я еще подумаю. Хочу взглянуть на синее». Одна из продавщиц изображала манекенщицу, но мама сама примеряла легкие разноцветные одежды. Члены ее семьи принадлежали к касте воинов, поэтому маме надлежало носить сари длиной не менее шести метров. Она по-особому драпировала ткань, пропускала дополнительное полотнище между ног и закрепляла на талии – напоминание о далекой эпохе, когда женщины были амазонками (мужчины ни в коем случае не должны были увидеть даже самый крошечный кусочек обнаженной кожи женщины). Мама смотрелась в зеркало, спрашивала мое мнение, колебалась между двумя сари, ужасалась ценам – «в десять раз дороже, чем в Дели!» – увлеченно выторговывала пятьдесят пенсов и… отправлялась в соседнюю лавку. Торговцев это не раздражало, они были люди привычные и продолжали улыбаться, ведь так вели себя все индианки: не купила сегодня, купит в следующий раз. Они разговаривали на хинди, а когда нервничали, вставляли английские слова и поначалу удивлялись, что я понимаю их язык. Мама покупала несколько браслетов – к новому сари обязательно полагались и новые браслеты, она обожала браслеты, у нее их было три или четыре сотни. Потом вылазки в магазин стали слишком утомительными – до Саутхолла нужно было ехать на метро и автобусе. У мамы был полный гардероб сари, некоторые она ни разу не надевала, они стали не нужны, потому что исчерпалось желание. В конце концов в но́ске остались всего два сари: шафраново-желтое с золотыми нитями и гранатово-красное. Они были куплены в Дели.

В Лондоне мама вернулась к религии, как минимум два раза в неделю она посещала храм в Пламстеде, посвященный Вишну и Кришне. В храме всегда было полно народу, он находился недалеко от нашего дома, и я часто провожал туда маму, не пропускавшую ни одного праздника. Меня потрясал пыл прихожан, возносивших жаркие молитвы раскрашенным статуям, куривших ладан и украшавших идолов цветочными гирляндами. Правоверные выглядели невероятно счастливыми… Мама подружилась с матерью Карана, очень набожной женщиной, и та стала заезжать за ней на машине.

Отец блистательно отсутствовал. Он работал как одержимый – «Восемьдесят часов в неделю, включая время, потерянное в самолетах и аэропортах, уму непостижимо!» – ворчал, но обожал такой ритм жизни. Его назначили директором по Северной Европе, так что бо́льшую часть времени он проводил в Германии и Скандинавских странах. Однажды они с мамой слегка поспорили. Он сказал: «Было бы неплохо переехать в квартал пореспектабельней». – «Ни за что!» – ответила она. Мама не хотела уезжать от подруг. Если отец возвращался поздно и не находил нас дома, он шел в дом Карана или Джайпала. Там он как по волшебству снова становился индусом, снимал обувь, говорил на хинди, сидел по-турецки и ел правой рукой[26] ужасно острые блюда, которые могли прикончить любого англичанина.

* * *

Моя жизнь резко переменилась под музыку «Dire Straits»[27]. Время было позднее, семьдесят тысяч человек до отказа заполнили трибуны стадиона «Уэмбли». Публика собралась на фантастический концерт в честь семи десятилетия находившегося в заключении Нельсона Манделы[28]. Скажу честно: только ради Манделы я бы туда не пошел, но афиша была феерическая. Десять часов без перерыва пятьдесят звездных певцов и лучшие группы воздавали должное великому человеку. Билет стоил тридцать пять фунтов стерлингов (я пригласил Шадви, поэтому выложил семьдесят, но ни на секунду не пожалел о потраченных деньгах). В тот день, 11 июня 1988 года, стояла потрясающая погода. Мы пришли рано, оказались достаточно близко к сцене и смогли разглядеть всех. Эрик Клэптон[29], как перевоплотившийся бог, снова был на сцене и исполнял соло на гитаре. Когда зазвучали первые звуки «Sultansof Swings», трибуны дружно взревели. Потом Марк Нопфлер спел «Ромео и Джульетту»[30], и у меня по спине побежали мурашки. Он поднял руки и заговорил: «Друзья, эта песня – дар Нельсону Манделе, и я прошу вас соблюдать тишину, чтобы он смог услышать ее в тюрьме». Стадион мгновенно затих. Семьдесят тысяч индивидуумов стали единым организмом и затаили дыхание. Нопфлер и его музыканты запели «Братьев по оружию». Я плакал, и Шадви тоже плакала. Клэптон и Нопфлер сыграли вступление ко второму куплету – это была музыка небесных сфер, – и семьдесят тысяч слушателей запели:

На этих опустошенных полях,

Пройдя крещение огнем,

Я смотрел на ваши страдания

Во все более жестоких битвах.

И хотя я страдал и от ран,

И от страха,

Вы не покинули меня,

Мои братья по оружию.

Что это было – возбуждение, музыкальный пароксизм или предчувствие? Я почему-то оглянулся и увидел его метрах в десяти от нас, но засомневался: нет, невозможно, он же в Стокгольме! Шадви не заметила моего исчезновения. Я кинулся вперед, как полузащитник на поле, – На свете столько миров, – наклонив голову и выставив вперед плечи, – Столько разных солнц, – теряя его из виду и снова находя взглядом, – А у нас – один мир, – меня грубо отталкивали, но я не останавливался, – Хотя живем мы в разных, – до него осталось метра три, не больше. Он обнимает за шею молодую, сияющую блондинку лет двадцати пяти, тридцати – Вот уже солнце село в аду, – они пели хором и раскачивались под звуки воздушных гитар – Высоко в небе сияет луна, – я наконец протолкнулся к ним – И я хочу попрощаться с вами. Мы все когда-нибудь умрем, – они выглядели такими счастливыми – Но и звезды на небе, – я встал напротив него, – И линии на твоей ладони говорят одно, – но он меня не замечал, смотрел на сцену, на Клэптона и Нопфлера, – Какие же мы идиоты, что воюем, – он наконец меня увидел и не понял, что я тут делаю, улыбнулся – Со своими братьями по оружию, – и я ударил его кулаками в живот. У него перехватило дыхание. Я не слышал, как ревела публика, как играли на бис Клэптон и Нопфлер, и бил его в живот, лицо, плечи. Блондинка завизжала, кинулась на меня, попыталась укусить за руку, я резко отпихнул ее, отец дал мне пощечину, я ткнул кулаком ему в солнечное сплетение, и он согнулся пополам. Женщина вклинилась между нами, я не успокаивался, она защищала его своим телом. Один из зрителей схватил меня за руки, а отец так стукнул по носу, что я перестал дышать. На меня набросились еще два человека, я вырывался, кричал, что убью его. Появившийся охранник без церемоний препроводил нас на полицейский пост.

Сыщики изумились, узнав, что мы отец и сын. Ни он, ни его девица не захотели подавать жалобу, мы разошлись в разные стороны, и толпа отнесла нас друг от друга. Шадви исчезла. На следующий день она увидела мою оцарапанную скулу и встревожилась, но я ничего не захотел объяснять и ушел.

Я осознал свою силу под божественную музыку и понял важную вещь: чтобы сделать больно другому человеку, избить его до полусмерти, не обязательно быть высоким и крепким, достаточно просто захотеть. Раньше у меня не было случая применить силу, но на стадионе я ударил отца и бил, чтобы сделать как можно больнее, ведь если бьешь, всегда хочешь… уничтожить, иначе не стоит и ввязываться. Отец был крепче, сантиметров на двадцать выше и на тридцать кило тяжелее, он мог меня раздавить, но не сумел или не захотел драться.

К утру надбровная дуга у меня распухла, глаз заплыл, и мама не поверила, когда я сказал, что скатился с лестницы на стадионе. Отец позвонил вечером, якобы из Стокгольма. Непредвиденные обстоятельства. Он вернулся на пять дней позже – с бородой, ничего не сказал, как если бы… Я тоже.

Мы долго сосуществовали, как два призрака. Мама спросила: «Что между вами произошло? Вы поссорились?» Правду она не должна была узнать ни за что на свете, и мы стали притворяться – при ней, а все остальное время игнорировали друг друга. Мне это не мешало, потому что отец чаще всего отсутствовал: его компания заполучила рынок Евросоюза, и он руководил проектом. Из Брюсселя. Если отец был дома, я без конца заводил «Братьев по оружию» или напевал слова, когда мы гуляли втроем, шли в гости к Карану и Джайпалу или на матч по крикету, но он не реагировал – наверное, все забыл. А может, плевать хотел, как любой временщик. Я хотел, чтобы отец попросил прощения, сказал, что сожалеет, а он продолжал изображать хорошего мужа, и меня это злило. Конечно, извиняться ему следовало перед мамой, а не передо мной.

Через несколько месяцев музыка «Dire Straits» перестала звучать в нашем доме, но царапающая душу мелодия всегда стояла между нами.

* * *

Прошло несколько недель, и мы узнали, что маме в третий раз придется пройти курс лечения. Она сообщила нам тревожную новость беззаботным тоном, как если бы говорила о намерении сделать ремонт и поменять обои. Мама не захотела, чтобы я или отец сопровождали ее в больницу Уипс-Кросс, сказала, что поедет с матерью Карана. Случилось это в самый «неподходящий» момент: отец бывал в Лондоне наездами – из Франкфурта или Гётеборга по пути в Хельсинки. Каждый раз при встрече я думал об одном: при нем та блондинка или они расстались? Мама ждала отца с нетерпением, только ему удавалось подбодрить ее. Он всегда привозил какой-нибудь подарок – милый пустячок, яркую безделушку, они пили чай в гостиной, она брала его за руку и говорила: «Ну же, Гордон, рассказывай!» Мама задавала тысячу вопросов о работе отца. Как обстоят дела с концерном «Шелл»[31] и «Фольксвагеном»? Как решилась та или эта проблема, нашлись ли нужные консультанты? Иногда до следующего рейса времени было так мало, что отец не отпускал такси, на котором приехал из аэропорта.

У мамы был трудный период. Большую часть времени она проводила в кресле, я садился рядом, брал ее за руку, и мы молчали. Меланхолия не была свойственна маминой натуре, она не вспоминала ни свое прошлое, ни утраченную навеки семью. Всего только раз мама посетовала на то, что вышла на работу, когда мне исполнилось два месяца, и доверила воспитание единственного сына Дханье.

Однажды вечером я спросил, почему бы нам не вернуться вдвоем в Дели, она долго молчала, потом пожала плечами и принялась объяснять:

– Знаешь, сынок, думать стоит только о настоящем. Все остальное значения не имеет. Будущее людям неведомо, реально лишь настоящее. Жизнь – неумолимая болезнь, Томми. От нее не выздоравливают. Мы хотим, чтобы жизнь соответствовала нашим мечтам, всеми способами стараемся приручить ее, «оседлать», но неизбежно покоряемся, как взбунтовавшиеся рабы. Мы одержимы смертью, а думать должны о жизни. О каждом новом дне, потому что даже в завтрашнем уверенным быть нельзя. Единственная истина, в которую я верю, заключается в том, что мы с тобой живы и любим друг друга. Все остальное – иллюзия.

Мама улыбнулась, похлопала меня по руке и надолго замолчала. Она ко всему утратила интерес, перестала читать и смотреть телевизор. Я ходил за покупками, занимался счетами. Шадви мне помогала, а матери моих друзей старались не оставлять Фульвати одну. Они приносили еду, кормили маму, составляли ей компанию по вечерам.

Результаты следующих обследований оказались не слишком обнадеживающими, но и не катастрофическими, и мамин врач решил показать ее профессору, чтобы тот решил, стоит ли продолжать изматывающее лечение.

В конце октября мы отмечали Дивали – фестиваль огней, один из главных праздников для индийцев. Дивали символизирует победу добра над злом и ложью, подъем из духовной тьмы, олицетворяет победу Рамы и его вечную славу. В домах и на улицах горит свет – темноты не должно быть нигде, повсеместно зажигаются свечи и фонарики. В Дели мы объедались сластями, булочками, пирожками и пирожными, празднование длилось пять дней и пять ночей, в воздух взлетали тысячи петард, повсюду были развешаны гирлянды иллюминации, в каждом квартале устраивали свой, особый фейерверк. Увы, превратить Гринвич в индийский город не было никакой возможности. Мы праздновали Новый год в семейном кругу, в доме отца Джайпала – он был самым большим, – готовили изысканные блюда, а на третий вечер встретились в доме отца Карана, чтобы обменяться подарками, которые обязательно должны были быть неожиданными, любовно сделанными собственными руками или тщательно выбранными в магазине задолго до праздника. Нас было много, человек тридцать, так что «раздача слонов» занимала бо́льшую часть времени. Днем мы сплели десятки венков из тубероз и ноготков, вставили двести фитилей в терракотовые лампы. Тетушка Джайпала наливала в них осветленное масло с запахом ванили. Женщины надели праздничные сари, лучшие украшения и разрисовали руки хной. Шадви тоже была в сари – хотела сделать приятное отцу, но чувствовала себя неловко, несмотря на мои заверения, что ей очень идет этот наряд. Я купил в Саутхолле серьги, не золотые – позолоченные, Шадви сразу вдела их в уши, и мама улыбнулась, встретившись со мной взглядом. Я получил от нее в подарок деревянную раскрашенную статуэтку Ганеши, бога, приносящего счастье, а я преподнес ей книгу о замках Луары – она всегда мечтала увидеть эту красоту собственными глазами. Отец Карана пообещал, что следующим летом мы вместе отправимся во Францию, и мама вдруг расплакалась:

– Это далеко…

– Клянусь, Фульвати, ты поправишься, к лету будешь в отличной форме, и мы поедем путешествовать.

Он зажег лампу перед алтарем Вишну и Лакшми, отец Джайпала сделал то же самое, и мы пожелали друг другу хорошего года.

– Да озарит свет твою жизнь, пусть этот год подарит тебе процветание, мир и радость.

Каждый надеялся, что и на следующий Дивали мы вновь соберемся все вместе, а я незаметно сунул в карман три терракотовые лампадки.

* * *

Я должен был свести счеты с Богом. Мне исполнилось шестнадцать, я ни во что не верил, но хотел разделить веру с близкими, стать частью общины. Всемогущих существ было много: Иисус, Будда, Аллах, бог моего отца и великое множество богов моей матери. Окружающие верили в Брахму, Вишну и Шиву[32], разобраться в этой троице было нелегко, следовало принимать во внимание многочисленные разветвления и развилки, тени и расхождения. В детстве все эти тонкости мало меня занимали, я считал естественным, что родители верят и молятся, простираясь ниц перед изображениями богов, а вот слепая вера Карана, Джайпала и Шадви представлялась загадкой. В душе каждого жила радость, набожность была естественной, у них не возникало сомнений в вере предков. А вот мне, прежде чем уверовать, нужно было понять. Индуизм – сложная религия, полная тайн и противоречий, которые никто не мог мне ясно растолковать. Выход был один: или принять все как есть, или все отвергнуть.

Мой отец принадлежал к Англиканской церкви, но в храм не ходил и позволял маме молиться любым богам, а я воспринимал ее… пантеон как отсутствие бога в принципе. Божественная природа – суть редкость. Христианская доктрина, более простая, основанная на любви к ближнему, прощении ошибок, искуплении вины и высокой морали, казалась понятней, а единый бог – убедительней и реальней сотен индийских божеств. Я полагал, что Иисус – правильный выбор, и по идее должен был не раздумывая присоединиться к Его адептам, если бы не одно существенное «но»: за два тысячелетия безраздельного господства над западным миром учение Христа не слишком преуспело. Люди вели себя так, словно Его не существовало. Бесчисленное число мужчин и женщин ходили по воскресеньям в церковь, а в будние дни без устали попирали все заповеди. Какова цена Завета Господня, если им пренебрегают, и что это за немощный бог, который не способен заставить последователей почитать его? Я вспомнил ужасную смерть Бобби Сэндса[33] и его товарищей, которым Тэтчер позволила медленно умирать от голода, хотя ее слово могло их спасти… Нет, я не мог молиться тому же богу, что и Тэтчер. Ему точно недостает могущества, раз он не сумел заставить женщину проявить сострадание на этом свете.

Главная проблема заключается в привнесении в религию логики. Мы хотим, чтобы Господь реагировал, как человек, и думал тоже по-людски. Этого не происходит, значит Он не такой, как мы. Я сказал себе, что не обязан принимать решение немедленно. Необходимо глубже вникнуть в проблему, обсудить вопрос с компетентными людьми. Возможно, нет смысла обращаться к какому-то отдельному божеству: если Всевышний существует, он услышит мою просьбу, если Он действительно так велик и всевластен и управляет всем в нашем мире, то не разгневается, что я обратился к Нему не по имени. Важны молитва и искренность.

Я просто хотел, чтобы моя мама была жива. Богу, сотворившему столько великих деяний, ничего не стоит спасти женщину. За ее излечение я готов был отдать все, что имел, а если понадобится, то и стать монахом.

Я взял первую из «прикарманенных» ламп, налил масла и выпрямил фитиль. Я догадывался о смысле этого действа. И в Индии, и в Англии люди зажигают свечи, чтобы подать Ему знак: «Эй, вы там, я существую, прошу, выслушайте меня!» Это должно было позволить установить связь. Одной спичкой я зажег все три лампы, выключил свет и опустился на колени. Язычки пламени тянулись вверх, моя тень танцевала на стене. Я закрыл глаза и от всей души воззвал к тому, кто вряд ли хорошо меня знал. Но Он услышит, если и правда где-то там существует. «Спаси мою мать. Ты всемогущ. Она для Тебя ничто. Забери другую женщину, ведь я не могу без мамы. Я буду почитать Тебя, сражаться с Твоими злопыхателями, стану самым верным Твоим слугой. Я расскажу всем о Твоем деянии, и они полюбят Тебя, как я. Клянусь. Можешь мне верить, я никогда не врал – во всяком случае, насчет важных вещей. Умоляю, сжалься, спаси ее. Пусть живет, мне больше ничего не нужно».

Я повторил молитву много раз и почувствовал, что Он слушает, слышит и снизойдет. У меня сохранились смутные воспоминания о той ночи, точно знаю одно – что видел кошмар. Про адское пекло…

Я проснулся в тот момент, когда на мою кровать обрушилась потолочная балка. Дом горел, я не понимал, что происходит. Кровать осела набок, меня зажало между стеной и балкой, шевельнуться я не мог, левое бедро жгло огнем и разрывалось от боли. Я закричал, но никто не мог услышать мой голос из-за неумолкаемого треска огня и глухого стука падающих кирпичей. Крыша разошлась, и в эту широкую щель были видны луна и серые тучи. Пламя пожирало мою комнату, пол у окна вспыхнул, как факел. Мне показалось, что кто-то выкрикивает мое имя, и я подал голос: «Я здесь! Я не могу шевельнуться!» У меня не было сил даже приподняться, с крыши летели искры, а густой дым тянулся к разлому.

– Мама! Мама, ты меня слышишь?

Мне никто не ответил. Огонь неумолимо приближался, глаза сильно щипало. Подушка, которую я не без труда вытащил из-под головы, чтобы заслонить лицо, мешала дышать, я отбросил ее и снова закричал:

– Мама, ты меня слышишь?

Я не боялся умирать, не паниковал, лежал с закрытыми глазами и собирался с силами, но балку сдвинуть так и не сумел. Пол на лестничной площадке рухнул, вверх взметнулись огненные светлячки, меня обдало волной жара, и дом зашатался. Где-то далеко завыла пожарная сирена, я решил опять позвать на помощь, но не издал ни звука, а может, не услышал собственного голоса. Я сопротивлялся сну, снова и снова пробовал кричать, голова кружилась, кружилась… Все кончено, значит так тому и быть.

* * *

Я очнулся в больничной палате, не той, что в прошлый раз, но с такими же серовато-желтыми стенами. Ужасно болела голова, в нос был вставлен носовой кислородный катетер. Слева, на стойке капельницы, висел пакет с раствором глюкозы. Шадви о чем-то тихо переговаривалась с Джайпалом, а мать Карана сидела рядом с кроватью. Увидев, что я шевельнул рукой, она встала, вытащила трубочки у меня из ноздрей и спросила: «Ну как ты?» Я ответил: «В порядке», хотя дышал тяжело, как марафонец на финише.

Выяснилось, что я сломал левую голень и меня прооперировали, вставили специальные штифты. Ужасно хотелось пить, Джайпал помог мне приподняться, а Шадви дала воды. Я сумел сделать всего глоток – остальное пролилось на пижаму.

– Что произошло?.. Как мама?

Едва успев произнести эти слова, я почувствовал, как неумолимая волна тащит меня на глубину. Шадви печально улыбнулась.

– Как она? – срывающимся голосом повторил я.

Она покачала головой и заплакала.

– Пожарные оказались бессильны… – сказал Джайпал.

– Где она?

– Чудо, что ты спасся, Том. Дом сгорел без остатка. Ничего не осталось.

Я вспомнил пожар и заревел, как малолетка, икал и всхлипывал, заливаясь горючими слезами.

– Поплачь, мой милый, тебе нужно выплакаться… – Мать Карана вытерла мне лицо платком.

– Мы дозвонились твоему отцу в Мюнхен, – сообщила Шадви, – он должен вернуться сегодня вечером.

И отец вернулся, но не для того, чтобы обнять меня, утешить, сказать, как он счастлив, что его единственный сын цел и невредим, признаться, что горюет вместе со мной. Я не услышал от него слов о том, что мы остались одни, но будем все время говорить о маме, никогда ее не забудем и наша любовь к ней не иссякнет до конца жизни. Отца не обеспокоили ни мой перелом ноги, ни ожоги, он посмотрел на меня с недоверием и спросил таким тоном, как будто обращался к одному из коллег: «Ну и что произошло?» Отец хотел понять, из-за чего начался пожар, я не знал, предположил короткое замыкание, и он трижды повторил вопрос, чем совершенно меня достал.

На следующий день в Нанхеде кремировали маму, отец спросил: «Хочешь поехать?» – но я чувствовал себя совершенно обессиленным, да и врач резко воспротивился.

Три дня спустя я на костылях вышел из больницы, и отец отвез меня в дом Карана, где должен был состояться поминальный прием. Там я узнал, что прах будет развеян над Гангом – так хотела мама.

Отец сказал, что улетает вечером, меня с собой не берет, доктора запретили – слишком мало времени про шло после операции и общего наркоза. Я возмутился: мне казалось немыслимым, что он отправится в Индию с ней, но без меня, что священный ритуал исполнит… предатель.

– Пока меня не будет, поживешь у Джайпала, – заключил отец.

Позже, когда мы с Караном, Джайпалом, Шадви и од ним из ее братьев спокойно курили в саду, отец отвел меня в сторону и спросил:

– Скажи честно, Томас, ты курил?

– Я…

– Ты курил у себя в комнате в ночь пожара?

– Я спал.

– Но ведь ты куришь?

– Ты бы это знал, если бы почаще бывал дома. Нет, в ту ночь я не курил.

– А я уверен в обратном! Ты курил и устроил пожар.

– Ты совсем рехнулся!

– Я узнаю правду, можешь мне поверить, страховщики проведут тщательное расследование.

Уходя, он зажал под мышкой погребальную урну. В этот самый момент и произошел разрыв. Окончательный. Непоправимый. Я решил, что он мне больше не отец, что мне лучше быть сиротой. Он забрал маму, унес ее, как вор. Это я должен был ехать в Индию, домой, мне принадлежало право развеять прах над Гангом. Я умел молиться и был похож на маму. Я очень ее любил, никогда не покидал и не предавал, по вечерам мы вместе смотрели телевизор, по воскресеньям ходили гулять, отправлялись на другой конец Лондона, чтобы она выбрала себе новое сари. Теперь я был сам по себе, понятия не имел, что меня ждет, да и плевать на это хотел, но одно знал наверняка: в ту ночь я не курил.

Меня поселили на первом этаже, в кабинете отца Джайпала. Все мои вещи сгорели, и друзья поделились со мной одеждой. Слегка набравшись сил, я решил сходить к себе, и ребята составили мне компанию. На костылях я шел не так быстро, как они, мы молчали, как по дороге на кладбище. Фасад дома устоял, о случившемся напоминали только выбитые окна. За раскачивающейся на оплавленных петлях дверью лежали руины, через стену гостиной виднелся сад. Все обуглилось. Второй этаж частично обрушился, лестничная стойка висела в пустоте, под ногами хлюпало черное месиво. Исчезло все, чем я дорожил, – комиксы, диски, теннисная ракетка, крикетная бита, мячи и перчатка. Даже фотографии мамы не осталось. Пожар уничтожил все следы моей прежней жизни. Наверное, так чувствует себя ограбленный человек. В воздухе стоял запах гари.

– Здесь воняет, верно?

– О чем ты, Том?

– Кажется, что-то пригорело.

– Мы не чувствуем.

Может, я стал гиперчувствительным к запахам? Хуже всего было то, что вонь никуда не девалась и душила меня при каждом вдохе. Врачи провели обследования, ничего не нашли, сделали вывод, что проблема психологическая, все пройдет. Ничего они не знали… Бывали моменты, когда запах становился невыносимым, а если он возвращался ночью, я вспоминал пожар и думал о маме. Я слышал ее голос, представлял, как она кричала. Мой доктор хотел, чтобы я пошел к психотерапевту, но не гарантировал, что сеансы помогут. Выздоровление – вещь зыбкая, но попробовать стоит. Зачем? Как подсознание может повлиять на нос человека, надышавшегося гарью?

Отец пробыл в Индии три недели. Почему так долго? Я не знал, но надеялся, что блондинку он с собой не взял. В доме Джайпала, на втором этаже, имелась комната для гостей, и ему предложили там поселиться. Отец поблагодарил, но отказался и снял номер в гостинице, сказав, что фирма подбирает ему жилье, а потом нужно будет уладить дела со страховкой. Он хотел купить дом в более шикарном квартале, я заявил, что предпочитаю остаться на старом месте, а он в ответ только плечами пожал: ты несовершеннолетний, значит будет по-моему.

Мы снова оказались в «Королевском Дубе». Хозяйка была очень любезна и делала все, чтобы мы чувствовали себя как дома. Мне отвели комнату, выходящую в сад. В общем, все получилось неплохо: отцу пришлось сразу отправиться в Мюнхен – какие-то срочные дела, а я вернулся в дом Джайпала, не заботясь о том, что он скажет. Когда отец появлялся в Лондоне, мне приходилось жить в гостинице. Все свободное время он тратил на улаживание дел со страховщиками и экспертами, не оставляя надежды получить компенсацию, продать государству наш участок и купить дом в Челси. Отец хотел во что бы то ни стало покинуть квартал, с которым были связаны тяжелые воспоминания, и, не жалея сил, смотрел квартиры и дома.

Однажды утром, собираясь в Фулем, он спросил, не хочу ли я составить ему компанию. «Не имею никакого желания! Я никогда не буду там жить!» Отец отправился один, а вечером к этому разговору возвращаться не стал. Неожиданно он взял все неиспользованные отпуска, чего не делал, когда была жива мама, и несколько недель спустя усталым голосом сообщил, что все хорошо обдумал и принял решение остаться в Гринвиче. Сделал паузу и добавил: «Та к будет лучше для тебя…» То же он повторил отцу Карана. Я знал, что это вранье, потому что залез в его компьютер (подобрать пароль – «Фульвати» – оказалось плевым делом), читал почту, просматривал файлы и фотографии. Отец по-прежнему крутил любовь со своей блондинистой помощницей Синтией, как полный придурок, называл ее «моя бабочка», «моя маленькая фея», «моя божья коровка». Когда в нашем лондонском доме случился пожар, они были в Мюнхене, потом она поехала с ним в Индию. Эта женщина отказалась переехать к нам – из-за меня. Боялась моей реакции. «Он непредсказуемый и вспыльчивый», – писала она – и не ошибалась: я вырвал бы ей глаза, если бы мог. Финансовое положение отца было вполне благополучным, но оплатить жилье в Мейфэре или Кенсингтоне он смог бы, только выиграв в лото, став лордом, трейдером, футболистом или взяв кабальный кредит. В конце концов страховщики выплатили «смешную» компенсацию – за мебель и вещи, так что отцу волей-неволей пришлось заняться восстановительными работами. «Все будет как прежде, твоей матери понравилось бы…» – утверждал он, а потом вдруг – о чудо! – сдался и объявил, что, если я все еще хочу жить у Джайпала, так тому и быть, ведь ему самому в ближайшие месяцы придется опять часто ездить за границу. Отец, видимо, держал меня за дурака, думал, я не понимаю, что это устраивает его самого: не нужно тратить деньги на гостиницу и расставаться с блондинкой. Они только того и ждали. В последнем письме Синтия предлагала отцу переехать к ней, и плевать, что квартира маленькая! Знал бы я адрес любовницы отца, поджег бы ее «гнездышко».

Наш дом восстанавливали пять месяцев – каменщики точно рассчитали, сколько им понадобится кирпичей и куда положить каждый. Пять месяцев – недолгий срок, недолгий, но очень тяжелый для меня. Невыносимо тяжелый. За это время я развалился на куски. Рассыпался в прах…

Из-за Шадви, разумеется. Она была тайной, загадкой. Или же я ничего не понимал в женщинах вообще и в ней в частности. Спальня Шадви находилась на втором этаже, между комнатами Джайпала и ее сестры. Мы виделись сто раз на дню. Было чудесно жить рядом с Шадви, слушать ее, любоваться, но она возвела между нами неприступную стену. Не хотела, чтобы отец или Джайпал заподозрили, что мы не просто друзья. В результате мы общались, как муж и жена с солидным стажем, в которых угасли пыл и желание. Шадви не прилагала никаких усилий, чтобы побыть со мной наедине, и вечно таскала за собой одну из многочисленных подружек. Из-за физического состояния я не мог справиться с неожиданным врагом – длинной мраморной лестницей. Поднимаясь, я оскальзывался на ступенях, точно на льду, а стук костылей разносился гулко, как в храме. Пришлось умерить пыл, принять ситуацию как испытание. Я не переставал надеяться, что Шадви решится, придет ко мне, тихонько постучит в дверь. Я ждал ее каждую ночь, сидя на постели, прислушивался к каждому шороху, но она так и не появилась.

За две недели я сумел отказаться от костылей и однажды, в час ночи, когда все обитатели дома уснули, начал осторожное восхождение по ледяному мрамору. Я тихо поскребся в дверь и десять минут слушал, как она уговаривает меня уйти: если отец нас застукает, удавит сначала ее, а потом и меня! Я попытался объясниться с любимой, но делать страстные признания через толстую дверь – занятие, обреченное на провал. Мне не удалось убедить Шадви, что это великое счастье – каждую ночь спать в одной постели. Она велела мне убираться, добавив несколько грубых слов, совершенно неуместных в устах юной девушки. В одной из комнат кто-то храпел, да так громко, что было слышно в коридоре. Я шептал, молил, унижался, но ответа не дождался и поплелся назад, хорошо понимая, что чувствуют побежденные воины.

На следующее утро, за завтраком, Шадви смотрела на меня очень неласково. Она не ответила, когда я поздоровался и спросил: «Как прошла ночь?» Я быстро доел и понес тарелку на кухню, Шадви поднялась из-за стола, собрала чашки, начала составлять их в раковину, прошипела: «Не вздумай еще раз выкинуть что-нибудь подобное!» – и вернулась в комнату.

Я хотел быть рядом с Шадви каждую минуту, рассказать всему миру, что безумно люблю эту девушку и только в ней нахожу утешение и поддержку после пережитого горя. Она меня избегала, из лицея выходила с подругами, я шел следом, в отдалении, и как-то раз сумел поймать ее после тренировки. Она уже много месяцев отказывалась играть со мной в теннис, но на этот раз деваться ей было некуда – тренерша попрощалась, и мы пошли гулять по Гринвичскому парку. Когда молчание стало невыносимым, я спросил:

– Что происходит, Шадви? Я ничего не понимаю, и мне ужасно плохо. Я несчастлив.

– Я тоже.

– Ты меня больше не любишь?

– Напротив, люблю все сильнее… Искушение слишком сильно.

Такого ответа я не ждал – очень уж был наивен и несведущ. Искушение? Я бы поддался мгновенно, без колебания, Шадви – нет. Я взял ее за руку, и в кои веки она не стала вырываться, правда огляделась, проверяя, нет ли поблизости знакомых. Я хотел, чтобы мы объяснились, открыли друг другу душу, но Шадви упорно смотрела в землю.

– Ты не можешь у нас оставаться, я боюсь, что не совладаю с собой.

– Не понимаю. Мы хотим друг друга. Это нормально. Я мечтаю обнять тебя, заняться любовью, а ты сдерживаешь чувства. Зачем?

– Я должна.

– Это не партия в теннис, не игра, отпусти себя, пользуйся мгновением.

– Если дадим себе волю, пропадем…

И тут я совершил грубую ошибку, прокололся. Как начинающий (в свое оправдание напомню, что опыта не имел никакого, а Шадви была моей первой любовью) – достал из кармана презервативы и показал ей.

– Ни о чем не беспокойся, я все предусмотрел. Шадви ударила меня по руке, и злосчастная пачка полетела в кусты.

– Прекрати, Том! Хочешь, чтобы отец убил меня?

– Я могу поговорить и…

Она не дала мне закончить.

– Тебе нужно уйти!

– Что-о-о?

– Ты должен поселиться в другом месте.

– Зачем?

– Если останешься у нас, я с собой не справлюсь, и это плохо кончится.

Мы говорили, говорили – и не могли договориться. Шадви бесило, что я все время повторяю: «Ты меня не любишь». – «Люблю, – возражала она, – но ты должен уважать меня, не давить и не припирать к стенке!» Я был слишком молод и не мог ухватить смысл ее речей. Жизнь нельзя ни переделать, ни предопределить, человек всегда использует имеющиеся в его распоряжении средства, а я в то время был плохо «экипирован». Шадви хотела держать под контролем все: смеш слева на корте, свое будущее, своего дружка и даже своего отца. Она будет любить меня, когда сама так решит, не раньше.

Отец Карана заверил, что с радостью примет меня в своем доме. Джайпал удивился, с чего я вдруг решил переселиться, и не поверил словам о том, что Каран якобы нуждается в моей помощи.

– Это из-за Шадви? – спросил он.

– О чем ты?

– Она без ума от тебя. Ее подруга поделилась с Фергусом, а он рассказал мне.

– Ты мой друг, Джайпал, а Шадви – твоя сестра!

– Брось, Том, я тебе доверяю. Сам знаешь, девчонки странные, сентиментальные фантазерки.

Не знаю, что он ей сказал, но виделись мы с Шадви все реже. Если мы вдруг случайно пересекались, она опускала голову и стремительно удалялась, пробормотав: «Я спешу, я очень спешу…» У Шадви не было способностей к математике, но она твердо решила стать архитектором и занималась день и ночь, чтобы наверстать упущенное. Я не мог ей звонить, да и писать опасался, не зная, как без риска передать конверт. Когда мы всей компанией отправлялись посмотреть, как дела на стройке, Шадви находила предлог уклониться. С понедельника по пятницу я жил в доме Карана, а выходные проводил в гостинице с отцом, конечно, если профессиональный долг не вынуждал его остаться за границей. Мы практически не разговаривали, разве что перебрасывались парой фраз, и я не задавал ему вопросов о работе. «В лицее все в порядке?» – «Да…» Восстановление дома шло полным ходом, и отец предложил мне самому выбрать обои, я ответил, что плевать хотел на обои, и тогда он сделал все, как было при маме: мебель, ковры, безделушки. Очень часто, услышав знакомый звук, я поворачивал голову и закрывал глаза, уверенный, что, когда подниму веки, мама будет рядом, в комнате. Наверное, за это я и ненавидел злосчастный дом и не хотел в нем жить.

А еще я повсюду чувствовал запах гари. Друзья говорили, что это обонятельные галлюцинации, но я знал, что воображение тут ни при чем.

Во всех комнатах пахло золой и копотью. Я мог спать только с открытым окном, иначе задыхался.

* * *

Отец захотел отпраздновать новоселье, пригласить соседей, коллег и сердечно поблагодарить семьи Карана и Джайпала. Я в подготовке не участвовал, и волновало меня одно: осмелится он позвать свою блондинку или нет. Слава богу, обошлось. Не было и Шадви. Накануне я подкараулил ее на автобусной остановке, изобразив рояль в кустах.

– Мне очень нужно, чтобы ты пришла на вечеринку! Я в этом доме как в капкане…

– Понимаю, тебе и правда нелегко. Постараюсь.

Я был уверен, что увижу Шадви среди гостей, но ошибся.

Погода в тот вечер была чудесная, и «мероприятие» проходило в саду. По традиции, каждый гость принес подарок, и мы обогатились кучей кухонной утвари. Нам достались три скалки, шесть ножей для чистки картошки и моркови, два тесака для разрезания мяса и три венчика для взбивания белков. Все выражали сочувствие, радовались за нас, повторяли банальные фразы вроде: «Это новое начало», «Нужно думать о будущем…». Я хотел услышать совсем другие слова: «Мы помним твою маму», «Нам ее не хватает», «Мы думаем о ней как о живой». Никто не решился произнести ничего подобного. Почему мы не говорим о наших мертвых? Где сейчас мама? Я должен быть с ней, а не здесь.

Родители Джайпала принесли из своего ресторана гору цыплят тандури[34], и все накинулись на угощение, как будто неделю не ели.

Вечеринка получилась странная, неуместно веселая. Отец и его гости вели себя как молодожены на новоселье, а мне казалось, что я брожу по кладбищу. Со мной чокались, желали долгих счастливых лет в новом жилище, а я мечтал о новом пожаре.

Гости разделились поровну: коллеги отца, более или менее белые и краснорожие, друзья – родственники Карана и Джайпала, разных оттенков шоколада. Все говорили на одном языке, толпились у буфета, но не перемешивались, каждый ел и пил среди «своих». Английский город в миниатюре, где каждая община живет отдельно от других. Я застрял «между», так и не прибился ни к одному из берегов.

Мне захотелось курить, я поднялся за сигаретами на второй этаж, а когда снова присоединился к остальным, отец Джайпала говорил речь:

– Прошу вас, друзья, посетить через месяц мой новый ресторан в Блэкхите и отпраздновать с нами радостное событие.

Раздались аплодисменты, удачливому ресторатору пожимали руку, кое-кто пытался даже обнять его, он вежливо, но ловко уклонялся, сияя улыбкой.

Я подошел к Джайпалу:

– Кажется, ресторан открылся в прошлом году. Так по какому случаю праздник?

– По случаю помолвки Шадви, ты разве не слышал?

– Я был наверху… Помолвка? С кем? – сдавленным голосом спросил я, пытаясь унять дрожь в ногах.

– Со старшим сыном Шандуркара. Вряд ли ты его знаешь. У Шандуркара два ресторана в северной части Лондона – и четыре дочери на выданье, поэтому удалось сговориться. После свадьбы молодые будут управлять рестораном на Кингсхилл-авеню, дела там идут средненько.

– Шадви несовершеннолетняя.

– Они поженятся через два года. Дольше ждать невыгодно – дороже обойдется.

– А что говорит Шадви?

– Она согласна. Сговориться было непросто. Шандуркары – бомбейская семья одной с нами касты, Мандир – милый парень, будет хорошим мужем, что еще нужно?

Лицо у меня горело, по всему телу бегали мурашки, я совершенно лишился сил и слышал голос Джайпала как сквозь вату. Не имело смысла протестовать или устраивать скандал, это жизнь, все так и должно быть. Даже он, индиец, родившийся в Англии, считал браки по любви нелепыми и неуместными: главное – продолжить род. Лучший друг как ни в чем не бывало перечислял мне все преимущества и выгоды, которые сулит Шадви эта партия. Ему ни на мгновение не приходила в голову мысль, что сестра может выйти замуж за белого, читай – неприкасаемого. Он вдруг спохватился и спросил с тревогой в голосе:

– Что с тобой, Том? Ты ужасно бледный… Эй, Том!

Я сделал глубокий вдох и подумал, что Джайпал за меня тревожится, потому и задает вопросы, но лучше бы он этого не делал, не нарывался.

– Выйди в сад, посиди спокойно, выпей водички.

В глазах у меня помутилось, и я что было сил ударил Джайпала кулаком в живот. У него перехватило дыхание, он зашатался, как боксер на ринге, рухнул на буфет, я навалился, стал хлестать его по лицу, и пощечины звоном отдавались у меня под черепом. Кто-то кричал, женщины визжали, двое мужчин за руки оттащили меня в сторону. Праздник закончился полным смятением. У Джайпала были разбиты нос и бровь, он смотрел на меня непонимающим взглядом, как будто спрашивал: «За что?!» Отец и брат увели его, и мы с отцом остались вдвоем в разбомбленной комнате.

– Что произошло, Томас?

Я не удостоил его ответом и пошел к себе.

– Не поможешь убраться?

На меня вдруг нахлынула волна беспросветного одиночества. Я всех потерял: мать, друзей, Шадви, – а отца предпочел бы забыть.

Два дня спустя он улетел в Гётеборг.

* * *

Я часами караулил ее – у лицея, у дверей дома, прятался за деревом, телефонной кабиной или между машинами, притворяясь, что завязываю шнурок. Я смешивался с толпой на остановке автобуса. Меня не было, потому что никто не способен увидеть человека, который хочет «перестать быть».

Именно в тот период у меня обнаружился не самый «почтенный» дар – умение прятаться, растворяться в пейзаже. Меня не замечали ни патрульные полицейские, ни бдительные старушки, проводящие день у окна. Я словно бы становился бесплотным. Мамаши с детьми, поставщики, зеваки, знакомые не обращали на меня никакого внимания, даже если сталкивались нос к носу. Шадви тоже много раз проходила мимо, не замечая. Я должен был поговорить с ней без свидетелей, глаза в глаза, услышать из ее уст, что она согласна на этот брак из доисторического времени. Пусть поклянется, что вычеркивает меня из своей жизни, что никто ее не принуждал, что ей нравится мысль провести остаток дней за кассой ресторана, забыв об архитектуре. Какая девушка готова в шестнадцать лет отказаться от заветной мечты? Я все хорошо обдумал, проконсультировался и хотел предложить ей бежать со мной в Канаду. Там нужны рабочие руки и свежая кровь. Я долго и свирепо экономил, мог купить два билета на теплоход, и еще оставалось на полгода жизни, пока не найдем работу.

Существовал продуманный до мельчайших подробностей план «Б», но его применение означало бы, что уговорить Шадви не удалось.

Я поймал ее в четверг вечером в Гринвичском теннисном клубе. Мне наконец-то повезло – у тренерши образовалось срочное дело, после первого матча она покинула корт и побежала в сторону Бауэр-авеню. Шадви собрала мячи, зачехлила ракетки и пошла по Чарлтон-уэй, а я ринулся через парк, оказался на Мэйзхилл, подождал две минуты на перекрестке, вернулся на Чарлтон-уэй, сунул руки в карманы и нога за ногу побрел вперед. Шадви не могла скрыться, да и не пыталась.

– Ты меня избегаешь?

– Все кончено, Том. Твое поведение – это… это… Как ты мог так поступить с Джайпалом?

– Почему ты ничего ему не сказала?

– О чем? Между нами ничего не было, и я все время повторяла: не хочу, чтобы что-нибудь случилось. Ты не понял? Значит, ты тугодум.

– Могла бы предупредить, я бы не питал иллюзий.

– Ты был моим другом, лучшим другом, и все испортил.

– Вот и скажи мне, своему лучшему другу, как ты относишься к тому, что мужа тебе выбрал отец. Скажи правду, и клянусь, ты больше обо мне не услышишь!

Шадви снисходительно улыбнулась:

– Бедный мой Том…

Она отвела взгляд, словно хотела отодвинуть меня со своего пути, смахнуть, как пушинку с рукава, и ее лицо осталось невозмутимым. Меня не принимали в расчет, как ничтожную букашку, я мог затолкать назад свое смехотворное предложение. Мы шли рядом, совсем близко – как в лучшие времена, бледный вечерний воздух был пропитан туманом, а парк волшебно красив. Прощальный дар…

– Я любила тебя, Том, и сейчас люблю, но в реальной жизни мечты не сбываются. Ты мой друг, и я очень к тебе привязана, это чистая правда, но общего будущего у нас нет. Я знала, что однажды должна буду подчиниться воле отца. Ты жил среди нас, ты из наших и понимаешь, что избежать этого можно, только порвав с семьей. Навсегда. Мне невыносима даже мысль об этом. Я поступлю, как моя мать, и бабушка, и кузины, то же сделает со временем моя младшая сестра. И поверь, я счастлива такой участью.

Я забыл, что собирался предложить Шадви бежать со мной. Прощай, Канада… Я молчал, смотрел на нее, как полный кретин, и понимал, что вижу любимую последний раз.

* * *

В голове звучала мелодия «Братьев по оружию». Она была моей вечной спутницей, даже во сне. Я отдал бы все золото мира, чтобы избавиться наконец от мерзкого запаха гари, но увы… Электронный будильник показывал 23:24.

Экзамены на степень бакалавра я сдал – и совсем неплохо, так что сам удивился, отцу ничего не сказал, а он был так уверен в моем провале, что откровенно изумился, узнав правду. Поздравлений я не дождался, хотя отец был озабочен моим будущим.

– Ты знаешь, чем хотел бы заниматься?

Я мог ответить: «Еще как знаю!» – но промолчал, прибавив звук в телевизоре, и притворился, что увлечен «Инспектором Морсом»[35]. Отец пожал плечами и вышел, хлопнув дверью.

Наступил трудный период: за девять месяцев я должен был превратиться в атлета. Тяжелая задача, особенно для одинокого человека. Вокруг меня образовалась пустота. Дважды мы с Джайпалом встретились на улице, и оба раза он отворачивался и переходил на другую сторону. Так же поступал Каран. Все их братья, сестры, друзья и приятели на меня даже не смотрели, но и не задирали. Я превратился в невидимку, и мне пришлось учиться одиночеству. Впрочем, там, куда я собирался, друзья были не нужны, как и навязчивый запах горелого, поэтому я решил бросить курить и спустил последнюю пачку сигарет в сортир.

За три месяца до начала экзаменов у нас с отцом произошла очередная стычка. Большую часть времени мы жили как чужие люди. Он оставлял мне вполне достаточно денег и иногда спрашивал: «Тебе что-нибудь нужно?» — а я чаще всего ограничивался коротким «ничего». Однажды вечером, в воскресенье, я занимался у себя в комнате. Раздалась трель телефона, и я навострил уши, решив, что звонит отцовская пассия, но слов не разобрал. Через несколько минут он появился в дверях, жутко бледный, с дергающимся подбородком.

– Твой дед умер…

– Какой дед?

– Мой отец.

Я понятия не имел о существовании английского дедушки. С тех пор как мы переехали в Лондон, родители ни разу о нем не вспомнили. Оказывается, Уильям Ларч жил в Шеффилде, в доме престарелых, а теперь умер – в одиночестве.

– Наверное, я должен туда поехать. Как ты считаешь?

Отец впервые поинтересовался моим мнением. Вид у него был потерянный.

– Должен или хочешь?

– Он мой отец.

– Сколько вы не виделись?

– Десять лет назад, сразу после возвращения из Дели, мы с твоей мамой посетили его. Встреча прошла… скорее, плохо.

– Я не понимаю, зачем ехать на похороны человека, с которым ты не ладил и практически не общался.

– Повторяю, он – мой отец, и мы поедем.

– Собираешься взять меня с собой?

– Так будет правильно. Заодно восстановим отношения с родственниками.

– Поступай как знаешь, но на мою компанию не рассчитывай. Провожать в последний путь нужно тех, кого любишь, чья смерть причиняет боль, а не чужих людей. Я своего деда знать не знал, пока он был жив, и не имею желания «знакомиться» сейчас. Лучше бы вы рассказали…

– Мы должны отправиться вместе, Томас.

Я отказался, он разозлился, кричал, что у меня нет сердца, раз не хочу поддержать его в тяжелую минуту. Я уткнулся в учебник математики, надеясь, что отец скоро утихомирится, но он совсем разошелся, побагровел, схватил меня за плечо и заорал:

– Я устал от твоих капризов, гадкий мальчишка! Ты – худшая из всех моих ошибок!

Я вскочил со стула, стряхнул его руку и прошипел:

– Не смей меня трогать! Хочешь отправиться в Шеффилд – на здоровье, но без меня. Это ты плохой сын, а не я. Должно быть, дурная кровь… Да, и еще: на твои похороны я тоже не приду!

Мы смотрели друг на друга, как разъяренные питбули, я ждал удара, но отец выместил злобу на книгах – смахнул их со стола – и вышел. Он отсутствовал десять дней, а когда вернулся из Шеффилда, и словом не обмолвился о том, как проводил время.

Я принюхался – и ничего не почувствовал. Запах гари исчез, можно было снова дышать полной грудью. Я сидел на постели и гипнотизировал будильник: 23:56, 23:57, 23:58… В голове возник протяжный звук гитары Нопфлера…

На свете столько миров,

Столько разных солнц,

А у нас – один мир,

Хотя живем мы в разных.

Я решил не искушать судьбу и посмотрел на стрелки через минуту после полуночи. Свершилось. Теперь мне восемнадцать. Наконец-то я мог уйти, мог сам распоряжаться своей жизнью, никому не давая отчета. Моя юность как-то вдруг, разом закончилась. Я взял дорожную сумку, куда давным-давно сложил минимум необходимых вещей. Все остальное – в том числе воспоминания – стало ненужным. Я обвел взглядом комнату и решил, что ноги моей здесь больше не будет. Из-за двери доносился храп отца, но я не собирался будить его и прощаться, надеясь, что мы больше не увидимся.

Лестница скрипнула, я остановился перед входной дверью, повесил ключи на крючок вешалки. На улице было холодно, моросил дождь. Я поднял воротник плаща, прошел через садик и закрыл за собой калитку. От фонарей струился бледно-желтый свет, на первом этаже, у мамаши Свонсон, работал телевизор. Честные труженики спали в своих постелях. До прихода ночного автобуса оставалось двадцать минут, и я не торопясь шел по пустым улицам. Паб, рестораны и магазины давно закрылись.

На остановке я был один. Показался сто восьмой, я махнул водителю, поднялся в салон и прошел назад.

Мимо на полной скорости летел город. Я посмотрел в окно и поклялся себе, что никогда не вернусь в Гринвич.

* * *

Я хотел, чтобы моя жизнь была четко распланирована и одновременно полна неожиданностей. Чтобы не приходилось отвлекаться на мелочи повседневности. Я мечтал служить родине с оружием в руках, зная, что могу погибнуть, но отрешившись от накопительства и эгоистичных желаний. Я выбрал для себя жизнь солдата, чтобы защищать Англию от многочисленных внутренних врагов, подрывающих ее безопасность. Пора покончить с примирительными речами, сочувствием и мягкотелостью. Радушие и гостеприимство нации превратили страну в мировую помойку для людей, которые нас ненавидят и презирают, кусая руку дающего. Если гость готов в любой момент нанести вам удар в спину, прекраснодушные речи о гуманизме теряют всякий смысл. Представьте: на вас покушались, но вы выжили, а близких вам людей убили. Что станете делать? Нанесете ответный удар, и это будет самозащита. Сегодня нужно сражаться или погибнуть, забыть о самобичевании, склонить голову и отступить. Заявить ясно и четко, что мы живем в уникальной стране со славной историей, которой имеем право гордиться. Нам не в чем каяться, не за что извиняться, особенно за то, что мы – англичане. Все это я изложил – как сумел (мне едва исполнилось восемнадцать) – рекрутерам в Лимпстоне[36], когда они спросили, почему я хочу служить в прославленном Королевском военно-морском флоте Вооруженных сил Великобритании.

Лимпстон!.. Мне так много рассказывали о нем на базе в девонской глуши, этом адском предбаннике, что только безумец мог захотеть попасть туда. Вряд ли кто считал, сколько наглых щенков вроде меня были сломлены и изгнаны из Лимпстона, потому что оказались непригодны для Королевского флота. Туда брали только лучших из лучших, сортировали их и восемь месяцев мордовали – с единственной целью: отбить охоту, заставить дрогнуть. Выдержать мог только человек со стальной волей, потому что каждый новый день был труднее предыдущего. Я не хотел оказаться в числе неудачников.

Девять месяцев до совершеннолетия я тренировался, и одиночество было мне на руку. Я сбросил пять килограммов, накачал мускулатуру, выжал тонны «железа», сделал тысячи отжиманий, бегал так, что сердце едва не выскакивало из груди. Я выполнил программу, стал преодолевать пятнадцать километров за сорок пять минут и перешел к марафонской дистанции. Трудности начались, когда марафон раз в трое суток перестал быть проблемой и я решил усложнить задачу. В Лимпстоне мне предстояло пройти испытание на выносливость, и я начал бегать с рюкзаком, набитым камнями. Задыхался, кашлял, не чувствовал ни ног, ни спины, но не сдавался. И победил. Теперь тридцать миль давались мне без труда. В течение трех месяцев я добавлял в рюкзак по пять килограммов камней – до тридцати (именно столько весит полная выкладка!), и мышцы у меня затвердели… как эти самые булыжники. Мои бывшие друзья никогда не ходили в бассейн Гринвич-центра, и я проплывал там по два километра на самой малой скорости, причем последние сто метров – задержав дыхание. К восемнадцати годам я пробегал сорок восемь километров с тридцатью килограммами за спиной меньше чем за пять часов. А вот в стрельбе мне поупражняться не удалось, но я не очень беспокоился, потому что часто и вполне успешно стрелял на сельских праздниках. Как выяснилось позже, нагрузки себя оправдали. Все, явившиеся неподготовленными, отсеялись ровно через пять минут.

Лимпстон превзошел самые смелые ожидания. Тот, кто не проходил там подготовку, даже в ночном кошмаре ничего подобного не вообразит. В грубых солдатских башмаках, с тяжеленными вещмешками за спиной, мы шагали по грязным туннелям и балочным мостам, ползали по трубам, набитым препятствиями, полночи лежали на брюхе в ледяной воде у берега, штурмовали гладкие стены шестиметровой высоты, переправлялись по шатким сходням, карабкались по хлипким лестницам на пятый этаж, стреляли по движущейся мишени с двухсот метров (попасть требовалось как минимум шесть раз из десяти) – короче, воплощали в жизнь садистские фантазии, родившиеся в головах унтер-офицеров-психопатов. Только тем, кто мог пробежать пятнадцать километров за девяносто минут днем и ночью, в жару и под дождем, преодолеть с полной выкладкой сорок восемь километров, стрелять, драться, не спать, а еще каждый день беседовать с психологом и отвечать на заковыристые вопросы, типа: «Как вы относитесь к гомосексуалистам в рядах британской армии? Как быстро можно убить человека голыми руками? Стоит или нет восстановить смертную казнь?» – и все это тридцать две недели подряд, – тем оказывали честь и зачисляли в Королевскую морскую пехоту, даруя право умереть молодым за ее величество.

Я преодолел дистанцию меньше чем за семь часов и выпустился из Лимпстона в звании младшего лейтенанта. Еще четыре месяца я проходил интенсивный курс техподготовки на базе Королевской военной академии в Сандхерсте, после чего начал службу в легкой пехоте.

В тот год у меня возникла всего одна проблема, но она едва не стоила мне карьеры. Прошло шесть месяцев, и однажды среди ночи меня вызвали к начальнику лагеря «с вещами». Это был дурной знак, прелюдия к увольнению.

Я стоял по стойке смирно перед пятью офицерами с непроницаемыми лицами.

– Томас Ларч, вы обманули мое доверие! – бросил майор. – Я разочарован. Я думал, вас ждет прекрасное будущее в армии, но вы солгали! Не спорьте. Если через тридцать секунд не дадите убедительных разъяснений, мы вас выкинем!

Я не готовился к разговору и не понимал, чего он добивается. Это очередная проверка? Я переоценил себя? Дал неточный ответ психологу? Сказал что-то опасное? Сердце готово было разорваться, я пытался понять, где прокололся, но не успевал, и был уверен в одном: все мои слова – чистая правда. Я зажмурился, мучительно обшаривая закоулки памяти, но все было напрасно.

– Слушаю вас!

– Я был честен, командир.

– Помните, никому не дано нас обмануть!

Внезапно меня осенило. Майор – возможно, сознательно – бросил мне спасательный круг, употребив слово «обманули». Я вспомнил, что, заполняя анкету, в графе «Родители» написал «скончались». Это была жуткая глупость. Они навели справки и узнали, что мой отец жив.

– Я ошибся, отвечая на вопрос о семейном положении, командир. Моя мать умерла, а отец жив.

– С какой целью?

Судьба настигла меня. Я все потеряю из-за этого гада.

– У нас проблемы в отношениях.

– Свободны!

Обмани-Смерть

Порывы жаркого, удушливого ветра играли с песком пустыни, щекотали, разбрасывали по воздуху. Видимость была ужасная, не больше пятидесяти метров. Мы ждали команды на взлет, не понимая, зачем командиры держат нас на убийственном солнцепеке. Пилоты и моя команда из одиннадцати человек молча сидели в кабине. Я командовал взводом сорокового диверсионно-десантного батальона Королевской морской пехоты и не меньше десяти раз участвовал в боевых операциях на юге Ирака, который контролировала британская армия. С контрольно-пропускного пункта в Умм-Касре[37] сообщили о продвижении иракских военных в сторону Басры[38]. Наша группа должна была прочесать участок пустыни между Аз-Зубайром и Сафваном, обнаружить противника, сковать его и ожидать подкрепления. Пилот запустил двигатель, несущий винт закрутился, «Морской рыцарь»[39] оторвался от земли и начал стремительно набирать скорость. Чуть позади следовала команда поддержки. Мы летели на малой высоте, метров шестьдесят над землей, и через четверть часа были в назначенном месте. Видимость так и не улучшилась.

Внешне в Аз-Зубайре все было спокойно. По рации прозвучал приказ отвернуть на запад. Пилот сбросил скорость, и вертолет начал удаляться от дороги. Вдалеке показались первые отроги горного хребта Аль-Хаджары. Летчик заложил вираж к югу, прибавил скорость, и я заметил черный дым, поднимавшийся к небу на приличном расстоянии от нашей позиции. Пилот сообщил в центр об изменении маршрута. Дым валил от насосной станции, устроенной рядом с группой низких саманных домишек у подножия скалистой возвышенности. Названия этого поселения на штабной карте не было. Подлетев, мы увидели, что на дороге догорает опрокинувшийся на бок синий джип. Пилот резко снизился, заметив людей, отчаянно махавших руками, чтобы привлечь наше внимание.

В этот момент первые пули пробили фюзеляж и ранили нескольких членов экипажа. Я почувствовал острую боль в районе поясницы и повалился на пол. Старший лейтенант Гарнер мотал окровавленной головой и голосил, перекрывая рев вертушки. Один из моих пехотинцев пытался зажать ему правый висок ладонью. Внезапно вертолет закрутился, как волчок, хвостовой ротор срезало выстрелом из гранатомета, осколком разбило визир. Пуля попала в шею сидевшему рядом товарищу, и он навалился на меня всем телом. Я попытался спихнуть его, но высвободиться не сумел. С потолка кабины мне на голову летели искры. Пилот давил на рычаг, пытаясь удержать машину в воздухе. Потом на меня обрушилась железная штанга, что-то взорвалось, и свет погас.

Я умер в четверг, 5 февраля 2004 года, в 7:35 утра. Не знаю, убили меня в воздухе или это случилось, когда вертолет рухнул на землю. Никто меня не просветил. Да и какая, к черту, разница, результат известен. Тридцатидвухлетний лейтенант Томас Ларч был старше одиннадцати солдат и двух пилотов, убитых после внезапного обстрела «Морского рыцаря». Два вертолета прилетели на подмогу ровно через минуту и уничтожили шестерых террористов. Судя по всему, они собирались захватить нефтяные поля в окрестностях Басры или подорвать несколько объектов. В обломках вертолета обнаружили двенадцать тел. Сгоревших – их было большинство – опознали по медальонам. Меня и одного десантника выбросило из машины сразу после удара о землю, и мы напоминали окровавленных тряпичных кукол. Нас доставили на базу в Басру. В зале приемов летнего дворца была устроена поминальная часовня. Перекладывая мое тело на катафалк, старший фельдшер Уокер насторожился. «Это было чертовски странное ощущение!» – так он описал свое тогдашнее состояние.

Он приложил стетоскоп к яремной вене на шее моего трупа и не поверил своим ушам, услышав едва различимое тук-тук. «Я брежу! – подумал фельдшер. – Этот тип давно окочурился!» Он разрезал ножницами остатки холщовой форменной куртки, задрал майку, чтобы послушать сердце, и рявкнул: «Все заткнулись, живо!» В наступившей тишине он явственно расслышал биение сердца – и звук этот мог исходить только от лейтенанта Томаса Ларча – «трупа», который Уокер собирался отмыть от крови, песка и смазки, а потом положить в гроб, как еще тринадцать военных, погибших шестью часами раньше.

В интервью Хелен Макганис фельдшер рассказал следующее:

– Вообще-то, Ларча осматривал лейтенант из экипажа второго вертолета, дипломированный спасатель, а потом еще майор-военврач, он прибыл на место падения через тридцать минут. Как сейчас помню его слова: «Этот парень давно должен был умереть, но, может, он из тех, кто до последнего цепляется за жизнь».

Не прояви Уокер профессиональной добросовестности, лежать бы мне в герметичном гробу. Жуткая смерть! Я мог задохнуться, так и не придя в себя. Или… Или очнулся бы, осознал случившееся, подождал, прислушиваясь в надежде, что кто-нибудь вызволит меня, а потом заорал бы во все горло. Цинковый гроб звуков не пропускает, так что лежать бы мне в багажном отделении самолета вместе с мертвыми товарищами по оружию. Когда думаю об этом, до сих пор спина холодеет. Да, беда со мной случилась серьезная, но и удача выпала несказанная.

Меня немедленно перевезли в госпиталь. Говорят, флегматичный военврач подполковник Робертсон так растерялся, увидев пациента, что вздернул брови и спросил:

– Ну-с, с чего начнем?

Я вышел из комы через четыре дня после второй операции. Реаниматологи известили о чуде врача и его команду, которые не сомневались, что ни одно тело не способно выжить после подобной жесточайшей «встряски». Мой командир полковник Уилсон тоже изумился «возвращению из ниоткуда», а начальник базы заявил, что потрясен моей живучестью.

Не удивился только я сам. Боль отняла столько сил, что мне было не до размышлений о чуде. В полубессознательном состоянии, накачанный морфием, истыканный иголками, опутанный проводами, застрявший между небом и адом, преследуемый кошмарами, я приоткрыл один глаз, взгляд сфокусировать не сумел, слегка сжал пальцы, когда медсестра спросила: «Вы меня слышите?» – и снова потерял сознание.

Спустя пять месяцев и шесть операций я вышел из госпиталя на костылях, с болями в спине и колене и со слуховыми аппаратами размером с четвертушку мандарина за каждым ухом (они должны были компенсировать невосприимчивость высоких частот). Маршал ВВС Брайан Барридж, главнокомандующий британским контингентом в Персидском заливе, лично вручил мне военный крест. Он тепло пожелал мне выздоровления, и мы выпили по глотку шампанского за наступление мира, во что оба не слишком верили. Прибывший за мной главный сержант армии США был, скорее, миссионером евангелической церкви, потому что счел мое чудесное спасение промыслом Божьим. Генерал смерил его взглядом и отчеканил:

– Чудеса ни при чем! Медицинская служба армии Великобритании – сильнейшая в мире, а тридцать третий полевой госпиталь – лучший полевой госпиталь наших войск.

* * *

На следующий день меня эвакуировали на базу Кэмп-Арифджан, в сорока километрах к югу от Кувейт-Сити. На огромной базе тылового обеспечения армии США жили десять тысяч человек всех национальностей коалиции. Здесь находились сотни вертолетов и тысячи и тысячи контейнеров, танков, пушек и разнообразнейших транспортных средств. Все это было в идеальном порядке расставлено на огромной территории.

В военном госпитале, оборудованном по последнему слову науки и техники, занимались самыми тяжелыми случаями вроде моего. Там мне сделали еще три операции: вправили плечо, удалили осколок сантиметровой длины, застрявший между поясничными позвонками (английские медики его не обнаружили!) и спасли левое ухо благодаря новой технике восстановления барабанной полости. Слух тем не менее был утерян на пятьдесят процентов, поэтому временные слуховые аппараты мне заменили на современное чудо технической мысли.

Я всегда сопровождал маму по больницам и хорошо помнил, в какое уныние вгоняли меня разговоры пациентов о болезнях и бедах, покорно принимавших удары судьбы. В госпитале не было людей с заурядными болячками. Сюда попадали солдаты, искалеченные войной, и их собирали по частям, склеивали, сшивали. Одни пострадали от взрыва, другие – в уличном бою, многих подстрелили снайперы, кто потерял ухо, кто – глаз или какой-то другой жизненно важный орган. Благодаря фантастическому прогрессу медицинской науки каждый мог – лучше или хуже – существовать на белом свете. Никто не рассказывал о том, что с ним стряслось, не жаловался. Все словно бы считали свое состояние временным и поправимым, верили, что наступит день и к ним вернутся их ноги, глаза, красивые лица, они проснутся дома, в своих постелях, в прежней счастливой довоенной жизни.

В сонме калек я забывал о случившемся со мной. Один мой товарищ по несчастью, австралиец, напоминал чудовище Франкенштейна, другой возвращался в Филадельфию без ног и одной руки. А мне предстояло несколько месяцев реабилитации. Иногда колено дергало так сильно, что я не мог ступить на ногу, ежедневные процедуры и тренировки отбирали все силы, но я был вынослив, умел терпеть боль и – главное – замечал улучшения. Врачи ждали получения новых слуховых протезов, чтобы отправить меня в Англию. Я знал, что рано или поздно мое тело – все, кроме уха, – станет таким, как прежде. Вопрос терпения.

* * *

Мне не терпелось вернуться в тусклую монотонность Англии, я скучал по мелкому дождику и северному ветру. Жара стояла невыносимая – даже верблюды пытались укрыться в тени. На улице можно было расплавиться за две секунды, но мучительней всего было сидеть взаперти с включенным на полную мощность кондиционером.

Меня вызвали в штаб, и я пришел в нетерпеливое возбуждение, надеясь услышать известие о скорой отправке на родину, но капитан армейской службы по связям с общественностью сообщил, что Би-би-си намерена снять обо мне репортаж.

– Зачем? Мне нечего рассказать. Я хочу одного – вернуться в Англию.

– По этому вопросу обратитесь к вашему командиру.

– У меня нет желания давать интервью.

– А Би-би-си желает говорить именно с Томасом Ларчем! Нам это нужно, чтобы убедить сограждан в важности нашей миссии и необходимости финансирования военной операции.

– Мне нечего сказать.

– Это приказ, лейтенант!

Лейтенант не может ослушаться приказа капитана, особенно если изнывает от нетерпения вернуться домой.

Я был единственным англичанином на базе Кэмп-Арифджан, не имевшим понятия о Хелен Макганис. В свое оправдание скажу, что никогда не увлекался «ящиком», смотрел только матчи национальной сборной по футболу (она ужасно меня расстраивала) и не интересовался положением дел в мире. Не имеет значения, осведомлен человек о скучном перечне плохих новостей или ему на них плевать, на его жизнь это не влияет.

Длинная преамбула призвана объяснить, что я не мог знать Хелен Макганис, великого репортера милостью Божьей, хотя она уже пятнадцать лет моталась по всем горячим точкам планеты, нацепив камуфляжный комбинезон. Африка, Балканы, Средний Восток… Повсюду, где стреляли, взрывали, сражались, появлялась Хелен в белом шарфе на шее à la Лоуренс Аравийский. Она не боялась ни ракетных обстрелов, ни трассирующих пуль, ни очередей из «калашникова» и растолковывала телезрителям, отчего и почему случился государственный переворот, как далеко продвинулись мятежники в том или ином регионе мира, кто в очередной раз поднял кровавый мятеж. Я знавал одного капитана, который утверждал, что наши соотечественники больше всего любят пить чай с капелькой молока и апельсиновым печеньем в собственной гостиной под «вести с полей сражений». Хелен Макганис стала всемирно известна, когда в Ливане ее похитили исламистские боевики. Она провела в плену семь тяжелых месяцев и была освобождена ливанской армией. В ходе того рейса погибли два заложника, в том числе оператор, работавший с Хелен. Я тогда служил в Ирландии и ничего не знал. Воистину, не смотришь телевизор – пропускаешь кучу потрясающих новостей.

Было бы интересно написать эссе о роли «беспроволочного телеграфа» на американской военной базе, отрезанной от окружающего мира высокой стеной со сторожевыми вышками. Ее сторожат свирепые военные полицейские, закованные в металл на манер робокопов, а выживание зависит от слепого подчинения строгой дисциплине. Слухи на базе распространяются со сверхзвуковой скоростью – правдивые, ложные, фантастические. Мне так и не удалось выяснить, как мои товарищи узнали, что я буду давать интервью Хелен Макганис. «Не тушуйся, старик…» Они были в курсе всех деталей о месте, продолжительности и формате предстоящей беседы. Некоторые просили упомянуть их имена, назвать лучшими друзьями: родственники обязательно посмотрят передачу и порадуются; другие хотели, чтобы я попросил у журналистки фотографию с автографом, а самые нахальные требовали, чтобы я представил их Хелен: «Нам есть что сказать!»

В семь утра я явился на встречу со знаменитой репортершей, ожидая увидеть агрессивную амазонку с автоматом на плече и тесаком за поясом. Передо мной стояла хрупкая женщина лет тридцати (позже я узнал, что ошибся аж на десять лет), невысокая, с золотисто-каштановыми, коротко стриженными волосами. Накрашена она была как для вечернего выхода в Оперу. Заметив мое изумление, журналистка просияла невинной улыбкой и крепко пожала мне руку:

– Рада с вами познакомиться, лейтенант Ларч.

* * *

Хелен Макганис. Пожалуйста, лейтенант Ларч, расскажите о вашем жизненном пути.

Томас Ларч. О жизненном пути? Ну… Я не знаю, с чего…

Х. М. Смотрите не на меня, а в камеру.

Т. Л. В камеру… Да, конечно. Пожалуйста, говорите громче, я почти не слышу левым ухом, а слуховой аппарат барахлит, скоро получу новый.

Х. М. А правым ухом вы слышите лучше?

Т. Л. На правом потеря слуха всего тридцать процентов, так что…

Х. М. Давайте поменяемся местами.

Она обошла джип, я подвинулся, дверца хлопнула, и мы продолжили.

Х. М. Интервью с Ларчем, дубль второй. Пожалуйста, лейтенант Ларч, представьтесь нашим зрителям.

Т. Л. Мне тридцать два года, я лейтенант Королевской морской пехоты, моя часть задействована в операции «Телик». Мы брали Багдад, в битве за Басру сороковой диверсионно-десантный батальон Королевской морской пехоты был на передовой.

Х. М. Почему вы пошли в армию?

Т. Л. Я был молод, мечтал о приключениях, хотел изменить судьбу. А не жалеть всю жизнь, просиживая штаны в офисе перед монитором компьютера. А еще… «За королеву и страну»[40] – вот что было для меня важней всего.

Х. М. Хотели стать героем?

Т. Л. В юности я восхищался рыцарями Круглого стола, мечтал о подвигах.

Х. М. И как же все началось?

Т. Л. В восемнадцать лет я прошел вступительные испытания в Лимпстоне и был принят.

Х. М. Это очень жесткая система подготовки?

Т. Л. Человеку в хорошей физической форме она вполне по силам.

Х. М. Что было дальше?

Т. Л. Меня отправили в Северную Ирландию. Сначала пришлось нелегко – враждебная атмосфера, ярый фанатизм… Мы как посредники не должны были поддаваться на провокации, в воздухе клубилась ненависть, поди разберись, кто прав, кто виноват… Молодежь все время задиралась, в нас стреляли, а отвечать ударом на удар было запрещено. Когда начались мирные переговоры и командующим стал полковник Дэвис, ситуация улучшилась, но провокаторы – с обеих сторон – не успокоились. А мы… продолжали сражаться за мир.

Х. М. Жаждущие мира военные – это парадокс.

Т. Л. В армии человека учат пускать в ход оружие в самом крайнем случае. Мне всегда казалось, что гражданские намного агрессивнее военных. За восемь лет службы в Ирландии я стрелял один раз, на учениях. До девяносто седьмого ситуация оставалась взрывоопасной, но ошибок прошлого удалось избежать. Потом Тони Блэр запустил-таки переговорный процесс[41], хотя диверсии и покушения продолжались и раскольники не успокаивались.

Х. М. Вы были ранены в Ирландии?

Т. Л. В девяносто шестом, во время нападения на казарму Типвэл в Лисбёрне[42]. Первый взрыв оказался разрушительным, меня ранило во время второго, когда выносили раненых. Я находился в тридцати метрах от взорвавшейся машины, ударная волна оказалась невероятной силы, но мне повезло, отделался тремя сломанными ребрами и через два месяца вернулся в строй.

Х. М. Не хотите рассказать об автомобильной аварии?

Т. Л. Это было в девяносто третьем, на побережье Нормандии. Мы получили увольнение на три дня, отправились в ночной клуб, а на обратном пути разбились на машине. Парень, сидевший за рулем, был в легком подпитии, пошел на обгон и… не вписался.

Х. М. Выжили только вы, хоть и находились на переднем сиденье.

Т. Л. Я один пристегнулся. Двух других ребят с заднего сиденья выбросило из машины. Печальная история, но мне повезло.

Х. М. Что было после Ирландии?

Т. Л. Я стал лейтенантом сорок второго диверсионно-десантного батальона Королевской морской пехоты. Мой полк был задействован в операции «Паллизер»[43] в Сьерра-Леоне. Боевые действия продлились около шести месяцев[44]. Я впервые попал на настоящую войну. В Африке она как-то по-особенному омерзительна. Жизнь человеческая ничего не стоит. Мы не без труда выбили мятежников с территории аэропорта, освободили попавших в плен парней[45] и вернулись домой. Не люблю об этом вспоминать.

Х. М. Вас там ранили.

Т. Л. Ерунда. Получил шальную пулю в плечо. Джип ехал слишком быстро, камера дергалась, и Хелен попросила водителя сбросить скорость до тридцати километров.

Х. М. Продолжаем. Интервью с Томасом Ларчем, дубль третий… Дальше был Афганистан?

Т. Л. Я вернулся в сороковой диверсионно-десантный батальон Королевской морской пехоты, и мы первыми высадились там вместе с американским спецназом. Англичан было человек пятьсот, не больше. После взятия Кабула нас перебросили под Кандагар, там было много боестолкновений, снайперы отстреливали военных днем и ночью. Мы так и не добились полного контроля, разве что над городами. В сельской местности приходилось все время быть начеку.

Х. М. Помните, как тогда воспринимали события?

Т. Л. Честно?.. Смысл этой войны определяет не религия и не терроризм, а опиум и контроль за сотнями тысяч гектаров маковых полей. Во время сбора урожая война как по волшебству останавливается, исламистов защищают от коллег, покушающихся на их… бизнес.

Х. М. Кто защищает?

Т. Л. Силы союзников. Это секрет Полишинеля[46]. В Афганистане, как в Бронксе и любом другом гнилом предместье, банды воюют за контроль над торговлей наркотиками. Если бы плантации уничтожили – выжгли, выкорчевали, – война бы сразу остановилась. Парни не понимали, зачем нас послали в эту страну. Религия – всего лишь предлог, отмазка. Оправдывали войну только миллиарды «маковых» долларов. Самое подлое, что местные везут эту дрянь к нам, сами не употребляют. Я вздохнул с облегчением, когда мы ушли из Афганистана, где торговцы дурью командуют полицией, армией и властями.

Х. М. В Ираке все проще?

Т. Л. В каком-то смысле – да. Здесь бал правит не опиум, а нефть.

В сердце бескрайней пустыни зазвонил телефон. Не мой – у меня его не было. Хелен достала из кармана сотовый, взглянула на экран, попросила водителя остановиться, выпрыгнула из джипа и отошла шагов на десять. Разговор был напряженный, она прикрывала рот ладонью и время от времени смотрела в мою сторону.

Хелен Макганис не оставила мне времени задать вопрос «почему я?». Мы заняли свои места, и джип поехал на юг, к пустыне, над которой светило утреннее солнце. Хелен велела оператору снимать меня крупным планом, себя она «подверстает» при монтаже. Она удивилась, узнав, что я никогда не смотрел ее передачу, и объяснила, что стремится показать «другую» сторону войны, отрешившись от казенного языка официоза. Решив взглянуть на факты с более человечных позиций, чем собратья по цеху, Хелен готовила репортаж о трех военных, в том числе о женщине – младшем лейтенанте, которые должны будут рассказать о своей жизни и армейской карьере. Я кивнул: понятно…

Она успокоилась, улыбнулась, закончила разговор и сочла нужным пояснить:

– Звонила мой продюсер. Я хотела снимать интервью в вертолете, но она сказала, что нам отказали. Вы тоже против? Это так опасно?

– Вовсе нет… если его не обстреливают.

Хелен отправила длинную эсэмэску.

– Надо же, мы посреди пустыни, а связь есть, – сказал я.

Она удивилась, но комментировать мои слова не стала, произнесла: «Интервью с Ларчем, дубль четвертый» – и продолжила задавать вопросы.

Ее настойчивое желание услышать детальное описание моих ранений и несчастных случаев, в которые я попадал, выглядело странновато. Жизнь любого военного человека подразумевает риск, и идет он на него сознательно, это часть контракта. Я не понимал, чего добивается Хелен.

– Мне бы не хотелось говорить на эту тему.

Она не удивилась и не смутилась, взгляд у нее был понимающий и сочувствующий. Мои подозрения просто нелепы.

* * *

Второй раунд состоялся пять дней спустя. Прощаясь, Хелен Макганис сказала: «Надеюсь, мы еще увидимся», но я воспринял это как обычную вежливость. Она протянула руку, энергично встряхнула мою ладонь и на несколько секунд задержала ее в своей. Я не знал, как себя вести. Мы принадлежали к разным мирам: Хелен – звезда журналистики, общается со знаменитостями, на равных беседует с премьер-министром, а я – никто, один из сорока тысяч солдат британского экспедиционного корпуса. Мне и на секунду не приходило в голову, что неизвестный лейтенант способен чем-то ее заинтересовать, но что тогда делать с этими взглядами, улыбками и крепким – не в меру – рукопожатием?

Мое общение с прекрасным полом носило ни к чему не обязывающий характер: романы стремительно начинались и беспечально увядали. Я завербовался и был готов по приказу отправиться на любой континент, провести много месяцев во враждебном окружении, в казарме, куда гражданским доступа нет. Мало кому по нравится жить в вечной тоске и тревоге, предчувствуя разлуку и дурные вести. Возможно, в подобных рассуждениях есть доля лукавства: большинство моих товарищей, с которыми я служил в Ирландии и Афгани стане, обзавелись семьями. Я – «мастодонт», один из последних холостяков моего выпуска. Сказать, что я прошел мимо многих прекрасных женщин, было бы сильным преувеличением. Всякий раз, когда в романтических отношениях нужно было сделать второй шаг, я спрашивал себя: «Ты с ней хочешь провести остаток дней?» Внутренний голос истерически кричал в ответ «нет!». Честно говоря, я не горел желанием остепеняться, моя жизнь вполне меня устраивала. Главное сейчас было вернуть прежнюю физическую форму, восстановительная терапия отнимала все силы – почище тренировок в Лимпстоне. Процесс был мучительным, я по-прежнему хромал и был совершенно глух на левое ухо.

Не могу сказать, что ухватил смысл слов, сказанных Хелен Макганис во время нашей второй встречи. Она пребывала в нетерпении, торопила оператора и водителя. Концепция изменилась: передача должна выйти за рамки «размеренного нарратива»[47], а значит, необходимо переписать синопсис. Я не понял ни слова из произнесенной тарабарщины, но кивнул. Хелен заметила мою глупую улыбку и спросила:

– Вы меня слушаете, лейтенант?

* * *

Вопрос «Вы умеете водить танк?» застал меня врасплох. Первым побуждением было ответить: «Да, конечно!» – но я удержался, хотя мне очень не хотелось разочаровывать эту женщину. С этакой небрежной естественностью я напомнил, что служу в Королевском флоте, а бронетанковые части подчиняются командованию сухопутных сил.

Я не без труда забрался в кабину огромного вездеходного грузовика, и Хелен объяснила мне «творческую задачу». Она хотела, чтобы я рассказывал с сигаретой в зубах и рулил одной рукой, выставив локоть в открытое окно и глядя перед собой. Это создаст более непринужденную обстановку. Я сказал, что не курю уже четырнадцать лет, но она отмахнулась и протянула пачку сигарет с ментолом. Сначала оператор снимал с переднего сиденья и с подножки, а потом лег животом на капот и уперся ногой в выхлопную трубу, потому что Хелен понадобился ракурс через ветровое стекло. Я и не предполагал, что операторы – такие ловкие ребята, и осторожно вел машину по каменистой дороге, опасаясь, что он свалится под колеса. Продюсер и звукооператор тоже сидели в кабине.

Хелен Макганис. То, что вы пережили, гражданскому человеку трудно даже представить, а вам как будто все нипочем.

Томас Ларч. Я солдат, мне за это платят.

Х. М. Достаточно?

Т. Л. Нас никто не принуждает рисковать шкурой, такая жизнь нам нравится. Платят, кстати, довольно хорошо, но своим делом мы занимаемся не ради денег.

Х. М. Считаете убийство банальной работой?

Т. Л. Никто не стреляет из удовольствия – только в ответ на нападение, чтобы защитить свою жизнь. Это часть контракта. Кто-то должен делать грязную работу. Без нас Англия давно перестала бы существовать.

Х. М. Вы считаете себя счастливчиком?

Т. Л. Честно? Нет.

Х. М. И тем не менее вы не раз избегали смерти.

Т. Л. Наверное, мой черед еще не настал.

Х. М. Что вы помните о крушении вертолета?

Я судорожно сжал пальцы на руле.

Т. Л. Наш «Морской рыцарь» снизился над горящей заправкой и… всё. Очнулся я в госпитале.

Х. М. Вас объявили погибшим, собирались похоронить. Думаете об этом когда-нибудь?

Т. Л. Нет, только о членах экипажа. Я знал их всех, многие были моими друзьями. Меня часто мучит бессонница, я вспоминаю их, вижу живыми и веселыми. Понимаете? Мне повезло, но хвалиться тут нечем.

Х. М. Не боитесь смерти?

Т. Л. Я о ней не думаю. Не хочу мучиться, как все люди… Но смерть – не повод для страха.

Х. М. А что же она такое?

Я задумался.

Т. Л. Когда отряд ведет бой или попадает в засаду, когда ранят и убивают товарищей, думаешь об одном: «Слава богу, пронесло!» – радуешься, что убили не тебя. Ужасно, да? От снайперов – они могут находиться за два или три километра от вас – укрыться невозможно, только что все были живы, и вот уже чьи-то мозги разлетаются в разные стороны, а ты говоришь себе: «Скройся, если не хочешь стать следующим…» Бронежилеты бесполезны. В Кабуле один парень шел в метре от меня и получил пулю в шею. Почему он, а не я? В Басре я командовал отделением, был на переднем крае. Понимаете? Снайпер не мог не видеть меня в прицел, но выстрелил в голову другому человеку. Я испытал облегчение, а потом терзался, как будто сам убил сослуживца. Почему стрелок выбрал его, а не меня? Этот вопрос задает себе каждый, и никто не находит ответа.

Я не рассказывал об этой боли ни одной живой душе, но почувствовал, что журналистку моя жизнь действительно интересует, и решил излить душу. Она коротко улыбнулась и кивнула.

Х. М. Продолжим… Вы участвовали во многих стычках.

Т. Л. Солдата часто провоцируют, нужно уметь контролировать себя и уметь противостоять врагу, защищая себя.

Х. М. В бельгийском ночном клубе вас пырнули ножом в живот.

Т. Л. Беспокойная тогда выдалась ночка. Я сам был виноват – утратил бдительность, пропустил удар.

Х. М. Наверное, у вас есть ангел-хранитель или вы родились под счастливой звездой?

Т. Л. Глупости! Мне просто чуть больше повезло… а может, кто-то меня бережет.

Х. М. Вы верующий?

И тут я совершил ошибку новичка. Забыв о синопсисе, повернулся к Хелен, задержался с ответом, убрал ногу с педали, и грузовик вильнул. Она подбодрила меня улыбкой. Я с юности не задавал себе этого вопроса и вдруг получил ясный до очевидности ответ – и почувствовал успокоение, снял груз с души и кивнул: «Да».

Об эволюции (людей)

Кинозал в штаб-квартире Би-би-си на Портленд-Плейс был набит до отказа, люди толпились в проходах, сидели на ступенях. Я находился в толпе, между Хелен Макганис и ее продюсером Сьюзан. Приглашенные на предпоказ гости окликали друг друга, обменивались рукопожатиями, вокруг стоял немолчный гул голосов. Хелен и Сьюзан без конца с кем-то меня знакомили, человек двадцать с подкупающей искренностью выразили свое восхищение и приязнь. Начало сеанса задерживалось – ждали директора компании.

Пять дней назад я наконец вернулся на родину. Меня разместили в унылом флигеле военного госпиталя королевы Елизаветы в Бирмингеме, где пятьдесят выздоравливающих вояк бродили по коридорам, делясь впечатлениями и планами на будущее. Почти все были моложе меня, но досталось каждому намного сильнее, по сравнению с товарищами я отделался легким испугом. Я не чувствовал себя больным, мои раны не требовали особого ухода. Я приступил к последнему этапу восстановительной программы, хромал на одну ногу, ничего не слышал левым ухом и все еще ждал обещанных слуховых аппаратов последней модели. Спрос был так велик, что армейский поставщик не успевал выполнять заказы.

Утром я сел в поезд на Лондон, мне хотелось погулять по родному городу. В центре было многолюдно, и суета быстро утомила меня, но столица показалась великолепной, впечатление не портили даже анахронические небоскребы. До чего же приятно бродить по улицам без всякого дела…

Директор сел рядом с нами, свет в зале погас, я увидел заглавные титры: «Обмани-Смерть» – и впервые в жизни понял смысл выражения «жгучий стыд». Сердце билось в горле, хотелось провалиться сквозь землю. На экране шла пародия на фильм в стиле экшен, напичканный клише, с насквозь фальшивым главным героем. Он небрежно, одной рукой, крутил баранку армейского грузовика, курил одну сигарету за другой и вещал благоглупости. Умелый нервный монтаж, архивная хроника из Ирака, Афганистана, Северной Ирландии и Сьерра-Леоне, интервью с военными, которых я не знал либо не помнил, представляли меня сверхчеловеком. Яростным защитником британских ценностей и национальной чести. Моментами я покупался на этот подлог, верил, что скромный, сдержанный, степенный, наделенный чувством юмора тип и есть Томас Ларч. So British, isn’t it?[48] Клоун, который принес свою жизнь в дар ее величеству, старая калоша, чьи бескорыстие и преданность так возбуждают толпу.

Я бы предпочел рассказать, как пуля, летящая со скоростью девятьсот километров в час, жалит человека и у него от адской боли перехватывает дыхание, как он лишается сна и ощущает вокруг себя кладбищенскую тишину. Я помянул бы тех, кто не выжил, был похоронен с почестями и сразу забыт, и тех, о ком никто никогда не говорит, как будто они и не жили вовсе или заслужили свою горькую участь. О тысячах, десятках тысяч безымянных афганцев и иракцев, погибших на родной земле, куда мы явились наводить порядок «огнем и мечом». Всякий раз, надеясь оправдать вмешательство в дела других государств, политики и наживающиеся на войне рвачи нагло врут, объявляя себя защитниками великих демократических принципов и прикрывая ими свои злодеяния. Мне хотелось кричать, что эта война сугубо бессмысленна, что мы потеряли на ней храбрых солдат и лишились чести. Я тоже купился и теперь чувствовал себя идиотом.

Разоблачительная тирада не прозвучала, я промолчал, чтобы меня не сочли психом или предателем. Гнев и горечь остались лежать на дне души, отравляя мне жизнь.

Хелен Макганис поддала жару, рассказав, как однажды нашу группу накрыла смертоносная лавина в окрестностях Кицбюэля[49]. Я два часа провел под снегом, в воздушном кармане, обморозился, но выжил – один из всех. Руководитель команды спасателей, фактурный тиролец, признался, что и по прошествии одиннадцати лет не понимает, как удалось откопать живого человека из-под двухметрового слоя весеннего снега. Я задвинул эту давнюю историю в самый дальний угол памяти и понятия не имею, как Хелен ее раскопала. Слава богу, что ей не пришло в голову покопаться в моих юношеских злоключениях, она обнаружила бы много убедительных доводов в пользу своей теории. Нельзя не признать, что список ударов судьбы и разнообразнейших физических потрав действительно сбивал с толку и впечатлял. Это противоречило всякой логике и глубоко укоренившемуся мнению о хрупкости человеческого существования, и мне стало не по себе.

Я вновь обрел способность трезво оценивать реальность, к горлу подкатила тошнота. Мастерская, на грани надувательства и манипуляции, картина возмутит публику. Они будут плевать мне в лицо, назовут презренным обманщиком. Может, пора придумать благовидный предлог, выскользнуть из зала и затеряться в одиночестве лондонской ночи? Я повернул голову и увидел счастливое лицо Хелен, у нее подрагивала верхняя губа. Свет и тень от экрана попеременно ложились на ее профиль, делая его еще красивей. Я чувствовал себя тайным наблюдателем, которому не грозит разоблачение, и вдруг понял, что снова смотрю на экран. Грузовик катил по пустыне к горизонту под невыносимо прекрасные и такие знакомые аккорды «Братьев по оружию». Я не рассказывал Хелен, чем была для меня эта песня, какие чувства будила в душе. Я пятнадцать лет не слушал и не напевал волшебную мелодию. Я был околдован, потрясен до самых основ. Новая встреча с музыкой Нопфлера подняла со дна души воспоминания:

И я хочу попрощаться с вами.

Мы все когда-нибудь умрем.

Но и звезды на небе,

И линии на твоей ладони говорят одно:

Какие же мы идиоты, что воюем

Со своими братьями по оружию.

Медленно зажигался свет в зале. У меня на глазах выступили слезы. Хелен не отводила взгляд, она была потрясена не меньше моего. Зрители аплодировали, Сьюзан и Хелен кланялись, потом она помогла мне встать и резко вскинула вверх наши руки, как рефери на ринге, и публика ответила овацией. Мы тоже захлопали, в голове у меня раздался грохот барабанов, так что пришлось подкрутить регулятор звука на слуховом аппарате. Продюсер жестом опытного конферансье протянула мне руку, и я, как по команде, поклонился. Зал встал, зазвучали крики «браво!». Мне аплодировали впервые в жизни, и должен признать, это было очень приятно: причин столь бурной реакции я не понимал, но чувствовал себя возродившимся, отмытым, чистым, а об остальном просто забыл.

В соседнем зале устроили коктейль. Меня поздравляли, выражали симпатию, для многих я был тем самым героем, в котором нуждалась Англия, кто-то хотел знать, что будет дальше, некоторые выражали надежду, что я продолжу миссию по спасению страны. Сильно накрашенная, похожая на известную актрису блондинка поинтересовалась моими планами на предмет политической карьеры. Я ответил не сразу, пытаясь вспомнить ее имя, она улыбнулась и вкрадчиво промурлыкала, что меня ждет прекрасное будущее в партии консерваторов. Все хотели со мной выпить, предлагали вина, красного и белого, потом шампанского, я не имел привычки к спиртному, у меня кружилась голова.

Хелен представила мне колоритного мужчину лет сорока в смокинге. Это был Ален Бейл, продюсер-валлиец, эмигрировавший в Голливуд. Он хотел перенести мою историю на большой экран, говорил, что ничего подобного не было со времен фильма «Апокалипсис сегодня», успех будет планетарный. «Вас сыграет Джонни Депп, я знаком с его агентом, вернусь в Лос-Анджелес, сразу ему позвоню». Бейл не сомневался, что Депп ухватится за предложение, ведь он никогда не снимался в гиперреалистичном кино с настоящими слезами и кровью, а поделки для дебильных подростков ему до ужаса надоели. Гнусавым голосом продюсер твердил, что нам необходим настоящий герой, что зрителям обрыдли рок-звезды под кайфом и капризные футболисты. «Необходим другой герой, белый англичанин! Верно?» Насчет режиссера нужно подумать, но почему бы не Коппола? Он фонтанировал идеями насчет сценария, а уж с актерами проблем не возникнет, еще в очереди будут биться! Он хотел получить права (неизвестно на что) и нанять меня в качестве консультанта. Вопрос «Кто ваш агент?» естественно остался без ответа, но Хелен спасла положение, заявив, что берет все на себя.

– Это будет шикарный фильм! – воскликнул продюсер, ткнул меня кулаком в плечо, одарил белозубой улыбкой и «уступил» место генеральному директору Би-би-си.

Тот долго, дольше необходимого, тряс мою руку, потом проникновенным тоном сообщил, что фильм привел его в восторг и он хочет пригласить меня на ток-шоу «Сегодня или завтра», посвященное роли британской армии.

– Вы – один из настоящих людей, таких нечасто встретишь… – польстил он мне, добавив, что англичане устали от псевдоэкспертов. – Публика хочет видеть на экране обычных людей.

Он изумился, узнав, что у меня нет сотового, выпустил мою руку и сказал, что его секретарша позвонит на неделе и договорится о встрече. «Пообедаем, пообщаемся…» Присоединившись к стоявшим у буфета приятелям, киношник с воодушевлением сообщил, что нашел наконец человека, которому есть что сказать.

– Могу я задать вам нескромный вопрос, Том? – спросила Хелен, придвинувшись так близко, что я уловил сладкий запах ее духов.

– Конечно.

– Вы гей?

– Я?.. Вовсе нет… – Вопрос, заданный с намеком на улыбку, лишил меня самообладания.

– Так я и думала, а вот мой патрон надеется…

Зрители подходили к Хелен, хвалили фильм, просили разрешения сфотографироваться со мной – наверное, собирались потом хвалиться знакомством с выжившим. А может, надеялись, что в нужный момент это принесет удачу. Одна дама весьма зрелого возраста даже погладила меня по лицу, как будто хотела убедиться, что перед ней человек из плоти и крови.

Всех интересовали детали. Как было там, за чертой? Вы оказались под облаками или в бездонной пещере? Видели тот белый, невыносимо яркий свет, о котором рассказывают многие вышедшие их комы? Слышали музыку? Орган или трубу? Вы узрели Господа, Иисуса, Моисея или ангелов? Не может быть, чтобы там совсем ничего не было! Ну же, постарайтесь вспомнить!

Они смотрели на меня, как дети-потеряшки, и мне было жаль разочаровывать их, но я не видел ничего, кроме черной дыры, а может, просто не помнил. Все со шлись на последней гипотезе. Шок был слишком сильным, вот воспоминания и стерлись. Дама-психиатр высказалась в том смысле, что страх перед действительностью заставляет нас отвергать ее, прятать в дальних уголках мозга, после чего вручила мне визитку и предложила сеансы гипноза. Целый час мне представляли незнакомых людей, я улыбался, кивал, пожимал руки. Кто-то говорил, что правительство вряд ли оправится от такого удара, другие полагали, что фильм лежит в створе официальной военной доктрины. Большинство сходилось во мнении, что свое слово должна сказать Церковь. Тощая морщинистая дама тревожилась, что Хелен, сняв эту картину, нажила новых врагов, и та строго по секрету сообщила, что Голливуд собирается купить эксклюзивные права на эту историю, снять полнометражный фильм, а Джонни Депп жаждет сыграть главную роль.

– Мы свои люди, Хелен, я буду ждать твоей «отмашки»… – Женщина коротко улыбнулась и отошла.

– Телекритикесса из «Таймс», – прокомментировала Хелен, – очень влиятельная. Она поднимет волну, а о лучшей рекламе и мечтать невозможно!

Я не очень понимал, какую выгоду может принести шумиха, но решил довериться Хелен. Главное, что она сказала «нам», включив меня в орбиту своих идей и планов. Мы в одной лодке, так пусть задает курс. Хелен потянула меня к буфету, подала бокал белого вина и спросила:

– Вы молчите, Том… Вам не понравилось?

Меня разочаровали и концепция, и монтаж, но я бы ни за что в этом не признался. Критика прозвучит диссонансом общему хору похвал, Хелен расстроится, хрупкое «мы», скрепившее наш союз, рассыплется. Я пытался подобрать правильные слова, чтобы не обидеть ее и не слишком сильно погрешить против истины.

– Я не узнавал себя, вот в чем дело. Люди бог знает что напридумают, посмотрев этот фильм. Мне просто повезло. Я солдат, которого любит удача.

– Не скромничайте, Том! Вы – настоящий герой, хотя сами так не считаете. Именно это мне в вас и нравится, как всем вокруг.

* * *

Хелен спросила: «Любите азиатскую кухню?» – я кивнул, и вот мы уже в доках, сидим за столом роскошного китайского ресторана в компании двенадцати человек. Цены в меню были заоблачные, я едва не крякнул от изумления и подумал: «Надеюсь, они не собираются пировать за мой счет…»

Хелен сидела напротив и что-то вполголоса обсуждала со своим продюсером. Они были лучшими подругами, перезванивались по десять раз на дню и без конца обменивались эсэмэсками. Их творческий тандем существовал уже пятнадцать лет, завоевал признание и получил не одну престижную награду. Сьюзан, высокая крупная женщина лет пятидесяти, обожала перекрашивать волосы в экзотические цвета. В Ираке она была рыжей, что очень шло к белой коже, теперь стала зеленой с желтоватым оттенком, и это отлично сочеталось с ярким многоцветным нарядом. Дерзкая, чуточку провокативная эксцентричность точно била в цель: на коктейле я слышал, как многие называли ее забавной и очаровательной. Когда показ закончился, мы вышли на улицу, и, пока ждали такси, Сьюзан шепнула, что нам нужно встретиться не откладывая, обсудить некоторые детали и принять окончательное решение. Она бесцеремонно смерила меня взглядом и добавила, что я похож на англиканского пастора и должен сменить портного, ведь Лондон больше не военная база.

Рядом со мной сидел американский журналист с канала Си-би-эс. В машине он забросал меня вопросами о моральном настрое «наших парней», высказал опасение, что Ирак может стать вторым Вьетнамом, с бешеной скоростью строчил эсэмэски. Когда метрдотель подошел принять заказ, он раздраженно дернул плечом – ответ задерживался. Потом телефон квакнул, американец издал победный клич, вскинул вверх кулак и повернул экран к сидевшей напротив Сьюзан.

– В долларах? – спросила она.

– Само собой.

– Эксклюзив только для США?[50]

Он пожал плечами – «сомневаюсь», – перечитал сообщение и кивнул. Взгляд Сьюзан приобрел осмысленное выражение, она просияла улыбкой, медленно поднялась, протянула руку своему визави, и тот крепко ее пожал.

– О’кей, Джеймс. Друзья, имею удовольствие сообщить, что мы продали наш документальный фильм «Си-би-эс ньюс» и сейчас отпразднуем этот успех, как и подобает, шампанским!

Новость вызвала фурор, звучали поздравления, вопросы. Джеймс предположил, что ленту покажут через три месяца в самой популярной новостной программе Америки «60 минут», которая идет по воскресеньям в 19:00.

– Будет неплохо, если вы выступите перед показом, – сказал он, обращаясь ко мне, но я отказался, сославшись на статус военнослужащего.

Сьюзан отмахнулась – не проблема, она напрямую обратится к министру и получит разрешение.

– В качестве солдата вы им больше не нужны, – продолжила она, – но можете принести пользу как «агент влияния».

Джеймс опасался, что военные действия затянутся, и то и дело задавал мне один и тот же вопрос: почему самая сильная армия мира ушла в глухую оборону и топчется на месте?

– Вы там были, скажите честно, мы используем до статочно ресурсов, чтобы выиграть эту войну?

– Даже если контингент увеличат вдвое и нагонят еще больше техники, это ничего не изменит. Они победят, потому что им плевать на свою жизнь. Мы боимся исчезнуть без следа, пытаемся защитить себя всеми способами, придаем нашим жизням непомерное значение. Они сражаются за веру, считают честью пожертвовать собой во имя Аллаха, ведь это гарантирует им пропуск в рай, а родственникам – деньги и почет. Мы же воюем, как чистоплюи, сидя перед экранами компьютеров.

– Так что же делать?

– Правильней всего будет вернуться домой и возвести непреодолимую стену, а потом стрелять в любого, кто появится у наших границ, хотя крах это отодвинет на несколько лет, не больше… Рано или поздно они явятся, чтобы сожрать нас живьем, ведь смерть им не страшна… Они ликуют при мысли о ней, а мы ужасаемся…

– По-моему, вы слегка преувеличиваете, Том. Пожалуй, ограничимся показом фильма.

* * *

Из ресторана мы вышли поздно. Ужин получился веселый, шампанского было выпито море, а «отлакировали» все коллекционным арманьяком. Голова у меня кружилась – я явно перестарался. У ресторана стояла длинная вереница такси, сотрапезники рассаживались по машинам и уезжали. Джеймс пожал мне руку, сказал, что все понял. Мы с Хелен остались вдвоем. Она поинтересовалась моими планами, и я взглянул на часы:

– Возьму такси до вокзала Юстон, если повезет, уеду в Бирмингем.

Она вытащила из сумки смартфон, произвела несколько манипуляций и покачала головой:

– Ближайший поезд завтра утром в… пять тридцать четыре. Идет со всеми остановками. В шесть двадцать три уходит прямой.

– Найду отель рядом с вокзалом, переночую… Классный получился праздник, спасибо, Хелен.

На ее лицо упал красный отсвет неоновой вывески, она моргнула, подошла совсем близко, прижалась ко мне, привстала на цыпочки. Или это я наклонил голову? Хелен положила руки мне на плечи, прильнула губами, я обнял ее. Так мы и стояли, пока рядом не остановилось такси. Хелен назвала водителю адрес, и машина плавно тронулась с места.

* * *

Я военный человек с внешностью англиканского пастора (как недавно выяснилось), к эксгибиционизму не склонен, а потому не стану вдаваться в детали первой ночи с Хелен. Скажу одно: она была волшебной. В тридцать два года я познал настоящую страсть и мгновенно забыл всех прежних подружек. Я никогда не забуду нашу первую ночь: она могла оказаться ошибкой, случайностью, но стала откровением, коллективным экстазом, эротическим причастием. Следующая ночь была ничуть не хуже, как и третья, с субботы на воскресенье, но тут я, пожалуй, умолкну, чтобы не выбиваться из приподнятого стиля. Кроме того, не стоит разжигать вожделение и зависть.

У Хелен была восхитительно чуткая кожа и пупок, подобный жемчужине, совершенной и трогательной. За первой ночью последовал день, вернее, два не менее чудесных дня. Нам повезло – они пришлись на субботу и воскресенье, и Хелен не нужно было идти на работу.

Она вывела из гаража свой «додж 4 × 4» с кенгурят-ником перед капотом и повезла меня в Брайтон. Хелен обожала Брайтон, в детстве она часто бывала там с родителями. Погода стояла замечательная. По дороге я узнал непростую историю семьи Хелен. Мерзавец-отец сбежал с официанткой из своей любимой итальянской траттории, девица была на двадцать два года моложе его. Они поселились в Сиене, у них четверо детей и процветающая торговля мороженым ручного производства. Хелен никогда не видела сводных братьев и сестер: они делали робкие попытки наладить отношения, но она поклялась их игнорировать – «в память о маме». Ее мать – воплощенное достоинство – вернулась на работу (она была бухгалтером), одна растила дочерей и сделала все, чтобы девочки получили высшее образование. Сестра Хелен вышла замуж за торговца скотом из Виннипега[51] – полного идиота! – так что последний раз они виделись четыре года назад на похоронах матери. Хелен заставляла себя звонить сестре хотя бы раз в год, но говорить им было не о чем. Я мог без конца слушать эти рассказы о жизни, семейные истории и бесчисленные байки о ее работе.

По ночам Хелен без устали гладила мое тело, касалась пальцами заживших ссадин, ран, порезов, швов, следов старых драк в барах и борделях. Ее прикосновения превращали эти метки в ритуальные надрезы, прославляющие храбрость воина. В действительности они делали меня похожим на заштопанную мумию или одного из ярмарочных уродцев, которых так боятся девушки. Она спрашивала: «А этот откуда? А этот?» Большинство обстоятельств стерлись из памяти, но она думала, что я скромничаю, и еще сильнее мной восхищалась. Для нее я был доблестным солдатом, достойным любви прекрасной дамы. Ласки Хелен были бесконечно, упоительно нежны. Я таял от чувств.

– А это что?

Она коснулась указательным пальцем моей подмышки.

– Группа крови. В Королевской морской пехоте такая татуировка может изменить судьбу человека.

– Ох, милый…

Ни одна женщина до Хелен не звала меня «милый». Я реагировал на это слово, как альт на прикосновение смычка, и готов был сделать для Хелен все что угодно, но она ни о чем не просила.

– Расскажешь о своей семье?

– О родственниках? Никого не осталось. Я одинокий волк.

– Как это печально, милый…

Мы гуляли по молу, держась за руки, как шестнадцатилетние подростки, и Хелен вспоминала свой первый брак. В двадцать лет она без памяти влюбилась в «звездного» журналиста. Он был вдвое старше и стал ее профессиональным наставником. Они верили в свою Великую Любовь, но потом расстались. В детали Хелен не вдавалась, только сказала, что их дорожки разошлись, как часто случается в наше время. Меня удивили не слова, а нотка фатализма в голосе моей подруги.

– Откуда ты знала, что ваша история обречена на провал?

Хелен посмотрела на море, вздохнула, и мы пошли дальше. В тот день, сразу после часа, мне стало известно, что Хелен любит белое вино, особенно сансерское[52], и имеет склонность к затейливым теориям. Она повела меня в шикарный ресторан «Пират», где явно была частой гостьей: мы еще не выбрали еду, а хозяева, два француза, лично подали на стол бутылку ее любимого вина. Хелен знала меню наизусть и заказала для нас обоих. Все было очень вкусно, а сансерское она пила как воду.

– Знаешь, как это бывает… встречаешь человека, влюбляешься, надеешься, что так будет всегда… Но люди все время меняются и очень редко идут параллельными путями, в этом главная проблема всех супружеских пар. Мы забываем, за что полюбили наших избранников, устаем от того, что нас очаровывало. Возникают новые желания, иные пристрастия, индивидуальные цели. Пути расходятся постепенно, но неотвратимо, и ты удивляешься: чем он мог меня зацепить? Как долго живет любовь?

– Некоторым везет – они не расстаются до конца дней, продолжая любить друг друга.

– В один прекрасный день я пришла к выводу, что мужчины создали институт брака, чтобы закабалить женщину, а сказку о любви до гроба придумали с единственной целью – устранить конкурентов. Эти понятия устарели, они – пережиток веков мужской опеки над женщинами, в которой мы сегодня не нуждаемся.

После развода у Хелен было несколько скоротечных романов, но карьера интересовала ее гораздо больше. Философские выкладки звучали отрепетирован-но, их могла бы повторить любая девица, закалившаяся под ударами судьбы. Натянутая улыбка Хелен, взгляд перепуганной птички, бокал вина в руке, страстное желание убедить – меня или себя? – в том, что любовь преходяща и нечего жаловаться на мимолетность чувств… все это делало ее еще более желанной.

* * *

Мы ждали на платформе, когда подадут поезд на Бирмингем. Хелен решила проводить меня, сказав, что прощаться на вокзале очень романтично. Я не хотел спорить с ней в этот грустный воскресный день: мы расставались и не знали, когда снова увидимся – и увидимся ли вообще. Я не стал затрагивать эту тему на обратном пути из Брайтона, хотя добирались мы до Лондона четыре часа – машины двигались «шагом». Хелен спокойно вела внедорожник, говорила о своей работе, о дружбе со Сьюзан, которой безгранично доверяла, об их совместных планах. Ей в любой момент могли позвонить из Азии или Африки, но в подробности она вдаваться не захотела, сказала лишь, что один из проектов станет мировой сенсацией. «Дело не в недоверии, я просто боюсь сглазить, понимаешь?»

По громкоговорителю объявили, что поезд на Оксфорд и Бирмингем отправлением в 22:23 будет подан на пятую платформу. Стоявшие перед табло люди встрепенулись. Хелен, не переставая улыбаться, достала визитку из красной кожаной сумки, необъятной, как у Мэри Поппинс. Весила она целую тонну, и найти в ней нужный предмет было непросто. Обычно Хелен ставила ее на колено, запускала руку внутрь и рылась на ощупь до победного конца.

– Здесь телефон студии, я запишу домашний и сотовый. Но ты их никому не показывай.

– Не волнуйся, у меня тут нет ни одного знакомого.

– А мне как с тобой связываться?

– Звони в госпиталь.

– Это непрактично, Том, тебе нужен мобильный.

– Ты ведь знаешь, мне никто не звонит.

Мы перешли на мою платформу, и я прокомпостировал билет. Мы смотрели друг на друга и не знали, что еще сказать, потом я услышал, как шлепнулась на землю сумка, и руки Хелен обвились вокруг моей шеи. Я обнял ее за талию, и мы поцеловались. Поцелуй вышел страстный, необычно долгий и совсем не типичный для страны, где люди привыкли ограничиваться скупым чмок-чмок. Минуту спустя вокруг зазвучали насмешливые реплики. Только возвращавшиеся в Оксфорд студенты не обращали на нас ни малейшего внимания. Мы тоже обо всем забыли, земля кружилась, вовлекая нас в хоровод. Наконец Хелен отстранилась и шепнула:

– Твой поезд… уходит…

– Уходит.

– Будет очень плохо, если ты не поедешь?

– Плевать!

Я прижался губами к ее губам и почувствовал бешеный стук сердца. Ее? Моего? Шум поезда затих вдали. Нам досталась лишняя ночь любви.

* * *

Все настоящие любовники – воры. Найдя ключ от сейфа, они забирают все и тратят без счета, ничего не откладывают впрок на «постный день». Им нужно все и сейчас, останавливаются они – если останавливаются! – лишь на пороге смерти от истощения.

В понедельник утром я принял ледяной душ и не торопясь растер спину, чувствуя себя счастливейшим солдатом на свете. Мне следовало бы тревожиться о будущем – по сути дела, офицер Томас Ларч стал дезертиром, – а меня переполнял восторг, как астронавта в невесомости. Я не думал о грядущем позоре и суровых санкциях, на душе было легко и весело. Никогда бы не поверил, что однажды так грубо нарушу дисциплину! Еще вчера я мог поклясться на Библии, что буду последним, кто покинет свой пост, и скорее прокляну себя, чем изменю присяге… Теперь эта перспектива меня не пугала, больше того – я ни о чем не жалел и снова поступил бы так же, даже под угрозой разжалования и расстрела, ради одного взгляда любимой женщины. Четырнадцать лет назад я погрузился в армейскую жизнь, как монах в религию, приняв все ее законы. Я знал, что служу великим идеалам и они важнее моих личных интересов. Все изменила одна ночь: я готов был без сожаления отказаться от званий и наград за ласковое слово или улыбку.

Внезапно застекленная дверь душа распахнулась, и на пороге появилась Хелен. Лицо у нее было сердитое. Я удивился и выключил воду. Кажется, Хелен что-то кричала. Так и есть, кричала:

– Ты что, оглох? Я уже час зову, а ты не откликаешься!

– На левое ухо у меня слух потерян на пятьдесят процентов, на правое – на тридцать. В ду́ше я снимаю слуховые аппараты и едва слышу звук льющейся сверху воды.

– Какая же я дура! Прости, милый!

Она взялась за мою руку, шагнула в кабину, я развязал поясок на ее пеньюаре и повернул кран.

– Ой, ледяная! – взвизгнула Хелен, мгновенно покрывшись мурашками. Ее дрожь передалась мне, разбудив желание.

Это была самая долгая и приятная «водная процедура» в моей жизни, мы вышли из душа, только когда кончилась горячая вода.

Я уехал в Бирмингем прямым поездом в 13:23. На прощание Хелен сказала: «Возвращайся скорее, очень тебя прошу…» Я изображал лицом беззаботность, хотя был уверен, что меня ждут серьезные неприятности и мы долго не увидимся. Никогда раньше я не замечал, как скучна зеленеющая равнина и мрачен этот город. В 15:24 я вошел в здание госпиталя, готовый отвечать за нарушение устава. Пусть меня закуют в наручники позора и посадят в тюрьму за дезертирство, да падет на мою голову презрение товарищей. Я приготовил целую речь, решив воззвать к человеколюбию и мудрости военных судей, чтобы они приняли во внимание мои военные заслуги и не сажали в тюрьму.

Оправдания не потребовались: никто, ни один человек, не заметил моего отсутствия. Факт, заставляющий задуматься об упадке, в который погружается наша несчастная родина. О разрушительных последствиях сокращения штатов и загнивании британской системы здравоохранения. Все, кого я встретил по дороге в палату, в том числе мой командир, интересовались, как мои дела, и добавляли: «Выглядите отлично! Жить веселее, когда светит солнце, не так ли?»

* * *

Мы ни о чем не говорили и ничего не решили – ни о нашем настоящем, ни о будущем. Все сложилось естественным порядком. Как будто мы следовали по проторенной дорожке. Нас манило обещание волшебных ночей, я чувствовал полную безнаказанность, так что было бы абсурдно не поддаться искушению. Мне повезло попасть в открытый госпиталь – в другом заведении я бы просто сбежал и стал дезертиром.

На поезд в 10:23 после бурно проведенной ночи я успевал очень редко, уезжал из Лондона в 13:23, «предъявлял» себя в госпитале – ходил по этажам, трепался с коллегами – и в 16:49 отправлялся назад, к Хелен. Со мной в палате лежал валлиец Кевин, потерявший в Ираке левую ногу. Мы приятельствовали, и я дал ему номер мобильного Хелен – на всякий пожарный случай, но телефон ни разу не понадобился.

Однажды в среду я появился «на месте приписки» после трех, и Кевин с озабоченным видом сообщил, что утром по мою душу приходил сержант. Узнав, что я отправился за покупками – другой «отмазки» Кевин не придумал, – он сообщил, что мне приказано явиться к полковнику медицинской службы. Я был уверен, что меня раскрыли. Возможно, кто-то настучал из зависти?

– У меня для вас плохая новость, друг мой, – сообщил он со скорбным видом, пожал мне руку и сокрушенно покачал головой.

Я решил, что на сей раз дисциплинарного совета избежать не удастся и меня с минуты на минуту арестуют, однако он предложил мне сесть и поинтересовался, как идут дела. Я не ответил, и доктор повторил вопрос. Его настойчивость еще больше насторожила меня: зачем спрашивать о планах на будущее, если собираешься обвинить человека в самовольных ночных отлучках? Доктор открыл тонкую голубую папку и пробормотал:

– Это ужасно… Просто ужасно, мне очень жаль!

Хриплым от волнения голосом полковник сообщил, что мой контракт будет расторгнут. Он был вынужден подписать заключение о профнепригодности. Дело рассмотрит компенсационная комиссия и безотлагательно сделает мне финансовое предложение. Сам он оценил мою физическую недееспособность в сорок два процента – весьма щедрый жест. Я вполне прилично восстановился, так что за глаза хватило бы и двадцати пяти процентов, но мой собеседник учел тот факт, что мне остался всего год до заветного порога в шестнадцать лет выслуги. Это лишило меня военной пенсии, и наверху решили, что это нужно компенсировать.

– Мне придется уйти из армии?

– Учитывая состояние вашего здоровья, к строевой службе вы негодны.

Я закрыл глаза, пытаясь осознать услышанное. Любой солдат счел бы случившееся катастрофой: мало того что тебя публично унизили, так еще и контракт расторгли, и пенсии лишили! По логике вещей, мне следовало окончательно пасть духом, а я ликовал, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать от радости. Теперь я смогу все время быть с Хелен, и наша жизнь перестанет зависеть от железнодорожного расписания. Можно будет гулять дни напролет, а по ночам предаваться любви. Мне хотелось петь, танцевать, кинуться врачу на шею. Я не думал о том, что армия выжала из меня все соки и выбросила за ненадобностью, чтобы сэкономить жалкую пенсию. Все мои мысли были заняты Хелен и мечтами о ее ласках. Мы проведем целую жизнь в постели, читай – в раю!

Я сумел остаться невозмутимым и даже не подумал протестовать, занятый мыслями о будущем счастье. Врач неверно истолковал мою сдержанность и в награду за достоинство – отличительная черта английских военных – поднял сумму компенсации до пятидесяти процентов.

* * *

Фильм показали в понедельник вечером. Мы смотрели его во французском ресторане в Кэмдене[53], в компании друзей Хелен и Сьюзан. Свободных мест за столиками не было, и телевизор водрузили на барную стойку. Признаюсь честно: от этого просмотра я ждал совсем иных впечатлений, думал, что заскучаю, но поклялся не критиканствовать. Ни сдерживать себя, ни лицемерить не пришлось. Фильм захватил меня с первого кадра и не отпускал до самого конца, не то что на премьере. Я купился вместе со всеми, поверил в историю о сверхчеловеке, который не хотел умирать и честно и смиренно защищал вечные ценности Британской империи. Я понял замысел Хелен: она «запараллелила» страну, которая живет вопреки проискам врагов, ни перед кем не склоняя головы, и солдата, не гнущегося под ударами судьбы и ставшего идеальным олицетворением родины. Я почувствовал в себе частицу бессмертного достоинства нашей нации.

Мне снова говорили прочувствованные слова, хлопали по плечу, обнимали. «Моей заслуги тут нет, – повторял я. – Это все Хелен…» Но никто не верил. Во мне видели храбреца былых времен, простого и скромного, каких больше не делают. Каждый хотел со мной выпить, спрашивал, в чем мой секрет, и отказывался верить, что никакой тайны нет. Хелен подняла руку, прося тишины – она держала телефон возле уха, – и вдруг издала пронзительный вопль, как будто ей отдавили ногу.

– Ребята, у нас рейтинг двенадцать и семь десятых процента, мы обошли второй эпизод сериала «ФБР»! Самый большой успех канала в этом временно́м промежутке.

Сообщение произвело разрушительный эффект. Окружающие вошли в транс, началась коллективная истерика, какая бывает у футбольных фанатов после победы сборной на Чемпионате мира по футболу. Люди целовались, поздравляли друг друга, патрон выставил три двухлитровые бутылки шампанского, и пробки выстрелили в потолок… Сьюзан и Хелен по очереди сказали речь, поблагодарили меня и друг друга.

Когда Хелен протянула мне микрофон, я не понял, кому нужно его передать, и тогда люди вокруг начали скандировать: «Томас, речь!» Я открыл рот, все затихли, но слова не шли на ум. Хелен ободряюще кивнула, улыбнулась, и я пролепетал:

– Мне очень понравилось, это настоящее кино! Судя по разразившейся овации, мои слова были восприняты как новое откровение.

* * *

В палату заглянул санитар и позвал меня к телефону. Я ринулся в холл, но спуск по многочисленным лестницам занял пять минут – нога все еще плохо гнулась. Хелен не стала ждать и оставила сообщение.

За ужином мы встретились в ее любимом пабе «Принц Альберт». Бутылка сансерского была ополовинена, а на моей тарелке лежала завернутая в красную глазированную бумагу коробка. Хелен протянула мне ее со словами:

– Это тебе. Подарок.

Так я стал обладателем первого в моей жизни мобильного телефона, великолепной игрушки с массой функций. Хелен пообещала, что очень скоро я не смогу без него обходиться – после того как выучу подробную неудобоваримую инструкцию. Она решила немедленно преподать мне первый урок:

– Когда телефон начинает вибрировать, а потом звонить, нажимаешь на зеленую кнопку, отключаешься красной. Чтобы позвонить мне, нажимаешь 2 – это мобильный, 3 – домашний, 4 – продюсерская служба, 5 – сотовый Сьюзан, она всегда знает, где меня найти.

– Я смогу позвонить кому захочу?

– Достаточно набрать номер и нажать на зеленую кнопку.

– Потрясающе!

Хелен заметила, что инструкцию лучше читать на свежую голову, заказала еще вина, налила себе бокал и заявила с невероятной серьезностью:

– Том, так не может продолжаться!

Хелен не случайно добилась успеха в профессии. В умении убеждать она не знала равных, логические построения всегда были безупречны. Она формулировала проблему и так точно указывала собеседнику единственно возможный путь решения, что оставалось только согласиться.

– Разве это не лучший вариант? – спросила она, как если бы речь шла о математической теореме.

– Ну… да.

И я поселился у Хелен. Опыт ее семейной жизни оказался печальным, после развода она ни с кем вместе не жила, но теперь решила рискнуть. Мне очень повезло.

Хелен сказала, что гостиница – дурацкая идея, что нечего бросать деньги на ветер, и я поехал в Бирмингем за вещами. Все мое имущество уместилось в двух чемоданах и большом вещмешке.

Хелен приняла меня в свое сердце, а вот место в шкафах для моих вещей нашла с трудом. По наследству ей достался белый трехэтажный домик в Белсайз-Парке[54]. С зеленой лужайки на задах открывался вид на окрестные сады, деревья заглушали уличный шум. Хелен очень гордилась этим уголком природы в сердце Лондона. Узкий, как пенал, дом состоял всего из трех комнат и был очень уютным и удобным – для холостячки, которая ничего, кроме завтрака, не готовит. Я в изначальный план не входил, все полки были заняты, и я расчистил место на антресолях, чтобы пристроить свое имущество. Больше всего меня удивил беспорядок в жилище Хелен – создавалось впечатление, что она готовится к переезду.

– Бедлам – мой образ жизни, – пояснила она, нимало не смущаясь.

В конце концов все наладилось. Хелен приложила героические усилия к обувному шкафу, стоявшему на третьем этаже (она держала там «впавшие в немилость» туфли и сапоги), и чулану под лестницей, где я и развесил одежду, обретя законное место в родовом гнезде Хелен.

* * *

Показ фильма наделал много шума. Меня сняли для обложки глянцевого журнала, многие газеты поместили рецензии, по большей части благосклонные. Люди узнавали меня на улице, говорили друзьям, не видевшим фильм: «Да это же Обмани-Смерть!» Те чаще всего отвечали: «Ах да, я о нем слышал!» Некоторые удивлялись: «Надо же, совсем не высокий» или «Он не выглядит свирепым». Дурно воспитанные дети делали вид, что стреляют в меня из пистолета, а их родители весело смеялись над проделками сорванцов. Теплые чувства я вызывал не у всех. Как-то раз мужеподобная панкушка[55] с землистым лицом и подведенными черным карандашом глазами сунула мне под нос нож с выкидным лезвием, дико захохотала, увидев, как я вздрогнул, и исчезла в толпе. В другой день прыщавый скинхед пошел на меня с кровельным молотком в руке. Скажу честно, было не слишком приятно зависеть от милости разных психов. Когда я ждал автобуса, на остановке вокруг меня собиралась толпа, мешавшая движению, и водители возмущенно сигналили – лондонцы ненавидят пробки. Впрочем, многие вели себя очень мило и по-детски непосредственно, просили авто граф, хотели сфотографироваться с героем. Женщины и мужчины часто совали мне в карман бумажку с телефоном и многозначительно улыбались или подмигивали.

Но потихоньку возбуждение схлынуло, как паводок, и уже через месяц люди стали меньше пялиться, реже окликать на улице, и мне полегчало. Иногда я замечал в глазах прохожих досадливое недоумение: «На кого похож этот тип?» Они силились вспомнить и не могли. Мое лицо стерлось, его вытеснили тысячи других людей, познавших момент медийной славы.

* * *

Однажды вечером Хелен вернулась раньше обычного, швырнула свою здоровенную красную сумку на диван, та упала, и содержимое вывалилось на пол.

Я хотел было помочь, но она окрысилась на меня, словно это была непростительная бестактность. Успокоившись, она предупредила, чтобы я ни при каких обстоятельствах не прикасался к заветной сумке и тому, что лежит внутри, это будет покушением на ее личное пространство. Я пожал плечами, Хелен сгребла все в кучу, налила себе сансерского и спросила недобрым тоном:

– У тебя есть семья, Том?

Вопрос застал меня врасплох. Во время первой поездки в Брайтон мы касались этой темы, но вскользь.

– Я уже говорил – нет!

– Тогда что за тип звонит на студию и утверждает, что он твой отец?

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное и восстановить нить истории, оборвавшуюся больше пятнадцати лет назад.

– Выходит, твой отец жив? – не успокаивалась Хелен.

– Я ушел из дома, как только мне исполнилось восемнадцать, и с тех пор ни разу его не видел. Плевать, жив он или умер, для меня этот человек давно не существует.

Хелен долго рылась в сумке, что-то недовольно ворча, нашла смятый желтый листок и прочла, с трудом разбирая написанное:

– Некий… Гордон Ларч совсем замумукал помощницу Сьюзан, твердя, что он – твой отец, что ты его бросил и ни разу не дал о себе знать. Сказал, что тяжело болен и хочет увидеться с тобой перед смертью.

Она протянула мне записку с номером телефона, и я убрал ее в бумажник.

Каждый вечер она спрашивала: «Ты связался с отцом?» – а я неизменно отвечал, что не успел и позвоню завтра.

* * *

Я наконец получил новые слуховые аппараты – два изготовленных по мерке шарика, чудо современной технологии – и снова почувствовал себя полноценным человеком.

Мне предстояло явиться на компенсационную комиссию, и Хелен настаивала, чтобы я проконсультировался с ее адвокатом: «Она лучшая в Лондоне и сумеет защитить твои интересы…» Мне перспектива встречи с юристом не улыбалась, Хелен раздражалась, время шло, и в результате я отправился в Нортвуд один.

Комиссия состояла из четырех человек: одного гражданского и трех военных. Говорил только седовласый генерал, остальные делали записи. Двадцать минут председатель оглашал мою военную биографию, перечисляя ранения, благодарности и награды, а в конце ознакомил коллег с заключением военврача Бирмингемского госпиталя. Закончив, он спросил:

– Вас представляет адвокат?

– Я солдат и верю в армию.

Он кивнул и попросил меня подождать в коридоре. Я решил, что соглашусь на любую предложенную сумму, какой бы она ни оказалась, и совсем не нервничал.

Совещались члены комиссии недолго и назначили мне неправдоподобно огромную сумму единовременного пособия – 343 тысячи 635 фунтов стерлингов. В первый момент я не поверил своим ушам: такие деньги выплачивали тем, кто потерял обе ноги или руки, а в придачу и все иллюзии. Генерал попросил меня расписаться под уведомлением и сообщил, что в течение двух месяцев я могу обжаловать решение в министерстве. «Ларч, с этого дня вы снова штатский человек…» Генерал по-дружески пожал мне руку и пожелал удачи.

Я до конца осознал случившееся, только выйдя из казармы и взглянув на флаг. В душе я оставался офицером армии ее величества и знал, что рано или поздно перестану хромать и вернусь к прежней жизни. Возможно, не на передовой, а в тылу, но ведь и там тоже полно дел. Глухота перестала меня волновать. Я долго выздоравливал, но ни разу не подумал, что мои навыки и опыт станут не нужны армии.

Обтрепанный «Юнион Джек»[56] печально обвис на древке, и мне вдруг показалось, как будто меня «стерли». Лейтенант Томас Ларч исчез! Я почувствовал дурноту и прислонился к стене, боясь рухнуть на землю. Солдатская жизнь делала меня очень счастливым и должна была длиться вечно. Я постарался восстановить дыхание и не сразу понял, что иду не в ту сторону: мне нужно было в Лондон, а не в Уотфорд.

На такси до Белсайз-Парка я добирался целый час, водитель хмурился и то и дело смотрел на мое отражение в зеркале.

На Брент-Кросс машина встала на светофоре, он опустил разделительное стекло, повернулся и спросил:

– У вас что-то случилось?

Я удивился и пожал плечами, он кивнул и протянул мне коробку бумажных носовых платков. Оказалось, что мое лицо залито слезами. Я судорожно всхлипывал и подвывал, как ребенок, извел все платки и, не доехав до места, попросил таксиста высадить меня.

На воздухе мне стало лучше, и я побрел в сторону Белсайз-Парка, невольно улыбаясь солнечному лучу. В церкви Святого Петра было пусто, свечи не горели, но свет проникал с улицы через витражи. Я сел на дальнюю скамью, чтобы привести мысли в порядок. В голове зазвучала забытая мелодия. Через месяц мне исполнится тридцать четыре. Армии я больше не нужен. На свете нет существа бесполезней вояки, оставшегося без работы. Я даже близко не представлял, чем займусь, но к Всевышнему не взывал, потому что никогда не был верующим. Я не имел ни малейшего желания просить о помощи. Зачем Провидение столько раз спасало меня на поле боя, чтобы теперь оставить беспомощным? Я чувствовал себя обманщиком, лишним человеком и все время думал, что предпочел бы погибнуть в Ирландии или Ираке, рядом с товарищами.

Снова волшебные аккорды Нопфлера… Может, дело в отце? Он снова появился в моей жизни, и сработала ассоциативная память…

Когда-нибудь вы вернетесь

К своим долинам и фермам

И перестанете мучиться

Братством по оружию.

* * *

Несколько следующих месяцев были лучшими и одновременно самыми неприятными в моей жизни. Мы с Хелен жили вместе, но оставались холостяками, которые превыше всего ценят свободу и возможность развлекаться. Она очень много работала, часто уезжала снимать репортажи и отсутствовала неделю, а то и две. Если она была в Лондоне, мы каждый вечер ходили в лучшие рестораны, а в конце недели отдыхали на побережье, останавливаясь в дорогих отелях или у друзей. Людям льстило знакомство с героем, они задавали вопросы, всегда одни и те же, а я отвечал как по писаному и без всякого стеснения рассказывал о своих приключениях. Собеседники интересовались моим мнением о текущей политике и очень внимательно выслушивали ответы. Я мог нести любую банальщину, ее бы все равно восприняли как откровение.

Однажды вечером я слегка «подретушировал» факты. Вышло это спонтанно, мне просто захотелось подать себя в лучшем свете. Я заявил, что ушел из армии, потому что сам так захотел: «Военная политика правительства – чистая катастрофа! Мы стали американским охвостьем, не извлекаем уроков из провалов нашей внешней политики. Пора снова стать самостоятельными, начать бороться с настоящими террористами, отвечать ударом на удар, прибегнуть к собственным методам…» Я разглагольствовал, «публика» слушала. Хелен слушала. Дважды меня спросили, не собираюсь ли я участвовать в выборах. «Нет, у меня планы поинтересней…» Всякий раз, поминая эти самые мифические планы, я понижал голос – сами понимаете, гражданским такие секреты знать не положено. Я интриговал окружающих, не желая объяснять, что план у меня один-единственный – найти работу, а на примете пока ничего нет.

Деньги проблемой не были, сбережения и выходное пособие позволяли много лет плевать в потолок. Я не собирался сидеть сложа руки, но чем заняться на гражданке отставному военному, не имеющему ни профессии, ни рабочих навыков? Минировать корабли, взрывать мосты, бросать гранату на семьдесят футов, вести ночную стрельбу из винтовки с лазерным прицелом, перерезать горло врагу за две секунды? Все эти навыки вряд ли могут пригодиться в Лондоне. Хелен решила помочь. Она считала, что человек, который пятнадцать лет беспрекословно выполнял приказы, брал под козырек, рявкал «есть, сэр!» и щелкал каблуками, похож на умственного инвалида. В некотором смысле она была права, и мне не терпелось доказать, что я не безбашенный вертопрах, вроде героя фильма в жанре экшен, и могу легко переквалифицироваться. Я каждый день изучал объявления в газетах, но работа не находилась.

Как-то раз, ближе к вечеру, позвонила Хелен, что случалось нечасто. Она велела мне записать номер телефона и фамилию ее приятеля: «Он готов предложить тебе потрясающую работу!»

– Какую именно?

– Понятия не имею. Позвони – и узнаешь. Он руководит крупной компанией.

– Правда?

– Сегодня утром я брала у него интервью для репортажа о слабых местах в системах безопасности аэропортов… Сьюзан утверждает, что он классный мужик.

* * *

Уэйн Уиган принял меня в своем офисе на пятьдесят пятом этаже высотки. «Я бывший военный», – с ходу сообщил он, похлопал меня по плечу, чем мгновенно вызвал антипатию. Этот тип прослужил всего два года, после чего делал карьеру в полиции, потом ушел, основал собственную компанию и жил припеваючи. Язык у него был отлично подвешен, а улыбался он так открыто, что легко мог продать вам прошлогодний снег. Охранное предприятие Уигана стало четвертым в своем сегменте. В супермаркетах и аэропортах на него работали тринадцать тысяч человек. Теперь Уэйн решил открыть филиал для охраны ВИП-персон и нуждался в опытных кадрах. Обычно Уиган сам рекрутерством не занимался, но, услышав от Хелен, что ее друг, знаменитый Обмани-Смерть, ищет себе применение, решил не упускать шанс. Работа была одновременно сложной и легкой и заключалась в сопровождении и охране знаменитостей во время их перемещений по миру. Иностранные бизнесмены, спортсмены, кино-звезды, эстрадные исполнители и частные лица редко чувствовали себя в безопасности и хотели, чтобы им обеспечивали охрану «по полной программе». Спрос на рынке таких услуг превышал предложение, Уиган не мог удовлетворить всех потенциальных клиентов и первым делом спросил: «Как насчет путешествий в Штаты или Залив?» – «Нужно подумать», – сказал я и услышал в ответ: «Гениально! Сиднем сидят только законченные растяпы». Обычно подготовка новых кадров длилась месяц, но при моем опыте хватит и недели. Уиган замолчал, и в кабинете повисла неловкая пауза.

– Вы потрясающе умеете слушать, это большая редкость в наши дни! Именно так добывается ценная информация, которую… которой… не стоит ни с кем делиться. Уверен, мы договоримся. Клиенты будут драться за вас. Работа классная и очень прибыльная, сами убедитесь.

Мне пришлось объяснять Хелен, что я не пойду работать к Уигану, потому что не собираюсь становиться телохранителем, не хочу продаваться. Нужно впасть в крайнюю нужду, чтобы изображать детину в темных очках. Я, слава богу, могу себе позволить некоторую переборчивость.

Не знаю, что произошло, был ли я недостаточно убедителен, или Хелен не захотела внять моим доводам, но она не отступилась:

– Ты упустишь уникальный шанс, это суперденежная работа с хорошими перспективами в будущем! Уэйну ты понравился, он сказал Сьюзан, что уверен в твоем согласии. С ним можно поторговаться.

– Я не хочу работать на этого жирного придурка!

Хелен, вне всяких сомнений, была женщиной моей жизни. Ее не обескуражил мой отказ, она не разозлилась. Именно подобным образом ведут себя любящие люди, так ведь? Они пытаются помочь, не спрашивая, хотим мы того или нет. Хелен объявила, что раскинет сеть, задействует всех своих «контрагентов», выудила из красной сумки толстенный ежедневник, набитый визитками, и начала перебирать их.

– Я двадцать лет в профессии. Встречалась со всеми премьер-министрами и значительными персонами. У меня тут координаты полутора тысяч человек, – когда я набираю номер одного из них, он отвечает сразу либо перезванивает, причем быстро. У Сьюзан влиятельных знакомых не меньше, и друзья у нас обеих практически во всех сферах. Мы обязательно найдем тебе работу, иначе и быть не может!

Загвоздка заключалась в том, что охранная деятельность меня не привлекала, а в финансах я разбирался, как свинья в апельсинах. По настоянию Хелен я согласился на встречу с ее подругой, работавшей в Департаменте управления людскими ресурсами, та потратила на меня неделю своего бесценного времени и пришла к выводу, что все мои знания глубоко бесполезны практически для всех предприятий и компаний страны.

– А как ты относишься к связям с общественностью?

Я побывал на двух собеседованиях – на знаменитом предприятии, торгующем спортивной обувью, и на заводе по производству шоколадных плиток, едва не получил место в компании, связанной с атомной энергетикой, но дело сорвалось.

Потом Хелен и Сьюзан сделали ставку на экономическую разведку. Три предприятия назначили мне встречу, но собеседники почувствовали, что я не горю желанием становиться шпионом или тайным агентом, и сделали все, чтобы меня отвадить. Поговорить со мной было велено «сверху», но и это не помогло.

Хелен проявила невероятную настойчивость. В одно из воскресений в Брайтоне мы гуляли по молу, она вдруг застыла на месте и хлопнула в ладоши, совсем как Шерлок Холмс, разгадавший очередную тайну.

– Я знаю, что тебе нужно, Том!

– Правда?

– Ты должен основать собственную компанию.

– Зачем?

– Не волнуйся, мы этим займемся.

Она позвонила Сьюзан, поделилась с ней этой идеей, и они принялись искать поприще для моих талантов. Им понадобился час, чтобы прийти к согласию.

– Мы считаем торговлю вином очень перспективным делом. У Сьюзан есть друг в Бордо, он мог бы взять тебя в ученики. Создать торговую сеть, и затраты быстро окупятся.

– Ты могла заметить, что я почти не пью, Хелен. И ничего не понимаю в спиртном. Но главное, торговля – не моя стихия.

Она вздохнула, но не сдалась.

– Не беда, милый, решение найдется.

Три дня спустя случилось невероятное. Я ходил по супермаркету, когда вдруг прорезался мой сотовый и на экране высветился незнакомый номер.

– Слушаю…

Человек представился генералом Дэвисом и спросил:

– Как поживаете, старина? Тысячу лет вас не слышал!

Дэвис… Мы познакомились в девяностых, в Ирландии, он тогда был полковником и командовал моим сектором, а генеральское звание получил перед отставкой. Дэвис уже месяц пытался со мной связаться, не преуспел и позвонил шефу Би-би-си, который и дал ему телефон.

– Чем сейчас заняты, лейтенант?

– Ищу работу.

– Отлично, дружище, мне есть что вам предложить.

* * *

Уильям Дж. Дэвис проводил деловые встречи во второй половине дня в «Brooks’s Club»[57] на углу Сент-Джеймс-стрит и Парк-Плейс. Вход был открыт только членам клуба, а получали этот статус только по праву рождения.

Пока мажордом во фраке искал мою фамилию в списке гостей, я любовался аристократическим пристанищем с портретами джентльменов-фермеров, писанными в девятнадцатом веке, античными мраморными бюстами, резными дверьми, охотничьими трофеями на стенах, креслами, обитыми искусно состаренной кожей гранатового цвета, и толстым темно-синим ковром с эмблемой в центре. В клубе царила утонченная и чуточку старомодная атмосфера, созданная для отдыха и развлечения привилегированных особ. Здесь они читали, курили, вели тихие беседы. Мажордом провел меня через анфиладу роскошных салонов, и я увидел стоявшего у камина Дэвиса.

Генерал был одним из высших британских офицеров, сражавшихся за мир в Ирландии. Он не уступал ультиматумам ультра всех мастей, в том числе из нашего лагеря, что позволило начать диалог не только в Северном секторе, но и в Лондондерри, этом пороховом погребе. Дэвис сотни раз повторял, что мы не должны поддаваться на провокации, отвечать на оскорбления и прочие проявления ненависти и презрения. Я всегда помнил, что именно благодаря генералу получил звание лейтенанта.

Дэвис встретил меня так, как будто мы вчера расстались, с фамильярностью старого вояки, которому не важны чины и звания. Мы не виделись восемь лет, но генерал совсем не изменился. Официант принес персональную бутылку солодового виски, который он пил без содовой, только со льдом, я заказал чай. Дэвис расспрашивал про Афганистан и Ирак, ругательски ругал правящих нами кретинов. Он лично знал генштабовское начальство и очень удивился, когда я сказал, что был близок к Джексону[58] и Даннату[59]. Потом генерал попросил описать все произошедшие со мной несчастные случаи, аварии и ранения.

– Скажите, Ларч, как вам удалось выжить?

– Чистое везение, мой генерал. Журналисты раздули шумиху на пустом месте.

– Зовите меня Билл, как все друзья.

– Я не посмею.

Дэвис, как и большинство членов клуба, учился в колледже Магдалины и изъяснялся на оксфордский манер – чревовещал, не шевеля губами. Общеизвестно, что именно так говорят британские аристократы. Генералу понравилось, что я разделяю его отношение к «этому правительству тупиц», и он спросил, что я думаю об экономической ситуации и путях выхода их кризиса. Разговор шел в дружеском тоне, и я почти поверил, что мы не бывшие командир и подчиненный, а старые друзья, – конечно, если допустить, что какой-то Ларч может быть в подобных отношениях с Дэвисом, потомком Дэвисов из Бересби в графстве Кент. Тех самых Дэвисов, которые ходили в Крестовые походы под знаменем Вильгельма Завоевателя, были министрами, генералами и лордами Адмиралтейства. Пятнадцать членов фамилии остались лежать на полях сражений: Джеймс Дэвис погиб на глазах у Веллингтона[60], а Эдмонд Дэвис был адъютантом Монтгомери[61]. В роду Дэвисов старший сын всегда становился генералом и пэром королевства, а Уильям Дж. Дэвис запрос то общался с рядовым лейтенантом.

Наша беседа продолжалась довольно долго, потом Дэвис посмотрел на часы и сказал:

– Мне пора. Я имею несчастье идти сегодня в театр. Моя супруга обожает балет. Вы женаты, Ларч?

– У меня есть подруга.

– Будет славно, если вы как-нибудь приедете к нам в поместье на уик-энд.

– С превеликим удовольствием… Простите, мой генерал, но вы, кажется, хотели сделать мне предложение?

Он хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно! Идемте.

Мы покинули клуб и направились в сторону Кенсингтона. Генерал часто останавливался, будто специально тянул время, чтобы опоздать к началу спектакля, так что мы целый час пересекали Гайд-парк.

– Пять лет назад мы с друзьями создали ассоциацию и назвали ее «Дети Гулливера». Слышали о ней?

– Увы…

– Мы занимаемся молодежью из предместий – теми, кто не может вписаться в нормальную жизнь общества, не имеет профессии, не знает, чем заняться, чье будущее более чем туманно. «Гулливер» пытается привить им трудовые навыки, учит строить планы, уважая при этом каждого отдельного гражданина Великобритании. Ассоциация преследует благородную цель – не позволить юношам и девушкам стать маргиналами, жить на пособие или подачки благотворителей.

– В чем заключается конкретная работа?

– Во все времена спорт выявлял в людях лучшее, старина. Мы организуем спортивные мероприятия на природе, формируем команду, снабжаем формой и инвентарем. Паркур по незнакомому лесу требует от участников взаимопомощи и преодоления себя. Добавьте велосипедные прогулки, альпинистские восхождения, сплав на каноэ… Руководил «Гулливером» один ирландский ветеран – возможно, вы его знали, Стреттон, – и делал это отлично. К несчастью, в конце месяца он нас покидает.

– По какой причине?

– Ни за что не поверите! Этот славный человек уезжает с женой в Балтимор – она получила новое назначение, в ее-то возрасте! Просто невероятно… Теперь мы ищем замену. Вы – идеальный кандидат, для меня это совершенно очевидно. Правда, есть одна проблема: должность не слишком хорошо оплачивается. Сами понимаете – добровольная ассоциация. Мы живем за счет щедрости благотворителей и не сможем предложить вам высокий оклад.

Дэвис остановился и посмотрел на меня, вопросительно вздернув бровь, и я подумал – вот ведь глупость! – что ему пошел бы монокль.

– Что скажете, старина?

* * *

Вечером мы пригласили Сьюзан поужинать в ресторане. Узнав, что я нашел работу, Хелен так обрадовалась, что расцеловала меня и заказала еще бутылку сансерского: «Нужно отпраздновать!» Я в деталях повторил предложение Дэвиса, и она нашла его вдохновляющим, но задала «неудобный» вопрос:

– Что насчет оплаты?

Услышав цифру, Хелен встревожилась:

– В неделю?

– Нет, в месяц, но все мои расходы за счет ассоциации.

– Это гроши, Том!

– Мне впервые предложили по-настоящему интересную работу, на которую стоит тратить душевные силы. Я не смогу сидеть в кабинете за компьютером, кроме того, Дэвис – потрясающий человек. И мы давно знакомы.

Она улыбнулась и подлила себе вина. В этот момент появилась Сьюзан, перекрасившаяся в пепельную блондинку, что удивительно ее молодило. Продюсер была в ярости: ей пообещали устроить сенсационное интервью, но посредник заломил несусветную цену. Хелен решила отвлечь подругу рассказом о моей будущей работе, и Сьюзан неожиданно вдохновилась:

– Отличный сюжет для документалки, тебе так не кажется?

– Может быть… – уклончиво ответила Хелен.

– Гулливер – очень английский герой, – продолжила Сьюзан, обращаясь ко мне.

– Правда? Я видел фильм в детстве и почти ничего не помню.

* * *

Так началась моя новая жизнь. Я считал везением работу с Дэвисом. Мы редко виделись и потому отлично ладили. Всю неделю он жил в своем замке в Кенте, а понедельники проводил в Лондоне. Я коротко отчитывался о продвижении проектов, если возникала трудность, требующая его вмешательства, он сначала выслушивал мое предложение и, как правило, находил его верным. Дэвис занимался администрированием и счетами, все остальное было в моем ведении. Мой предшественник Стреттон хорошо поработал, так что мне оставалось поддерживать связь с местными общинами и советами городских округов.

Хелен так и не смирилась с моим решением и продолжала рассматривать работу в «Гулливере» как временную. Она считала ассоциацию этапом, необходимым военному человеку, чтобы «акклиматизироваться» в реальном мире и снова научиться жить своим умом. Она все время устраивала мне встречи с «полезными» людьми. Приглашала на ужин какого-нибудь большого начальника в надежде, что он предложит мне должность. Заканчивались такие встречи одинаково: задав три вопроса, очередной босс с завистью в голосе сообщал, что завидует мне, и начинал объяснять, как скучно день за днем воспевать достоинства дезодоранта или собачьих галет, анализировать Excel-таблицы и рвать на себе волосы из-за падения биржевого курса акций на один пенс. Если кто-нибудь предлагал мне встретиться еще раз и поговорить, я неизменно отвечал: «Конечно. Но позже, сейчас я готовлю велопробег по Шотландии для парней из Кройдона» или «Обязательно, как только организую поход в горы Коннемары с ребятами из Лидс».

Хелен пришла в восторг, когда Гарри Кларкс из «Беннет, Кларкс и Кулидж» поручил мне организовать поход-приключение для трехсот пятнадцати сотрудников своего агентства. Он хотел, чтобы они потели и мучились – короче, «рвали задницу» (его выражение). Я не был уверен, что справлюсь, посоветовался с Дэвисом, и он ухватился за эту возможность.

Однажды на нашем горизонте снова возник продюсер-валлиец Ален Бейл. Он назначил свидание в ресторане итальянской молекулярной кухни с заоблачными ценами. Бейл сообщил, что встречался с агентом Джонни Деппа, тот видел фильм Хелен и дал принципиальное согласие «воплотить мой образ» на большом экране. Сьюзан издала восторженный вопль, а Хелен не истово захлопала в ладоши. «Джонни, – продолжила Сьюзан, – хочет встретиться с тобой и обсудить характер будущего героя. Ален вел торг с двумя крупнейшими голливудскими студиями, но склоняется к „Метро-Голдвин-Майер“, которая предложила головокружительный бюджет!»

Немного успокоившись, продюсер огляделся по сторонам, убедился, что никто не подслушивает, сделал нам знак придвинуться ближе и сообщил театральным шепотом:

– Пятьсот тысяч…

– Потрясающе! – воскликнула Хелен.

– Они покупают права на документальную ленту и название «Обмани-Смерть». Ты получишь чек на сто тысяч, Сьюзан.

– Красота!

Все трое уставились на меня, изумляясь, что я сохраняю невозмутимость.

– Пятьсот тысяч фунтов?

У Хелен округлились глаза.

– Долларов, милый. За право экранизации. Это роскошное предложение.

– Понятно…

– Мы наверняка сможем получить процент от проката, – поспешил добавить Ален, заметив, что я не впечатлился. – Мы только начали переговоры.

– Я должен подумать.

В такси, по пути домой, Хелен назвала меня «гигантом». Когда любимая женщина пускает в ход такой эпитет, вы ощущаете незнакомую доселе гордость, хоть и пытаетесь не подавать вида.

– Ты был прав, милый, и проявил находчивость.

– Мне действительно нужно все обдумать, Хелен.

Неделю спустя она сказала, что я все время ее разочаровываю, и выглядела при этом рассерженной. Случилось это после того, как я объявил, что ничего не стану подписывать и мне нет дела до Джонни Деппа и Голливуда.

– Пятьсот тысяч, Том, ты что, не понимаешь?! Да ты за двадцать лет не заработаешь таких денег в своей тухлой ассоциации! Тебе следует подумать о будущем, о деньгах на старость… Жизнь на пенсии может быть очень тяжелой, если не откладывать, уж ты мне поверь. Мы наверняка сможем поднять цену.

– Прости, Хелен, эта история тяжело мне далась, и я не хочу, чтобы кто-то «переносил ее на экран», как выражается Бейл. Наша жизнь в пустыне совсем не напоминает кино, поверь мне на слово. Там остались мои друзья. Я их никогда не забуду и уж конечно не стану торговать воспоминаниями. Нужно подвести черту под историей о человеке по прозвищу Обмани-Смерть, иначе я никогда от нее не избавлюсь. Я выбираю другое направление, а глупую легенду оставляю в прошлом.

– Ты совершенно лишен честолюбия, Том.

* * *

Я не сразу понял, что сама Хелен вовсе не бережлива. Она великодушно помогала двум подругам, попавшим в тяжелую ситуацию, точно зная, что те никогда не вернут ей долг, и на пару со Сьюзан финансировала амбулаторию в Уганде. Ее настойчивость объяснялась желанием позаботиться о моих интересах. Думаю, Хелен подсознательно стремилась защитить меня: когда-то давно, после ухода отца, ее семья впала в крайнюю нужду, и даже успех, которого она добилась, не прогнал застарелый страх. Судить человека по внешности – пустое дело, эта банальная истина известна всем и каждому. По натуре Хелен была легким человеком с хорошим чувством юмора, но доминантой ее жизни всегда оставалась работа. Она вечно что-то монтировала, снимала репортажи, билась за право первой взять интервью. Повседневность Хелен заключалась в работе, и абстрагироваться ей было очень нелегко. Размолвки у нас случались редко, и мы быстро мирились, Хелен не держала на меня зла, а ночные объятия врачевали тела и души.

Ни один из нас не был создан для семейной жизни. Она часто надолго застревала на съемках, я был занят делами ассоциации, и мы проводили вместе мало времени. Хелен могла исчезнуть без предупреждения, я прокладывал маршрут по Корнуоллу или Котантену, и мы иногда по две недели не виделись и даже не перезванивались.

Каждую ночь, ровно в 03:45, внутренний будильник Хелен подавал голос, она просыпалась, резко садилась на кровати, включала компьютер, час читала почту, снова ложилась и спала до утра. Она часто жаловалась, что чувствует себя вялой, и за завтраком глотала коктейль из витаминов, но пилюли почти не действовали. Я, в отличие от нее, засыпал мгновенно и легко просыпался – благодаря суровой школе Лимпстона, где нужно было за ночь сбрасывать накопившуюся усталость.

Однажды я спросил: «Тебе обязательно вскакивать среди ночи?» Она удивилась и огорчилась, что тревожит мой сон, и я поспешил успокоить ее:

– На ночь я вынимаю слуховые протезы, так что будит меня не шум, а инстинкт. Не вставай, даже если открыла глаза, и тогда снова заснешь. Письма могут подождать до утра.

– Почта тут ни при чем, Том. Я не читаю, а пишу.

– Пишешь? Что именно? Роман? Ты мне не рассказывала.

– Это неопознанный литературный объект. Мне трудно о нем говорить.

Хелен не хотела, чтобы кто-нибудь вторгался в ее тайный сад, и я подчинился. Все шло как шло, пока однажды утром, за завтраком – я поджаривал тосты, – она сама не вернулась к этой теме.

– Ты нелюбопытен, Том, не интересуешься тем, что я делаю.

Так Хелен впервые заговорила со мной о своей книге. Она часто упоминала некоторые свои идеи, но в подробности не вдавалась, и я не воспринимал их как плод многолетнего труда. Долгого внутреннего пути. Мотор иногда глох, но машина не останавливалась. Хелен анализировала замечания, искала новые решения, бесстрашно выбирала иные направления, неверные или опасные, иногда блестящие, возвращалась назад и воспринимала даже маленький шажок вперед как победу. Когда я «встроился» в жизнь Хелен, творческий процесс разблокировался, хотя причинно-следственная связь была неясна даже ей самой. Роман наконец обрел внутреннюю логику и формат, поэтому она захотела узнать мое мнение.

Любовь, объяснила Хелен (не уверен, что все правильно понял), нынешняя любовь не имеет ничего общего с прежними чувствами наших родителей. Она превратилась в чисто дарвиновское понятие, вытекающее из освободившейся от предрассудков теории эволюции. Долгие тысячелетия человек был сосредоточен скорее на воспроизводстве, чем на самосохранении. Все изменилось в двадцатом веке: ни у кого не спрашивая разрешения, женщина вторглась в игру сексуальной селекции, бывшей до того прерогативой «самцов». Общеизвестно, что мужчины всегда боролись друг с другом за доминирование, но это осталось в прошлом: женщина взяла власть в свои руки. Научный прогресс освободил ее от многовековой гегемонии мужского пола. Как только женщина научилась контролировать процесс зачатия и зарабатывать на жизнь себе и своему потомству, мужчина оказался пригоден для одной-единственной вещи – любви. Настоящей, вечной и… недостижимой. Шанс на то, что два человеческих существа будут развиваться параллельно и гармонично, стремится к нулю. Цена взаимных уступок и самоотречений высока, но каждый из партнеров платит ее из страха перед одинокой старостью.

Итак, женщины завоевали новый статус и стали сами выбирать себе мужчин – естественно, самых развитых, то есть самых красивых, работящих, понятливых, успешных, наделенных даром сочувствия, умеющих адаптироваться.

Ночь была долгой. Мы проговорили до утра, вернее, говорила Хелен, а я слушал и иногда задавал уточняющие вопросы. Она обожала создавать теории, а я слишком любил ее, чтобы объективно судить об их ценности. Одни рассуждения казались мне существенными, другие нелепыми, но это не имело значения. Хелен, журналистская душа, стремилась объяснить мир, сделать его более понятным и часто просто повторяла или перефразировала чужие выкладки и постулаты. Я не исключал, что мир вообще непостижим, но держал эту догадку при себе. Когда прозвонил будильник, Хелен как раз объясняла, что женщины выиграют эволюционную битву, потому что мужчины как вид не способны быстро приспосабливаться. Женщина всегда даст мужчине сто очков вперед, ведь она мутировала. А он нет.

– Ты не в счет, милый…

* * *

Хелен едва справлялась с нетерпением, не выпускала из рук телефон, по двадцать раз на дню звонила Сьюзан и задавала один и тот же вопрос: «Есть новости?» По расстроенному лицу становилось понятно, что продюсер тоже ничего не знает. Если я обращался к Хелен, она едва слушала или, того хуже, посылала меня к черту, трижды летала в Италию, один раз в Милан и два – в Рим, и возвращалась последним рейсом, совершенно измотанная.

Как-то ночью, около четырех, меня разбудил запах табачного дыма. Хелен рядом не было. Я удивился. Дверь в гостиную была приоткрыта, там горел свет, Хелен лежала на диване, свернувшись клубочком, и курила сигарету с ментолом, зажав в руке мобильник.

– Что с тобой?

Она подняла глаза – в них плескалось беспокойство, – открыла рот, шевельнула губами, и я ринулся в ванную за слуховыми протезами.

– У меня проблема, Том, очень серьезная проблема, и я не знаю, что делать.

Она взяла с меня слово, что я сохраню в тайне то, что она мне расскажет. В курсе только Сьюзан, они долго это обсуждали, но решения не нашли. Я взял стул и сел напротив Хелен, которая продолжала дымить, прикуривая одну сигарету от другой.

Через надежного информатора она вошла в контакт с женщиной чести – так калабрийские мафиози называют тех, кто правит кланом вместо севших в тюрьму отцов, братьев или мужей и делает это так же эффективно и жестко. Хелен и Паскуалина, тридцативосьмилетняя мать четверых детей, встретились на окраине Неаполя. Никто при взгляде на нее и на мгновение не поверил бы, что эта пухлая белобрысая домохозяйка в цветастом фартуке держит в ежовых рукавицах рядовых членов мафиозной семьи и своих капо[62]. Старший, семнадцатилетний, сын Паскуалины пошел по стопам отца, а того посадили на двенадцать лет, обнаружив в принадлежавшем ему контейнере в транзитном порту Джоя-Тауро[63] тонну кокаина. Паскуалина не хотела пережить с сыном тот же ад, через который прошла с мужем, но покинуть клан было нереально. Ей угрожали: уважай закон предков или готовься к худшему. Два месяца женщина пряталась вместе с детьми, ее мужа тяжело ранили в тюрьме, и он находился между жизнью и смертью. Паскуалина была бесценным источником информации, знала в лицо и поименно многих членов клана, подставные фирмы, продажных полицейских и судей, гнилых политиков, банки-«прачечные», но никому не верила.

Оставался единственный выход – разворошить муравейник и вытащить на свет божий все тайны мафии. Хелен предложила ей дать интервью, которое покажут в нескольких странах: Сьюзан получила принципиальное согласие от многих телевизионных каналов. И все-таки Хелен колебалась, опасаясь за жизнь Паскуалины, ее детей и даже мужа, за чью бессмертную душу спорили Бог и дьявол. Рано или поздно за предательство придется заплатить. Возможно, будет правильнее пойти в полицию и в обмен на бесценные сведения потребовать включения в программу защиты свидетелей.

– Как бы ты поступил на моем месте? Я не имею права подвергать Паскуалину такому риску…

– Что, если ты запишешь интервью и придержишь его, пока она не «исповедуется», а в эфир материал дашь, когда все будет кончено?

В пять утра Хелен позвонила Сьюзан и поделилась с ней моей идеей, после чего села ждать, «гипнотизируя» экран смартфона. Осведомитель не проявился.

Через несколько часов она решилась и позвонила сама, но услышала в ответ: «Известий от Паскуалины нет, забудьте этот номер… Я сам с вами свяжусь…»

Обсудив дела на очередной еженедельной встрече, Дэвис пригласил нас провести выходные у него в Кенте, чем очень меня удивил. Я позвонил Хелен, и она сказала, что устала ждать у моря погоды и будет рада отвлечься. Приглашение очень ей польстило, я получил доказательство, что дружба и взаимное уважение важнее зарплаты, и был очень этим счастлив. Услышав, что Дэвис позвал в Бересби Трэвиса и Маллигана, владельцев международных консорциумов, с женами, Хелен воскликнула: «Вау!» Она никогда не носила платьев, не держала ни одного в гардеробе и сразу отправилась к новому модному стилисту Джайлсу Дикону[64], о котором говорил весь Лондон. Платье, туфли, сумочка и меховая пелерина обошлись в целое состояние, она даже не призналась, сколько именно потратила, только сказала, что сумма неприличная.

В субботу утром Сьюзан устроила Хелен встречу со Стюартом Филипсом в его салоне, и он самолично сделал ей прическу – постриг «по косой»: сзади совсем коротко, спереди полудлинное каре. Кроме платья, она уложила в чемодан узкую черную юбку и белую шелковую блузку, я вывел со стоянки «додж» и в кои веки удостоился чести вести этого монстра.

Мы были в Бромли, когда зазвонил телефон. Это был долгожданный посредник, он сообщил, что с ним только что связались: «Вы знаете кто…» Встреча состоится завтра, после мессы.

Решение Хелен приняла мгновенно:

– Отвези меня в Хитроу, быстро!

Она улетела в Милан, решив, что разберется на месте, как действовать дальше. Возможно, придется нанять частный самолет, чтобы добраться до конечной точки. Хелен взяла с собой вещи, собранные для уик-энда, и я подумал между делом: «Вряд ли ей пригодится платье от Дикона…» К Дэвисам пришлось ехать одному.

Их удивил «скоропостижный» отъезд моей подруги, я начал извиняться, но миссис Дэвис и не подумала скрыть недовольство.

– Ничего страшного, дружище, – сказал генерал. – Работа прежде всего! Мы еще познакомимся с Хелен.

Вопреки этому обещанию больше нас в Бересби не приглашали, но тот уик-энд в величественном замке оказался незабываемым. Тяжеловесы Лондонской фондовой биржи оказались вполне симпатичными людьми, особенно Маллиган, знавший невероятное количество ирландских баек.

Хелен никогда не звонила мне со съемочной площадки, раз и навсегда объяснив, что не станет отвлекаться от работы. Ни на что. Ее перемещения во времени и пространстве оставались для меня тайной, но в среду, в 21:47, случилось невероятное: она позвонила, и я по голосу понял, что настроение у нее омерзительное. Хелен сообщила, что сидит в жалком отельчике на окраине Казерты, ждет встречи, которая без конца переносится, смертельно скучает, вот и захотела услышать мой голос. «Не терпится вернуться и уехать на субботу и воскресенье в Брайтон, дорогой!» Она спросила, как прошел визит к Дэвисам, и я соврал, не желая ее огорчать: «Ты счастливо избежала встречи со старыми ворчунами, дорогая!» Я посоветовал Хелен выйти на улицу, подышать свежим воздухом, но она ответила, что это невозможно: ей велено оставаться в номере, осведомитель появится и сообщит время и место встречи. В довершение всех несчастий на местном телевидении нет ни одного англоязычного канала!

Неделя прошла впустую, встреча так и не состоялась, и Хелен вернулась в Лондон. Она была ужасно раздражена – ее надули, сенсация не состоялась, – но одновременно чувствовала облегчение, ведь Паскуалина предпочла защитить семью, пусть даже ценой соблюдения омерты[65]. Еще много недель она вскидывалась на каждый телефонный звонок, но никаких вестей о Паскуалине так и не получила.

* * *

Однажды вечером, вернувшись со студии, Хелен молча положила на радиатор в прихожей адресованное мне письмо. Я его проигнорировал, и через два дня она сочла нужным напомнить о конверте.

Я сразу узнал почерк отца.

Томас,

не знаю, передали тебе, что я звонил много раз, или нет, но передо мной выросла глухая стена. Никто не отвечает ни на один вопрос, и я чувствую себя противным надоедой, хотя всего лишь хочу поговорить с сыном. К телефону тебя не подзывают, остается только писать… или сдаться, подвести черту, но я не готов. У меня есть адрес студии, надеюсь, они знают, как с тобой связаться, и передадут мои сообщения.

Нам необходимо увидеться, Томас, и как можно скорее! Умоляю, ответь! У меня серьезная проблема с сердцем, нужна операция, и все-таки я буду ее откладывать, пока мы не встретимся. За последние годы мое здоровье серьезно ухудшилось, профессор предупредил, что риск очень велик. Я готов рисковать, но меня ужасает мысль о том, что мы больше не увидимся, не поговорим, не объяснимся. Пока не получу от тебя известий, под нож не лягу. К чему цепляться за жизнь, если вокруг пустыня?

Заклинаю, Томас, позвони, мне нужен всего-то час или два. Я дома, жду, телефон не изменился. Обнимаю.

Твой отец Гордон

Мне не следовало читать это письмо, проблемы отца меня не интересовали – как и его история. Наши желания не могли совпасть. Я не хотел вспоминать прошлое, заново сближаться с Гордоном, прощать давние обиды, забывать о разногласиях. Мы не заключим друг друга в объятия, не прослезимся, растроганно бормоча: «Ну вот, одной проблемой меньше…» Отец наверняка хочет поделиться со мной страхами и печалями, прежде чем доверить жизнь хирургу. Он стремится склеить разбитое, привести в порядок мозги, очистить совесть. Слишком поздно. Я потерял отца очень давно, не нуждался во встрече с призраком и плевать хотел на его болезнь, операцию и душевные муки. Если этот человек испытывает угрызения совести, значит он жив. Мне безразлична судьба Гордона Ларча. Ни секунды не колеблясь, я вложил листок в конверт и начал методично рвать его, а потом выбросил клочки-конфетти в мусорное ведро.

На студию пришло два письма. Хелен принесла их домой, оставила на столике у входной двери, и я порвал их, не читая. Она ни о чем не стала спрашивать.

* * *

Мы праздновали сорокалетие Хелен целых два дня. Утром я разбудил ее и преподнес букет из сорока белых пионов – она обожала эти цветы – и витой золотой браслет, инкрустированный жемчугом. Сделан он был в двадцатых годах, что добавляло ему очарования.

За две недели до юбилея мы проходили мимо витрины антикварного магазина в Ноттинг-Хилл, Хелен увидела браслет и воскликнула: «Боже, какая красота!»

Антиквар поклялся, что изящная вещица принадлежала Айседоре Дункан, чем объяснялась ее астрономическая цена. Торговец, видимо, догадался, что имя ничего мне не говорит, достал посвященную актрисе книгу и открыл на странице с фотографией. Дункан сидела за столиком на террасе монпарнасского кафе, и у нее на руке был тот самый браслет. Книгу я тоже купил.

Я опасался, что украшение окажется велико Хелен, но оно изумительно «обняло» ее тонкое запястье. Книга тоже пришлась кстати: даже не знаю, какой из двух подарков больше ее порадовал.

– Как ты узнал, что я обожаю Айседору?

– Повезло…

Хелен долго листала страницы, не заметила снимок с браслетом, и я собрался привлечь ее внимание, но тут она произнесла очень серьезным тоном:

– Я оказалась на середине жизненного пути, не заметив, как прошла первая половина, но ты – лучшее, что со мной случилось, Том. Кажется, я очень тебя люблю. Может, пойдем дальше вместе?

Хелен решила, что нам выпал уникальный шанс, но хотела убедиться, что держит удар, как прежде, что годы не отняли у нее ни капли жизненной силы и новое десятилетие обещает быть более чем удачным.

Я почти уверен, что именно в ту ночь мы зачали Салли: Хелен уронила сумку на асфальт, и коробочка с противозачаточными таблетками потерялась. Именно такие случайности делают жизнь человека увлекательной. В субботу мы завтракали около полудня. Хелен посмотрела на меня с насмешливым прищуром, что означало – она выбирает лучший угол атаки.

– Мы никогда об этом не говорили, но я хочу знать, как ты относишься к детям?

– До недавних пор я вел жизнь, непригодную для создания семьи, но теперь все изменилось, так что… Почему бы и нет? Остается найти будущую мать моего сына. Или дочери.

Хелен присвистнула:

– Перестаю пить таблетки!

Салли была зачата той ночью, или вечером, или в следующую ночь, или через следующую. Не все ли равно?

* * *

Мы не знали, кого ждем, девочку или мальчика, но ребенок уже жил и занимал все наши мысли. Мы без конца о нем говорили, понимали, что его рождение станет важнейшим событием, мечтали, чтобы у этой главы был хороший конец. Я вел себя как все отцы: начал с обустройства гнездышка для новорожденного. Места в доме было мало, и Хелен решила пожертвовать гардеробной на третьем этаже – во всяком случае, половиной этого помещения (чего не сделала ради меня!). Ей было ужасно жалко расставаться с вещами, которые она больше не носила, но хранила на тот случай, если мода сделает фантастический вираж и «старье» придется как нельзя кстати. Хелен заявила, что выбрасывать ничего не станет, и я купил дюжину коробок, потом еще столько же. Мы перевезли их к одной подруге Сьюзан и составили в подвале ее дома.

Я начал работы на третьем этаже – пилил, строгал, красил, а обои мы решили выбрать, когда УЗИ определит пол ребенка. Хелен считала самыми веселыми оттенки желтого и была уверена, что ее дочери очень понравится этот цвет. В семиметровой детской не было окна, только фрамуга. «Зато она сможет смотреть на звезды!» – утешила меня Хелен.

У меня была возможность поразмыслить над теориями Хелен, и я принял решение: раз меняются наши жизни, должен меняться и я. Нужно раскатать пушистый ковер эволюции, иначе говоря – стать современным и ответственным мужчиной. Простейший способ воплотить в жизнь задуманное – брак – был для нас непростым шагом, но я решил сделать Хелен предложение. Не стану скрывать, что предполагал вероятность неблагоприятного ответа, но попробовать стоило. В отношениях с Хелен банальность исключалась как таковая, и малейшая превратность судьбы приобретала историческое значение. Она часто вспоминала свой мучительный первый брак – прискорбную ошибку молодости – и облегчение от развода.

Я вернулся из утомительного археологического похода по графству Уилтшир, Стоунхенджу и Эйвбери[66], куда водил пятнадцать трудных подростков. Прогулка им не понравилась, они все время ворчали и жаловались на дождь. Наверное, думали, что я отведу их в Парк Юрского периода. «Да на стройке рядом с нашим колледжем точно такие же груды камней!» – возмущались юнцы. Нога у меня по-прежнему гнулась плохо, но я двигался в два раза шустрее моих подопечных, досадуя в душе, что не сумел внушить им страсть к неолитическим святыням.

На четвертый вечер, в пристанище рядом с кромлехом в Эйвбери, я познакомился с профессором Грэмом Махони, который руководил находившимися поблизости раскопками. Он изложил мне революционную теорию о вымирании динозавров – только она и смогла заинтересовать моих болванов. Махони ниспровергал все авторитеты и утверждал, что исчезновение доисторических гигантов спровоцировало не падение гигантского метеорита, не смертоубийственный вирус и не изменение климата, а исступленный сексуальный аппетит ящеров. Они дни напролет бились за обладание самками, об этом свидетельствуют раздробленные, переломанные кости. Над ними поработало не время, а любовные битвы. Махони нашел тысячу доказательств своей теории, однако научное сообщество отказывалось принимать их всерьез. Я понял и запомнил далеко не все детали рассказа профессора, но одна фраза отпечаталась в мозгу: «Мое открытие находится в строгом соответствии с теорией эволюции, а мои оппоненты все еще ищут следы своего псевдометеорита!»

Мне не терпелось вернуться к Хелен и поделиться этой теорией, которая, на мой взгляд, подтверждала ее идеи. Я был не бог весть каким популяризатором науки и на обратном пути репетировал свой рассказ о динозаврах, исчезнувших с поверхности земли из-за похотливой полигамии самцов. Моногамность могла сделать их хозяевами мира, а человеческая раса просто бы не появилась.

Когда Хелен спросила, как обошлось с дикарями, я решил, что момент настал, но она так устала, что рухнула на диван, потребовала пива и не стала слушать ответ на свой вопрос. Я пошел на кухню за бутылкой, а когда вернулся, она спала. Я присел рядом. Хелен открыла один глаз, и мне показалось, что можно сделать еще одну попытку.

– Я встретил профессора, который занимается эволюцией, и…

– Не сегодня, милый, я ужасно устала.

– Хочешь выйти за меня, Хелен?

– Ты рехнулся?! Откуда эта дикая идея?

Она помотала головой и провалилась в сон.

На следующий день мы к этой теме не возвращались. Я так и не узнал, притворилась Хелен, что ничего не помнит, или на самом деле все забыла. В конечном счете не имело значения, поженимся мы или нет.

* * *

Месяцы беременности пролетели незаметно. Хелен совсем не береглась и работала все больше, даже по выходным. У них со Сьюзан было сразу два или три проекта, Хелен сняла несколько потрясающих репортажей, в том числе интервью с Горацио Пачеко, мексиканским наркобароном из тихуанского картеля, одним из трех самых опасных преступников планеты; с мифическим американским писателем Кенаном Муром Монро – он ничего не публиковал уже пятьдесят лет, ни с кем не общался, и многие считали, что он давно умер. Ей удалось закончить феерический документальный фильм о туннелях Газы и поставить точку в истории одного из наших заложников, убитых в Ираке. Последнее расследование вполне можно было приравнять к подвигу: оно напомнило Хелен трагическую историю, случившуюся одиннадцать лет назад в Ливане, когда ее похитили и семь месяцев держали в плену. Риск был очень велик, но Хелен, ни секунды не колеблясь, отправилась туда, презрев мои призывы к осторожности.

Она никогда не уставала и была счастлива. Мало кто замечал ее беременность – Салли начала «подрастать» только к седьмому месяцу.

До отъезда Хелен в Палестину у нас выдалась недельная передышка. Я купил книгу «Младенец для чайников», и мы каждый вечер ее листали, постепенно осознавая огромность задачи, которую нам предстояло решать. Помощи ждать было не от кого: у нас не было бабушки, а тетя Сьюзан даже собственных племянников тетёшкать не хотела.

Единственной близкой родственницей Хелен была сестра, эмигрировавшая в Канаду. Они не общались.

– Самое время восстановить отношения, – посоветовала Сьюзан. – Повод – лучше не придумаешь!

Хелен тянула две недели: «Да, хорошо, завтра позвоню, ужасно хочу ее видеть»; на следующий день: «Нет, терпеть ее не могу, а она еще и мужа может с собой притащить!» В конце концов она признала: «Случай и правда удобный, нельзя его упускать. Придется терпеть эту зануду!»

– Ты права. Родственники всегда могут пригодиться – особенно со вторым младенцем.

– Не глупи, нам бы с одним справиться! Предупреждаю, Том, я на тебя рассчитываю. Восемь кормлений в день, ты только представь! Не уверена, что справлюсь.

– Ты уйдешь в декретный отпуск?

– Ненадолго, максимум на месяц. Сам знаешь, какая сумасшедшая у меня работа… Не волнуйся, что-нибудь придумаем.

Бабушка или тетя очень бы нам пригодились, но если миллионы родителей побывали в этом положении и справились, значит сумеем и мы. Встречались препятствия покруче. У Хелен не было времени ходить на курсы для беременных, и она завела личного тренера, чтобы тот «на дому» готовил нас к партнерским родам без боли. Врач определил примерную дату – 12 марта, – и мы решили после 2 марта не покидать Лондон. Третьего февраля 2006 года Хелен вернулась в Газу, чтобы доснять интервью, а 5-го, в три утра, разбудила меня и радостно сообщила, что звонит из больницы Аль-Шифа: «Дело сделано, Том, все прошло отлично. Салли с нами!»

Мы и подумать не могли, что наша дочь – писклявая малышка весом два килограмма двести граммов – с самого начала будет делать лишь то, что сама захочет. Она решила «выйти в свет» в одном из беднейших городов мира, как будто хотела собственными глазами увидеть царившее там запустение.

* * *

Следующие два с половиной месяца Хелен провела в Лондоне. Распорядок дня у нее был немыслимый: с утра она занималась дочерью, а после обеда уезжала на студию и монтировала фильм. У нее возникла проблема – хронометраж и излишек материала, – лента не укладывалась в положенные пятьдесят две минуты. Меня поразило, что Хелен так легко отказалась от проекта интервью с одним из вождей талибов и попросила, чтобы ей нашли замену. Мы нянчились с ребенком по очереди, и я чувствовал себя счастливейшим человеком на свете.

Салли стала центром моего существования. Трудно было поверить, что я – отец этого розового, кудлатого и ужасно крикливого маленького существа. Хелен где-то вычитала, что именно с такого осознания начинается эволюция человеческих сообществ. Тысячи лет мужчины поклонялись богине плодородия, благодарили ее за наследников и вдруг однажды поняли, что богиня ни при чем, а единственные «виновники» чуда – они сами. Если подумать, соотношение «причина – результат» не так уж и очевидна. Интересно, мы это знаем потому, что нам сказали, а сами бы не додумались?

Салли легко могла разбудить своим криком весь квартал, засыпала она трудно, и мы перепробовали все способы «умиротворения агрессора»: пели по очереди, но стало только хуже, носили на руках, танцевали и укачивали, проверяли температуру бутылочки и размер отверстия в соске, меняли освещенность комнаты, контролировали уровень влажности и еще два десятка параметров. Ни один не влиял на громкость звука. Педиатр признал свое поражение, а мы, как и наши соседи, были на пределе.

Но однажды вечером случилось чудо. Доведенный до отчаяния воплями дочери, я лег на кровать, положил ее себе на живот, и она замолкла. Счастливый случай помог мне найти волшебное успокоительное средство. С тех пор Салли спала только в такой позиции, и я воспринимал это как величайшую благость.

* * *

Нам сказочно повезло с Микалой – не знаю, что бы мы без нее делали. Когда стало понятно, что одним нам с Салли не справиться, пришлось искать няню, и она очень быстро прижилась в доме.

Пять лет назад Микала приехала из Нигерии. В двадцать четыре года у нее было трое детей, последнему исполнилось всего пять месяцев. Сначала она приходила дважды в неделю и убирала дом, но заметила наши трудности с кормлением, пеленками, кремами и присыпками и стала помогать. А потом у них с Салли случилась любовь с первого взгляда. Наша дочь, не терпящая чужих рук, сама тянулась к Микале и сразу начинала ворковать. Утром я отвозил ребенка на Хайгейт-роуд, а вечером забирал. Если мы с Хелен были совсем заняты, Салли оставалась у няни и иногда проводила там целую неделю. Такой распорядок жизни был слегка суматошным, но по-другому не получалось. Нас это особо не волновало – нормальная лондонская жизнь, только и всего.

* * *

Хелен дико раздражал беспорядок в доме – повсюду валялись детские вещи и игрушки – и невозможность распаковать покупки и разложить все по местам. Я знал, как она привязана к своему кварталу, и начал подыскивать жилье попросторней поблизости от Белсайза. Объявления агентств по торговле недвижимостью едва не довели меня до сердечного приступа – цены кусались.

По моим прикидкам выходило, что, сложив мои накопления, выходное пособие и деньги от продажи жилья Хелен и закабалив себя кредитом на двадцать лет, мы сможем купить красивый дом в районе Белсайз-Парка или Примроуз-Хилл[67].

За время нашего с Хелен общения я совершил несколько досадных оплошностей, затронув деликатную тему в неудачный момент, и теперь решил выждать. Как-то раз, в начале октября, Хелен вернулась раньше обычного и была ужасно возбуждена.

– Дело в шляпе! Мы договорились! Встречаемся завтра вечером! Ур-р-ра!

Она начала искать досье Пола Маккартни. Это интервью было какой-то «чертовой свиткой» канала: его то ставили в сетку, то придерживали по мало кому известным соображениям – и вот теперь оно срочно понадобилось. Хелен должна была в кратчайшие сроки представить детальный синопсис к великому Полу. Работа предстояла несложная, но требовала тонкого дипломатического подхода к отбору фактов и тем.

– Ты не видел папку «Маккартни»? Она красного цвета…

Мы весь вечер искали проклятую картонную папку с газетными вырезками шестидесятых – семидесятых годов и текстом неопубликованного интервью, которое Джордж Харрисон[68] дал за два месяца до смерти. (Замечу, что он нелицеприятно отозвался в этом материале о коллегах Хелен по цеху.) Мы методично перебрали кучу одежды, стопки газет и книг, коробок с DVD и CD-дисками, фотографий… и пришли к однозначному выводу: досье исчезло! Загадочным образом.

После звонка ассистентки, которая сухим, неприятным тоном поинтересовалась причиной задержки, Хелен всерьез занервничала. Мы заново обыскали два этажа дома, все стенные шкафы и гардеробную, я перебрал книги на полках, шарил под кроватями, за батареями, на гардеробах, даже снимал подушки с кресел и дивана. Мы уподобились рудокопам и обнаружили, казалось бы, навсегда утерянные вещи: папки с документами, непрочитанные письма, так и не открытые книги, ненадеванные брюки, хрустальный кубок за репортаж о FARC-EP[69], четыре стофранковые купюры, невесть как попавшие в башмак, фотографии молодых лет, пачку писем, перевязанную хлопковой ленточкой (ее Хелен мгновенно выхватила у меня из рук, так что нет худа без добра!), позолоченное кольцо с рубином – за его пропажу уволили домработницу (как теперь выяснилось – несправедливо). Не нашлась только красная папка.

Сьюзан поискала у себя, что оказалось значительно легче сделать, учитывая ее любовь к порядку и методичность.

В час ночи пришлось смириться с полным и окончательным исчезновением Маккартни, оставить на автоответчике покаянное сообщение ассистентке и признать, что все пропало. Хелен чувствовала себя как нокаутированный боксер, а я наконец понял, почему покончил с собой Ватель[70].

Мы выпили бутылку текилы, прикончили джин и говорили, говорили, говорили… Ночь подошла к концу, мы вышли прогуляться, попали в объятия влажного воздуха и добрели по пустынным улицам до Вики-Пар-ка[71]. Город медленно просыпался, стало совсем светло, и мы решили вернуться. Хелен не могла смириться с провалом и без конца прокручивала в голове самые неправдоподобные гипотезы исчезновения досье.

Дальше все происходило, как в американских фильмах, когда герою выпадает тот самый, единственный, судьбоносный шанс. Мы оказались на пересечении Роуленд-стрит и Хейверсток-Хилл, и Хелен замерла перед витриной агентства недвижимости.

– Сумасшедшие цены! – воскликнул я.

– Убийственные…

Мы прочли несколько объявлений, и я решился:

– Думаю, будет неплохо, если мы переедем.

– О чем ты?

– Для нас троих места в твоем доме явно недостаточно. Мы задыхаемся. А что будет, когда Салли подрастет? Ей понадобится отдельная комната, тебе необходим рабочий кабинет, тогда ничего не будет теряться.

– Отличная идея, Том, жалко только, что денег у нас маловато. Чтобы купить дом в этом районе, нужно быть очень богатым человеком.

– Я вот что подумал: у меня есть сбережения, – если добавить выходное пособие, сумму от продажи и кредит, может получиться. Я нашел в Белсайз-Парке дом в сто двадцать квадратных метров с садом за приемлемую цену, можем его посмотреть.

– Ты хочешь, чтобы я продала дом?

– Придется, если решим купить жилье попросторней.

Хелен застыла, только моргала и все никак не могла остановиться. Она ужасно побледнела, лицо мгновенно осунулось, как от смертельной усталости. А может, виноват был бледный свет уличных фонарей? Губы у нее дрожали все быстрее, как от внезапного тика, потом она закричала:

– Ты с ума сошел! Я никогда не продам дом. Ни-ко-гда! Это дом моей матери! Кем ты себя возомнил? Кто предложил жить вместе – ты или я?

– Ты…

– Я требовала от тебя возмещения убытков?

– Нет, но…

– Так ты меня благодаришь? А? Так?

– Не вижу связи, Хелен.

– А я вижу! Я не покину свой дом! Не перееду даже во дворец! Он достался мне по наследству, от мамы. Понимаешь, что это значит? Никто его у меня не отберет, ясно? И уж точно не ты!

Мы впервые серьезно поссорились, и я повел себя как большинство мужчин – отступил, потому что хотел решить проблему, а не создавать новую, подумал, что со временем, когда дочка подрастет, разум возобладает.

Хелен сделала вид, что все забыла, и наша жизнь пошла как прежде. Она снимала репортажи и интервью, я таскал по дорогам Шотландии и Уэльса сотни молодых бедолаг и нервных клерков, так что Озерный край[72] сделался для меня родным.

* * *

В два года Салли все еще не говорила, мы с нетерпением ждали ее первого слова – и никак не могли дождаться. На все попытки заставить ее повторять за нами ребенок удивленно смотрел голубыми глазами, улыбался и молчал. Я мечтал услышать в исполнении дочки слово «папа», но Салли не размыкала губ. Ми-кала клялась, что она не раз отчетливо произносила «пирог», «бобо», «дуду», «Мика», вела короткие беседы с ее дочерью Мими и набиралась от нее новых слов. Нам очень хотелось поверить няне, но ничего, кроме невнятного лепета, Салли не издавала.

Наша соседка врач-педиатр еще раз осмотрела девочку и вынесла категорический вердикт: ребенок совершенно нормальный, в этом возрасте задержка речевого развития случается очень часто, не исключено, что малышка не хочет говорить при нас или с нами, но обязательно начнет общаться, как только возникнет потребность. «Не драматизируйте и не давите на нее…»

Хелен тяжело переживала «немоту» дочери и убедила себя, что Салли отказывается общаться в наказание за то, что мы бросаем ее на няньку. Две недели Хелен сама забирала дочь из дома Микалы, готовила ей ужин, кормила и разговаривала, задавала вопросы – они оставались без ответа, рассказывала сказку на ночь и… ждала заветного первого слова. Увы, наша крошка твердо вознамерилась молчать, и мы сходили с ума от беспокойства.

На третий день рождения Салли мы устроили праздник, пригласив детей наших друзей и, конечно, ребятишек Микалы. Освободить первый этаж оказалось ох как непросто, но мы все перетащили, и Хелен, вдохновившись картинкой из «Vanity Fair»[73], соорудила буфет с горой пирожных, легких закусок и конфет. Мы не предвидели, что каждый родитель испарится, как только забросит к нам свое чадо. Ребятишки кинулись на буфет, как оголодавшие троглодиты, а потом стали потрошить подарки Салли – совершенно, кстати, бесполезные.

Мы воспользовались минутной передышкой, чтобы насладиться вкуснейшим тортом с сине-зелеными кремовыми розочками. В наступившей тишине Салли что-то сказала Мими, та ответила, и это был не детский лепет, не игра, а беседа.

– Нвата кири нвании энил зопута эдо бико, – произнесла моя дочь (за точность не ручаюсь).

– Обеле толотоло кпоро личу уму ака, – ответила Мими.

Они спокойно общались на этом птичьем языке и играли с приставкой. Да, наша девочка говорила – на игбо[74], родном наречии Микалы. Мы попытались выяснить, говорит ли Салли хоть немного по-английски, но она продолжила изъясняться по-тарабарски и, видимо, принимала нас за двух дебилов.

* * *

Я не дружу с цифрами, вычисления и подсчеты всегда казались мне скукой смертной, но в тот день пришлось заняться бухучетом ассоциации. Дэвис лежал в больнице после операции на колене и мог доверить составление бюджета на следующий год только мне. Сейчас или никогда! Ужас, ужас, ужас… Я путался в пунктах, смешивал текущие расходы, налоги, суммы, вносимые в счет будущего платежа, свободные оборотные средства и плановый доход. Наша секретарша Синтия решила научить меня пользоваться тамблером[75], но у меня не было на это ни времени, ни желания, а поскольку она утверждала, что это «детская забава», я поручил ей заполнить страницы линейными и круговыми диаграммами.

Мы снова заканчивали год с положительным балансом, чему в огромной степени способствовали весьма доходные маршруты для сотрудников предприятий и фирм, а также открытие в Кумберленде виа феррата[76], очень полюбившейся служащим «Бритиш Петролеум». Я сожалел об отсутствии Дэвиса – было самое время просить прибавки. За пять лет мое жалованье ни разу не менялось, я ничего не требовал и, естественно, ничего не получал, но достигнутые успехи давали возможность попытать счастья. Это было тем более актуально, что Хелен стали раздражать финансовые проблемы. Ее бесило, что я застрял на одном месте с жалкой зарплатой, пусть даже по благородным соображениям. После оплаты половины расходов денег у меня оставалось впритык, так что прибавка была нужна как воздух.

Хелен позвонила в разгар закрытого совещания по освоению бюджета, предваряющего отчет перед административным советом. Она сказала, что вылетает из Амстердама, и попросила обязательно встретить ее в аэропорту. Я ответил, что не смогу освободиться до вечера, но она так настаивала, что я извинился перед бухгалтером, взял такси и поехал в Хитроу. Пробки на дорогах были ужасные, и мы добрались до места прямо перед посадкой рейса Хелен.

Не знаю, зачем я ей понадобился. Она села за руль «доджа», и мы поехали в Лондон. Я начал рассказывать о подготовке бюджета и уже собирался упомянуть о потрясающем профиците и радужных перспективах, когда Хелен меня перебила:

– Нам нужно поговорить, Том.

Ее голос звучал спокойно, почти равнодушно, она продолжала смотреть на дорогу, а я слушал.

– Я размышляла всю неделю и пришла к одному-единственному выводу: у нас все кончено. Я думаю – нет, я уверена, – что это случилось давно, много месяцев назад. Мы не желали признать правду и сделать соответствующие выводы. Между нами ничего не происходит. Я больше тебя не люблю, Том. Мы эволюционируем в разных направлениях, а привычная рутина супружеской жизни не для меня. У нас общая дочь, и ты всегда будешь занимать особое место в моем сердце. Мы были счастливы, но пришла пора расстаться. Пять лет совместной жизни были счастливейшими, и мы не должны испортить финал истории. Разойдемся интеллигентно – ради дочери и нас самих. Она совсем маленькая, не будем ее травмировать. Ты сможешь видеться с ней, когда захочешь, детали обговорим позже. Мы взрослые, ответственные люди, давай вести себя разумно и действовать в интересах Салли.

Она говорила и говорила, не глядя на меня, пока не остановилась в Белсайз-Парке. Я онемел и окаменел, как подросток, получивший затрещину. Зная Хелен, я понимал, что спорить бессмысленно, как и торговаться и выдвигать контраргументы. Я не хотел умолять и унижаться, Хелен приняла решение, не спросив моего мнения, так что альтернативы не существовало.

– Давай не будем тянуть, Том. Я хочу, чтобы ты съехал до того, как Микала приведет Салли.

Она говорила как хозяйка положения, внешне была совершенно спокойна, но, въезжая на стоянку, все-таки задела стоявшую там машину.

– Сначала будет трудно, и не только тебе, Том, но и мне. Ты скоро поймешь, что расставание – единственно разумное решение и возможность нового начала для нас обоих.

Я был оглушен, не знал, как реагировать, не мог подобрать слов и объяснить, что все это абсурд и у нас вовсе не «кончено», но Хелен положила меня на лопатки, впрыснула яд, как делает паучиха, прежде чем сожрать партнера. Я смирился с неизбежным, как идущий на бойню бычок.

Мои вещи уместились в три чемодана, через час я все собрал, и Хелен спросила:

– Тебя куда-нибудь подвезти?

Я не захотел и вызвал такси, водитель погрузил вещи, Хелен помахала на прощание и захлопнула дверь.

* * *

Я жил с мыслями о Хелен. До разрыва мы иногда не виделись всю неделю, проводили вместе уик-энд и возвращались каждый к своим делам. Моя жизнь осталась прежней, но без совместных выходных, и все-таки Хелен была со мной повсюду.

Три недели спустя Салли исполнилось четыре года, и никто из гостей не догадался, что ее родители расстались.

Мы созванивались – Хелен часто просила отвезти дочь к няне или к подружке, разговаривали, как в старые добрые времена, иногда выпивали по стаканчику. Хелен говорила, что делает это ради Салли, чтобы она понимала: мама с папой – не враги, ничего не изменилось, хотя мы больше не живем одним домом.

Мы расстались, но я не мог перерезать пуповину. Предпочел «обустроить» для Хелен тайник в моем сердце – этакая иллюзия жизни вдвоем. Понадобилось много лет, чтобы отрешиться от Хелен и смириться с реальностью. Я часами смотрел на телефон, ждал, что она позвонит и скажет тихим голосом: «Слушай, Том, я тут подумала… мне тебя не хватает… Ты мне нужен, очень тебя прошу, возвращайся к нам». Увы, Хелен связывалась со мной, только застряв на студии или на съемках в Манчестере или Париже, и просила позаботиться о Салли. Я всегда отвечал: «Конечно, все сделаю». Хелен не раз говорила: «У тебя вроде все в порядке, а я вот справляюсь хуже». Мне приходилось утешать ее.

Однажды она позвонила из Риги, где снимала репортаж, поинтересовалась, как у меня дела, призналась, что опустошила мини-бар, и мы долго беседовали, совсем как раньше. В тот вечер она добавила еще один кирпичик к своим туманным теориям, новую главу к виртуальной книге. Эта попытка рационализировать наш мир выглядела странной, равно как и желание объяснить или организовать его любой ценой. Она не хотела признавать, что мы подобны птицам в небесах, которые встречаются в неоглядной выси, потом воздушные потоки уносят их в разные стороны, и они приземляются где придется. В наших жизнях нет ни логики, ни смысла – один только случай. Таким способом Хелен пыталась разобраться в непознаваемом обществе, придать ему смысл, который бы сделал его терпимым. Кто-то смотрит на звезды и молится, она придумывала теоремы с убежденностью фанатички. Напрасно я говорил, что разрыв – всего лишь испытание, что он укрепит наш союз, что глупо страдать поодиночке и пора снова сойтись.

– Исключено, Том, это было бы чудовищной ошибкой. Разделившиеся континенты никогда больше не сходятся. Мы неизбежно встретим на своем пути другие континенты, будем вместе несколько лет, снова расстанемся и так до бесконечности. Будут опасные столкновения, подземные толчки, грозные цунами, но движение неостановимо. Нами управляют таинственные силы, нас разделяет эрозия времени – вопреки нашим гребаным чувствам, – и мы не в силах сопротивляться, разве что окончательно закоснеть, отвергнуть рацио и восстать против эволюции. Наши судьбы не в нашей власти, они подчиняются базовым законам тектоники любви. Есть только схождения, расхождения и сдвиги. Наше воспитание, образование и религиозная культура всеми силами пытаются стереть, перенаправить, уничтожить неумолимые сдвиги. Это так же глупо, как останавливать прилив, дуя на него с берега.

Я некоторое время слушал разглагольствования Хелен, не имея что возразить и серьезно сомневаясь в обыкновенности ее теории. Хелен на свой особенный манер «оформляла» удел человека, придавала ему внушающий уверенность облик.

Реальность была куда прозаичней. За время, прошедшее после нашего расставания, я понял, что Хелен нужна химера, чтобы та оставляла ее вечно неудовлетворенной. Она придумала себе сказочного героя, современного Ланселота, а я не понял, что, если хочу ее удержать, должен изображать неустрашимого рыцаря. Я отказался превращаться в голливудского героя, не отправился в турне по американским университетам, нашел работу, стал получать скромную зарплату и… превратился в Господина Заурядность, в обывателя, который каждое утро, в одно и то же время, уходит на службу, а вечером возвращается домой в назначенный час.

С тех пор как мы стали жить вместе, я ни разу не попал в тяжелую переделку вроде тех, что заставляли бы мужчин симпатизировать мне и покоряли женские сердца. Если не считать нелепого падения на скользком тротуаре рядом с остановкой автобуса № 135 зимой 2009 года, ничего опасного не случилось. По тону, который брала Хелен в разговоре со мной, и – главное – по ее многозначительным умолчаниям и взглядам, острым как нож, я понял, что она стала меньше меня ценить и уважать. Я спрашивал себя, какую допустил ошибку, чем провинился, почему Хелен так отдалилась, из-за чего в ее глазах все чаще мелькает жалость? Она терпела меня по множеству причин: я много занимался дочерью, отводил ее к Микале, ходил за покупками, холодильник был всегда полон, белье постирано и поглажено, дом убран. Хелен могла не думать о многочисленных обязанностях жены и матери, ездить когда и куда угодно, общаться с многочисленными приятельницами. Когда я предлагал сходить куда-нибудь вместе, ее лицо выражало брезгливое недоумение.

Я долго был трофеем Хелен, ни у одной из подруг не было никого красивее и оригинальнее. А потом она пресытилась, устала, потеряла ко мне интерес, хотя мы были семьей и у нас родилась замечательная дочь. Да, я был первым из ее знакомых, кто мог вслепую разобрать и собрать автомат, в совершенстве владел техникой рукопашного боя, мог за семь секунд убить человека и умел много чего другого, вряд ли насущно необходимого жительнице Лондона, но полезного в горячих точках земного шара.

В самом начале Сьюзан считала меня глуповатым. Как-то раз Хелен в запальчивости проговорилась, что, по мнению ее продюсера, я – деревенщина, но это не помешало нам сблизиться. К чести друзей Хелен, после нашего с ней расставания они меня не отвергли. В этой банде умников я был дополнительным членом семьи, Крепышом Томми, и ни для кого не представлял опасности. Я уверен, что Хелен клюнула на покрытого шрамами вояку, не стесняющегося в выражениях, прямолинейного и рационального, кроме того, мы потрясающе ладили в койке.

Теперь я точно знаю, что трещина в отношениях появилась той ночью, когда мы гуляли по Лондону и я предложил Хелен продать ее дом и переехать в больший. Я не понимал, как сильно она привязана к родовому гнезду, и совершил роковую ошибку. В этом пункте Хелен была непреклонна, тут она эволюционировать не желала, хотя, по ее собственной теории, мужчина и женщина начинают отдаляться, именно перестав «эволюционировать в одном направлении». Я посмел сформулировать неприемлемое требование, хотел выгнать ее из дома, стал опасен, превратился во врага, окопавшегося в самом сердце мира. Рано или поздно проблема снова встала бы на повестку дня, и Хелен сыграла на опережение. Из нас троих один был лишним, и той ночью она «отсекла» лишнее, хотя сразу мы этого не осознали.

Я мог купить квартиру, но пришлось бы переехать в отдаленный район; к счастью, нашлось жилье с двумя спальнями на шестом этаже без лифта в Брондесбери[77] – за бешеную цену, но в десяти минутах от Салли. В следующие годы я был нянькой, воспитателем, мог по первому зову выручить Хелен, и она доверяла мне дочь. Я кормил Салли, укладывал ее спать, играл с ней, гулял, давал поговорить по телефону с мамочкой, звонившей с другого конца света. Когда Хелен возвращалась со съемок и начинала монтировать фильм, наша жизнь снова обретала черты супружеской, но она втайне мечтала, чтобы «где-нибудь бабахнуло» и она рванула туда, оставив нас вдвоем.

Я был стыковочной переменной, идеально подходящей для ухода за «ее» дочерью. Хелен никогда не говорила «наша дочь», Салли принадлежала только ей, мне отводилась роль производителя. Она была права: наши чувства напоминали континенты, дрейфующие в противоположные стороны.

* * *

Моя жизнь перевернулась в четверг, в 7:43 утра 19 декабря 2013 года. Я собирался покинуть номер в эдинбургском отеле, и тут на сотовый позвонил Дэвис. Я приехал в Шотландию готовить новогодний пробег на горных велосипедах для сотрудников «Barclays»[78], но он сказал, что должен немедленно со мной встретиться. Мне не хотелось отменять две назначенные встречи, и я предложил увидеться на следующий день. Внезапно тон Дэвиса изменился с дружеского на командный:

– Садитесь в самолет! На рейс в девять двадцать пять есть места. Я заберу вас в аэропорту.

Меня удивила и озаботила угрожающая интонация и тревога в голосе шефа – предвестница дурных новостей. Совесть моя была совершенно чиста: никогда еще дела в ассоциации не обстояли так успешно, мы даже наняли новых аниматоров, так что выговора от Дэвиса я не ждал, а если придется выслушать несколько неприятных слов, как-нибудь переживу…

Полковник ждал меня в Гатвике[79].

– Как дела, старина? Отличная погодка! Давайте-ка пропустим по стаканчику.

Он привел меня в кафе, выбрал столик на отшибе, дождался, чтобы принесли напитки, и заворчал на официантку, когда та напомнила, что в здании аэропорта не курят. Дэвис нервным движением сунул пачку в карман и пустился в объяснения:

– Я сорвал вас с места ради срочного дела… Знаете, кто такой Малкольм Рейнер?

– Миллиардер?

– Да.

– Никогда с ним не встречался.

– Мы знакомы всю жизнь. Наши семьи всегда были близки. Мы вместе учились в Оксфорде. Он мой лучший друг, почти брат. Сорок лет назад Малкольм унаследовал старый фамильный банк, создал пенсионный фонд, и теперь у него гигантское рентабельное предприятие. Он всегда вовремя менял направление, был и остается мечтателем, королем игры на опережение, самым ловким из финансистов. Его уважают и боятся. Он говорит на равных с самыми могущественными людьми планеты. Его состояние – одиннадцатое в мире и первое в королевстве. Но у моего друга Рейнера есть проблема, очень серьезная, мы ее обсуждали, и в разговоре всплыло ваше имя.

* * *

Малкольм Рейнер жил на Кенсингтон-Палас-Гарденз[80], в викторианском особняке, более импозантном и так же хорошо охраняемом, как Банк Англии. Пока не открылись чугунные решетки, я, как это ни смешно, думал, что подобной резиденцией могут владеть только монархи.

– Сколько здесь комнат?

– Не знаю, – ответил Дэвис. – Общая площадь составляет пять тысяч квадратных метров. После Букингемского дворца он самый большой в Лондоне.

– Ух ты…

– Малкольм теперь редко здесь бывает, предпочитает жить за городом, у него усадьба в графстве Кент, рядом с Бересби.

Мы прошли строжайший досмотр – как в аэропорту, сдали мобильники и попали в филиал Национальной галереи. Я не смогу описать нагромождение картин, ваз, доспехов, безделушек, старинной мебели, ковров и гобеленов на стенах. Могло показаться, что хозяин дома стремился занять каждый сантиметр свободного пространства. Мы следовали за мажордомом в ливрее по анфиладе залов, где на стенах висели шпаги, кинжалы, ружья и старинные пистолеты, охотничьи трофеи и музыкальные инструменты. Еще два зала были отданы под картины старых фламандских мастеров. Мы поднялись по роскошной мраморной лестнице, обрамленной портретами аристократов в парадном платье, на втором этаже вошли в огромный бальный зал, напомнивший мне главный зал Виндзорского замка. Потолок украшала фреска на мифологический сюжет. Двенадцать окон фасада смотрели на Кенсингтонские сады. Мажордом испарился, оставив нас рассматривать полотна на мольбертах. Я смотрел на портрет женщины с бледным лицом, длинными темными волосами и загадочной улыбкой.

– Вы имеете удовольствие любоваться «Мадонной с розой» великого Рафаэля, это одна из тех картин, которую Малкольм никогда не дает на выставки[81]. Она прекрасна, не правда ли?

Я кивнул с видом знатока:

– Но не похожа на Деву Марию.

– И потому так красива.

– Восхищаетесь моей любимицей?

Мы обернулись на звук низкого голоса и увидели Малкольма Рейнера. Этот статный мужчина выглядел моложе Дэвиса – может, потому, что был стройнее или просто отказывался стареть, сохранив смоляной цвет волос и гладкое загорелое лицо.

– Представляю тебе Томаса Ларча, Малкольм.

Рейнер крепко пожал мне руку.

– Как поживаешь, старина? – спросил он Дэвиса, не сводя с меня глаз.

– Придется оперировать второе колено.

– Сбрось ты двадцать кило, сразу почувствовал бы себя лучше. Согласны, мистер Ларч?

Я не знал, как вывернуться из неловкой ситуации.

– Позвольте мне откланяться, – сказал Дэвис. – Увидимся в этот уик-энд, Малкольм?

Рейнер кивнул и повернулся ко мне:

– Пойдемте.

Мы снова пересекли зал, в дверях я обернулся и увидел моего патрона, направлявшегося в музыкальную комнату. Рейнер открыл дверь, мы поднялись по винтовой лестнице на следующий этаж, и хозяин провел меня в библиотеку, такую же огромную, как гостиная на втором этаже. Все стены, от пола до потолка, были заняты стеллажами с десятками тысяч старинных книг, стоявших в идеальном порядке. В центре расположился гигантский бильярд, а у одного из окон полукругом, как в зрительном зале, стояли шесть ярко-красных кожаных кресел. Я огляделся, потрясенный пышностью обстановки.

– Это… это великолепно!

– Вы правы, у меня есть несколько воистину прекрасных вещиц. Напомните, чтобы я показал вам Библию Гутенберга[82]. В мире их осталось очень мало.

Он подошел к низкому бару с дюжиной бутылок:

– Что будете пить?

– Все равно, апельсиновый сок или тоник.

– С капелькой джина?

– Почему бы и нет…

Рейнер наполнил стаканы и вернулся к окну. Я заметил, что кожа у него на руках усеяна старческими пигментными пятнами. Он говорил очень медленно и членораздельно, как будто взвешивал каждое слово.

– Я очень рад нашему знакомству, мистер Ларч, не каждый день встречаешься с героем.

– Вы заставляете меня краснеть…

– Ничуть, я читал ваше досье. Вы – настоящий герой. Документальный фильм очень впечатляет.

– Это кино, мне просто повезло.

– А я считал, что вам известен секрет бессмертия, и готов был заплатить за него состояние. Шучу…

Мы молча пили джин и смотрели на Кенсингтонские сады, напоминающие дикий лес.

– Край светло-коричневой крыши – там, в глубине, справа от ряда дубов, – это Кенсингтонский дворец.

– Вы читали мое досье?

Он пожал плечами – мол, какая разница? – повернулся к бару и налил себе еще джина.

– Можно поинтересоваться, как вам это удалось?

– Я попросил… Если хотите выпить еще, не стесняйтесь.

Рейнер сел, кивком пригласил меня последовать его примеру, и я опустился на краешек соседнего кресла.

– Дэвис расхваливает вас на все лады, а он один из тех редких людей, чьему мнению я доверяю. – Он сделал два глотка и продолжил, глядя на носки своих туфель: – Вы можете оказать мне услугу. Неоценимую услугу.

– Я? Вам?

Он поднял голову: его лицо напоминало восковую маску.

– У меня есть сын. Единственный. Сейчас ему тридцать три года. Пока он рос, я уделял ему мало внимания. Он был не очень хорошим сыном, я – неважным отцом, мы никогда не ладили. Четыре года назад он сорвался с поводка. Довольно долго я был в курсе его местонахождения, но шесть месяцев назад он бесследно исчез. Испарился. В Индии. Найти его не удалось. Я хочу, чтобы вы привезли моего сына домой.

Голос Рейнера звучал глухо и протяжно, некоторые слова повисали в воздухе, ему стоило большого труда договорить их до конца.

– Вы хотите, чтобы я поехал в Индию на поиски вашего сына?

– Именно так.

– Я не сыщик, наймите профессионала.

– Уже нанимал – самых лучших, они оказались бессильны.

– Почему вы выбрали меня?

– Вы ведь родились в Индии? Говорите на хинди…

– Я покинул эту страну в восемь лет, забыл язык и не намерен туда возвращаться – будь то по работе или туристом.

– Уверен, вы сумеете отыскать моего сына и убедить его вернуться. Никакой логики в моих рассуждениях нет – чистая интуиция.

– Ему тридцать три, он имеет право жить где хочет и как хочет, разве нет? Появится, когда сам так решит, потерпите.

– Я ждал достаточно долго.

– Уверены, что ваш сын… жив?

– Уверен. Он регулярно снимал деньги с карточки – четыреста-пятьсот долларов в неделю, в Индии это огромные деньги. Последний раз деньги ушли десять дней назад, в окрестностях Дели.

– Он совершеннолетний, хочет – дает о себе знать, не хочет – не дает. Неприятно, согласен, но тут уж ничего не поделаешь.

– Вы должны отправиться в Индию, мистер Ларч, я на вас рассчитываю. С Дэвисом я договорился.

– Повторяю, вам нужен частный детектив. Профессионал, а не любитель.

– Я выбрал вас.

– Слушайте, господин Рейнер, мне жаль, что ваш сын пропал, но это его выбор, у него свои резоны.

– Мое поручение не займет много времени – несколько недель, в крайнем случае – месяцев. И поверьте, я умею быть благодарным.

– Наймите новых сыщиков, другую команду, благо деньги у вас есть, а меня увольте…

– Я сделаю выгодное предложение: Дэвис продолжит платить вам жалованье, а я выдам премию… сто тысяч фунтов стерлингов.

– Вы не поняли – дело не в деньгах, они меня никогда не интересовали.

– Не выдумывайте, деньги нужны всем. Назовите цену.

– Я ничего не хочу.

– Мне достаточно поговорить с человеком пять минут, чтобы составить о нем точное суждение, и я уверен, что не ошибся в вас.

– Почему бы вам самому не отправиться на поиски? Может, ваш сын именно этого и ждет, а вы посылаете наемников.

– Дело не терпит отлагательств, мистер Ларч. Вы – моя последняя надежда.

Эту фразу Рейнер произнес быстрее обычного. Я поднялся с кресла, он остался сидеть, опустив голову, потом распрямил плечи и взглянул на меня.

– Мне жаль вас разочаровывать, но я не поеду.

– Не понимаю! Это редкий шанс, я был уверен, что вы согласитесь.

– Индия для меня запретная зона, я не хочу туда возвращаться.

– Я выбрал вас в том числе по этой причине.

Рейнер затронул больное место, лицо обдало жаром, щеки покраснели. Он заметил мое смятение и улыбнулся.

– Что конкретно вы обо мне узнали? – спросил я.

– Сейчас нам следует говорить о моем наследнике. Вы пережили куда более страшные испытания, чем те, что могут ждать вас в Индии. Я буду вашим должником, Томас, я, никогда никого не просивший об услуге.

– Не исключено, что я действительно могу разыскать вашего сына, но делать этого не стану. Я не отказываюсь помочь, но он не хочет возвращаться, и вы это знаете. Оставьте все как есть – если хоть чуть-чуть его любите, в чем я начинаю сомневаться.

– Да как вы смеете?! Конечно я люблю моего мальчика!

– Но ни разу не назвали его по имени…

Рейнер побелел.

Две минуты спустя я вышел на воздух, подумав, что вряд ли обзавелся новым другом.

* * *

Покой человека держится иногда на сущем пустяке: мой сотовый был выключен, и заметил я это только на следующий день, придя на работу. Одиннадцать сообщений от председателя ассоциации выражали широчайшую гамму интонаций – от сухо-нейтральной до недоверчиво-изумленной. Так «разогреваются» актеры перед спектаклем. Я решил не прятаться, встретить его гнев «с открытым забралом», позвонил, попал – о счастье! – на голосовую почту и объяснил ситуацию. Мы одновременно подошли к зданию, как будто договаривались о встрече, Дэвис первым заметил меня и похромал навстречу – так быстро, как позволяло больное колено.

– Простите, сэр, я действительно не…

– Что за игру вы затеяли, Ларч? Забыли, кто такой Рейнер?

Итак, я больше не старина и не Том, наша нежная дружба забыта. Обращение по фамилии – дурной знак!

– Ваш лучший друг и…

– Малкольм – главный спонсор «Детей Гулливера»! Офисы, оборудование, машины, рекламная кампания, филиал в Кардиффе, ежегодная субсидия, позволяющая сформировать бюджет без дефицита… все это он!

– В этом году у нас положительный баланс.

– Прекратите немедленно! Если Рейнер решит уйти, мы закроемся. У меня нет таких средств, и я не смогу продолжить дело. Ни я, ни другие члены административного совета. Вы хоть представляете, о каких суммах идет речь? Ответьте, вы решили погубить ассоциацию?

– Вовсе нет, как вы могли подумать…

– Вы надерзили Малкольму!

– Я…

– Не спорьте!

– Я и не думал.

– Вы меня разочаровали, Ларч. Вас попросили о небольшой услуге, а вы упрямитесь, хотя Индия – не край света.

Мы так и стояли на улице. Дэвис отчитывал меня, как полковник лейтенанта, не давал вставить ни слова, и продавец газет, цветочник и официантка из паба, протиравшая витрину, то и дело бросали на меня косые взгляды.

– Признайтесь, вы чем-то недовольны? Я же прибавил вам жалованье!

– Дело не в…

– Я считал вас другом, почти сыном, приглашал в свой дом, а вы меня предаете.

– Мой генерал! Уверяю вас, я…

– Вопрос нужно урегулировать, и быстро, до Рождества.

– На следующей неделе? Я не могу.

– Почему, скажите не милость?

– Везу дочку кататься на лыжах.

Патрон одарил меня недобрым взглядом, но его гнев не шел ни в какое сравнение с обидой Салли и злостью Хелен в случае отмены каникул в Морзине[83], так что я не колебался:

– В субботу мы с дочерью отправляемся на неделю во Францию. Обещаю подумать. Окончательный ответ дам сразу после возвращения.

– Спасибо, старина.

– Не обольщайтесь.

* * *

Это были чудесные семь дней, мы развлекались на полную катушку. Я заранее решил, что буду делать все, что захочет Салли, и поставил единственное условие: игровая приставка останется в Лондоне. За это она будет допоздна валяться в кровати, не чистить зубы, ложиться, когда захочет сама, и покупать все, что душе угодно. Пирожное так пирожное, даже за десять минут до обеда. Еще одно? На здоровье, пропустим обед! Салли пожелала сережки со стразами (они чертовски ей шли!), красный лыжный комбинезон в желтую полоску, флуоресцентные анисово-зеленые кеды – и все получила.

Непосредственно на лыжах мы провели не больше десяти минут: снега выпало мало, в очереди на фуникулер приходилось стоять долго, а нам это не нравилось. Зато мы оба обожали кататься на санках. Салли была бесстрашной девочкой: я вез ее на самый верх горы, садился сзади, и мы начинали стремительный спуск. Каждый день мы наслаждались ездой в коляске, и кучер доверял Салли вожжи, а потом заходили в книжный магазин, где был отдел книг на английском языке, и моя дочь набирала кучу комиксов и журналов для девочек.

Рождественская ночь прошла волшебно: мы были на полуночной мессе и насладились тринадцатью десертами[84]. Салли недоумевала: «А почему мы не католики?» – не понимала, почему она не учит Закон Божий, и спрашивала, как можно перейти в другую веру. Я ушел из-под «обстрела», сказав, что такой серьезный вопрос ей лучше обсудить с матерью.

Салли подружилась с Патриком – в его блинной мы каждый день обедали, он объяснил, что выпечка блинов – настоящее искусство, и показал, как наливать тесто на сковородку и правильно переворачивать кружевное чудо деревянной лопаткой. Салли была в восторге – она нашла свое призвание! Вечером, когда позвонила Хелен, дочка сообщила ей о своем решении, и та пообещала стать ее постоянной клиенткой. В довершение всех удовольствий Патрик клялся, что поделится тайным рецептом своей матери, родившейся в бретонском захолустье.

Салли обожала предаваться безделью, и мы часто подолгу загорали на лоджии нашего корпуса, стоявшего на южном склоне горы. Больше всего ей нравилось дойти до середины подвесного моста через реку Дранс и начать подпрыгивать. Мы выбрали солнечный день и прогулялись до Чертова моста над ущельем, где река сливается с небом. Салли бесстрашно ступила на металлические брусья, перекинутые через пропасть, и я решил, что следующим летом возьму ее с собой на виа феррата – конечно, если Хелен согласится. Салли заставила меня поклясться, что мы вернемся в горы, когда ей исполнится восемь лет: «Обещаю, папочка, я буду кататься на лыжах, правда-правда!»

Я почти не думал о Дэвисе с Рейнером, твердо решив отказаться от поручения, наплевав на последствия. За два дня до отъезда Салли захотела купить свежие журналы, и мы отправились в Дом прессы. Пока она выбирала, я рассеянно разглядывал обложки глянцевой макулатуры. Одно из изданий опубликовало список самых богатых жителей Земли, и я понял, что к неприятностям Рейнера добавилась новая драма: какой-то парень двадцати шести лет от роду отодвинул его на двенадцатое место, разместив на бирже акции своего интернет-сайта. Впрочем, состояние Рейнера увеличилось на 2,2 миллиарда долларов за счет повышения курса акций его компании. Вечером я позвонил Дэвису, сказал, что хорошо все обдумал, и отказался, не дав ему времени на возражения. Нет – значит нет.

* * *

На следующий после возвращения день я захандрил, так сильно мне не хватало Салли, решил было позвонить, но передумал из-за позднего часа. Началась подготовка к новогоднему походу для служащих «Bar-clays», я собирался в Шотландию – нужно было уточнить последние детали горного велопробега, чтобы избежать слишком покатых склонов и каменистых дорог и организовать комфортабельные условия для трех ночевок. Я гадал, как сложатся дальнейшие отношения с Дэвисом, и предчувствия у меня были дурные.

Я прокладывал маршрут по берегу моря от Эдинбурга до Стерлинга, время близилось к полуночи, и тут в дверь неожиданно позвонили. Никто не приходил ко мне запросто, без предупреждения, я подумал, это кто-то из соседей, и решил открыть.

На площадке стоял Малкольм Рейнер. Он опирался рукой о стену, пытаясь отдышаться, и выглядел изможденным – синяки под глазами, недельная щетина.

– Не обнаружил лифта, – хриплым протяжным голосом пояснил он.

Я отодвинулся, он вошел, снял пальто, бросил его на диван и тяжело опустился на стул.

– Можете дать мне воды?

Я подал ему стакан, он вынул из кармана пиджака серебристую коробочку, достал зеленую таблетку, проглотил ее и выпил все до капли.

– Я не вовремя? Вы заняты?

– Готовлю план похода по Шотландии, который начнется шестого января.

– Дэвис очень доволен вашей работой.

– У ассоциации есть серьезные проекты, нам придется нанимать временных сотрудников.

– Гадаете, зачем я к вам заявился?

Я кивнул.

– Вы не передумали?

– Нет.

– Сядьте, мистер Ларч, не маячьте перед глазами.

Это прозвучало по-дружески, и я занял место по другую сторону стола. Рейнер улыбнулся, бросил взгляд на разложенную карту и сделал два глубоких вдоха.

– Я устал, мистер Ларч, не просто устал – выбился из сил, у меня пропала мотивация. Раньше в подобной ситуации мне стоило подумать о работе, и становилось легче, но сегодня все, что сорок лет составляло суть моей жизни, растворилось, как иллюзия. Я не шевельну пальцем, даже если рухнут все биржи мира, думаю, став бедным, я сброшу с плеч неподъемный груз. Будь я один, ушел бы в монастырь – есть подходящий в Умбрии. Вы – первый, кому я доверяю эту тайну. Увы, мне предстоят еще две или три схватки, в том числе за Алекса. Вы попали в точку, мистер Ларч: я давно не называл сына по имени, он превратился в функцию «преемник», перестал быть Алексом, улыбчивым, любящим жизнь мальчиком. Алекс – человеческое существо, разрушенное моими стараниями, я отодвинул сына со своего пути, превратив в наследника. Я много думал после нашей встречи. Ваш отказ разозлил меня, не скрою, но потом я понял, что был не прав: этот щелчок по носу имел спасительно-отрезвляющий эффект. Никто никогда не говорит со мной откровенно, не осмеливается противоречить. Я ошибся во всем, променял сына на банк, деньги, картины, книги и недвижимость. Алекс не захотел становиться богатейшим гражданином нашей прекрасной страны, а я не мог в это поверить. Представляете, каково это – в моем возрасте осознать, что ошибся направлением? Я выбрал неверный путь, а тех, кто не последовал за мной, прогнал, осыпав тысячей упреков. Я создал пустоту вокруг себя, обратил в бегство самого близкого мне человека… У вас есть выпивка покрепче?

– Я не употребляю алкоголь, так что в холодильнике только апельсиновый сок. Подождите…

Я позвонил в дверь квартиры моего приятеля Клайва, с которым мы всегда вместе смотрели турнир Шести наций. Он веб-мастер сайта онлайн-путешествий и иногда одалживает у меня молоко, сахар и прочее по хозяйству – это удобнее, чем спускаться вниз, в магазин. Минуты через три он спросил сонным голосом: «Ну что там еще?» – и открыл, не дождавшись ответа. Клайв был в пижаме, босой, со всклокоченными волосами.

– Извини, что разбудил, друг. У меня незваный гость, нужно его угостить, а мне нечем.

– Ясно… Какая она? Я ее знаю?

– Одолжишь какую-нибудь выпивку?

– Возьми сам, ты знаешь, где что стоит.

Я достал из мини-бара под телевизором три бутылки и сказал:

– Я компенсирую…

– У меня есть немного травки, хочешь?

– Спасибо, Клайв, не тот случай.

Я вернулся к себе, поставил добычу на стол, и Рейнер мгновенно ее оценил.

– Я пришлю вам и вашему другу хорошие напитки.

– Не утруждайтесь, не стоит. Что будете пить?

– У вас есть лед?

– Представьте себе, да.

– Тогда я выпью водки с апельсиновым соком и льдом.

Я «оформил заказ», налил себе апельсинового сока, но тут Рейнер возмутился:

– Вы же не захотите, чтобы я пил один?

Чтобы не спорить, я плеснул в свой стакан немного водки.

– Как же хорошо! – крякнул он, выпив залпом. – Мой голос не кажется вам странным?

– Ну…

– Голос у меня теперь ненормально низкий и протяжный, хотя вы не знали меня прежде и не можете сравнивать. Друзья и коллеги делают вид, что ничего не изменилось, но я осознаю, что обратный отсчет начался. Полгода назад мне пересадили трахею, это стало возможно благодаря технологической революции в медицине, врачи утверждают, что процесс выздоровления запущен, но я сомневаюсь и хочу использовать оставшееся время, чтобы сделать то, чего не делал раньше. Мне необходимо снова увидеть Алекса не по финансовым соображениям и не для того, чтобы передать ему бразды правления империей – мальчик плевать на нее хотел, и он прав. Будь я здоров, сам отправился бы за ним, как подобает хорошему отцу, но сил почти не осталось. Я хочу обнять сына и помириться с ним. Я всегда считал его жалким типом с амбициями актера-неудачника, дурацкими идеями, нелепыми мечтами о музыке, о живописи и теперь понимаю, как он страдал из-за моего презрения. Надеюсь, еще не поздно, он протянет мне руку, мы поживем вместе и поговорим, как отец с сыном. В разрыве виноват только я, мои гордыня и глупость, и мне нужно залечить сердечные раны, пока еще есть время.

Потерявшийся человек

Меня «сделали». Рейнер меня переиграл. Несчастный, отчаявшийся отец молил о помощи и был очень убедителен. Я никогда не узнаю, ломал ли он комедию, пытаясь мной манипулировать, но в одном уверен на сто процентов: этот человек говорил со мной как с другом. Меня тронули его тоскливый взгляд и тревога за сына, сквозившая в каждом слове, и я забыл о его бессмысленном богатстве и спеси аристократа. Впрочем, сейчас, когда я лечу в Дели рейсом ВА 143, все это уже не имеет никакого значения. Я не раз оказывал людям услуги, но нынешний случай не идет с ними ни в какое сравнение.

Я согласился, чтобы покончить наконец со старой историей, которая терзала меня всю жизнь. Когда-то давно я дал себе глупую клятву – никогда не возвращаться в Индию. Нужно было преодолеть детский страх, освободиться, доказать себе, что прошлое ничем мне не угрожает. Я чувствовал достаточно сил, чтобы сразиться со старыми демонами. Лучший способ проверить это – найти Алекса, вот почему я согласился на просьбу его отца. Мне нет дела до наследника банка Рейнера: привезу его домой – тем лучше, нет – значит нет, вернусь к прежней жизни.

Мои мысли сами собой перескочили на Салли. Никому не дано знать, какая судьба уготована его ребенку, оправдает он ожидание родителей или сбудутся их худшие страхи. Мне бы хотелось знать, что рядом есть человек, способный подставить плечо, если моя дочь – не дай бог! – однажды попадет в серьезный переплет. Буду честен: Малкольм Рейнер чудовищно богат и может купить весь мир, но… не спасение сына и не душевный покой, а я, незначительная личность, окажу ему услугу за просто так, ради собственного удовольствия, чтобы сделать его своим должником.

Рейнер собрался уходить в 3:20 утра. Мы почти прикончили третью бутылку, спать не хотелось, голова кружилась, и я предложил проводить его. Малкольм искренне обрадовался. Он не понимал, как можно жить в доме без лифта, это не укладывалось у него в голове. Я бубнил: «Зато квартплата низкая, а ходьба по лестнице заменяет гимнастику…» – но Малкольм, судя по выражению лица, искренне меня жалел.

Мы вышли под мелкий дождичек. Кремовый «роллс-ройс» стоял у подъезда. Рейнер решил размять ноги, шофер выскочил и раскрыл над ним зонт, но по знаку хозяина вернулся в машину. Мы пошли к Гайд-парку, автомобиль ехал следом, метрах в десяти, мотор работал совершенно бесшумно, так что я время от времени оглядывался проверить, тут он или отстал.

– Врач все время говорит, что я мало двигаюсь, – пожаловался Рейнер. – Вы ведь спортсмен, верно?

– В моем деле нужно быть очень крепким, иногда так выматываешься, что на ногах не стоишь, но в офисе я бы работать не смог. Давайте поговорим о вашем сыне.

– С чего же начать?.. В юности Алекс был очень спортивным, какой он теперь, я не знаю. В одиннадцать лет увлекся фигурным катанием, но это требовало полной отдачи, и мой сын повесил коньки на крючок. Потом был крикет – тут ему не хватило способностей. Теннисом Алекс занимался довольно долго, попал в классификацию, ему нравилось. Был год, когда я пригласил на обед Пита Сампраса[85], и они с Алексом обменялись ударами на корте. Я нанял профессионального тренера, мальчик участвовал в турнирах и один раз вышел в финал, но отдал заведомо выигрышный матч своему ровеснику, который был готов умереть за победу. Вскоре Алекс бросил теннис – без всяких объяснений. Еще он участвовал в летних регатах, входил в команду, но бросил и греблю. Вот таким он был: начинал и никогда не доводил дело до конца, жаждал успеха, но не хотел прилагать усилий. Мать Алекса умерла очень рано, и это нанесло ему ужасную душевную рану. Я был плохим отцом. Он годами созерцал свой пупок[86], искал, на что направить энергию, и обнаружил творческое призвание – стал видеоскульптором. Полагаю, вы и слова такого никогда не слышали… Алекс устраивал перформансы в странных местах – на бойнях, заброшенных заводах, в железнодорожных депо, десятки телеэкранов транслировали фильм, собранный «на живую нитку» из кадров множества других картин. Он даже продал два своих «творения». Я был искренне изумлен, узнав, что нашлись болваны, готовые задорого купить подобные инсталляции. Следом настал черед живописи. Не подумайте, ничего художественного: он рисовал на вывернутых наизнанку, плохо очищенных шкурах животных, которые жутко воняли. Выглядели его «шедевры» чудовищно, но французам нравилось, а четыре года назад Алекс сжег свои работы, и все закончилось как обычно.

– Он употреблял?

– Немного… или много, разговаривать с ним на эту тему было совершенно невозможно. Алекс клялся, что все держит под контролем, говорил: «Без этого я не смогу творить…» Скорее всего, он нюхал кокаин – ничем иным объяснить симптомы маниакально-депрессивного расстройства невозможно. Он объявил, что хочет отправиться в долгое путешествие, и я подумал: вот и хорошо, порвет со своей средой, с богемными приятелями, авось выйдет толк. Мой сын посетил Мексику, Центральную Америку, Аргентину, Австралию, Таиланд и Индию. Мы не виделись четыре года.

– Мне нужно больше подробностей.

– Мой помощник подготовит для вас полное досье.

Рейнер остановился. Струйки дождя стекали по его лицу, но он этого как будто не замечал. Мы укрылись под козырьком обувного магазина, и Малкольм достал из бумажника три фотографии. Выцветшие, с загнутыми углами, потертые – их определенно часто вынимали и рассматривали. На одном снимке десятилетний Алекс держал за уздечку вороного жеребца, на другом – насупившийся юноша стоял на корте у сетки напротив Пита Сампраса, чемпион лучезарно улыбался, его рука лежала на плече поклонника. На последнем снимке фотограф запечатлел двадцатилетнего Алекса на вручении кубка за победу в заплыве восьмерки распашной с рулевым. Более поздних фотографий у Рейнера не было, но он сказал, что за десять лет Алекс почти не изменился, только волосы отрастил и стал носить хвостик.

– Хорошее было время… – вздохнул Рейнер.

На третьем снимке Алекс напоминал карикатуру на калифорнийского серфингиста – широкая улыбка, идеальный загар, выгоревшие под солнцем волосы, – у которого впереди не жизнь, а мечта, несколько миллиардов долларов карманных денег, друзья среди звезд и популярных певцов… И вдруг – исчезновение с радаров. Алекс был прекрасным маленьким принцем, так что же произошло, почему он сбился с пути, погрузился во тьму и не желает вылезать?

У своего особняка Рейнер снова остановился и посмотрел мне в глаза:

– Я… я не забуду того, что вы для меня делаете, мистер Ларч.

– Не питайте иллюзий, господин Рейнер, шансов привезти вашего сына домой ничтожно мало… А теперь говорите, что именно прочли в моем досье.

– Там нет ничего особенного: отчет о моральном облике, мнения соседей… Любой, желающий попасть во флот ее величества, должен быть готов к тому, что в его жизни станут копаться.

Мы смотрели друг на друга, не зная, что еще сказать. Рейнер покачал головой, печально улыбнулся, прикусил губу и сжал мне руки:

– Спасибо, Томас, спасибо.

Два дня спустя Ричардсон, помощник Рейнера, передал мне толстую картонную папку с вырезками из французских газет. Там были рецензии на художественные перформансы Алекса, его фотография перед инсталляцией, сделанная в галерее Лилля, и отчеты (конфиденциальные!), составленные четыре года назад, после его отъезда из Лондона. Отец следил за наследником, нанимая частных детективов в каждой стране, где оказывался Алекс. Два года тот метался по Латинской Америке, нигде не задерживался дольше нескольких недель, передвигался только на автобусе. Он провел пару месяцев в Рио-Гальегос, на самом краю Патагонии, следующие шестьдесят дней жил в Вальпараисо, три месяца на Гавайях, два месяца оставался на Гидре[87], четыре – в Аделаиде[88], еще два – на таиландском острове Пханган, после чего переехал в Индию и обосновался в Дели.

В отчетах детективов содержалось детальное описание действий «объекта», фамилии людей, с которыми он встречался, названия купленных им газет и книг, имена подружек на одну ночь, упоминались клубы, где он выпивал, покупал травку или кокаин. Имелись также выписки из счетов, описания маршрутов, сотни фотографий, сделанных длиннофокусным объективом, чеки из ресторанов, супермаркетов и других торговых заведений. Изучив их, можно было сделать вывод, что сын Рейнера обожал суши, пиццу «кальцоне» и клубничный мохито.

В отчете содержалась куча деталей о его повседневной жизни, но ничего о нем лично. Получался какой-то бессмысленный пазл, в котором недоставало десятков элементов. Знал ли Алекс, что за ним следят, ведут, как наркоторговца, подозревал или нет, что ни один его жест не ускользнул от внимания Большого Отца? Дважды, в том числе на нескольких снимках греческой серии, Рейнер-младший как будто специально смотрит прямо в объектив, хотя утверждать, что он заметил фотографа, нельзя. Множество снимков было сделано у банкоматов, всего я насчитал штук пятьдесят, прямо хоть выставку устраивай.

С течением времени Алекс отпустил волосы, а на последних, индийских фотографиях выглядит явно располневшим. На шести кадрах рядом с ним индианка лет двадцати-тридцати, стройная, в дымчатых очках, черной шляпе а-ля Майкл Джексон, узеньких джинсах и красных кедах. Рассмотреть ее лицо было невозможно, фамилию детективу выяснить не удалось. А потом, 28 мая, Алекс как будто растворился в воздухе. Накануне вечером он вернулся в комнату, которую снимал в Дели, а утром исчез. Хозяин дома не сообщил детективу ничего полезного, сказал только, что жилец заплатил за шесть месяцев вперед.

– Вероятно, Алекс обнаружил слежку.

– Исключено. Мы были очень осторожны.

– А что вы выяснили об индианке?

– Ничего. Случайная подружка. Есть одна загвоздка… – Ричардсон постучал пальцем по выписке из банковских операций. – Семь месяцев назад Александр Рейнер снял со своего счета семь тысяч долларов в одном из банков индийской столицы. Никогда раньше он не брал столь значительной суммы, а в тот день был один у окошка. Неизвестно, зачем ему понадобилось столько денег, он совсем не склонен к мотовству. Через неделю Алекс исчез, и мы не знаем, связаны эти факты или нет.

– Нужно было заблокировать кредитку, это вынудило бы его связаться с отцом или даже вернуться в Англию.

– Это не раз обсуждалось, но господин Рейнер решил, что могут возникнуть новые трудности, а так он хотя бы сохраняет связь с сыном.

Ричардсон отдал мне билет на самолет в бизнес-классе и три кредитки, сказав, что я могу тратить без счета и не сохранять чеки: «Мы полностью вам доверяем…» В отдельном конверте лежали пятьдесят тысяч долларов – «на первые дни».

– Давайте раз в неделю подводить промежуточные итоги, – закончил он. – Возникнут проблемы, звоните мне по этому номеру в любое время суток.

Больше всего трудностей у меня возникло с Хелен. Я понимал, что она не обрадуется моему скоропостижному отъезду, но такой бурной реакции не ожидал. Услышав, что меня не будет много месяцев, она неожиданно долго держала паузу, я даже решил, что связь прервалась.

– Алло, ты еще здесь? – тихо спросил я.

– Надеюсь, это шутка?

– Вовсе нет.

– И как, скажи на милость, я должна управляться с Салли?

– Бери ее с собой.

– Я ведь предупредила, что еду на неделю в отпуск, с другом, ты не имеешь права подставлять меня в последний момент. Напоминаю: ты берешь Салли на уикэнд раз в две недели. Я заказала билеты и гостиницу, так что отложи отъезд и не забывай, что отсутствовать ты можешь не дольше недели.

– Тебе придется найти другое решение, Хелен. Я лечу в Дели второго января, и моя… командировка может затянуться.

Следующие пять минут я только слушал, она не давала мне вставить ни слова, и тон становился все более неприятным, даже угрожающим. Наконец Хелен за-молчала и попыталась перевести дыхание, уверенная, что переубедила меня.

– Так мы договорились, Том, ты полетишь позже?

– Это невозможно, Хелен.

– Предупреждаю: если не согласишься, я обращусь к своему адвокату, и мало тебе не покажется.

– Поступай как знаешь. Я дал слово Рейнеру и…

– Рейнеру?! Малкольму Рейнеру?

– Ему.

– Ты знаком с Малкольмом Рейнером?

– Мы встречались несколько раз, я был у него на Кенсингтон-Палас-Гарденз, а он приезжал ко мне.

– К тебе? В твою шикарную квартиру на пятом этаже? Ха-ха-ха! Издеваешься?

– Он поручил мне дело. Очень для него важное. Поэтому я уезжаю.

Хелен молчала целых десять секунд.

– Что за дело?

– Это конфиденциальная информация.

Последовала новая пауза, такая же длинная, как предыдущая, потом Хелен сказала:

– Слушай, насчет Салли… Я попробую договориться со Сьюзан – она остается в Лондоне на выходные, но услуга за услугу: я хочу интервью с Рейнером!

Я позвонил моему нанимателю, уверенный, что он поднимет меня на смех или просто повесит трубку, но все получилось иначе.

– Я могу оказать вам эту услугу, пусть Хелен позвонит мне, пусть задаст свои вопросы, но ни слова о нашем деле.

Вечером я сходил попрощаться с Салли, пообещал звонить как минимум раз в неделю и писать открытки и сказал, что следующим летом мы снова поедем на Мон-Сен-Мишель. Хелен была в восторге, когда я продиктовал ей телефон Рейнера (мои акции резко подскочили!). Она заполучила свою сенсацию, ведь Малкольм двадцать пять лет хранил молчание, но не успокоилась и попыталась выведать у меня суть поручения. Напрасно я повторял, что поклялся хранить тайну, Хелен настаивала и была ужасно возбуждена.

– Обещаю все тебе рассказать – когда-нибудь, если он позволит, – сказал я, зная, что этого никогда не будет.

Все восемь часов полета я изучал досье, но не обнаружил ни одной полезной детали, и чем внимательнее читал, тем хуже понимал, что буду делать в Индии. Лучшие специалисты, оснащенные навороченной спецтехникой, располагавшие неограниченными средствами, ничего не добились, как же я продвину расследование? Томас Ларч – худший частный сыщик на свете: он не только ничего не добьется – это уж как пить дать! – он даже не имеет представления, с чего начинать. Хорошо, что я предупредил Рейнера, теперь пусть пеняет на себя.

В иллюминатор ярко светило солнце, пухлые облака величественно колыхались под крылом самолета. Я прочел пять страниц «Путешествий Гулливера», но не смог сосредоточиться. Решительно, чтение – не моя стихия. Я смотрел на небо в оранжево-голубых полутонах и предавался раздумьям.

Второго января 2014 года «боинг» нес меня на родину, покинутую тридцать четыре года назад, и я не ведал, что меня там ждет.

* * *

Мы приземлились в ультрасовременном аэропорту, ни в чем не уступавшем Хитроу. Я был разочарован: в памяти сохранилось воспоминание об аэровокзале, где царил живописный беспорядок. В зале ожидания и многочисленных магазинчиках почти не было людей. Я прошел таможенный досмотр, оказался в огромном гулком помещении. Повсюду стояли солдаты с автоматами, покинуть здание можно было через единственную дверь, которую охраняли шестеро военных. За порогом находились три или четыре сотни встречающих, почти все держали в руках таблички с фамилиями. Я поискал глазами и заметил пухлотелого индуса лет пятидесяти, одетого в белую тунику, он махал бумажкой с моей фамилией. Мы поприветствовали друг друга на индийский манер, и он отрекомендовался Виджеем Банерджи.

– Для меня большая честь встречать знаменитого героя Обмани-Смерть! – торжественным тоном провозгласил он и снова поклонился.

Я решил, что Банерджи издевается, но его глаза светились подобострастным уважением. Он рассказал, что две недели назад документальный фильм Хелен снова с успехом прошел по экранам и вызвал жаркую дискуссию, как и после премьеры. Мой новый знакомец посмотрел картину вместе с зятем, тот был уверен, что вся эта история – фальшивка и реального человека не существует. Теперь Виджей сможет доказать обратное.

Толстяк говорил на отточенном, элегантном английском, он прослушал двухгодичный курс общей филологии в Лондонском университете, а теперь возглавил детективное агентство. Ему поручили следить за Алексом, как только тот пересек границу. Виджей сообщил, что армия взяла аэропорт под контроль сразу после недавних терактов, и никто не мог попасть внутрь, не имея на руках билета на ближайший рейс. Аккуратно подстриженные усики придавали Банерджи сходство с киношным соблазнителем восьмидесятых годов. Мне еще не приходилось встречать такого жизнерадостного человека. Говорил Виджей или молчал, что случалось крайне редко, его прищуренные глаза сияли, задавая вопрос, он улыбался, а услышав ответ, радостно скалился идеальными зубами. Его двойной подбородок и дородный живот тряслись, когда он хохотал над собственными шутками. Я никак не мог понять, насколько искренен этот человек, но склонялся к мысли о профессиональной привычке всегда быть любезным с клиентами.

Белоснежный «лендкрузер» Банерджи был припаркован поблизости, толстяк отобрал у меня чемодан и сам погрузил его в багажник. Виджей рассказал, что ездит только на машинах этой марки и каждый год меняет модель. Я открывал для себя новый город, высотные офисные здания, корпуса гостиниц вдоль дороги, цветы, экзотические растения – Майами, да и только! Банерджи ехал медленно и то и дело указывал пальцем на вывески предприятий, которые прибегали к его услугам, называл детали успешно закрытых дел.

– Полиция участвовала в поисках Алекса? – спросил я. – В досье об этом ни слова.

– Полиция? Шутить изволите? Вы же видели, как они ведут себя в аэропорту. После событий две тысячи восьмого года стражи порядка занимаются только и исключительно борьбой с терроризмом. Исчезнувший европеец – самая маленькая ее забота. Каждый год в Индии исчезают сотни тысяч человек. Некоторые утверждают, что миллион, но здесь никому до этого нет дела. Отец Александра очень влиятельный человек, английский посол поговорил с министром иностранных дел, тот шепнул словечко коллеге из министерства внутренних дел, он открыл дело, которое… легло на полку. К счастью для меня, розыск пропавших – весьма доходный бизнес в этой части света.

Мы миновали перекресток, Индия кинулась мне навстречу, и я окунулся в давно забытый ужас повседневной жизни Дели. Тысячи нищих оккупировали бульвары и тротуары, обосновались в импровизированных, вросших в землю и асфальт, жилищах. Каждая семья отгораживалась от соседей веревками, на которых сушилось белье, мужчины сидели на корточках, чего-то ждали или дремали, а женщины готовили еду на самодельных жаровнях. Одежду люди хранили в пластиковых мешках, от дождя их защищал навес из брезента, а совсем рядом по мостовой неслись машины и мотоциклы, в обе стороны везли пассажиров рикши и велорикши. За стеклом «лендкрузера» я был в безопасности и чувствовал себя кинозрителем. Повсюду высились кучи отбросов, бродячие псы сбивались в стаи, коровы лениво переступали ногами, обезьяны скакали по электрическим проводам, ватаги босоногих ребятишек играли или клянчили милостыню, врезаясь в густую толпу; какой-то старик испражнялся посреди пустыря, засыпанного отбросами, а прохожие как будто не замечали его. Курьеры перевозили на велосипедах объемные грузы, некоторые выпендривались, подражая гонщикам, другие брели нога за ногу; носильщики тащили товары в темные лавочки, громко пыхтя и отдуваясь. Индианки в ярких сари шли за покупками, невозмутимо и изящно преодолевая уличный хаос.

– Эй, вы что, оглохли? – крикнул Банерджи.

– Что… О чем вы?

– Где вы работаете?

– В Лондоне.

– В каком агентстве? Возможно, мне оно известно…

– Я не детектив.

– Не детектив?!

– Нет.

– Так зачем же Ричардсон прислал вас?

Я промолчал, потому что не знал ответа. Я забыл обо всем на свете, кроме ужасающей нищеты. Между тем мир сегодня не стал хуже, изменился мой взгляд на него. Я был белым мальчиком, привычным ко всему и равнодушным, как любой индиец. Я сохранил в памяти открытки с изображением выезда вице-короля на пышном празднестве; махараджей, осыпанных драгоценностями, сидящих на разукрашенных слонах; не забыл и насквозь фальшивые, «сладенькие» кадры из болливудских фильмов, не имеющие ничего общего с адом реальной жизни.

Мы тащились в потоке машин, а я мечтал немедленно вернуться в аэропорт и улететь домой, но молчал, завороженный этими черными тощими грязными кривобокими существами с потухшими глазами, которые без ненависти и злобы принимали свою судьбу.

– Вы что, не слышите, когда я к вам обращаюсь?

– У меня проблема со слухом, а кроме того, голова занята другим.

– Наверное, устали. Если хотите, отложим поездку по городу до завтра.

– Я не турист, многоуважаемый Банерджи.

Мы вернулись в Нью-Дели, к широким авеню, викторианским особнякам и цветущим бугенвиллеям. Когда-то я жил неподалеку и до сих пор мысленно представлял себе дом во всех деталях. Виджей Банерджи остановился у ограды, за которой стояли два охранника в тюрбанах. Они вышли, обследовали днище машины с помощью зеркала на колесиках, изучили наши документы, и шлагбаум наконец поднялся, пропуская нас в великолепный парк, посреди которого стоял сумасшедшей красоты белый особняк в колониальном стиле.

– Ну вот, – торжественно произнес Виджей. – Перед вами самый красивый отель индийской столицы.

– Вы шутите?

– Гостиница класса люкс.

– И речи быть не может.

– Но Ричардсон все оплачивает!

– Мне нужен номер в обычном отеле, самом что ни на есть простецком, ясно? Я приехал работать, а не тянуть деньги из работодателя.

Улыбка слетела с лица Виджея Банерджи. Он смотрел на меня разинув рот и не понимал. Спрашивал себя, не сумасшедший ли этот англичанин, или у него есть какой-то секретный мотив, непонятный для посторонних.

– Есть одна гостиница, где останавливаются мои сотрудники, когда приезжают в Дели.

– Идеальный вариант!

– Не хотите стать моим гостем? – счел нужным предложить Виджей. – У меня дом со всеми удобствами в пятнадцать комнат.

Я поблагодарил и отправился в отель «Селект» поблизости от Коннот-Плейс[89], где находились офисы Банерджи. Сам Виджей никогда не был в унылом месте, где селил своих командированных. Обстановка в «Селекте» была спартанская, что очень мне подходило: достаточно было не обращать внимания на грязь в коридоре, вонь в «удобствах» и прожженные сигаретами шторы.

– Вы не голодны? Приглашаю вас поужинать. Могу подождать, пока вы освежитесь и отдохнете.

Возможно, мой отказ разочаровал индийца, но мне не хотелось объяснять, почему я хотел этим вечером остаться один.

* * *

Я отправился на поиски дома моего детства, не думая, зачем это делаю, просто хотел увидеть место, где вырос, с посольством через улицу и белым зданием справа. Ближе к вечеру я вышел из гостиницы на ледяной холод и попробовал найти чертову двойную площадь больше лондонской Трафальгарской[90], с улицами, лучами расходящимися в разные стороны. Я чувствовал себя первооткрывателем.

Можно было справиться у прохожих, но мне хотелось отыскать дорогу самостоятельно. Человек, родившийся в этом городе, должен разобраться. Сначала я решил идти к центру Нью-Дели – рано или поздно покажется купол Парламента – и направился по бульвару на запад. Вдалеке, под облаками, мерцал ореол, творимый отблесками с земли, небо и все вокруг скрывал серый туман, поглощавший адский шум дорожного движения. Я миновал торговый квартал весьма низкого пошиба, мимо, едва не задев меня, проехал и исчез в тумане рикша, другой отчаянно засигналил и ринулся наперерез. Я счел за лучшее вернуться на тротуар, что не гарантировало полной безопасности: красный свет не зажигался, и людям при переходе улицы оставалось уповать на свою счастливую звезду.

Проспект закончился, дома стали ниже, но поворачивать назад было глупо, и я пошел дальше. Сотни бездомных устраивались на ночлег на пыльных тротуарах, среди отбросов. Между людьми бродили собаки, горели жаровни. Я был единственным белым в этом индийском мире, и на меня все смотрели, но беспокойства это не вызывало. Я свернул на торговую улицу, где вкусно пахло едой. Тысячи электрических проводов переплетались с ветками деревьев, образуя навес, по которому прыгали обезьяны.

Я остановился у ресторанчика с четырьмя деревянными столиками и кухней под открытым небом. Миски с едой стояли на земле, пожилой индиец помешивал деревянной лопаткой красное рагу. Он поднял голову, улыбнулся, что-то сказал мне на хинди, и я… понял! Понял, хотя тридцать лет не говорил на этом языке. Навык вернулся, и я ответил, немало удивив повара: «Конечно хочу попробовать». Он кивнул, взял разливную ложку и положил мне порцию желтого риса. Я взял тарелку и сел на освободившееся место. Приборов на столе не было – посетители ели руками, – я сделал знак хозяину. Он достал из ящика ложку, протер ее жирной тряпкой и протянул мне.

Я положил в рот первую ложку и ровно через пять секунд едва не умер от удушья, забыв, как сильно в Индии перчат еду, как много пряностей добавляют в блюда. Клиенты с любопытством смотрели на мое лицо, ожидая, когда «этот белый сплюнет», но я решил держаться и сделал вид, что все в порядке. Съев следующую ложку, я вообще ничего не почувствовал, рот и глотка горели, из глаз текли слезы. Я доел все, до последней рисинки, встал, заплатил пятьдесят рупий и ушел. Внутри полыхал огонь, дышать было трудно, но я остался жив.

* * *

Виджей Банерджи оставлял для меня сообщения, но я ни разу не перезвонил, потому что уходил рано, возвращался и снова уходил, отправлялся на поиски, но сам не знал, что ищу. Я брел по улицам, наугад выбирая направление, не имея никакого плана. Мне хотелось обойти Дели, понять, как организована столица. Немыслимый, безумный замысел: этот город намного больше Лондона, а живет в нем около семнадцати миллионов человек. Найти дорогу назад, к отелю, мне не удалось ни разу – приходилось брать рикшу. За неделю я привык к ватному смогу, оглушающему шуму дорожного движения, не подчиняющегося никаким законам, и к вездесущей нищете.

В досье Ричардсона имелся короткий отчет Виджея Банерджи о последнем известном адресе проживания Алекса в районе Трилокпури, в восточной части города. В походах по Дели я никогда не выбирал это направление. Ямуна[91] служит своего рода барьером, границей «на замке». Река здесь являет собой гигантскую клоаку, где бедняки стирают белье и купают детей. На этом берегу живет и дышит иная вселенная, где нет указателей, табличек с названиями улиц, на зданиях отсутствуют номера, а те, что есть, идут не по порядку.

Выяснилось, что фамилии владельца дома, где жил Рейнер-младший, никто даже не слышал. Я оказался в призрачном месте, заполненном безобразными лачугами, нищие рылись в мусорных баках, дети и собаки ковырялись в грудах нечистот, женщины в ярких сари собирали коровьи лепешки, разминали их, формировали кругляши и раскладывали их сушиться, чтобы потом использовать как топливо для жаровен. Продавец подержанных шин сказал мне, что в квартале совсем не осталось сикхов: «От них удалось избавиться…»[92] Это прозвучало обескураживающе.

Я потратил весь день на поиски мифического домовладельца Алекса, а вечером вернулся к Ямуне, зашел в кафе под открытым небом и наудачу, без всякой надежды, спросил хозяина, не знаком ли ему этот человек. О счастье! Один из посетителей объяснил мне, как его найти, а потом просто взял и проводил до самой двери.

Абхинав Сингх жил в желтом трехэтажном доме у реки. Я разулся и вошел. Статный пожилой индус в темно-синем, надвинутом на лоб тюрбане, с висячими усами в форме велосипедного руля, был одним из последних местных сикхов. Его единоверцы сбежали в Пенджаб после кровавых событий 1984 года. Сингху в тот момент вырезали аппендицит в больнице, что и спасло ему жизнь. Трое детей Абхинава получили хорошее образование, жили в современных кварталах Дели и делали карьеру. Он сдавал третий этаж дома, что обеспечивало вполне приличную прибавку к скромной учительской пенсии. Алекс заплатил за год вперед, а прожил шесть месяцев. Сингх сразу согласился показать мне его квартиру. Я надеялся, что произойдет чудо, найдется полезная информация, и она наведет меня на след Алекса. Хозяин дома сказал, что сложил все вещи в коробки: вдруг парень или его подруга вернутся за своим имуществом.

– Вы с ней знакомы?

– Едва, но она, скорее всего, живет неподалеку, я встречал ее на улице, эту девушку в черной шляпе. Она знала, что я сдаю комнаты, привела Алекса и каждый день его навещала.

– Они не жили вместе?

– Девушка являлась утром, оба уходили, а возвращался он один. Она никогда здесь не ночевала.

– То есть не была его… подружкой?

– Как-то раз я решился спросить Алекса, какие у них отношения. Он ответил: «Это вас не касается». Алекс мне нравился, и в этом доме он мог жить как хотел. Дина была его другом, и только.

– Дина? Она индианка?

– Конечно. Это очень распространенное в Индии имя.

– А фамилия девушки вам известна?

– Нет. Кажется, Дина актриса, снимается в кино. Молодая. Хотите чаю?

Мы устроились в гостиной, где стены были завешаны цветными постерами религиозного содержания: сикхский пантеон, белобородые гуру с нимбами над тюрбанами, золотой храм, воители, грозно потрясающие мечами. Абхинав Сингх любил черный чай без молока, очень горячий и немыслимо сладкий. Пить его было невозможно, но я пил и нахваливал, чем очень потрафил хозяину, и он налил мне вторую чашку.

– Алекс рассказал, куда собирается?

– Май в Дели всегда жаркий, а этот выдался просто непереносимым. Я отправился с дочерью и внуками в горы, а когда приехал назад, его уже не было. Вещи остались, поэтому я и решил, что он вернется.

– А перед вашим расставанием он не выглядел встревоженным? Не чувствовал угрозы?

– Алекс – самый спокойный парень из всех, кого я знаю. Он читал духовные книги. Очень любил обсуждать их содержание, интересовался сикхской верой и вообще всеми религиями. Мой сосед – джайн[93], Алекс задал каждому из нас тысячи вопросов, сопровождал нас в храмы, но склонялся к индуизму и поиску мудрости. Найти свой путь нелегко, и он пытался понять, как приблизиться к внутренней истине и достичь отрешения, расспрашивая священников.

Я поблагодарил Абхинава за радушный прием, обулся и покинул его дом.

На улице мне в голову неожиданно пришла глупейшая мысль, и я снова постучал в дверь.

– Господин Сингх, вы по-прежнему сдаете квартиру на третьем этаже?

– Сейчас нелегко найти желающих.

– Если я вам подхожу, считайте меня новым жильцом.

Мое предложение его явно удивило, он покачал головой, и я было подумал, что получил отказ, забыв, что в Индии это означает «да». Плату Абхинав назначил такую же, как Алексу, – пятьдесят долларов. Не за неделю – за месяц! Деньги были настолько смешные, что я заплатил вперед за десять месяцев.

* * *

В тот же вечер я поселился в своем новом жилище. Ключ от этажа Абхинав мне не дал, сказав, что нужно починить замок, а входную дверь он никогда не закрывает. Беспокоиться не о чем.

Ни мой хозяин, ни предыдущий жилец не утруждали себя уборкой: густой слой пыли покрывал старомодную мебель, по углам висела паутина. Передние окна выходили на узенькую террасу с видом на улицу, застроенную магазинчиками. С тыльной стороны открывался панорамный вид на трущобы Трилокпури. Четыре белые коровы, козы и собаки мирно паслись на поле отбросов.

Как рассказал Абхинав Сингх, современные удобства в его доме появились сорок лет назад, когда он провел воду на третий, детский этаж, а вот туалетом придется пользоваться на первом этаже. Кхата – традиционная индийская веревочная кровать под кисейным накомарником – жесткостью напомнила мне времена Лимпстона. Хозяин поинтересовался, не мерзну ли я, и обрадовался, услышав отрицательный ответ, после чего показал древний электрообогреватель: «Если вдруг замерзнете, попробуйте включить, авось заработает!»

Абхинав призвал меня к бдительности: холодает неожиданно, так что служащие мэрии каждое утро подбирают на улицах десятки замерзших насмерть бездомных бедолаг.

Сингх сказал, что у него в телевизоре больше ста каналов, и пригласил меня присоединиться, но я поблагодарил и отказался. Он сообщил, что уходит в храм в шесть утра, так что, если я захочу завтракать вместе с ним, придется вставать очень рано.

– За яйца будете платить отдельно… – добавил он и спросил, явно испытывая неловкость: – Алекс ваш друг?

– Я бы так не сказал.

– Но вы хотя бы не враги?

– Я с ним не знаком. Семья тревожится за Алекса, они давно не имели от него известий.

– Понимаю…

– Если вспомните хоть одну деталь, которая могла бы объяснить его исчезновение, расскажите, очень вас прошу.

Старик ушел к себе, и я услышал, как включился телевизор. Шли то ли новости, то ли какой-то музыкальный фильм.

Я растянулся на спартанском ложе, удовлетворенно вздохнул и похвалил себя за то, что поселился в этом доме, пойдя по стопам Алекса.

* * *

На следующее утро я вскочил, едва заслышав звуки, доносившиеся с первого этажа. Абхинав Сингх подумал, что я проголодался, но дело было не в еде. Я попросил свести меня со священниками, которых посещал Алекс. Сначала Сингх наотрез отказался, потом согласился – «но только после чая». Пришлось выпить чашку. Мы отправились в храм, находившийся в километре от дома. Обогнули трущобы Трилокпури, где пыльная улица была завалена мусором, а голодные коровы и свиньи рылись в отбросах. Абхинав шагал стремительно, не обращая внимания на бездомных. Од ни грелись у жаровен, другие мылись в пластиковых тазах, а некоторые, нимало не смущаясь, справляли нужду. В храм мой провожатый не вошел – сказал, что сикху там не место. Он сделал крюк ради меня и теперь должен был спешить, чтобы присоединиться к своим.

Храм был посвящен Ганеше, богу с головой слона с одним бивнем[94]; его многоцветная статуя стояла у стены, рядом находился алтарь. Вокруг горели масляные лампы и свечи, в изножье лежали приношения. Люди ходили туда-сюда, разговаривали тихими голосами, человек двадцать мужчин молились. В правой части храма один служитель культа звенел колокольчиками, другой с силой ударял в гонг через равные промежутки времени – наверное, хотел разбудить прихожан или привлекал внимание божества. Я присел на корточки в углу. Человек в белых одеждах и желтом тюрбане выразительно читал молитву, время от времени поливая Ганешу водой, кланялся и бросал в огонь рисовые зерна. Стоявший рядом худющий старик лил на статую молоко, украшал желтыми цветами, складывал к ее ногам кусочки кокосового ореха и апельсиновые сласти.

Я дождался окончания первой молитвы, подошел к священнику, поздоровался, сложив ладони, и представился. Он пробормотал несколько слов по-английски, я ответил на хинди, объяснил, что ищу пропавшего человека, и показал фотографию Алекса. Он его узнал:

– Достойный молодой человек. Искал свой путь, спрашивал о смысле жизни. Я воистину наслаждался нашими беседами.

– На каком языке вы общались?

– На хинди, но он говорит на нашем языке хуже вас.

– На хинди? Алекс? Вы уверены?

– У него бедный словарный запас и грамматика страдает, но наши беседы были очень увлекательными.

– Он что-нибудь говорил о том, чем намерен заняться?

– Во время последней встречи мы беседовали о путях, ведущих к мудрости.

Четырнадцатого января, ближе к вечеру, я направился к Центральному вокзалу, решив наконец заглянуть к Виджею Банерджи и поделиться с ним соображениями по делу. У дверей здания я почему-то поднял глаза к небу и испытал немыслимое изумление. Мне показалось, что я увидел одного из стервятников, которые вечно парят в стоячем тумане Дели. На самом деле начинался ежегодный праздник солнцестояния. Десятки воздушных змеев взмывали в воздух, нетерпеливо пританцовывали, рвались на волю. Потом, как по волшебству, со всех сторон появились сотни новых змеев, которыми управляли молодые и взрослые горожане. Все радостно смеялись, служащие выбегали из зданий и присоединялись к общему веселью. Торговцы выставляли на тротуары коробки с воздушными змеями, к ним тут же выстраивались очереди, из громкоговорителей гремела музыка, заполняя окружающее пространство.

Один из продавцов предложил мне разноцветный ромб, я знаком отказался, мгновенно забыл о своих планах и влился в толпу. Она понесла меня по улицам, и я очутился в толчее Чаври-Базара[95], старейшего в Дели рынка. На открытом воздухе в больших котлах варили рис с чечевицей, трехполосный проспект Чандни-Чоук – знаменитая улица-базар – был забит машинами и скутерами, истерическое гудение и кряканье клаксонов сливалось с музыкой. Толпа, собравшаяся на тротуаре, смотрела на зеленое здание, над которым разыгрывались битвы воздушных змеев. Запущенный с крыши синий красавец с тряпичными лентами храбро сражался с соперниками, они кружились вокруг него, сталкивались, терлись друг о друга. Синий побеждал – он перерезал нить противника, тот медленно улетал вверх, и облака поглощали его. Зрители бурно аплодировали. На меня накатила волна давно забытых эмоций.

– Потрясающе! – сказал я знатоку, комментировавшему битву. – У меня была кормилица… она…

– Синего змея построила женщина, – ответил он. – Она знает секрет, как сделать веревку острее ножа. Так говорят, сам я никогда ее не видел.

Из глубин памяти всплыло имя, забытое десятки лет назад.

– Дханья!

Синий змей одержал очередную победу, какой-то здоровяк запустил красивейшего зелено-желтого змея, привязанного к катушке.

– Как подняться на эту крышу? – спросил я у торговца.

Он кивнул на здание напротив:

– Оттуда…

Я с трудом пробрался через толпу, вошел в дом с облупившимся фасадом и начал взбираться по лестнице, перешагивая через несколько ступенек сразу. На площадке оказалось две двери. Я постучал в одну из них, мне открыл мужчина и объяснил, что попасть на террасу можно только через дом по соседству. Я кинулся вниз и рванул к подъезду, расталкивая зевак. На четвертом этаже снова две закрытые двери, я опять стучу и кричу, но никто не открывает… На террасу я вышел только с пятой попытки, совершенно без сил, и увидел человек двадцать индийцев, игравших со змеями, но женщины среди них не оказалось, а синий змей исчез. Никто не знал и не видел Дханью. Я настаивал, но мне не хватало слов, мы не понимали друг друга, и какой-то мужчина, решив, что я хочу сразиться, протянул мне веревку своего змея.

Я медленно спустился и снова окунулся в радостную атмосферу праздника. Люди перекликались, возбужденно хохотали. Я не нашел Дханью и чувствовал горечь и обиду, словно кто-то украл ее у меня. Я знал, что не ошибся: на крыше была моя Дханья и она держала за леер синего змея.

* * *

Виджей Банерджи не донес до рта вилку с куском баклажанной оладьи. Он явно принимал меня за сумасшедшего. Я понял это по его кривоватой участливой улыбке, с какой обычно смотрят на душевнобольных. «Главное – не противоречить ему! И зачем только Ричардсон нанял этого клоуна? Не уверен, что мне продолжат платить, если мы схлестнемся…»

– Это неудачная мысль! – воскликнул он, отбросив вилку.

Часом раньше я явился к нему в офис, находившийся в одном из старых домов на Коннот-Плейс. Это воплощение циркулярного градостроительства создал жалкий последователь Ле Корбюзье, сегодня дом больше всего напоминал архитектурный нарост, но Виджей Банерджи очень гордился тем, что владеет тремя этажами в одном из самых высоких зданий столицы. Он был богат и жаждал это продемонстрировать, утверждал, что его агентство – крупнейшее в стране, имеет филиалы в десяти главных городах и представителей по всему миру, а штат составляет восемьсот человек. (Эта цифра варьировалась.)

Виджей весьма оригинально рекламировал себя: «Я – лучший!» Кто бы мог в этом усомниться? Конкуренты наступали ему на пятки, но Банерджи оставался самым известным и талантливым. Богатейшие семьи прибегали к услугам Виджея, самые крупные предприятия доверяли ему проверку анкет сотрудников, которых собирались нанять. Слава Банерджи бежала впереди него и давно вышла за границы Индии. Доказательство? Когда мистеру Ричардсону понадобился лучший индийский детектив, к кому его направили? А ведь начинал Виджей в весьма скромной конторе и даже секретаршу не мог себе позволить!

– Знаете, как я добился столь завидного положения?

Мы сидели в кабинете, достойном махараджи: повсюду ковры, персидские миниатюры, роскошные шахматы с фигурами из слоновой кости, слоновьи бивни над креслом, декорированным золотой фольгой. Я вынужден был признаться в неведении. Виджей на полном серьезе – вылитый главный исполнительный директор, комментирующий акционерам результаты финансового года! – объяснил, что по традиции в Индии девяносто пять процентов браков устраивают родители, семьи в гигантских мегаполисах чаще всего незнакомы, но все хотят «разведать» ситуацию. Убедиться, что избранник принадлежит к той же касте, исповедует ту же религию, что он холост, что у него действительно есть образование и работа по специальности, что его репутация безупречна и он морально чист, ну и еще пара-тройка деталей, гарантирующих супружеское счастье. Клиентов было так много, что Банерджи практиковал безжалостный отбор и запрашивал умопомрачительные гонорары. Главной проблемой были компетентные, честные служащие, Виджей открыл собственные курсы подготовки работников, и у него не было отбоя от претендентов.

Банерджи гордился тем, что поднял профессию частного детектива до уровня «почтенного занятия». Благодаря связям в разных министерствах он имел доступ к официальным базам данных, что позволяло ему моментально изобличать лжецов и притворщиков, мелких хитрецов, надеявшихся перейти в другую касту, сменив имя, удачно жениться и взять хорошее приданое. О, он разоблачил множество краснобаев с бархатными глазами, которые могли обмануть осторожных деловых людей – но не знаменитого сыщика. «С Виджеем Банерджи такие номера не проходят! – важно заявил он, вращая глазами. – Я расстроил не одну пышную свадьбу!»

Виджей разбогател, построил роскошный, отделанный мрамором пятнадцатикомнатный дом в лучшем районе Дели и купил три этажа в офисном здании под свое бюро.

– Знаете, сколько стоит квадратный метр в этой башне?

Я покачал головой.

– Дороже, чем в Лондоне и Токио! Коннот-Плейс – третий по дороговизне адрес в мире.

– Не может быть!

Банерджи расплылся в довольной улыбке – он сумел произвести впечатление.

– Вам известно, какую головоломку мы долго пытались решить?

Этот человек умел задавать трудные вопросы… Я вынужден был снова сказать «нет».

– Система записи актов гражданского состояния у нас пока окончательно не сформировалась, – продолжил он. – Удостоверение личности имеет хорошо если половина граждан. Достаточно чисто одеться, уверенно держаться, назваться другим именем – и сможешь сменить касту. Сотни тысяч неприкасаемых и представителей низших каст, а возможно, и миллионы фактически совершили подлог и мечтают жениться на девушке из хорошей семьи, чтобы узаконить свой статус и преуспеть в жизни, но… Но бдительный Виджей Банерджи стоит на страже. Вам это кажется анахронизмом?

– Честно говоря, все эти истории о кастах и договорных браках выглядят, по меньшей мере, странными.

– Вы впервые в Индии, мистер Ларч?

Я онемел: судя по всему, Ричардсон ничего не рассказал ему о моем прошлом.

– Западному человеку непросто понять реалии индийского общества, – с важным видом изрек детектив и добавил: – Давайте поужинаем – я приглашаю.

Служащие покидали кабинеты – рабочий день закончился. Мы вышли из здания и направились в сторону ресторана. Я обернулся, услышав за спиной характерное «рычание», и увидел синий, сверкающий хромом мотоцикл. Виджей спросил: «Любите мотоциклы?» – и, не дожидаясь ответа, сообщил, что коллекционирует «роял-энфилды»[96], у него их восемнадцать на ходу и три в разобранном виде. Все двухколесные любимцы живут в гараже под домом, и за ними присматривает механик. Дальше последовало приглашение «прокатиться как-нибудь на днях».

У Виджея был годовой абонемент на столик в «Могол-клубе»[97], тихом уголке в индийском стиле, в обвитой зеленью беседке рядом с фонтаном. Банерджи раскланялся с половиной посетителей, обменялся любезностями с нашими соседями и пообещал мне лучший обед в городе. Метрдотель принес меню, и Виджей сказал, что сделает заказ за нас обоих.

– Вы пропали, и меня это очень удивило. Нужно было проинформировать меня.

– Я должен был кое-что проверить.

– Мистер Ричардсон пытался с вами связаться, не смог и оставил несколько сообщений.

Виджей достал из кармана смартфон и протянул мне:

– С местной симкой. Облегчит нам общение. Я ввел несколько полезных номеров. Где вы поселились, господин Ларч?

– Вы искали меня или Александра Рейнера?

– Господин Ричардсон был недоволен вашим поведением.

– Я все ему объясню.

– Разве вы работаете не на него?

– Меня нанял его босс.

– Вы знакомы с Малкольмом Рейнером?!

– Он знает меня лучше, чем я его.

Официант принес полдюжины блюд, поставил их на стол и обслужил нас.

– Это кухня северо-западной Индии, я считаю ее лучшей… Ну что, вкусно?.. Итак, вы расскажете, что намерены делать?

– Сын Рейнера «растворился в пейзаже», неизвестно, в Индии он или в другой стране, жив или потерял память. Необходимо собрать максимум информации о том, что с ним случилось или могло случиться. Сделать это можно единственным способом – дать объявление.

Виджей Банерджи окаменел. Он спрашивал себя, хорошо ли расслышал мой ответ, или это слуховая галлюцинация, и так и сидел с вилкой у рта.

– Предать дело огласке?!

– В центральных газетах страны. А если это ничего не даст, попытаем счастья в провинциальной прессе. Средства есть, так ведь? Материал на целую полосу – последние фотографии Алекса плюс фраза типа: «Вы видели этого человека? Семья его ищет». И главное – пообещать вознаграждение за полезные сведения.

– Это плохая идея!

Рука Виджея тяжело упала на стол.

– У нас нет выбора. Следует искать новые формы работы. Мы наверняка получим море информации.

– Такое может пройти в Англии, а здесь вас завалят нелепыми россказнями, люди будут клясться, что накануне видели Алекса. Проверить их слова мы не сумеем и сдохнем от усталости.

– Ничего, не пропадем. В вашей детективной школе много шустрых молодых ребят, поручим им практическую работу, пусть отделяют глупых шутников от тех, у кого есть полезная информация.

– Безумие какое-то!

– А вы что предлагаете? Тянуть резину? Топтаться на месте? Нужен прорыв, значит сумма вознаграждения должна поражать воображение. Сколько пообещать? Тысячу долларов? Больше? Меньше? Как думаете?

– Вы не отдаете себе отчета в том, что миллионы индийцев продадут родную мать за десятую часть этой суммы. Вам ни за что не удастся отделить правду от лжи, они будут говорить все, что вы хотите услышать, чтобы получить деньги, и ничего не выйдет.

– У нас не осталось времени. Я дам объявление – поддержите вы меня или нет… Вы были правы, тандури просто изумительное.

* * *

Виджей Банерджи сделал все, чтобы переубедить меня, но не преуспел. Он перечислил тысячу осложнений, которые непременно воспоследуют, если я буду упорствовать. «Ничего, я готов рискнуть…» В конце концов Виджей согласился помочь, но только потому, что боялся потерять клиента, а заодно и репутацию, не желал он лишиться и феноменального гонорара. Все оставшееся время я пытался поднять ему настроение и даже сказал, что, если Рейнер-младший найдется, все лавры достанутся Виджею и его агентству.

Покинув ресторан, мы вернулись в офис. Я хотел поработать с рисовальщиком, выбрать самые удачные фотографии, составить текст объявления, определиться с вознаграждением и натаскать учащихся школы детективов.

– Давайте вначале получим согласие господина Ричардсона, – как бы между прочим заметил Виджей. – Счет будет внушительный.

– Он сделает все, что я сочту нужным.

На перекрестке нас окружили оборванные грязные ребятишки, они протягивали руки и клянчили милостыню. Виджей начал гнать детей, но их было слишком много.

Я обратил внимание на худенького смуглого подростка с тонкими чертами лица и черными растрепанными волосами. Несмотря на холод, одет он был в синие шорты и желтую футболку не первой свежести. Он улыбнулся и поднял руку в приветственном жесте.

– Money, sir, money, – молящим тоном произнес он, улыбаясь, как друг. Я сунул руку в карман, но тут вмешался запыхавшийся Банерджи.

– Главное – не давайте им денег! – закричал он и махнул рукой, как будто хотел отогнать назойливую муху, но мальчишка и не подумал убежать.

– Не трогайте его, – прикрикнул я на Виджея, вынул из бумажника пятьдесят долларов, протянул маленькому попрошайке, и он схватил купюру, еще не понимая, какое богатство ему досталось.

– Вы совсем рехнулись! – Голос Виджея сорвался от возмущения. – Никто не дает столько денег нищему!

Он попытался отобрать банкноту, но парень растворился в толпе, как ловкий воришка.

– Милостыня сослужит им дурную службу, – укорил меня детектив. – Это неправильно!

– Кто знает… Нужно же бедолагам как-то выбираться из нищеты.

– Он отдаст деньги своему эксплуататору. Матери продают детей бандам, и те обязаны каждый день приносить главарю выручку, иначе их ждут побои. Лучше научить их зарабатывать на жизнь и уважать себя, а не клянчить.

– Я впервые услышал такие же рассуждения много лет назад. С тех пор ничего не изменилось. Главное – помочь здесь и сейчас, согласны?

– Вы не облагодетельствуете тысячи несчастных. Почему именно этот парень, а не другие?

– Возможно, один из тысячи сумеет вырваться из этого ужаса, остальных будут эксплуатировать до самой смерти. Я способен помочь только деньгами, пусть этот мальчишка поест досыта или купит что-нибудь нужное. Он ведь наверняка неграмотный, ему трудно, да что там – невозможно! – найти свое место. С десяток ребятишек стояли поодаль, не решаясь подойти.

– Многие ли сумеют выкарабкаться, господин Банерджи? Шансов у них ноль. Вы о них позаботитесь? Ах да, я забыл, они же неприкасаемые!

– Ну так отдайте все, что у вас есть, но помните: их так много, что деньги очень скоро кончатся, а когда это случится, не рассчитывайте, что они придут к вам на помощь!

Я открыл бумажник, достал еще пятьдесят долларов и знаком подозвал детей. Они смотрели недоверчиво, потом самый отчаянный – лет семи-восьми, не больше – опасливо приблизился, схватил деньги и убежал.

Остальным я раздал деньги по очереди, и они мгновенно улетучились.

* * *

Из окна кабинета Банерджи был виден купол Парламента, он вырисовывался в тумане, как далекая гора. Я отправился на поиски дома моего детства в квартал министерств и посольств, надеясь, что не ошибся направлением, прошел по горделивым проспектам, где не было толп народа, где шум и грохот уличного движения не бил по ушам, и передо мной возник старый город. Потрепанные рикши, бездомные, коровы, собаки, безумные скутеристы, тяжело груженные тележки… Из Старого Дели я вернулся в новый город, выстроенный в шахматном порядке, где надеялся найти следы своего прошлого.

Я обследовал ось восток – запад, но дома не нашел. Память наотрез отказывалась выдать подсказку, и я позвал рикшу. Несмотря на поздний час, движение было плотным, магазины и лавки работали, из переполненных ресторанов неслась громкая музыка. Воистину этот город никогда не спит…

Вернувшись в Индию, я чувствовал себя пленником заколоченного наглухо ящика, мне не хватало физической активности, поэтому каждый вечер совершал долгие пешие прогулки. Бороздил Нью-Дели во всех направлениях, расширив зону действий на много кило мет ров вокруг Парламента, но ничего не добился. Ход моих рассуждений был следующим: даже если дом снес ли, я наверняка узнаю проспект, где он стоял. Я ошибся, но не отчаялся, перенес поиски на примыкающие улицы, но опять потерпел неудачу.

Я надеялся, что Абхинав Сингх сообщит мне полезную информацию об Алексе, но ничего нового не узнал. Спал он всегда вполглаза, вскакивал, когда я возвращался, и предлагал мне стакан своего жуткого чая. Я соглашался, и мы засиживались за беседой до утра. Абхинав разочаровался, узнав, что я не исповедую ни одну из религий. Это казалось ему абсурдом. Он находил сему факту единственное объяснение: религию англичанам принес не святой, а сексуально озабоченный монарх. Сингх хотел, чтобы я пошел вместе с ним в сикхский храм и попробовал проникнуться его духовностью, как сделал Алекс. Возможно, там на меня снизойдет божественная благодать, и я обрету мудрость и душевный покой.

* * *

Наступило утро. Погода обещала быть великолепной, и я чувствовал возбуждение, предвещавшее важные события. Газеты напечатали объявление. Я был убежден, что это разблокирует ситуацию и мы получим информацию о том, что случилось с Александром Рейнером. Выйдя из дома, я не стал брать такси: водитель притормозил, увидев пешехода в нищем квартале. Я бодро шагал по улице, и тут кто-то дернул меня за рубаху. Я обернулся и увидел улыбающееся лицо парнишки-индуса в белой рубашке, джинсах и бледно-розовых кедах. Я смотрел на него, силясь узнать, и не узнавал.

– Здравствуйте, сэр.

И тут я наконец вспомнил подростка, которому неделю назад дал пятьдесят долларов. В новой одежде, с вымытой, хорошо подстриженной головой, он был неузнаваем и выглядел моложе. На руке у него красовались водонепроницаемые часы. Я поинтересовался, как он меня разыскал, в ответ получил насмешливую улыбку и повторил свой вопрос на хинди. Парень очень удивился:

– Вы говорите на нашем языке?

– Как тебя зовут?

– Дарпан. А вас?

– Я Том. Фамилия у тебя есть?

– Не знаю… Наверно, нет.

– Где твои родители?

– У меня их никогда не было.

– Ты следил за мной?

– Хотел узнать, кто вы и где живете.

– Чем еще занимался?

– Купил одежду, часы и нашел работу.

– Какую?

– Мою машины в гараже.

– Сколько тебе лет, Дарпан?

– Тринадцать. А может, больше.

– У тебя сегодня выходной?

– Я бросил. Хозяин не хочет платить. Он меня кормит, разрешает ночевать в гараже и говорит: «Зачем тебе деньги?» Вот я и ушел.

– Можешь ночевать у меня.

– Мне нужно работать.

– Ладно, я тебя нанимаю.

– Зачем?

– Станешь моим помощником.

– И платить будете?

– Сколько просишь?

Дарпан смотрел недоверчиво, как будто сомневался в серьезности моего предложения и честности намерений.

– Пятьдесят долларов в месяц.

– Договорились. Читать умеешь?

– В школу я не ходил.

– Тебе обязательно нужно учиться.

– Я уже взрослый, и не чтению должен обучаться, а деньги зарабатывать.

– Начнешь учиться читать, будешь и за это деньги получать.

– В школу не пойду, я уже слишком старый.

– Мой помощник обязательно должен уметь читать.

Я познакомил Дарпана с Абхинавом Сингхом в надежде, что старый учитель согласится поработать над мальчишкой. Совершенно неожиданно для меня Абхинав отказался. Я отвел его в сторону и попросил объяснений.

– Все уличные дети – воришки. Они похожи на голодных скворцов. Не знают, что такое почтение. Стоит отвернуться, как они тут же что-нибудь стащат. Только это и умеют делать. И ваш парень так же поступит со мной. Или наведет своих дружков. Я человек небогатый и не хочу, чтобы у меня забрали последнее.

– Дарпан так не поступит, господин Сингх, я в этом уверен. А если, не дай бог, что-нибудь случится, я все возмещу. И буду платить за уроки. Нужно дать человеку шанс. Вы ведь были учителем… Пятьдесят долларов в месяц?

* * *

На подходе к Коннот-Плейс я услышал яростное гудение машин, потом увидел рикш, которые тянули шеи, выглядывая, что там впереди, почему застопорилось движение. Правой рукой они жали на клаксоны, как водители легковушек и автобусов, заблокированных на площади демонстрацией. Вернее, своего рода демонстрацией – без транспарантов и знамен, лидеров и лозунгов. У собравшейся толпы была одна-единственная цель – попасть в здание, где находился офис Банерджи. Сотни индийцев занимали весь тротуар и мостовую перед входом. «Мне снится кошмар… Сейчас я проснусь…»

Виджей Банерджи был прав: я не представлял, какую бурю посеял. Мы неделю готовились к публикации, открыли десять дополнительных телефонных линий, но обрушившееся на нас цунами превзошло худшие ожидания. На хинди объявление появилось в четырех ежедневных газетах и в двух – на английском. Целая полоса с тремя цветными фотографиями Алекса – слегка подретушированными, бесплатный номер телефона, адрес агентства Банерджи, его мейл и обещание выплатить тысячу долларов за полезную информацию. Виджей попытался откреститься от моей затеи, сообщив о ней Ричардсону, и мне пришлось надавить на помощника Рейнера. Я сказал, что хочу получить отмашку от Малкольма, и Ричардсон успокоил сыщика, посулив существенно повысить ему гонорар. Помощь Банерджи была мне совершенно необходима, и я уступил в размере награды и количестве газет, где будет опубликовано объявление. Мы натаскали человек двадцать добровольцев из школы детективов, чтобы они сутки напролет принимали звонки, сортировали письма и сообщения, и весь этот молодняк – в отличие от Виджея – нашел идею крутой.

Деньги с карточки Алекса снимали все так же регулярно: каждую неделю, по пятьсот долларов. Некоторые банкоматы были оборудованы камерами, и нам уда лось достать снимки, сделанные в южной части Дели во время предпоследней операции. Некто в черной, надвинутой до носа шляпе и джинсах, предположительно женщина, фигурирующая на многих фотографиях рядом с Алексом.

– Что вам известно о подруге Алекса? – спросил я у Виджея.

– Ничего. Она не была его подружкой в общепринятом смысле этого слова, и мы не пытались идентифицировать ее личность.

– Почему?

– Они не жили вместе. Мы следили за Алексом, а это было нелегко, вы уж мне поверьте.

Виджей Банерджи был либо первостатейным вруном, либо полной бестолочью. Я и на секунду не был готов поверить, что детектив его уровня упустил возможность больше узнать об Алексе.

Люди в толпе размахивали газетами, и у меня внутри все оборвалось. Некоторые кричали, что хотят войти и спасти несчастного Александра. Атмосфера накалялась, собравшиеся становились все агрессивнее, они переругивались, обзывали друг друга лжецами и самозванцами. Каждый знал и общался с пропавшим, только что с ним расстался или говорил по телефону. «Александр – мой близкий друг, он доверяет только мне!»

Холодея от ужаса, я пытался пробраться сквозь толчею. Шум стоял такой, что я вытащил слуховые аппараты и спрятал их в карман. Ко мне взывали, требовали рассудить, кто честен, а кто нет. Я делал вид, что не понимаю, и они переходили с хинди на английский, вопили, что не позволят грязным обманщикам присвоить деньги, не дадут жалким жуликам из предместья обвести всех вокруг пальца. Прохожие смеялись, двое полицейских пытались навести хоть какой-то порядок, а я рвался к двери, отталкивая прочь возбужденных претендентов на награду. Виджей Банерджи и шестеро стажеров обороняли вход, сцепив локти, но людской прилив мог в любой момент снести их с пути.

– Мерзавец! – выкрикнул Виджей, заметив меня, и его усы смешно дернулись.

Я скорее угадал, чем услышал ругательство. Наверное, его вывел из себя мой жест – «Подождите, сейчас вставлю наушники!», – потому что он плюнул в меня, что было едва ли не самым худшим из оскорблений. Виджей промахнулся, плевок попал на тюрбан какого-то сикха, готового защитить свою честь даже ценой жизни. Потрясенные этим немыслимым поступком, разделявшие нас люди обернулись и, поняв, что слюна адресовалась мне, успокоились.

Я сложил руки рупором вокруг рта и крикнул по-английски:

– Дело сделано, мы нашли Алекса! Он жив! Всем спасибо, все свободны. Премия выплачена.

Первые ряды растерялись, но быстро смирились с гибелью мечты. Самые упертые требовали, чтобы я доказательно подтвердил или опроверг новость. Кое-кто утверждал, что располагает крайне важной информацией, и соглашался на меньшее вознаграждение. Я благодарил их за доброту и участие. Они настаивали, а я отвечал, что объявление утратило актуальность.

Разочарованные граждане медленно расходились, неся тем, кто стоял сзади, дурную весть: Александр обнаружен, живой и невредимый, благодарение богам. Толпа остывала и неохотно рассеивалась, люди швыряли на землю ставшие бесполезными газеты, и тысячи страниц покрыли улицу многоцветным ковром. Машины и рикши так резко рванули с места, что зазевавшиеся претенденты на награду запрыгивали на тротуар, чтобы не попасть под колеса.

– Убирайтесь! – рявкнул Банерджи. – Вон! Я не хочу вас видеть и слышать, никогда, понятно?! Будь прокляты ваши бредовые идеи! Вы разрушили репутацию, которую я зарабатывал тридцать лет. Я подам на вас в суд и потребую компенсации за моральный урон и деловой ущерб! Моя телефонная линия полетела, поч та переполнена. Я предупреждал, но вы считаете себя самым умным и ловким. И вот результат. Я найду маленького придурка – своими методами! Валите отсюда! Возвращайтесь домой!

Я хотел оправдаться, но Виджей Банерджи не дал мне и слова вставить. Он вещал, как трибун, взывал к стажерам, обличал мою дурость и слепоту. Я хотел сказать, что очень сожалею, но он был в ярости и не желал слушать.

Я смирился и пошел прочь с Коннот-Плейс, провожаемый осуждающими взглядами прохожих.

* * *

Я направился в сторону Парламента, сразу понял, что не хочу идти по следам собственного прошлого, и решил применить «подход Дэвиса». Он не раз говорил, что не способен к мыслительным действиям без двух (или трех) стаканчиков джина. Я повернул назад, намереваясь зайти в бар большой гостиницы, и в это самое мгновение заметил ее.

Моя преследовательница явно не ожидала столь резкой смены курса, но сохранила хладнокровие и с независимым видом пошла дальше. Вообще-то, мое внимание привлекла шляпа. Черная, как у Майкла Джексона. Я понял, кто это, а она, проходя мимо, не удержалась и мазнула по мне взглядом раскосых черных глаз. Я догнал ее.

Лет двадцати пять, тоненькая, легкая, она была одета в черные узкие брючки, джинсовую куртку и водолазку. Красные кеды на платформе добавляли ей роста. Очень смуглое лицо с правильными чертами и высокими скулами и короткая стрижка с закрывающей весь лоб челкой сразу привлекали внимание. Единственной индийской деталью ее облика был десяток витых разноцветных браслетов на правой руке. Метров через двадцать девушка резко остановилась и ринулась ко мне. Лицо у нее было разгневанное.

– Что вам нужно?

– Здравствуйте, Дина.

– Вы меня знаете?

– Зачем вы шли следом?

Она достала из внутреннего кармана куртки сложенную в несколько раз страницу «Дели пост».

– Ваше объявление?

– Возможно…

– Вы ищете Александра Рейнера?

– Да.

– Я тоже.

Она нахмурилась и подошла совсем близко, на расстояние, недопустимое в этой стране, так что я мог разглядеть поры у нее на лице. Дина была выше меня; она отступила на несколько шагов, протянула руку, чтобы коснуться плеча, передумала и долго разглядывала правую руку, ноги, другие части тела, как будто надеялась понять, что варится у меня в голове.

– Вы… вы… Обмани-Смерть?

– Все это сказки…

Я предложил Дине выпить в баре отеля, где мы сможем спокойно поговорить. Она сказала, что торопится, и мы медленно дошли по Панчкуан-роуд до Тикона-Парк-роуд, а потом вернулись к Коннот-Плейс. Дина кого-то мне напоминала, но, как я ни старался, не мог вспомнить кого.

– Откуда вы меня знаете?

– На то я и Обмани-Смерть. Шучу-шучу, я знаю только ваше имя. Мне сказал Абхинав Сингх, я живу у него. В бывшей квартире Алекса.

– В его квартире? Но почему?

– Отец Александра поручил мне привезти его домой – он крайне обеспокоен исчезновением сына.

– Алекс ненавидит отца, и это чувство взаимно.

– Что между ними произошло?

– Много чего… Дело в матери Алекса.

– А поконкретнее?

– Алексу вряд ли понравилось бы, что я с вами откровенничаю.

– Так зачем же вы его ищете?

– Он исчез без предупреждения, и в одном я уверена на сто процентов: Алекс не мог не попрощаться! И дал бы о себе знать. Я беспокоюсь, потому что уверена: у моего друга проблемы.

– Вы были любовниками?

Дина улыбнулась, нахмурилась, покачала головой, снова улыбнулась и сказала:

– Мы были друзьями. Настоящими. Только друзьями.

Я задал еще несколько вопросов, на которые она не соизволила ответить. Мы вернулись к Коннот-Плейс, дошли до лавки торговца коврами, где Дина оседлала свой черный скутер. Я загородил дорогу, но она повернула ключ в замке зажигания и заставила меня отступить.

– Как мне с вами связаться? – бросил я ей в спину.

– Мы больше не увидимся. Я думала, получу от вас помощь, нафантазировала себе черт знает чего, а оказалось, вы на их стороне.

– Не понимаю…

Она стала теснить меня к тротуару, готовая в любой момент сорваться с места и исчезнуть.

– А если у меня появятся новости об Алексе?

Скутер вильнул и замер, Дина задумалась, потом решилась и продиктовала мне номер мобильного, который я записал на клочке бумаги. Она вдруг коснулась моей руки:

– Знаете, кто посоветовал мне посмотреть ваш фильм?

– Нет. Просветите.

– Алекс. Он был уверен, что вы бессмертны. Что никто не выжил бы после таких передряг. Он хотел понять, почему вы? Алекс часто смотрел кассету, которую привез из Лондона. Он знал наизусть большие куски вашего интервью, говорил, что хотел бы с вами познакомиться. Вы поэтому приехали?

Я был ошарашен. Дина скупо улыбнулась и нажала на педаль. Я успел записать номер и подумал, глядя вслед скутеру: «Ездить по Дели без шлема – чистое безумие…»

* * *

Абхинав Сингх был недоволен своим новым учеником. Он не считал Дарпана глупым, но парнишка не умел концентрироваться, часто смеялся без причины, смотрел в окно, отвлекался на птиц и все время спрашивал, обязательно ему учить тот или иной урок или нет. Дарпану хотелось постичь суть грамоты, чтобы читать газетные заголовки и не позволять торговцам обсчитывать себя. А вот умение писать он считал лишним, говорил: «Мне некому, да и нечего писать, а заполнять страницы буквами – скука смертная!» От напряжения у него болела голова. Абхинаву никак не удавалось внушить мальчишке, что научиться читать, не умея писать, попросту невозможно, что эти умения неразделимы, как орел и решка у монеты.

– Я хочу читать, а на писанину мне плевать.

– Говорю тебе, Дарпан, одно похоже на другое.

– Не верю.

Абхинав не знал, что делать. Неужто все ровесники бродяжки такие же несносные и нахальные? Раньше дети слушались, не задавали идиотских вопросов и уважали решения учителя. Старик не жалел, что оставил преподавание.

Я много раз играл роль дипломата и мирил наставника с его подопечным. Один хотел все бросить, другой мечтал улизнуть. Дарпана возмущала жесткая дисциплина, навязанная Абхинавом. У него было всего два часа свободного времени – днем и вечером, но к ужину следовало вернуться и не шляться по ночам с приятелями.

Через неделю я нашел решение, заставившее подростка сдаться.

– Мы заключили договор, Дарпан, а мужчины, которые не держат данное слово, не мужчины.

– Согласен, Том.

– Я тоже, – поддержал Абхинав.

– Я плачу тебе пятьдесят долларов в месяц, чтобы ты учился читать. Перестанешь фордыбачить, начнешь писать, будешь получать еще столько же.

– Сто долларов! – воскликнул потрясенный мальчик.

– Нет, Том, это грабеж, он не заслуживает таких денег! – вмешался Абхинав.

– Еще как заслуживаю!

– Вам, Абхинав, я предлагаю столько же – за науку и терпение. Предупреждаю, Дарпан, мне нужны результаты. Забудь о пререканиях и слушайся Абхинава, не то отошлю тебя туда, откуда ты пришел, и без единой рупии в кармане. Не можешь удержать удачу, пеняй на себя. Оставайся на всю жизнь жалким, никчемным типом.

– Я хочу научиться считать.

– Это возможно? – обратился я к Абхинаву.

– Если очень постараться, – ответил он.

– Имей в виду, Дарпан, за счет доплачивать не буду! – уточнил я, подумав, что деньги Малкольма Рейнера никогда еще не употреблялись с такой пользой. – Чем быстрее освоишь грамоту, тем скорее освободишься.

Чтобы скрепить историческое соглашение, я пригласил обоих в ресторан и очень удивился, когда Абхинав отказался: он был вегетарианцем и не хотел есть вне дома, чтобы не нарушить строгих установлений своей веры.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но тут вмешался Дарпан:

– Мне ужасно хочется хоть раз в жизни побывать в ресторане. Я, наверное, индуист, хотя родителей не помню, так что не уверен. Я уважаю церковь, потому что священники нас подкармливают, и по правилам должен тоже быть вегетарианцем, но ем все – и курицу, и свинину, – так что принимаю приглашение.

Ко всеобщему удовольствию, Абхинав вспомнил, что на Колони-роуд есть пенджабский ресторан, где любят собираться члены его общины. «Все ритуалы там строго соблюдаются!»

Мы приехали на такси и едва не остались голодными: во всех трех залах было полно посетителей. На наше счастье, один из единоверцев, заметив Абхинава, замолвил слово перед хозяйкой, и она отдала нам освободившийся столик. Еда оказалась невероятно вкусной и была очень изящно оформлена. Ужин прошел весело, а еще мы обнаружили, что Дарпан знает некоторые цифры: цены в меню показались ему заоблачными. Мы с Абхинавом убедились: у парня появилась мотивация, и есть надежда, что он быстро выучится читать.

* * *

Я оказался в тупике. Идиотское выражение, учитывая, что речь идет о доме моего детства, который мне так и не удалось найти. Тем более идиотское, что Нью-Дели разделен величественными тенистыми проспектами, проложенными по ортоскопическому принципу – в большинстве своем они пересекаются под прямым углом. В начале двадцатого века перестроили много километров старого города – мои соотечественники хотели установить санитарный кордон и защититься от ядовитых миазмов индийских кварталов. Сегодня новый город со всех сторон окружен хаосом.

Я прочесал улицы Нью-Дели в разных направлениях и потерпел неудачу: мой дом испарился. Возможно, его снесли. А может, я был совсем рядом и не заметил его? Исключено. Напротив, окна в окна, в парке, напоминающем тропический лес, стояло здание посольства. Оставалось единственное решение – «отсмотреть» все посольства: в этой части города их было шестьдесят два, – если сгруппировать по зонам, много времени не понадобится. И дом обязательно найдется.

* * *

Где она сегодня, моя красавица Шадви? Похожа или нет на свою мать? Сколько у нее детей и сколько ресторанов?

* * *

У меня уже две недели не было известий от Виджея Банерджи. После того, что случилось в день выхода газет с объявлением, я не решался звонить детективу.

Каково же было мое удивление, когда, вернувшись вечером домой, я увидел у дверей белый «лендкрузер». Рядом стоял Виджей и расхваливал Абхинаву Сингху и его юному ученику преимущества последней модели. Дарпан подбежал ко мне:

– Том, он правда твой друг?

– Мы знакомы.

– Может, попросишь, чтобы он сделал кружок, – пусть ребята меня увидят.

Банерджи поприветствовал меня, сложив руки, поклонился и неожиданно тепло улыбнулся:

– Рад вас видеть, дорогой друг.

– Мы разве друзья?

– Каюсь, погорячился, был груб, ужасно себя вел. Примите мои извинения.

Я молчал. Пауза затянулась, вид у Банерджи сделался растерянный, и он спросил:

– Надеюсь, вы их принимаете?

– Не беспокойтесь, все в порядке.

– Я и правда беспокоился, оставил несколько сообщений, но вы не перезвонили. «Мой друг Ларч злопамятен!» – подумал я.

– Я трижды ошибся в коде доступа и…

– Вот и хорошо, мне так много нужно вам сказать!

– Как вы узнали адрес?

– Ничего сложного, вы ведь отказались от роскошного отеля в пользу трущоб. Англичанам свойственна экстравагантность. Еще раз простите. Ваша идея оказалась очень плодотворной. Я работаю в традиционной манере, но не отрицаю прогресс и быстро учусь, можете поверить. Все меня поздравляют: клиенты, конкуренты, телевизионщики и газетчики. Объявление имело колоссальный резонанс, все говорят, благодаря вам в агентство обратились новые клиенты. Я знаю, что вел себя глупо, поддался гневу, потому что ничего не понял, но это в прошлом. Моя команда ответила на тысячи телефонных звонков, приняла сотни тысяч СМС-сообщений, выслушала множество свидетельств. Титаническая работа продолжается до сих пор. Три со общения содержали конкретные факты. Мы узнали кое-что странное об Александре.

* * *

– Алекс был моим другом. Три месяца назад он сидел на вашем месте. И вот что я вам скажу: большего мерзавца земля не носила. Алекс долго изводил меня – и это еще мягко сказано! – просил свести с моими старыми… знакомыми, а когда я наконец согласился и представил его шефу бирманской сети, он повел себя как последняя сволочь! Решил вытолкнуть меня с рынка, лишить комиссионных. Согласитесь, так поступают только негодяи? Никому нельзя доверять. У него, кстати, не было ни малейших шансов, я сразу все узнал. Хотел разобраться, но он исчез.

– Не понимаю: вы сказали, прошло три месяца, а Алекс исчез полгода назад.

Сендай Сапанак закрыл глаза и задумался, вспоминая. Мы сидели в тайском ресторане на Лоди-роуд и пили синий чай[98]. Сендай согласился свидетельствовать, если ему обеспечат полную анонимность и защиту. Он явно насмотрелся американских сериалов, так что даже обыскал нас на предмет микрофонов. Его решили выслушать после того, как он предъявил чеки, выписанные Алексом. Тот приходил в ресторан. Три раза. Больше шести месяцев назад.

– Нет, он был здесь три месяца назад. Мы стали друзьями, и я не брал с него денег за еду, потому и не обналичил чеки. А он отплатил мне черной неблагодарностью.

– Нам нужны подробности.

– Только за вознаграждение.

Мы заспорили о деньгах. Виджей Банерджи не хотел уступать, они кричали друг на друга.

– Думаешь, я такой же глупец, как он? – вопрошал на хинди сыщик. – Бери деньги, которые этот кретин готов выбросить на ветер. Выкладывай, что знаешь, и получишь тысячу долларов. Других вариантов нет.

Сендай улыбнулся и кивнул. Я отсчитал деньги, и Сапанак мигом сунул их в карман.

Я продолжил допрос по-английски:

– Никто ни разу не упомянул при нас, что Алекс торговал наркотиками.

– Может, и так, зато разбирался в химии и качестве порошка. Сначала он не вызывал доверия, но у него были деньги… Алекс хотел купить пятьдесят кило кокаина, готов был сам отправиться за ним в Чианграй[99], утверждал, что у него своя сеть в Европе. А потом решил меня обойти.

– С чего вы вдруг разоткровенничались?

– Много лет назад я потерял дорогого человека. Нет ничего хуже сомнений и неведения. Алекс, скорее всего, столкнулся с бирманской мафией, эти люди шутить не любят, трупы их врагов и предателей бесследно исчезают.

– Считаете, Алекса убили?

– Именно так. Когда я задал вопрос, мне ответили: «Больше с ним проблем не будет…»

– Он кого-нибудь приводил в ваш ресторан?

– Алекс всегда ужинал один.

– Можете устроить мне встречу с вашими людьми?

– С кем именно?

– С теми, что якобы убили Алекса.

– Да вы с ума сошли! Они вас уничтожат, глазом не моргнут.

– Я готов заплатить много денег за доказательство смерти Рейнера-младшего. Мне нужна эта встреча.

– Я попробую, но ничего не обещаю. Если получится, позвоню.

– Дело решенное, – вмешался Банерджи на хинди. – Скажешь дураку-англичанину, что встречи не будет. Он начал меня доставать своими выходками. Я уважаемый человек и в сомнительных комбинациях не участвую.

* * *

Когда мы вышли из ресторана, вид у Банерджи был сокрушенный. Несколько минут мы молча шли по Патель-роуд.

– Все кончено… – пробормотал сыщик. – Нужно предупредить Ричардсона.

– О чем?

– О смерти Александра.

– Не утруждайтесь. Этот тип врет. Трудно даже представить, зачем он наплел все эти небылицы. В возрасте Алекса человек не превращается в наркодилера по мановению волшебной палочки. Он никогда не был замешан в делах с дурью и не смог бы реализовать пятьдесят кило кокаина. Зачем богатейшему человеку глупо рисковать? Ему достаточно сказать слово, чтобы получить любую сумму. У Рейнера-старшего состояние в тридцать семь миллиардов, Александр – единственный наследник! Употребляет ли он? Вероятно. Торгует? Вряд ли.

– А меня бы это не удивило. У его подружки Дины есть криминальное досье. Она не святая. Привлекалась за кражу, распространение наркотиков и приставание к прохожим.

– Приставание?! Вы уверены?

– Эта девка – мошенница, каких тысячи. Такие на все готовы, чтобы по-легкому срубить денег.

– И вы только теперь ставите меня в известность? Что еще вам известно?

– Дина происходит из низшей касты. У нее дурная репутация. Пыталась сниматься в кино в Бомбее, но ничего не вышло. Не исключено, что у нее есть связи с наркоторговцами, они могли убить Александра, чтобы забрать деньги.

– Вам следовало добиться, чтобы кредитку заблокировали!

– Ричардсон не захотел – сказал, что тогда оборвется последняя связь с Алексом.

– Мы даже не уверены, что карточкой пользовался он сам. У вас есть адрес девушки?

Виджей позвонил в офис, продиктовал мне координаты Дины – она жила в Питампуре, на севере города, – и сказал, что одного меня не отпустит.

Таксист остановил машину у обветшалой гостиницы. Выяснилось, что девушка съехала больше года назад, и администратор понятия не имел, где ее можно найти.

* * *

Я отклонил предложение взять одно такси на двоих, и сыщик назначил мне встречу на утро следующего дня. Потом я позвонил Дине, оставил сообщение на автоответчике и вернулся в Нью-Дели. Обошел огромный треугольник, от торгового района Джанпас до здания Центрального секретариата, чтобы добраться до «Ворот Индии»[100], и сбавил темп, боясь пропустить дом моего детства. Я сверялся с планом, находил глазами посольства – и ничего не узнавал. Широкие проспекты, множество магазинов и бизнес-центров… Все было чужим. Ближе к обеду я оставил Дине еще одно сообщение, прося срочно перезвонить, а к концу дня закончил обследование треугольника, не найдя ни одной зацепки. Дина не позвонила. Другого способа связаться с ней у меня не было, разве что попросить о помощи Виджея Банерджи. Зная номер скутера, сыщик мог легко найти адрес Дины, но он явно не питал к девушке теплых чувств, и я решил воздержаться.

Я вернулся домой угнетенный неудачами и увидел, что Абхинав с Дарпаном вместе готовят ужин. Они пригласили меня разделить с ними трапезу. Я порадовался, что старый сикх учит мальчишку не только чтению, письму, счету и истории, но и искусству приготовления пищи. Овощное карри оказалось очень вкусным, хрустящим, в меру маслянистым и ужасно ост рым – таким только покойника из могилы поднимать! Я похвалил их совместное творчество, и Дарпан объявил, что решил стать поваром.

* * *

У Парвати Шармы были седые волосы до плеч, лоб украшала ярко-красная точка – бинди[101]. Эта семидесятипятилетняя дама в розовом сари с плавными движениями и вечной улыбкой на лице управляла амбулаторией на юге столицы. Мы сидели на ковре, во внутреннем дворике, мимо нас курсировали больные, нищие, медсестры и бродячие собаки. На коленях Парвати лежала газета с фотографией Алекса.

– Я совершенно уверена. Разве можно его забыть? Он назвался Филиппом, а мы звали его Филом. Произошел несчастный случай – он попал под рикшу, и тот доставил его к нам. Это случилось во время муссона. Филипп вымок до нитки, был в шоке, но раны, к счастью, оказались поверхностными. Мы сделали, что сумели, вот только сердечные раны залечить не могли. Он все дни напролет лежал, уставясь в пустоту, и что-то неразборчиво бормотал. Я спрашивала: «С кем ты говоришь?» – но он только плечами пожимал. Однажды Фил сказал: «Я говорю с ней, но она никогда не отвечает». Я пыталась общаться, но Фил уклонялся и часто плакал. Беззвучно, даже не всхлипывал. Он почти ничего не ел, разве что немного риса с чечевицей. Недели через две наша медсестра Суджата обнаружила Фила в бессознательном состоянии, он принял упаковку антидепрессанта. Я знала – от него самого, – что он пьет на ночь четверть таблетки, по-другому заснуть не удавалось. Мы промыли Филу желудок и неделю не знали, выживет наш пациент или нет, хотели везти его в больницу, но он закатил истерику, кричал: «Нет-нет, ни за что!» – и остался выздоравливать у нас. Фил утратил вкус к жизни, это было видно по его лицу, по тому, как он улыбался, произносил слова, пытался успокоить нас касательно своего состояния. Чувствовалось, что этот человек… уходит, он был тонким, как соломинка, которую может сломать даже слабый ветерок. Чтобы накормить Фила, требовалось на него прикрикнуть, как на ребенка. Он перестал вставать, не умывался, и никто не знал, чем ему помочь. Я много вечеров потратила на то, чтобы вытащить Фила из раковины, заставить его заговорить, брала за руку, пела колыбельные, как своим детям, когда они болели. А он шептал: «Не волнуйтесь, Парвати, мне недолго осталось…» Я отвечала: «Зачем так говорить? Вы молодой и здоровый человек. Депрессия случается у многих, но силы вернутся. Сегодня чудесная погода». Он отвечал: «Я больше не могу, Парвати, хочу умереть». Я возражала: «Жизнь прекрасна. Видите, там, на проводах, обезьяны с детенышами, невозможно забавные!» Он качал головой: «Хочу покончить с этим ужасом…» Фил не отвечал на вопросы, не реагировал, а однажды утром исчез. Санитарка прибежала, сказала мне, его долго искали. Весь квартал участвовал, но больше мы ничего о нем не слышали, правда нашли записку.

Парвати достала сложенный в несколько раз листок бумаги и протянула нам. Я прочел несколько фраз, написанных неверной рукой: «Спасибо за все, Парвати. Я должен уйти. Оставляю вам деньги – все, что у меня осталось, – в благодарность за заботу и на нужды амбулатории. Там, куда я направляюсь, они мне не понадобятся. Фил».

– Почерк как будто его, – пробормотал Виджей Банерджи.

– Там было триста двадцать долларов, одиннадцать тысяч рупий и серебряный браслет, который он всегда носил на правой руке. Я не захотела продавать это украшение.

Парвати послала медсестру за браслетом. Мы молча ждали, я оглядывал Двор Чудес, нищих, сидящих на корточках вокруг нас, угрюмых женщин с голыми детишками на руках, мужчин, терпеливо ожидавших осмотра. Обезьяны скакали по проводам, сидели на крыше, карауля момент, чтобы стащить какой-нибудь фрукт.

Вернулась медсестра с браслетом, Парвати протянула серебряный ободок Виджею, и он принялся его разглядывать, как будто надеялся выведать тайну. На одном из трех крупнозернистых снимков, напечатанных в газетном объявлении, правую руку Алекса украшал витой браслет, вроде бы тот самый.

– Вы уверены, что Фил и человек на фотографии – одно и то же лицо? – спросил Виджей.

– Можете расспросить медсестер, персонал, больных – они подтвердят.

Я продолжил допрос:

– Когда точно Фил находился в вашем заведении?

– Он появился в начале сентября, в период муссона и проливных дождей. А исчез в день праздника Дивали.

– Дивали!

– Для индийцев это…

– Я знаю…

– Третьего ноября, – сообщил Виджей, успевший «проконсультироваться» со смартфоном.

– Больше двух месяцев назад! – изумился я.

– Ничего не понимаю… – сокрушенно покачал головой Виджей.

– Извините, Парвати, еще один вопрос: Филипп говорил на хинди?

– Фил? Конечно нет, он ведь был англичанином.

* * *

Существует предел, за которым любой следующий звонок становится гротескно-нелепым. Я оставил десять сообщений, и Дина не могла их не заметить. Молчанию девушки существовало единственное объяснение: она виновата. Алекс исчез. Физически. Была ли его смерть естественной, или он покончил с собой?

Возможно, его устранили за темные делишки. Или это было банальное ограбление? В любом случае кредиткой Алекса пользовалась именно Дина, и его исчезновение было выгодно ей одной.

Упорное нежелание вступать со мной в контакт вроде бы подтверждало мои выводы, но в девушке было нечто, чего я не понимал, и потому не спешил пустить по ее следу свору гончих псов. Мне не хотелось верить в ее виновность. Нечто… Но что?

* * *

Сана Могол напоминала сказочную принцессу. У нее была кожа цвета самого дорого янтаря, гордая осанка и черные локоны до плеч. Стать манекенщицей ей мешал только маленький рост. Элегантный наряд – блузка с напуском, кашемировая пелерина цвета слоновой кости, брюки галифе из небеленого льна и ботильоны на высоких каблуках – подчеркивал достоинства фигуры. Сана назначила встречу в баре гостиницы «Рэдиссон», но опаздывала, и мы заподозрили, что так ее и не увидим.

Когда Сана появилась, обернулись все посетители, а она направилась прямиком к нам, хотя знакомы мы не были. Девушка села, отказалась от шампанского – «вера не позволяет» – и попросила фруктовый коктейль. От нее исходил пьянящий, чарующий запах. Она достала пачку легких сигарет, и Виджей Банерджи тут же кивнул на табличку с запрещающим знаком. Я пожалел о запрете, подумав, что Сана наверняка курит изящно, как киноартистка.

– У вас есть новости о любви всей моей жизни? – с искренним волнением спросила она.

После второго коктейля она рассказала о своем долгом и бурном приключении с Алексом, то есть с Эндрю. Они встретились восемь месяцев назад на факультете, где она изучала связи с общественностью. Он был вольным слушателем курса индийской сексологии. Сана увидела Эндрю у автомата с газировкой. «Это была любовь с первого взгляда!» Раньше ни один мужчина не вызывал в ней желания, ведь отец давно решил выдать ее замуж за сына известной и уважаемой семьи из Шринагара[102]. Страсть к Эндрю заставила Сану уступить зову плоти, и она об этом не пожалела. Он был виртуозным любовником, открыл ей тайны тела, научил наслаждению, сделал сексуально зависимой от себя.

– Да, именно так, зависимой. Ужасное, но и божественное чувство.

Подруги завидовали Сане, познавшей любовный экс таз, все они смертельно скучали, пока их приятели играли в крикет. Сана разорвала помолвку, несмотря на гнев отца и угрозы братьев отомстить Эндрю, который обесчестил невинную девушку. В последний момент он сбежал в Хайдарабад[103]. Случилось это два месяца назад, и с тех пор известий от него не было. Сана не понимала причин его молчания и опасалась худшего. Она знала, что ее злобный старший брат мог глотку перерезать безбашенному австралийцу… если нашел его.

– Алекс, то есть Эндрю, англичанин, – заметил Виджей.

– Он всем так говорит, но я знаю правду.

– Ничего не понимаю, – признался сыщик. – Где доказательства, о которых вы говорили?

Сана жестом попросила нас придвинуться, оглядела зал и достала смартфон.

– Рассчитываю на вашу сдержанность и порядочность, господа, – сказала она, потупившись.

На фотографии, сделанной перед Тадж-Махалом, стояли шесть человек, в том числе Сана и улыбающийся Алекс. Никаких сомнений, это был он. Единственный мужчина и пять индианок в блузках, футболках, джинсах и кедах. Алекс же был в традиционной индийской одежде – бежевой льняной рубашке до середины бедра, широких полотняных штанах и сандалиях.

– Единственная фотография «одетого» Эндрю. Когда у нас начался роман, мы с друзьями отправились в Агру. Он наотрез отказывался позировать для групповых снимков, зато обожал делать эротические фотосессии. Наши с ним.

Сана показала нам слайд-шоу с двумя обнаженными телами. Алекс (предположительно!) – белокожий, волосатый, в левом ухе золотая серьга, но прическа другая, без хвостика на затылке. Сану я опознал по цвету кожи, разглядеть лицо было невозможно.

– Эндрю придумал новую позу – во всяком случае, так он утверждал – и назвал моим именем. Я ее обожала!

Сана продемонстрировала нам сотни эсэмэсок от возлюбленного (некоторые были сентиментально-лиричными, другие – откровенно неприличными). Девушка, нимало не смущаясь, отвечала и на чисто порнографические тексты, от которых у любой американской домохозяйки мог бы произойти нервный срыв.

– Я шокирован вашим бесстыдством, – заявил Виджей Банерджи, глотнув апельсинового сока. – Мне жаль вашего отца и семью.

– Это любовь. Настоящая, безграничная. Умоляю, найдите Эндрю как можно скорее. Я умру, если не увижу его!

* * *

– Мне нужно все это осмыслить, – сказал Виджей Банерджи, когда мы вышли из отеля. – Вас подвезти?

Не дождавшись ответа, он остановил такси, устроился на заднем сиденье и скомандовал: «Поехали!» Я набрал номер Дины:

– Здравствуйте, это Том. Не уверен, что вы получили мои сообщения, но это важно: я узнал много любопытного об Алексе и хочу с вами поговорить. Позвоните как можно скорее.

Я решил не тратить время попусту и обследовать квартал Тин-Мурти[104], где еще не был, но знал, что там множество посольств: Вьетнама, Анголы, Португалии, Ирландии, Пакистана. Внезапно, на задах американского посольства, меня пробрала дрожь.

Я сразу узнал британскую школу в Чанакьяпури[105] и мысленно назвал себя идиотом за то, что раньше о ней не подумал. У входа «дежурили» мамочки, машины выстроились в два ряда в ожидании конца уроков. Я бы не удивился, заметив среди болтающих нянек Дханью!

Представившись сторожу-индийцу, я сказал, что хотел бы поговорить с директором. Он открыл решетку и впустил меня в волшебный мир моего детства. Заранее я о встрече не договаривался, так что пришлось час ждать в коридоре. Во времена моего ученичества школой руководила представительная, но очень добродушная дама, а меня принял стройный, хорошо одетый мужчина лет сорока. Он внимательно выслушал мой сбивчивый рассказ, кивнул и вывел на экран ноутбука фамилии педагогов.

– Итак, с тысяча девятьсот семьдесят шестого по тысяча девятьсот восьмидесятый… Не думаю, что многие учителя, работавшие в то время, остались в строю, но… Вот, нашел: госпожа Мира Нат.

– Мира Нат?.. Да, она меня учила.

– Вам повезло, в конце года наша старейшина уходит на пенсию. Дождитесь звонка, и сможете поговорить с ней.

Директор позвонил секретарше и попросил пригласить учительницу к нему в кабинет. Мне показалось нужным дать некоторые пояснения.

– Я ищу дом, где жил в детстве, он находился недалеко от школы, но адреса я не помню.

– Часть архивов пропала во время большого муссона тысяча девятьсот девяносто первого года. Все, что удалось спасти, переместили на склад, документов очень много, так что искать пришлось бы долго.

– Я играл в крикет, нашего тренера звали… он был индиец, профессионал.

– За крикет у нас всегда отвечают индийцы, но нынешние слишком молоды и не могут вас помнить.

В дверь постучали. Вошла полная седовласая индианка в коричневом сари.

– Вот и ты, Мира… Хочу представить тебе бывшего ученика.

Я встал, Мира поздоровалась, приветливо улыбнулась и спросила:

– Когда вы ходили в нашу школу?

– С тысяча девятьсот семьдесят шестого по тысяча девятьсот восьмидесятый.

– Как быстро летит время… Меня приняли на работу в… тысяча девятьсот семьдесят девятом. Напомните вашу фамилию.

– Ларч. Томас Ларч. Все звали меня Томми или Том.

– Томас Ларч? Не помню. Я выпустила столько классов, что… А кто учился вместе с вами?

– Фамилии я вряд ли назову, но сидел с мальчиком, которого звали Джордж, его отец работал в «Бритиш Эйрвейз». Еще была Роза, такая крошечная белокурая девочка.

– Жорж?.. Роза?.. Томас?.. Уверены, что учились именно у меня?

– Мне так кажется… Я получал хорошие отметки. Говорил на хинди. Отец работал инженером. Мама была индианка. Она тяжело заболела, и нам пришлось вернуться в Англию.

Мира Нат озабоченно потерла подбородок, нахмурилась, на мгновение закрыла глаза, потом покачала головой:

– Мне очень жаль, но это ничего мне не говорит. У меня великолепная память, я помню фамилии и лица моих учеников – но не вас.

Госпожа Нат ушла, и директор проводил меня до двери.

– Я рассчитываю на вас, для меня очень важно найти этот адрес.

– Я буду откровенна, молодой человек. Зачем вы ищете дом, где жили в детстве? Что изменится, если вы его найдете? Что произойдет, когда вы окажетесь перед ним?.. Ничего. Совсем ничего.

* * *

Дарпан приготовил мне сюрприз. Он попросил:

– Сидите с Абхинавом в гостиной и не выходите.

Из кухни доносились непонятные звуки, Абхинав улыбался, но хранил молчание – наверное, дал мальчишке слово не выдавать его секрет.

– Ему нравится готовить, и он способный, все схватывает на лету, так что дважды объяснять не приходится. В будущем году, когда научится читать и писать, нужно будет приставить его к делу. Шурин моего сына держит ресторан в Амритсаре[106], он наймет Дарпана. Там с ним будут хорошо обращаться.

– Можно отправить его учиться в школу гостиничного хозяйства. Закончит успешно, найдет работу в хорошем ресторане или большом отеле.

– Обучение в таких заведениях длится не меньше двух лет и дорого стоит.

– Если парень докажет, что настроен серьезно, я возьму расходы на себя.

Из кухни появился Дарпан с блюдом пирожков с кабачками, баклажанами и луком. Мы попробовали, и я восхитился тонким тестом, ароматной начинкой и вкуснейшим острым соусом.

– Чтобы получалось вкуснее, нужно печь из нутовой муки, а у нас принято добавлять тертый орех кешью с перцем.

– Начинку делал Абхинав, а тесто я.

– Изумительно, Дарпан, но я поделюсь с тобой одной хитростью: если ненадолго выложить пирожки на бумажные салфетки, они впитают лишний жир.

– У нас их принято подавать очень горячими, – вмешался Абхинав, – так что я этот прием не использую.

Зазвонил мой телефон. Дина! Я отошел к окну.

– Вы прослушали мои сообщения?

– Я была занята. Один знакомый сообщил, что с ним связался Алекс и назначил встречу рядом с Чаври-Базаром. Этот человек занимал у него пятьсот долларов, и теперь Алекс попросил вернуть долг – ему срочно понадобились деньги. Я не понимаю, почему он не позвонил мне, и не доверяю этому… должнику, так что…

– Хотите, чтобы я присоединился? Куда ехать?

– К Чаври-Базару.

– Скоро буду.

– Ждите перед кинотеатром, на площади.

Ахиллесова пята

Рикша-самоубийца довез меня до Чарай-Базар-роуд за двадцать три минуты, что совершенно невозможно – даже ночью, даже на мотоцикле, – и тем не менее ему удалось! Я совершил грубую ошибку, сказав, что тороплюсь, и пообещав хорошие чаевые. Впервые в жизни мне было так страшно. Мой шофер вилял, обгоняя другие машины, и с виртуозностью геймера избегал столкновения с коровами и собаками. Его клаксон ревел, как грузовое судно в тумане, и те, кто ехал перед нами, шарахались в стороны, словно сам дьявол предупреждал их о скорой смерти. Я успел забыть, что в этой стране правила дорожного движения – суть чистая фикция: преимущество всегда принадлежит тому, у кого машина больше или клаксон звучнее. Я даже не вскрикивал, заботясь лишь о том, чтобы не вылететь с сиденья на очередном повороте.

Он резко затормозил на людной площади у метро и сверкнул глазами, одарив меня широкой улыбкой. Тридцать долларов на чай – за то, что не убил меня, – привели его в восторг.

Зеленые автобусы «выплевывали» на площадь толпы пассажиров, к трем кассам кинотеатра стояли очереди, было десять вечера, но жизнь била ключом. Десятки разносчиков, обслуживающих окрестные лавочки и магазины, делали свое дело. Вокруг лотков уличных кондитеров собирались покупатели, из ресторанов вкус но пахло жарким. Коровы искали пропитание – им не было дела до людской суеты, а обезьяны равнодушно взирали на сумятицу города. Я решил проверить, не разрядился ли телефон, и остановился рядом с цветочниками, продававшими венки и гирлянды из ноготков и тубероз для религиозных церемоний. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания. Звонок раздался только через полчаса.

– Где вы? – отрывисто спросила Дина.

– Рядом с кинотеатром. А вы?

– Недалеко от Ситарам-Базара, напротив ресторана. Он со мной так и не связался.

– Никуда не уходите, сейчас буду.

Пирожник указал мне направление, я быстро добрался до запруженной народом Ситарам-Базар-роуд и медленно пошел вверх по улице. Боясь пропустить Дину, я набрал номер и сказал:

– Не вижу вас…

– Я жду у ресторана.

– Ближе к Чарай-Базар-роуд или дальше от нее?

– Дальше.

– Уже иду. Не двигайтесь с места.

Я сошел на мостовую, собираясь кинуться в поток машин, автобусов, скутеров и рикш, но в последний момент решил не рисковать жизнью и вернулся на тротуар.

Именно в этот момент кто-то нанес мне сильный удар по затылку. Я покачнулся, но сумел удержаться на ногах, обернулся и увидел индийца лет двадцати. Он замахнулся и наотмашь ударил меня тяжелой палкой по лицу.

* * *

Очнулся я на асфальте и увидел склонившуюся надо мной девушку в шляпе. Дина… Дышать было трудно, меня бил озноб, я чувствовал себя как человек, попавший под поезд. Сознание уплывало. Дина промокала мне лоб и нос окровавленным платком. Я сопротивлялся накатывавшей дурноте, чтобы не лишиться чувств, дышал по-собачьи и, несмотря на пелену перед глазами, заметил, что рубашка на груди залита кровью. Вокруг нас собрались любопытные, мужчина лет сорока – светлокожий, в круглых очках в металлической оправе, белой тунике и сером жилете – протиснулся вперед, чтобы осмотреть меня. Он тщательно прощупал голову и шею, занялся ушами, носом и ртом, потом заговорил со мной, но я услышал только звуковую кашу и увидел в его глазах тревогу. Дина тоже шевелила губами, мне показалось, что беззвучно, я поду мал: «Поздравляю, ты совсем оглох!» – и сунул указательный палец в ушную раковину. Подняться мне не позволили, тогда я притянул Дину к себе и прохрипел с надрывом в голосе:

– Мои слуховые аппараты! Я потерял их и ничего не слышу. Нужно обязательно найти!

Дина что-то сказала, индиец начал осматривать тротуар, в работу включились еще три человека, и через минуту один протез нашелся. Я протер его, поставил на место, и – о чудо! – он заработал.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Дина. – Очень больно?

– Терпимо.

Мужчина в очках вернулся, присел на корточки, ободряюще кивнул и сказал:

– Моя аптека всего в двух шагах отсюда, я вами займусь, а об аппарате не беспокойтесь – они его обязательно найдут. Можете встать?

Аптекарь и Дина помогли мне подняться, довели до места, и он тщательно обработал все мои раны.

– Вас ударили по носу, но, к счастью, не сломали. Вы свободно дышите, значит перегородка в порядке. Приложим лед, подержите четверть часа, и отека не будет. Примите эти обезболивающие и не наклоняйте голову. Наш квартал становится все опасней, появилось много банд. Негодяи могли проломить вам череп, так что благодарите Небо за удачу. На прошлой неделе здесь убили торговца и украли всю выручку.

– Перед вами Обмани-Смерть! – перебила его Дина.

– Кто?

– Вы не видели фильм?.. Значит, не поймете.

Она следила за действиями аптекаря и страдала вместе со мной. Он хотел немедленно везти меня в больницу, чтобы сделать рентген и ввести противостолбнячную сыворотку, сказал, что не сумеет зашить резаную рану на голове, но я по опыту знал, что это бесполезно. Первый удар дубинки скользнул по уху и попал по плечу, ключица болела, но перелома не было. Я так часто попадал в переделки, что, если бы меня каждый раз кололи и «фотографировали», пришлось бы поселиться в больнице. В зеркале отражалось мое серо-зеленое лицо и забинтованная голова. Аптекарь принес грелку со льдом, я приложил ее к носу, поблагодарил и полез за бумажником, чтобы заплатить моему благодетелю, и тут выяснилось, что меня обокрали. Индиец предложил заявить в полицию, но я воспротивился, сказал, что деньги занесу завтра, а вор давно смылся. Дина высказала надежду, что кто-нибудь мог видеть напавшего на меня мерзавца, но, когда мы вышли из аптеки, на улице уже никого не было. Только один человек продолжал копаться в отбросах в поисках моего левого протеза. Я выгреб из кармана всю мелочь, сказал ему спасибо, и он удалился, очень довольный моей щедростью. Мы с Диной остались одни.

– Хотите вернуться к себе? – спросила она.

– Худшее позади, так что пригласите меня перекусить.

Мы медленно пошли к Чарай-Базар-роуд. Судя по брезгливым взглядам прохожих, я производил на людей впечатление преступника, а не жертвы, видимо из-за рубашки, закапанной кровью.

Пришлось попросить у Дины немного денег и купить хлопковую тунику без воротника. Выглядел я ужасно, впрочем, бывало и хуже. Да, левое ухо перестало слышать, нос напоминал спелый помидор, но жизни я не лишился.

Мы свернули на боковую улочку и зашли в дешевую забегаловку с синими стенами, шестью деревянными столами и неоновыми лампами на потолке. Не было ни винной карты, ни меню, пришлось взять коричневое рагу с шафрановым рисом, булькавшее в одном из трех котелков на открытом огне.

Официант протирал наш стол и то и дело бросал на меня опасливые взгляды – возможно, потому, что я обратился к нему на хинди. Не исключено, что дело было в Дине, единственной женщине в зале. Официант о чем-то поговорил с поваром, тот задумался, но обслужил нас быстро.

Мне было трудно есть рукой, и хозяин принес ложку. Мясо оказалось страшно наперченным и очень горячим, Дина заказала два пива, и мы принялись за еду. Дина, так и не снявшая шляпу, молча жевала и старалась не встречаться со мной взглядом. У нее были тонкие руки с разноцветными браслетами на запястьях. Я не мог поверить, что эта девушка виновата в исчезновении Алекса. А в нападении на меня? Только она знала, где я находился, но, если спросить в лоб, можно ее отпугнуть. Вспылит и исчезнет.

– Болит?

– Плечо… Удар пришелся по ключице.

– Я не имею никакого отношения к этому нападению.

– Я так и не думал.

– Еще как думали! И наверняка вините меня в том, что случилось с Алексом. Не хочу, чтобы вы меня подозревали. Только не вы. Я люблю Алекса и очень за него тревожусь, он ведь совсем не знает страну!

– Я вас ни в чем не обвиняю, но вопросов у меня много, а ответов – ноль. Почему вы пользуетесь его кредиткой? Я не полицейский, ничем вам не угрожаю, так, может, объясните кое-что?

– Что именно?

Я коротко изложил содержание трех бесед, состоявшихся после выхода объявления. Дина слушала не перебивая, потом как-то искусственно рассмеялась и пустилась в объяснения:

– Сендай – большой хитрец. Никто не врет так натурально. Он мечтает заработать много денег прибыльной торговлей, но обречен жить на доходы от своего жалкого ресторана. Кто захочет иметь дело с подобным гнилым подонком? Всем известно, что он стукач, полиция держит Сендая на крючке, у него документы не в порядке.

– Зачем он рассказал нам эту историю?

– Чтобы получить тысячу долларов! Очень давно, до встречи с Алексом, я общалась с… недостойными людьми. Бирманские наркодилеры шутить не любят. Это их квартал. Они ходят ужинать в ресторан Сендая, но в свои дела его не посвящают. Одно время я была их мулом. Меня поймали и посадили в тюрьму – за то, что не захотела выдать своих работодателей. Я привела Алекса в этот ресторан, но он никогда – слышите, никогда! – не полез бы в криминальный бизнес. Вас обдурили.

– А Сана Могол? У них с Алексом действительно был роман? Они собирались пожениться?

– Сана! Не знаю, зачем она наплела столько небылиц. Отец Алекса богач, наверное, решила, что сумеет срубить деньжонок. Не было никакого романа! Сана – моя бывшая подруга. Два года мы вместе снимали квартиру в Бомбее, когда надеялись пробиться в кино. Ролей нам не дали, даже самых маленьких: она – коротышка, у меня слишком темная кожа. Не представляете, каких обид мы натерпелись от режиссеров и ассистентов, под скольких продюсеров приходилось ложиться! К девушкам в Болливуде относятся хуже, чем к скотине, тысячи готовы на все, лишь бы попасть в статистки. В Индии обезьян и собак ценят больше женщин.

– Сана показала нам эсэмэски и более чем убедительные снимки.

– Никаких сообщений Алекс посылать не мог – у него не было телефона. Он терпеть не мог подобную грязь, а Сана одно время снималась в эротических фильмах.

– Если судить по фотографиям, сделанным в Агре, они были очень близки.

– Да как она посмела! – воскликнула Дина и ткнула пальцем в экран своего смартфона. – Сана забыла упомянуть, что снимала я. Мы с подругами повезли его в Агру, он был со мной, а не с ней!

Я увидел множество фотографий, на которых Алекс держал ее за руку или обнимал за плечо. Они улыбались и выглядели очень влюбленными, а за их спиной сверкал белизной Тадж-Махал.

– Неужели рассказ Парвати Шармы тоже вранье?

– Может, и нет. Это случилось после исчезновения Алекса.

– Мне нужна правда, Дина. Что на самом деле произошло между вами и Рейнером?

Дина сделала последний глоток, заказала еще пива, достала из кармана кисетик и вытряхнула из него тонкую самокрутку. Сигарета пахла ладаном. Девушка глубоко затянулась и выдохнула, хозяин встрепенулся, принюхался и решил не связываться. Дина рассказывала, устремив взгляд на струйку дыма, плывущую к потолку.

– Все всегда зависит от корней. Я происхожу из касты неприкасаемых – метельщиков. Сколько себя помню – всегда мечтала вырваться из этой среды с ее гнусной нищетой. Мы жили в жалкой хибарке, а рядом, в грязи и вонючих отбросах, копались свиньи. Я, как и моя мать, была обречена на жизнь, полную отчаяния и лишений. Отец выдал бы меня замуж за соседа по трущобам, чтобы я готовила еду, рожала детей, по ночам терпела домогательства мужа, а днем – придирки свекрови. Мне повезло – я научилась читать, а потом сбежала из Лакнау[107], бросила семью. Прошло десять лет, меня наверняка давно забыли дома. Жизнь жестока, но я ни о чем не жалею и, если бы пришлось давать совет моим сестрам и всем девушкам, попавшим в подобную ситуацию, сказала бы: «Бегите, пока не оказались женой пьяницы!» Спроси меня кто-нибудь: «Хочешь начать сначала?» – я ничего не стала бы менять. Свобода всегда лучше покорности.

Дина задумалась, посерьезнела.

– Я потеряла семь лет, пытаясь пробиться в кино, стать своей в этой прогнившей среде. Вкалывала, как рабыня, чтобы платить за уроки танцев и пения, тратила все, до последней рупии, надеясь осветлить кожу, но только сожгла ее. И ради чего? Чтобы постоять в массовке, сыграть четыре бездарные рольки и поучаствовать в трех грошовых клипах.

Она оттянула воротник и продемонстрировала мне следы на шее, потом запрокинула голову, и я содрогнулся: шрамы под подбородком были такие, как будто куски кожи вырывали щипцами. Дина убрала челку и показала шишковатый лоб с более светлым участком.

– Я использовала запрещенный чистый гидрохинон[108], которым еще отбеливают джинсы. В Бомбее его пускают в ход все девушки, рискуя заработать рак. Как видите, не помог ни он, ни дурацкие кремы, ни жавелевая вода: я осталась безнадежно черной. На меня как будто направлен указующий перст: «Глядите, она из низшей касты!» В Болливуде ценят только светлокожих, а я к тому же слишком худая, в общем – не западного типа.

Пришлось работать официанткой, кассиршей, горничной в отелях. Потом я стала толкать дурь моих бирманских «друзей», меня поймали и посадили в женскую тюрьму в Бомбее. Жуткое место… После восьми месяцев заключения с кино было покончено, но я трепыхалась, как полная дура, спала с мерзавцами, у которых была хоть какая-то власть. Эти шакалы шантажируют тебя работой, запугивают: «Не ляжешь – вернешься в свою деревню!» Побывала я и на панели – не по доброй воле, пришлось выбирать между древнейшей профессией, попрошайничеством и самоубийством.

– А Алекс?

– Встреча с Алексом – лучшее, что со мной случилось.

– Как вы познакомились?

– В автобусе. Алекс долго был в Таиланде, вернулся в Индию и ехал в Калькутту, хотя мог полететь само летом. Он не такой, как другие, неспешный, ему нравится общаться с людьми. В том автобусе я одна знала английский, и мы разговорились. Я впервые в жизни так тесно общалась с незнакомцем. Он все хотел знать, совсем как вы. И я ничего не скрыла. Мне не было стыдно. Я собиралась сесть в поезд в Дургапуре и вернуться в Дели, он хотел посмотреть Варана-си[109], священный город на Ганге, и спросил, не хочу ли я поработать гидом. Это было честное предложение. Мы всегда жили в разных номерах. Дорога до Дели заняла месяц.

– Хотите сказать, между вами ничего не было?

– В Аурангабаде, в гостинице, я постучала в дверь его номера. Слова не понадобились. Мы попробовали заняться любовью – получилось средненько. Почему? Не знаю. Не совпали. Та попытка осталась единственной. На следующий день он сказал, что хочет учить хинди.

– Так это вы с ним занимались!

– Он щедро платил за уроки. Я боялась, что блажь скоро пройдет, но Алекс работал по пять-шесть часов в день. Я влюбилась. До безумия. И прожила рядом с ним шесть восхитительных месяцев. Потом он исчез. Без предупреждения.

– А как к вам попала кредитка?

Дина замялась. Поджала губы. Я испугался, что девушка вспылит и уйдет, но она закурила, заказала два пива, сняла шляпу, положила ее на стол и поправила волосы.

– Ладно, слушайте… За месяц до исчезновения Алекса я рассказала ему правду…

Я ждал объяснений, но Дина молча курила, и меня осенило.

– Не может быть!

Она кивнула – еще как может…

– Давно?

– С самого начала. Встреча в автобусе была подстроена. Я следила за Алексом, чтобы познакомиться с ним.

– Вы работаете на Виджея Банерджи?

Она кивнула:

– Три года назад я покончила с мечтами о кино и вернулась в Дели без гроша в кармане, не зная, куда себя приткнуть и чем занять. Мое будущее было темно и неопределенно. Я читала газетные объявления о вакансиях, но каждый раз оказывалось, что место уже занято. Только Виджей Банерджи согласился встретиться со мной, он один захотел дать мне работу. Александр Рейнер был моим заданием. Одним из многих. Скорее, легким. Не слишком утомительным. Хорошо оплачиваемым. Мы продумывали все детали, разрабатывали альтернативные решения. Не предусмотрели одного – что я влюблюсь в «объект». Банерджи обрадовался, когда я сказала, что буду давать Алексу уроки: во-первых, это упрощало слежку, а во-вторых, позволяло тянуть деньги из работодателя. Для Банерджи он был курицей, несущей золотые яйца, а я не могла больше врать Алексу и предавать его доверие. Я впервые встретила такого милого, великодушного, лишенного всяческих предрассудков человека. Алекс никогда ни о ком не говорил гадости, искал в каждом хорошую сторону, всегда был готов оказать услугу, помочь. Он не удивился – даже тому, что отец с самого начала следил за ним. Алекс считал, что свободен, но ошибался. Я ждала обвинений, а он повел себя как джентльмен, хотя ему было больно. Я попросила прощения, сказала, что откажусь от задания, но Алекс попросил оставить все как есть. На следующий день он признался, что плакал от стыда и отвращения, не мог справиться с гневом, боялся, что не сумеет простить отца, и благодарил меня за то, что открыла ему глаза. Две недели спустя, после урока, Алекс вручил мне кредитку и назвал ПИН-код. Я отказывалась, он настаивал, сердился. Говорил, что не желает зависеть от отца и его денег, что должен освободиться от опеки и прошлого. «Тебе деньги нужнее!»

– Почему?

– Я иногда работаю с ассоциацией, которая помогает женщинам в беде. В этой стране таких полно. Если индианка отказывается выходить замуж по выбору родителей, если ее третируют родственники мужа, если он бьет ее или насилует и она решает сбежать, общество ее отвергает. Ассоциация поддержала меня, когда я попала в трудное положение. Сама бы я не справилась. Теперь я счастлива, что могу быть полезной. Я рассказала об ассоциации Алексу, он много раз посещал центр, давал деньги. Число женщин, находящихся на грани отчаяния, огромно, они нуждаются в еде, одежде, медицинской помощи, работе. У многих есть дети. Когда Алекс понял, что мы отчаянно боремся с нищетой и проблемами, он вручил директрисе семь тысяч долларов. Назавтра он отдал мне кредитку, а через несколько дней исчез. С тех пор я ежемесячно снимаю пятьсот долларов на нужды ассоциации. Это капля в море, но и глоток кислорода.

– Он ничего не говорил о своих намерениях?

– Был конец мая, жара стояла удушающая. Во второй половине дня мы бродили по торговой галерее – там работал кондиционер, – а вечером поужинали в его любимом ресторане. Все было чудесно, Алекс веселился, мы много смеялись, а когда вышли, он подозвал рикшу, довез меня до центра, сказал, что утром придет на урок, и… все. Алекс исчез. Его кровать осталась неразобранной – не думаю, что он ночевал дома.

– Тот рикша не мог?..

– Исключено! А кредитка… Алекс не оставил мне выбора, и я только потом поняла: именно в тот момент он и решил исчезнуть.

– Зачем? Куда он собрался без гроша в кармане?

– Мне кажется, Алекс ступил на путь самоотречения.

– Что за чушь?

– Неужели не ясно? Алекс знал, что деньги ему больше не понадобятся.

* * *

Абхинав и Дарпан насмерть перепугались, когда рикша высадил меня у дома. Время было позднее, но мальчишка закричал: «Его убили, убили!» – прибежал мой хозяин, и они повели меня, поддерживая под руки, как инвалида, уложили на диван на первом этаже и забросали вопросами: «Когда и как на вас напали? Вы видели обидчиков? Почему не вмешалась полиция?» Абхинав велел Дарпану замолчать: «Болтливый, как старуха!» Он решил позвать доктора Сета – тот дважды спасал ему жизнь, – снял трубку, и я с трудом отговорил его. Старик сказал, что приготовит настой из трав, которые присылает из Пенджаба его брат. «Не сомневайтесь, он поможет!» Зелье оказалось зеленым, с горьковато-ментоловым вкусом, Абхинав поил меня и ругал наводнивших страну чужаков, которые никого не уважают, занимаются темными делишками и все портят. Досталось и «продажным, бездарным» полицейским, не желающим делать свою работу.

Сил спорить у меня не было, и он воспринял мое молчание как знак согласия. Собрав остатки мужества, я поднялся к себе и рухнул на кровать.

Часть ночи я блуждал по мрачным пустым улицам, пытаясь оторваться от убийц с дубинками, жаждущих проломить мне голову. Я прятался в темных закоулках, мчался вперед, не разбирая дороги, тщетно звал на помощь… Убийцы настигли меня в тупике. Виджей Банерджи надвигался на меня, помахивая белой керамической бейсбольной битой на манер мажоретки[110]. Я вжался в стену, прикрыл голову руками, понимая, что все кончено. Последнее, что я запомнил, было лицо Виджея Банерджи: свирепо ухмыляясь, он замахнулся, чтобы обрушить биту мне на череп.

– Господин Ларч… Томас, вы меня слышите?

Я открыл один глаз. Рядом с кроватью, положив руку мне на плечо, стоял Виджей Банерджи и лучезарно улыбался. Я попытался стряхнуть липкое оцепенение, сел в подушках, и голову прострелила чудовищная боль. С порога на меня смотрели Абхинав и Дарпан.

– Вам лучше? – спросил Виджей.

– Плечо болит. Как вы узнали, что…

– Не все ли равно? Главное, что вы живы. Теперь мы вами займемся. Дели – опасный город, в некоторых кварталах по ночам лучше не появляться.

– Кто вам сообщил?

– Я профессионал, не забыли? Не беспокойтесь, по едем в американский госпиталь, вас осмотрят, проверят, все ли в порядке. Что у вас украли?

– Бумажник. Денег было немного. Еще три кредитные карты. Нужно их заблокировать.

– Ричардсон все сделает.

Пришлось рассказать Виджею о случившемся. Он задавал такие точные вопросы, как будто интуиция сыщика уже подсказала ему ответы. Я не скрыл, что провел вечер с Диной, и передал Виджею все, что узнал.

– Мой дорогой, вас «сделали», как дилетанта. Дина умеет вызвать к себе жалость, она манипулирует мужчинами и добивается от них всего, что хочет. Эта особа наверняка поведала вам жалостливую историю о бедной неприкасаемой, которая отважно сражается за лучшее будущее. Она не раз пробовала этот метод – в основном на иностранцах. Увы, все это фантазии – мягко говоря. Дина никогда не ездила в Болливуд и не пыталась попасть на съемочную площадку. Она хочет только денег – чем больше, тем лучше – и ради этого любому выцарапает глаза и перегрызет горло. Вам будет интересно заглянуть в ее криминальное досье, узнаете много интересного.

– Значит, Дина на вас не работала?

– Ну почему же. Я давал ей разные поручения и хорошо платил, можете мне поверить. Но она решила, что из Алекса вытрясет больше, задурила ему голову, обошла меня и затеяла свою игру. Дина не артистка, а продажная девка. Настоящая шлюха. Испорченная до мозга костей и дьявольски хитрая. Она сумела стать необходимой Алексу, украла у него кредитку и выпытала ПИН-код, а теперь взялась за вас. Я уверен, что на вас напали ее сообщники.

– Почему вы не предупредили меня, что приставили Дину к Алексу?

– Таков мой бизнес. Грязный бизнес, и посторонним незачем знать детали. Клиентам важны результаты, людям плевать, как именно я их добиваюсь.

* * *

Я родился в этом городе и надеялся отыскать здесь свои корни, но сейчас понимаю, что… ни черта не понимаю в здешнем мире и его обитателях. Не знаю, что думать и во что верить. Видимо, я слишком белый. Все ускользает и скрывается за дымовой завесой, но теряюсь в этой мутной атмосфере только я. Мои мысли, все, что я знаю и представляю себе, засасывают меня в зыбучие пески. Как приспособиться к тому, что во вселенной хитростей никто не говорит правду. Она не важна – как сквозняк, солнечный лучик, отблеск реальности, полутон – и меняется по воле желаний и настроений. Я вдруг понял, что правда здесь неоднозначна, правд великое множество – одинаково безупречных, стоящих в одном ряду. Есть ли среди них одна, осязаемая и конкретная, за которую можно зацепиться? Сомневаюсь. Чем дальше я продвигаюсь, тем стремительнее теряю уверенность даже в собственных ощущениях и впечатлениях. Может, я схожу с ума? Или превращаюсь в настоящего индийца?

* * *

Я не захотел, чтобы меня осмотрел врач, решил, что справлюсь сам, и «окуклился». Мне не привыкать, необходимо время, терпение, и механизм снова заработает. Я послал к черту Виджея Банерджи, и, как это ни странно, он понял, не обиделся и даже предложил одну из своих кредиток. Я отказался и велел ему убираться.

Много дней я лежал, не вставая, и каждую ночь спал как сурок, по двенадцать часов кряду. Абхинав приносил чай и сухое печенье. Приходил Дарпан, молча садился в ногах кровати, читал учебник или писал в тетради и караулил меня, а заметив, что я открыл глаза, радостно скалился.

Иногда я спускался с сад, где Абхинав общался со своим соседом Чакором Диргудом, пенсионером-железнодорожником, брал стул, слушал их споры о растущей дороговизне и грядущих выборах или созерцал прохожих, собак и коров, попивая крепкий сладкий чай, к которому в конце концов пристрастился. Мало-помалу тело восстанавливалось, хотя плечо сильно болело, и я начал делать армейскую зарядку. Дела шли на лад, но слышал я только правым ухом.

Меня радовали успехи Дарпана – он схватывал все так быстро, что Абхинав просто диву давался. Мальчишка занимался по многу часов, глотал книги и задавал верные вопросы, но был нетерпелив и, ошибаясь, выходил из себя. Хуже всего ему давалась сложная графика индийского алфавита, но я не сомневался, что он и ее освоит. Недостаток у ученика Абхинава был один – болтливость, он не умолкал, даже когда писал. Его голос убаюкивал, а когда я просыпался, снова слышал его монолог.

Утро текло медленно и плавно, мы сидели в саду, Абхинав и Чакор рассуждали о «жалком зрелище», которое являют собой нынешние политические партии, о коррупции, ставшей обычным делом, и тут появился старик в белой одежде и желтом тюрбане. Он сложил ладони, поклонился и сказал с широкой улыбкой:

– Мир этому дому!

Абхинав и Чакор ответили на приветствие, и только тут я узнал священника из храма, куда приходил в поисках информации. Старик объяснил, что один его прихожанин четыре недели назад встретил Алекса на юге, в одном из ашрамов[111] Кералы, и они долго общались. Нет, к сожалению, побеседовать с ним не удастся, он отправился в паломнический путь – Чар Дхам ятру[112]. Этот человек сказал, что Алекс выглядел умиротворенным, счастливым и много медитировал.

Информация обеляла Дину и требовала подтверждения, значит, пора возвращаться в строй. Я ни в чем не буду до конца уверен, пока не отыщу Рейнера-младшего и не посмотрю ему в глаза. Мне показалось, что будет правильно не сообщать девушке об отъезде: я подозревал ее во всех смертных грехах, а через секунду понимал, что это полный бред. Будь Дина виновата в исчезновении Алекса, натрави она на меня сообщников, держалась бы на расстоянии. С другой стороны, в подозрениях Виджея Банерджи есть рациональное зерно.

Я собрал вещи для короткой поездки, взял часть денег из тех, что прятал за шкафом, и покинул дом Абхинава, но не прошел и ста метров, как зазвонил мой сотовый.

– Здравствуйте, Том, как вы?

Голос Дины звучал нервно, она задала вопрос, но ответ ее мало волновал.

– Я на улице… У вас неприятности?

– Кредитку Алекса заблокировали.

– Я тут ни при чем.

– Том, деньги нужны нам как воздух! На попечении ассоциации сейчас двадцать три женщины с детьми, мы должны о них заботиться. Алекс потому и оставил карточку, что был уверен: на себя я не потрачу ни пенни!

– Я позвоню в Лондон.

– Мы можем увидеться, прямо сейчас?

– Нет, я уезжаю.

– Куда?

– В Тривандрам[113]. Алекса нашли.

– И вы молчите!

– Послушайте, Дина, мне лучше отправиться одному. Обещаю, что свяжусь с вами, как только появятся новости.

Я набрал номер Малкольма Рейнера, попал на голосовую почту и сказал, что должен сообщить ему важную информацию. Потом связался с Ричардсоном и имел удовольствие разбудить его. Сухим, неприятным тоном я приказал ему немедленно разблокировать кредитную карту Алекса и заметил, что его неуместные и несвоевременные инициативы затрудняют мое расследование.

– Господин Рейнер предоставил мне свободу действий.

– Алекс скрылся из-за вашей идиотской слежки. Передайте это Рейнеру. Побеспокойте его сон, если понадобится, уж будьте так любезны. Я напал на след.

Ответа я ждать не стал, выключил телефон – от греха подальше – и поехал на такси в аэропорт, забыв, что он контролируется военными. Билета у меня не было, так что пришлось стерпеть тщательный обыск. Все рейсы в нужном мне направлении были непрямыми, с одной или даже несколькими пересадками, и путешествие иногда занимало весь день. Я решил лететь вечером, чтобы добраться за четыре с половиной часа, нашел место в зале ожидания внутренних рейсов и вдруг увидел Дину.

– Я подумала, что вы полетите вечером… Не ошиблась?

– Так и есть. Но без вас.

– Почему? Меня это тоже касается.

Мы сели в кафе, за столик с видом на поле. Самолеты выныривали из тумана и тяжело опускались на бетонные полосы. Я рассказал, как получил информацию, и Дина не удивилась. Алекс несколько раз говорил, что хочет уйти в ашрам, хотя ей это желание не казалось разумным.

– Зачем он так далеко забрался? Сбежал от меня? – спросила она.

– Не от вас.

– Мы его найдем?

– Это первая достоверная информация, означающая, что Алекс жив.

– А вы сомневались? Подозревали меня?

– Не я – Виджей Банерджи. Несколько дней назад, в разговоре, он прямо обвинил вас в мошенничестве.

– Ничего-то вы не знаете…

Я молча ждал объяснений, и Дина заговорила, глядя на взлетающие самолеты:

– Виджей был хорошим боссом, когда нанял меня. Работы поручал много, но платил по справедливости. Иногда устраивал обед или ужин для сотрудников, чтобы отпраздновать успех. В прошлом году я обратила внимание, что он стал приглашать только меня, вел себя галантно, но делал весьма прозрачные намеки и авансы. Я разыгрывала из себя дуру, вроде бы успешно, пока однажды вечером он не признался мне в любви. В перерыве между блюдами. Я не поверила своим ушам. Он говорил, захлебываясь словами, предлагал снять квартиру, купить машину, подарить один из своих мотоциклов и даже пообещал, что я смогу получать жалованье, не работая. Я не знала, куда деваться от стыда за Виджея. Он утверждал, что сходит с ума от любви по мне, что впервые в жизни испытывает такое сильное чувство, а к жене ничего не чувствует, давно с ней не спит и думает развестись. Я отказалась. Решительно. Виджей – милый и симпатичный мужчина, но он женат, у него четверо детей, так зачем мне разбивать семью? Я была честна с ним, сказала, что не готова строить совместную жизнь с кем бы то ни было. Семья – это не для меня. До Виджея двое мерзавцев уже сулили мне золотые горы, и я имела глупость верить. Нужно всем одно и то же, а когда добиваются своего, начинают тебя презирать. Я не захотела стать любовницей Виджея Банерджи, и он взбесился. Угрожал, молил, шантажировал, заваливал подарками. Не уволил – хотел держать под рукой. Предложил мне деньги. Можете себе представить? Кучу денег. «Я – шлюха, но не мерзавка и сама решаю, с кем ложиться в постель, – ответила я. – С вами я спать не буду. Никогда!» Вот в чем причина ненависти Виджея.

* * *

Дина сидела на два ряда впереди меня и все время полета о чем-то напряженно размышляла. Поведение девушки сбивало с толку, но я решил не ломать голову над ее загадкой. Виджей сказал, что Дина никогда не жила в Болливуде, она страшно оскорбилась и пообещала показать свое портфолио, как только мы вернемся в Дели. Ее пылкость произвела на меня впечатление. Если Дина врет, она выдающаяся актриса. Когда-то давно один тип сказал по телевизору, что сомнение равносильно уверенности (правда, он имел в виду времена Сопротивления во Франции). Я решил прислушаться к интуиции, твердившей: «Она невиновна!»

В Тривандраме мы взяли такси и около полуночи подъехали к отелю. Летом здесь наверняка было райское место – декор в колониальном стиле, чудесный вид на океан, – но сейчас дул противный влажный ветер, так что наслаждаться красотами мы не стали и разошлись по номерам. Разобрав вещи, я спустился в холл, чтобы заказать такси. Портье сказал, что до ашрама ехать двести километров, а учитывая состояние дорог, поездка займет не меньше пяти часов. Он сделал два звонка и обеспечил нам машину с водителем.

Я решил пригласить Дину перекусить, но оказалось, что она вышла прогуляться. Пришлось оставить сообщение и идти спать.

В семь утра мы встретились в холле и отправились в путь. Движение на узких улицах было плотным, как в Дели, поэтому наш шофер в основном молчал. Мы ехали по прибрежной дороге на север штата Керала, чьи холмы напоминали Девон и Суррей, но этим сходство с английской деревней и ограничивалось. Пальмы окаймляли рисовые поля, в долинах зеленели чайные плантации, росли банановые деревья, бамбук и эвкалипт. Женщины были одеты в сари всех цветов и оттенков, мужчины щеголяли бирюзовыми и желтыми тюрбанами. У Чертхалы мы взяли правее, миновали густую рощу растрепанных кокосовых пальм и оказались в горах. Асфальтовое шоссе уступило место бугристо-шишковатой дороге, которая через час закончилась. На обочине не было указателя на ашрам Манджур[114], сквозь дымку тумана угадывались океан и призрачный город на берегу.

Десятки деревянных домишек напоминали вылезшие из-под земли грибы. Мы направились к стоявшему в центре белому двухэтажному зданию. Множество белых женщин деловито сновали по территории, другие что-то обсуждали, собравшись в группы.

Мы завели разговор с пятидесятилетней вдовой из Милуоки, которая жила в ашраме уже третий месяц. Дина описала Алекса, я показал фотографию, но женщина не припомнила его. Американка объяснила, что тут не меньше двухсот иностранцев, так что всех знать невозможно, да и не нужно. Паломники приезжают, чтобы изучать и читать вслух священные тексты, медитировать, практиковать хатха-йогу. Ей кажется, что мужчина с фотографии не живет в центре, но в горах есть уединенные убежища для тех, кто «ищет освобождения от иллюзий». Она приняла нас за неофитов и с гордостью поведала, что идет по пути духовного пробуждения, а потом пожелала успеха.

Индиец, поправлявший навес у центрального корпуса, сказал, что управляющий с помощницей поехали в Кочин[115] и вернутся только вечером. Я предъявил фотографию Алекса, которого он уверенно опознал: «Этот молодой человек живет в ашраме». – «В каком доме?» – спросил я, ответа не получил, но все равно воодушевился: моя миссия близилась к концу.

Мы начали расспрашивать обитателей, надеясь узнать, где находится Алекс, и столкнулись с враждебной недоверчивостью. Нам задавали вопросы: «Кто вы такие? Что вам нужно?» – и советовали обратиться в администрацию. Управляющий, приветливый индиец лет шестидесяти, возвратился на закате, привез мешки с рисом и другими продуктами. Имя Александра Рейнера ничего ему не говорило, но, увидев снимок, он воскликнул: «А, Алекс!» – и сообщил, что тот прожил у них два месяца, а ушел две недели назад. Неизвестно куда. Сказал, что ашрам принимает слишком много американцев и австралийцев, а ему нужно тихое место, где будет больше индийцев, озабоченных поиском внутренней истины и мудрости. Управляющий слышал, что Алекс присоединился к одному садху[116], который направлялся в Варанаси.

– Чтобы туда добраться, нужно преодолеть две с половиной тысячи километров! – воскликнула Дина.

– Алекс может остановиться в одном из сотен ашрамов, которые встретятся ему по пути.

Мы решили не возвращаться в Тривандрам на ночь глядя, и управляющий предложил приютить нас вместе с водителем. В каждом домике было от трех до шести комнат спартанского образца: циновка на полу, деревянный стул и умывальник.

Нас с Диной определили в разные дома – как одиночек. Повар уже ушел, но мы получили горячий ужин в столовой и приглашение присоединиться к коллективной медитации. Дина поблагодарила и отказалась, сославшись на раннюю побудку.

Стыдно признаться, но у меня было карикатурное представление об ашрамах. Я считал, что там живут обкуренные глуповатые хиппи с цветами в волосах, сбежавшие от реального мира в поисках рая на земле.

Сидевшие рядом с нами канадки и американка не выглядели отчаявшимися. Они решили подвести промежуточный итог и теперь оценивали прошлое, думали, как жить дальше, искали в своих душах точку опоры, которая поможет им справиться с противоречиями, забыть о болезненных неудачах и провалах. Во внешнем мире подобная работа над собой считалась бы слишком мучительной и вряд ли могла быть осуществлена. Женщины искали себя, и это не было ни бегством от мира, ни уклонением от реальности, ни сведением счетов. Они не стали изливать нам душу, потому что пришли в ашрам не за жалостью, а чтобы стать сильнее и двигаться вперед.

Мне показалось, что Дина сейчас заплачет, она выглядела подавленной и очень уязвимой, но девушка горько улыбнулась и сказала:

– Ничего не получится. В Индии тысячи ашрамов, и не все зарегистрированы. Каждый день появляются новые, иногда люди снимаются с места вслед за своим гуру. Никто не обязан с нами разговаривать, отвечать на вопросы. Думаете, у нас остался хоть малейший шанс?

– Все кончено, Дина. С меня хватит. Пора остановиться. Рейнер-старший хотел убедиться, что с его сыном не случилось ничего непоправимого. Мы знаем ответ. Алекс принял решение осознанно, без принуждения. Зачем его преследовать? Что мы ему скажем, если найдем? Этому человеку тридцать три года, и он волен жить как хочет.

– Согласна.

– Как-то раз вы сказали, что у Алекса были проблемы с матерью. В чем именно они заключались?

Дина пожала плечами и ответила не сразу. Я понял, что она решила отступиться.

– Вы вряд ли сумеете представить всю важность нашей с Алексом встречи. Он был первым мужчиной, который не хотел мной попользоваться, а считал равной. Алекс был благородным и щедрым, умел слушать, и мне хватило храбрости рассказать всю историю. Всю – в таких деталях, которые обычно хранят под замком на чердаке мозга. Я до сих пор не разобралась, почему Алекс вызывал у меня полное доверие, но я точно знала: этот мужчина меня не осудит. Наверное, потому, что он англичанин и считает деление общества на касты пережитком прошлого. Однажды вечером я вспомнила мать, которой мне так не хватало. Я убежала из дома, но не забыла, как ужасно отец обращался с мамой, а она терпела и говорила: «Раз уж выпала такая участь, нужно смириться…» Алекс ответил, что тоже ненавидит своего отца, но больше ничего не сказал. Воспоминания причиняли ему боль. Потом он открылся мне: «Ты мой единственный друг, Дина!» Отец Алекса женился на матери из-за гигантского приданого, но брак оказался неудачным, и она хотела развестись. Мужу пришлось бы отдать ей половину состояния, на что он никак не мог согласиться. У госпожи Рейнер было хрупкое здоровье, она жила на антидепрессантах, а супруг шантажировал ее сыном: «Если уйдешь, больше никогда его не увидишь…» Она держалась, пока могла, хотя их жизнь превратилась в ад. Они с Алексом решились бежать, но у нее дрожали руки, и за руль сел он, семнадцатилетний юноша. Шел дождь, машину занесло, и они врезались в дерево. Несчастная женщина погибла на месте. Алекс знает, что убил мать, но виновником катастрофы считает отца, потому и ненавидит… Вы слушаете, Том?

– Конечно.

– У вас был отсутствующий вид… Знаете, Алекс часто говорил мне о вас – о человеке по прозвищу Об-мани-Смерть, и по удивительному совпадению именно вы приехали разыскивать его.

– Никакого совпадения тут нет. Его отец выбрал меня не случайно. Не знаю, как Рейнер узнал мою историю, но он выведал все, до мельчайших подробностей. И решил, что только я способен вернуть его сына домой.

– Вы правда неуязвимы?

– Если вспомнить все, что пришлось пережить, немудрено поверить в собственное бессмертие, но это не более чем иллюзия.

– У вас есть семья, Том? Дети?

– Маленькая дочка. Ее зовут Салли. Пятого февраля моей девочке исполнилось восемь лет, и меня впервые не было рядом. Я, конечно, позвонил, мы поговорили, но этого недостаточно. Салли еще маленькая и не понимает, что такое разлука, а я ужасно скучаю. Она попросила купить ей куклу в зеленом сари. Мать Салли ждет не дождется, когда я вернусь.

– Скучает по мужу?

– Мы в разводе, но после моего отъезда она застряла в Лондоне, сидит дома, вот и бесится. Все довольно сложно.

– Конечно… Что-то я устала, пойду спать…

Горный хребет терялся в темноте ночи. Свет горел в нескольких окнах – в ашраме рано ложились. Мы шли молча, ежась от холода. Туман стелился по земле, размывая границы территории.

Мы остановились у дома, где поселили Дину. Я положил руку ей на плечо, притянул к себе, мы поцеловались, и она вдруг укусила меня за губу, медленно провела пальцами по моей щеке. Я шагнул к двери.

– Нет, Том. Не сегодня, прошу тебя.

Я кивнул, соглашаясь, хотя в темноте она вряд ли это заметила, поцеловал ее ладошку, она махнула на прощание рукой. Занавес…

Я не сразу нашел свое жилье и чувствовал себя таким вымотанным, что рухнул на циновку не раздеваясь. Лежал в темноте, заложив руки за голову, и задавал себе тысячи вопросов, пытаясь разобраться в происходящем. Получалось не очень хорошо – образ Дины гнал прочь все «посторонние» мысли и соображения. Я был счастлив, глупо улыбался и надеялся, что она тоже обо мне думает. Мне стало тепло и уютно, я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить бешеный стук сердца, и уснул.

Разбудил меня какой-то глухой шум. Я открыл один глаз и понял, что наступил день, решил, что стучит Дина, вставил аппарат в правое ухо, открыл дверь и окаменел.

На пороге стоял пожилой индийский полицейский. Компанию ему составляли трое молодых коллег и управляющий ашрамом.

– Томас Ларч, именем закона вы арестованы! – объявил офицер.

* * *

Шесть недель я переживал схождение в ад. И это еще слабо сказано, если описать все, что мне пришлось пережить после ареста. Будущее темно и неопределенно. Звучит пессимистично? Возможно. Я не был готов к новым испытаниям. В постоянной форме себя держат только профессиональные преступники, а обычные люди ломаются. Никто не ждет, что цивилизованный мир в одно мгновение превратится в хаос, джунгли, произвол, где у человека есть одно право – молчать и не поднимать глаз.

В катастрофе виноват я один, моя спонтанная реакция и непродуманные действия. Аффект взял верх над разумом. Я всегда считал, что полностью себя контролирую. Пятнадцать лет на армейской службе я попадал, казалось бы, в безвыходные ситуации, когда на кону стояла моя собственная жизнь и жизни подчиненных, но никогда не паниковал. В то утро я решил, что случилось несчастье, нечто ужасное, невообразимое, не потребовал объяснений, не стал выяснять мотивы задержания, а заорал: «Дина!» Перед мысленным взором встала сцена преступления, кровь и мозги на стенах, бездыханное тело. Меня как током ударило, и все мое хладнокровие испарилось – остался один темный, животный инстинкт.

Я кинулся в бой, как регбист-нападающий, и, несмотря на свой относительно невысокий рост, сбил с ног офицера и разметал двух его коллег. Четвертый полицейский попробовал удержать меня за руку и получил удар кулаком, а я рванул к домику Дины. Бежал, как никогда не бегал, за спиной раздался хлопок, но мне и в голову не пришло, что в меня стреляют.

Я вломился в дом: ничего, комната в безупречном порядке, но где же Дина?! Додумать я не успел: полицейский сбил меня с ног и начал вязать руки.

Не стану критиковать подготовку индийских блюстителей закона, но этого точно не обучали тактике рукопашного боя в Лимпстоне, и он не знал, как убить врага голыми руками за семь секунд. Я уже собирался свернуть ему шею, но на меня навалились его коллеги. Детали потасовки помнятся смутно, но кулаками мы помахали на славу, а потом офицер вырубил меня, ударив рукоятью пистолета по голове.

Стычка вышла мне боком. Человек имеет право на ошибки и даже преступления, но ни в одной стране нельзя трогать полицейских. Это фундаментальное правило я теперь обдумываю ежечасно. Индийские полицейские гораздо злопамятней наших: я пытался объясниться, говорил, что ничего против них не имею, что это роковая случайность, несчастливое стечение обстоятельств, шуточки судьбы. Они не поверили. И обращались со мной как с человеком, покусившимся на святое.

Я очнулся в кузове грузовичка со связанными за спиной руками. По лицу текла кровь, ужасно болела голова. Неимоверным усилием воли я повернулся и увидел двух полицейских. Заметив, что «клиент» очнулся, они стали по очереди пинать меня ногами, как футбольный мяч. Сидевший на переднем сиденье офицер проворчал: «Не перестарайтесь, он нужен живым». Все оставшееся время меня били чуть менее усердно.

Я умел терпеть боль, а орал, чтобы каждый следующий тычок был слабее предыдущего. Дина не покидала меня, она улыбалась, а я думал об одном: что случилось ночью? На нее напали? Недоразумение рано или поздно разъяснится, они поймут, что я не виноват в… В чем? Мне до сих пор не объяснили, за что арестовали и в чем обвиняют. Плохо, что я утратил самообладание и повел себя как идиот. Как я мог позволить эмоциям взять верх над разумом? Впрочем, я ни о чем не жалел: подобная реакция внесла ясность в мои собственные чувства. Когда мужчина теряет голову из-за женщины, он не может логически мыслить, ведет себя как псих, странно реагирует на происходящее вокруг и не способен внятно отвечать на вопросы судьи. Нет, с Диной не могло произойти ничего непоправимого. Не теперь, когда мы нашли друг друга. Необходимо сейчас же все им разъяснить! Я попробовал приподняться, получил удар каблуком в лицо, и нос хрустнул, стало трудно дышать. Офицер рявкнул: «Хватит!» – и избиение прекратилось.

До места мы добрались к ночи. Полицейские вытащили меня из машины, привели в комиссариат и заперли в крошечной вонючей камере, угостив напоследок несколькими ударами дубинки. Ужасно хотелось пить, все тело болело. Я позвал на помощь – никто не пришел. Электричества не было, через окошко под потолком проникал свет, но такой слабый, что я не мог разглядеть циферблат часов. Не знаю, сколько времени я просидел на земляном полу, прислонившись спиной к стене. Думать о Дине было тяжело, даже неопределенность ситуации терзала не так сильно.

Я задел нос и зашипел от боли. Придется встать, иначе задохнусь. Продвигаясь на ощупь, я добрался до стены и помочился. Мне нужны врач и вода. Я начал колотить в железную дверь, она содрогалась, шум стоял устрашающий, но никто не откликнулся. Я выбился из сил, лег на влажный пол и свернулся в клубок.

Дверь распахнулась неожиданно, вырвав меня из сна, вошли двое полицейских. Высокий сунул черную дубинку мне под подбородок и приказал поднять руки. Я подчинился, и второй защелкнул наручники, потом они рывком поставили меня на ноги и вытолкали из камеры. Я потребовал врача – ответом стал тычок дубинкой в живот, от которого перехватило дыхание. Я был весь грязный, от меня воняло, футболка и куртка задубели от крови.

В будке сидел давешний сержант, и я выкрикнул ему в лицо, что не позволю так с собой обращаться, что я знаю закон, имею право на визит врача и обязательно подам жалобу судье.

– Благодарите богов, что вы англичанин, – холодно бросил он в ответ. – Индиец уже был бы мертв.

* * *

Полицейские «привели меня в порядок»: один облил ледяной водой, другой промокнул полотенцем и посадил в грузовичок. В таком виде я и появился перед судьей округа Тривандрам, но как только открыл рот, намереваясь объясниться, он вполне учтиво заметил, что слова мне не предоставлял. «Еще раз нарушите тишину, прикажу вывести вас из зала!»

Педант-законник сидел на возвышении за длинным деревянным столом и внимательно читал дело. У него были седые волнистые волосы, глаза навыкате и прекрасный английский. Он то и дело отрывался от бумаг, бросал на меня внимательный взгляд и продолжал изучать досье. Расположившийся справа секретарь суда что-то писал в журнале, слева, за компьютером, сидела девушка. Зал с желтыми стенами был заполнен полусотней человек, мужчины и женщины в адвокатских мантиях и белых рубашках переговаривались вполголоса, свидетели выходили давать показания к барьеру, отделяющему судью от публики.

Минут через десять его честь спросил, каков мой гражданский статус и есть ли у меня адвокат, я ответил отрицательно, и тогда он велел секретарю пригласить одного из дежурных юристов.

– Ваш случай, господин Ларч, это своего рода казус: передо мной не одно дело, а два. Суперинтендант полиции обвиняет вас в неповиновении и оскорблении находящихся при исполнении агентов – словесном и физическом. За это серьезное правонарушение вы можете быть приговорены к семи годам тюремного заключения, крупному штрафу и возмещению убытков. Процесс начнется, когда у вас появится адвокат, а прокурор пришлет обвинительное заключение, не исключено, что через несколько месяцев. Проблема в том, что вы должны будете предстать перед судом в Дели.

– Но почему?!

Судья сдвинул очки на лоб и посмотрел на меня:

– По обвинению в убийстве…

Он заглянул в бумаги, а я закрыл глаза, как осужденный на казнь, услышавший команду «пли!».

– …Господина Абхинава Сингха. Вы улыбаетесь? Какой стыд!

– Я не… Дело в том, что… Абхинав? Быть того не может!

– Генеральный прокурор Дели обвиняет вас в его убийстве, случившемся двое суток назад. Пусть злопыхатели не говорят, что наша полиция плохо работает! Итак, ваше заявление: вы признаете себя виновным в смерти Абхинава Сингха?

– Это безумие! Конечно нет!

– Секретарь, запишите ответ и сообщите его нашим коллегам в Дели, а мы продолжим. Итак, господин Ларч, согласны ли вы с обвинением в оскорблении и применении физической силы к полицейским?

– Позвольте объяснить, ваша честь.

– Я хочу услышать четкий и ясный ответ. Да или нет?

– Я не хотел…

– Секретарь, запишите признание вины. По закону штата Керала, сначала вас будут судить за правонарушения, совершенные на этой территории. Следующее заседание назначаю на вторник, двадцать четвертое июня две тысячи четырнадцатого года.

– Через четыре месяца!

– Учитывая тяжесть выдвинутых обвинений, вы будете ожидать суда в тюрьме.

* * *

Я снова оказался в Пуджапуре, тюрьме штата Тривандрам. Тюремный секретарь, оформлявший мою «прописку», столкнулся с юридическим казусом. Первым был выдан ордер в Дели – по подозрению в убийстве, это более тяжелое преступление, чем сопротивление представителям власти «при исполнении», поэтому сидеть я должен в Дели, то есть меня следует отправлять в столицу, а потом вернуть в Тривандрам, чтобы судить здесь.

Чиновник сделал звонок, проконсультировался и сообщил мне результат разговора:

– Помощник прокурора подтвердил мою правоту, но, поскольку ордер уже выдан, Верховный суд должен его аннулировать. Ждать придется месяцы, быстро не получится.

– Что мне грозит в Дели?

– За убийство? Смертная казнь. Но не волнуйтесь, теперь высшую меру применяют редко. Скорее всего, приговорят к пожизненному заключению.

Я не понял, говорит он серьезно или шутит, но предположил худшее.

– Один черт…

– Не скажите. За примерное поведение вас могут выпустить через двадцать лет.

Я скорее угадал, чем услышал его слова, – батарейка в слуховом аппарате явно готовилась сдохнуть.

Той ночью я рухнул в пропасть. У меня бывали трудные периоды, я валялся в госпиталях, но всегда справлялся. Получив серьезное ранение, думал: «Вцепись в жизнь обеими руками и держись!» Способность выходить живым из всех переделок внушила мне слепую веру в будущее, убежденность в том, что ничего плохого не случится, а терпение и приложенные усилия позволят вернуться к нормальному существованию. Я впервые почувствовал себя побежденным и понял: здесь все и закончится. Меня ждал ледяной туннель, и света в конце не было.

Я не привык оглядываться и никогда не размышлял над тем, что случалось со мной в прошлом. После демонстрации фильма Хелен мужчины и женщины одолевали меня вопросами. Думаю, я часто разочаровывал этих людей, казался им высокомерным и равнодушным, но для меня прошлое оставалось в прошлом, и зацикливаться на нем не имело смысла. В ту ночь я заново, как наяву, пережил крушение вертолета, услышал крики товарищей, взрывы, вдохнул сладковатый запах смерти, явившейся за данью. Тогда я чудом спасся, меня не сунули живым в гроб, не завинтили крышку, но теперь чуда не будет, я стал пленником могилы, и надгробную плиту отодвинут – если отодвинут! – очень не скоро. Вот такие мысли одолевали меня в первую ночь в центральной тюрьме штата Тривандрам.

Я перестал обращать внимание на перенаселенность тюрьмы, сокамерников, охранников, абсурдные правила внутреннего распорядка, мерзкую кормежку, жестокое обращение. Дышать через сломанный нос было больно. Фельдшер осмотрел меня и сокрушенно покачал головой:

– Необходима операция, но у нас нет нужного оборудования, а перевозить заключенных вашего статуса в городскую больницу запрещено. Я дам обезболивающее, а в столичной тюрьме сделают все необходимое.

Я посмотрелся в зеркало и не узнал себя. Что это за тип с блуждающим взглядом? Лицо желто-серое, глаз заплыл, губа распухла, на лбу царапины, нос свернут на сторону. Я напоминал боксера в нокауте, пытающегося сообразить, жив он или мертв, пока судья ведет отсчет от одного до десяти.

* * *

Что случилось с Абхинавом? Почему меня обвиняют в его убийстве?

Когда я покидал дом, старик был жив, его сосед Чакор Дургуд может это подтвердить. Дарпан тоже. О нем, кстати, судья ничего не сказал. Его ранили? Он боится дать показания? Где Дина? Сбежала? Она как-то замешана?

Ответов на все эти вопросы я не находил, хотя надеялся, что легко докажу свою невиновность, потому что был в Керале, когда произошло убийство, но не мог не думать о бесчисленных юридических ошибках, бедолагах, раздавленных бюрократической машиной и приговоренных за чужое преступление. Мысли убивали меня, понуждая сдаться без борьбы.

Я больше не хотел противостоять судьбе. Исчезновение Дины и тысячи подозрений на ее счет разрушали меня. Что, если она все-таки замешана в нападении на меня, а может, и в убийстве Абхинава? Я устал, был опустошен, знал, что помощи ждать неоткуда. Без Дины мне конец, но я не желаю безропотно идти на заклание! Условия заключения оптимизма не добавляли.

Восемьдесят человек гнили заживо в длинной прямоугольной камере с облупившимися стенами, рассчитанной на пятьдесят заключенных. В правом углу, под зарешеченным окошком, находились «удобства» – два унитаза и две раковины с холодной водой. В центре помещения стояла круглая колонна, на полу в три ряда лежали циновки. Днем дверь не закрывалась, и люди непрестанно ходили туда-сюда, а в восемь вечера ее запирали до утра.

Я пытался вспомнить название старого фильма, действие которого происходило в турецкой тюрьме. Мрачная, безнадежная история. Я погрузился в жестокий, садистский мир, управляемый уголовниками-рецидивистами. Они разделили между собой территорию, снюхались с охранниками и терроризируют слабых. Здесь правит бал насилие, а грязь, вонь, крысы и скорпионы довершают картину.

Меня не тронули – возможно, потому, что я был в жалком состоянии, или «на новенького», – но с реальностью я столкнулся в первую же ночь.

Я проснулся от жутких воплей. Они доносились из дальнего угла, где здоровяк-заключенный насиловал молодого индийца. Трое подручных силой удерживали несчастного на месте. Первым побуждением было кинуться на помощь парню, но лежавший слева мужчина удержал меня за плечо.

– Не вмешивайся, наживешь проблемы! – вполголоса бросил он.

Я колебался. Никто не реагировал на пронзительные крики, все притворялись спящими. Я попытался вырваться, но он вцепился в меня обеими руками:

– Хочешь сдохнуть? Они очень опасные типы, и это не твое дело. Помочь все равно не сумеешь. Главарь – конченый параноик, здесь он царь и бог. Никогда не смотри ему в лицо, он этого не любит, даже вырвал за это глаз одному арестанту. Уймись, не то с тобой сделают то же самое.

Второй удар по самолюбию оказался сокрушительным. Я отступился, не стал играть в благородство. Подумал о себе любимом, и предлог сразу нашелся: все тело и так болит от побоев, жертве я не помогу, а меня превратят в отбивную. Все вместе мы смогли бы отбить несчастного, но каждый хотел спасти свою шкуру. Я сел. Зажал уши, но все равно слышал мольбы и стоны. Безумие длилось долго, очень долго. Я стал подручным палачей, и мне захотелось умереть.

Ллойд Фрейзер был уроженцем Окленда. Жизнь в этом городе очень приятна, так что зря он отправился в кругосветку на двухмачтовом паруснике с шестью каютами, где и растранжирил бо́льшую часть отцовского наследства. «Надо было продолжать плавать между Коралловым морем и Маркизскими островами, пре-миленько зарабатывать на жизнь и не лезть в Индию в надежде на жирный куш!» Морская полиция арестовала Фрейзера за пять кило кокаина, спрятанного на корабельном камбузе. Он клялся, что ничего не знал о наркотиках, скорее всего, порошок перевозил кто-то из туристов. Ллойд вроде бы говорил искренне, но я ему не верил. Не убедил он и судью: тот приговорил его к четырем годам тюрьмы и конфисковал судно в счет штрафа. Выйдя на свободу, Фрейзер и двухсот метров не прошел, как его снова арестовали за просроченный паспорт. Напрасно он протестовал, объяснял, что был в тюрьме и не мог продлить документ. «Придурки заявили, что я незаконно нахожусь на территории страны, и заперли меня, а посольство Новой Зеландии и пальцем не пошевелило, чтобы помочь!» Его исповедь прервал охранник, явившийся, чтобы отвести меня на свидание.

Я увидел молодую женщину в блейзере и серых брюках и не сразу сообразил, кто она.

– Я ваш адвокат Мадхури Капур, назначенный адвокат… – представилась она.

Я не удержался от вопроса:

– Сколько вам лет?

– Будет двадцать пять.

– Уже вели подобные дела?

– Нет, но не беспокойтесь, платить вам не придется.

Мадхури Капур была настроена решительно и оптимистично, смотрела с сочувствием, улыбалась, и я слегка приободрился. Она полдня изучала мое дело, кое-что записала, просмотрела справочники, прецедентные случаи и пришла к выводу, что будет правильно возместить ущерб полицейским, признать вину и договориться с прокурором о меньшем сроке. Лучшего решения не существует – учитывая отягчающие обстоятельства. Можно, конечно, подать жалобу за побои, нанесенные при задержании, но это рискует затянуть процедуру. Адвокат Капур предупредила, что процессы в Индии нередко длятся годами из-за бесконечных обжалований. По большей части все заканчивается разорением либо смертью участников разбирательств.

Мадхури предположила, что суда мне придется ждать не меньше года и под залог меня не выпустят из-за обвинения, выдвинутого в Дели.

– Окажите мне услугу, – попросил я. – Позвоните Виджею Банерджи, он частный детектив, работает в столице. Предупредите его, что я арестован и нуждаюсь в помощи.

Ожидание продлилось несколько бесконечно долгих недель. Новостей я не получал, не появлялась и моя очаровательная защитница. Поняв, что напрасно жду свидания, я решил проконсультироваться у охранников и заключенных. Все как один ответили, что государственные адвокаты всегда так себя ведут: знакомятся с клиентом, а в следующий раз только на суде. Мне, считай, повезло – я встретился с ней до процесса! Полицейский дознаватель, явившийся допросить «злоумышленника», хотел, чтобы я во всех подробностях описал происшествие в ашраме, объяснил, зачем искал человека по имени Алекс и кто он такой. Интересовала его и личность моей спутницы. Поняв, что помогать ему я не намерен, он решил надавить. Сказал, что нежелание сотрудничать подтверждает мою вину. Угрозы не подействовали – я счел за лучшее молчать.

Я сидел в тюремном дворе, прямо на земле, грелся на бледном февральском солнце и думал. Итог получался неутешительный. Поручение Рейнера не выполнено – Алекс не найден. Дину я, скорее всего, потерял на всегда. Сижу в тюрьме, в жутких условиях, без малейшей надежды на помощь. Я перестал быть хозяином собственной жизни, мою участь решит всевластный судья.

Нужно взять себя в руки, не вести себя как жертвенный баран, каковы бы ни были риски. Меня ждут серьезные трудности, но я еще побарахтаюсь, на дно добровольно не пойду.

* * *

На вторую ночь мне представилась возможность пустить в ход благородные принципы. Я снова стал свидетелем изнасилования, жертва – тот же молодой человек – вырывался, кричал от боли, молил, но никто не спешил на выручку. Я заткнул уши – не помогло, сел на циновке и в слабом свете из коридора увидел, что все притворяются спящими.

Как чувствует себя выживший среди убитых? Можно ли сохранять спокойствие, когда других пытают? Каково это – делать вид, что не слышишь воплей отчаяния и мольбы о помощи? Возможно ли всегда изображать безразличие, убеждать себя, что пролитая кровь важна, только если она твоя собственная? Что делать? Молчать? Справиться с четырьмя здоровенными бандитами будет нелегко. В их главаре метр девяносто росту, а весит он килограммов двести, никак не меньше. Охранники «отвернулись», другие арестанты «спят», но это не значит, что можно отступиться. Риск невелик: нос мне уже сломали, а синяки и шишки заживут. Я встал.

– Не идиотничай, Том! – прошипел Ллойд. – Ты что, больной? Они тебя убьют, а я не помогу.

Он попытался схватить меня за ногу, но я увернулся, прошел между циновками и оказался в метре от насильников. Мне не приходилось пускать в ход искусство рукопашного боя, если не считать жаркой стычки в ирландском пабе и еще одной, в бельгийском борделе. Это может показаться странным, но я всегда предпочитал силе умение договориться. Сейчас у меня будет преимущество внезапности, бандитам вряд ли придет в голову, что с ними решил схватиться безоружный одиночка, еще не оправившийся от побоев полицейских. Придется беречь лицо, иначе удар по носу выведет меня из строя. Итак: держать противника на расстоянии, вовсю «качать маятник»[117], чередуя уходы и атаки, а ногами и локтями пользоваться как дубинками. Мне не хватает практики, я не в лучшей форме, но не поступаться же принципами!

Здоровяка я оставлю напоследок. Ударю ногой по яйцам самого высокого, потом локтем в нос коротышку и попытаюсь сразу вырубить третьего хуком в солнечное сплетение. Оставшись без поддержки, вожак сдуется, хотя… Хотя так он потеряет лицо и авторитет. Значит, драки не избежать. Учитывая разницу в росте, это будет бой Давида с Голиафом. Вряд ли мой противник, жирдяй с трясущимся двойным подбородком, окажется очень шустрым, резкий удар по колену может решить дело… если попаду.

Конечно, мой план мог не сработать, но я решил не думать о последствиях. Что будет завтра? Послезавтра? Сколько я продержусь? Мой Джимини Крикет[118] намекал, что еще не поздно дать задний ход: «Эй, Том, ты представляешь, во что превратится твоя жизнь в этой тюрьме?» Он был прав, но я ответил: «Отвали! Я себя в обиду не дам…»

Я должен был бросить вызов судьбе – и сделал это: похлопал толстяка по плечу и приказал на хинди:

– А ну, прекрати немедленно!

Мерзавец не услышал – слишком распалился, – я толкнул его и сбил с ног. Он обернулся: что за безумец рискнул поднять на него руку в самый ответственный момент? «Шестерки» помогли боссу подняться, коротышка выхватил нож и шагнул ко мне, но оскорбленный бандит жестом остановил его и неведомо откуда достал тесак, недвусмысленно давая понять, что меня ждет. За нами наблюдало множество глаз, помочь мне не пытались, но свет кто-то зажег. Я начал отступать, поняв, что совершил ошибку, не атаковав без предупреждения. Я наткнулся спиной на колонну в цент ре камеры и остановился, решив дорого продать свою жизнь. Темнокожий гигант устрашающего вида, с выпученными глазами, кривыми желтыми зубами, копной кудлатых волос и тонкими, как у довоенного плейбоя, усиками, двигался скачками и выглядел уморительно-нелепо в спущенных белых штанах.

– Он мой! – прикрикнул он на ретивого сообщника со стилетом в правой руке, когда тот решил нанести удар первым. – Я выпущу ему кишки!

Все. Конец. Последней стала мысль о Салли, моей любимой девочке, которую я покинул. Она будет расти без отца. А Дина? Где она? Прощай, Дина… я…

Бандит приставил нож к моей шее. Я чувствовал его зловонное дыхание. Почему он медлит? Почему так странно на меня смотрит? Собирается пытать или решил изнасиловать? Я очень надеялся, что нет. Его прыщавый нос был покрыт шрамами, из ноздрей торчали волосы, пухлые губы растянулись в свирепом оскале.

– Ты кто такой? Я тебя знаю.

– А я тебя нет.

– Точно знаю. Легавый?

– Еще чего!

– Наседка?

– Не угадал.

– Парама не обманешь. Говорю же – я тебя знаю!

– Вряд ли. Я британский офицер в отставке.

– Вишна всемогущий! Обмани-Смерть!

Лицо убийцы просияло.

– Обмани-Смерть! – повторил он с наивным восторгом ребенка, который наконец-то воочию увидел Рождественского Деда.

Он бросил нож, заключил меня в объятия и две минуты хлопал по спине, как будто встретил младшую сестру, которую сам же и продал много лет назад, а когда наконец отпустил, я заметил слезы у него на глазах. Он схватил мою руку, поднял ее вверх и торжественно объявил:

– Представляю вам великого человека Обмани-Смерть. Я восхищаюсь им, как никем другим.

Вот так я был назван другом Парама Пурохита, одного из самых гнусных мерзавцев на свете. Больше всего этот человек любил насиловать – мужчин и женщин, мальчиков и девочек. Он продал родную мать, отправил на панель сестру и убил братьев. Список его преступлений был бесконечен, как постный день, но негодяй всегда выходил сухим из воды: свидетели исчезали или отказывались от показаний.

Бандит и подлый негодяй, Парам не имел ничего святого, и жестокость была единственным доступным ему способом самовыражения. Он умел только воровать – у богатых и бедных, молодых и старых, – но не довольствовался кражами. Ему нравилось причинять боль своим жертвам, пытать их, чтобы развязать язык или просто развлечения ради. Имя Парама наводило ужас и внушало отвращение, он не работал ни дня за всю жизнь, а мысль о том, что другие тратят часть времени на честный труд, очень его веселила. Парам Пурохит жрал, насиловал, грабил и… смотрел телевизор.

По счастливому стечению обстоятельств Парам посмотрел документальный фильм Хелен, проникся им и занес меня в свой личный пантеон. Он и подумать не мог, что когда-нибудь познакомится со своим кумиром, поэтому усмотрел в этом знак судьбы. Парам относился ко мне как к полубогу, считал таинственным существом, наделенным высшей силой. Я напал на него один, без оружия, что доказывало мою необычную сущность. Он был до крайности предупредителен, необычайно мил и считал меня лучшим другом. Единственным. Неповторимым. Новое, странное, сладостное чувство переполняло душу Парама, он требовал, чтобы окружающие выказывали мне любовь и уважение, а иначе… Сами понимаете.

Я пребывал в прострации. Так называемая «дружба» угнетала меня, улыбки Парама ужасали. Я впал в тяжелейшую депрессию. Лежал на циновке в полной прострации, пришибленный, равнодушный. Все меня жалели – даже те, кто при других обстоятельствах легко дал бы мне сдохнуть. Они подходили, садились на корточки, интересовались моим здоровьем, угощали лепешками чапати и морковной халвой, бананом или чаем, подбадривали, предлагали прочесть молитву.

Парам называл меня дорогим другом, требовал визита тюремного доктора, обзывал повара-тамильца идиотом и патентованным отравителем, думая, что в моей тоске виноват желудок (у него самого был печальный опыт). Он промокал мне лоб чистым носовым платком, гладил по щеке, утешал, брал за руку, пел детские песенки, требовал тишины, запрещал храпеть и грозил убить того, кто испортит воздух. Парам совал мне в рот сласти, убеждал, что черная полоса закончится и ничего страшного со мной не случится: Обмани-Смерть умереть не может!

Я никого не слушал. Старик с пергаментным лицом и белой бородой присел на краешек моей циновки, зажег свечу и полдня бормотал молитвы. К нему присоединились постояльцы соседних камер, люди сменяли друг друга, то и дело возникал затор. Меня обрызгивали кокосовым молоком, посыпали каким-то порошком желтого и красного цвета, цветочными лепестками. Одновременно горели двенадцать масляных светильников, но гул голосов «паломников» не мог пробиться сквозь пелену тупого безразличия, отравившего мое сознание. Я ни о чем не думал. Не ел. Не пил. Не спал. Я отупел, голова превратилась в пустой чердак, продуваемый всеми сквозняками. Ллойд талдычил: «Ешь, а то помрешь! Ешь, дурак, ешь!» В это время года камера не отапливалась, было жутко холодно, а я задыхался и обливался потом, удивляя товарищей по несчастью. Я молча указывал пальцем на окно, прося не закрывать его, нашлись недовольные, но их усмирил Парам. Так прошло две недели. Однажды вечером Парам привычным жестом вытер мне пот с лица и задел нос, но я, к превеликому удивлению, не почувствовал боли. Все зажило, пусть и не слишком красиво. Я поел, стал набираться сил, и узники пришли к выводу, что молитвы действуют! Значит, там, наверху, есть Некто, получающий сообщения и время от времени выполняющий просьбу-другую. Парам не сомневался, что Об-мани-Смерть – любимчик богов, а я сидел с открытым ртом, обмякнув, как мешок с сеном, и молчал.

Баладжи, милый, меланхоличный молодой человек, тоже принимал во мне участие. Он был «штатной жертвой насилия», что не слишком его угнетало – привык за двадцать лет. Это стало его ремеслом, не слишком веселым, но ремеслом. Баладжи зарабатывал на жизнь, оплачивал счета и благодаря актерским задаткам завел постоянную клиентуру. Подростком он мечтал выступать на сцене. Не сложилось. Зато его крики и стоны звучали так правдоподобно, что дрожь пробирала. Клиенты возбуждались и даже перевозбуждались, некоторым – в том числе Параму – вопли заменяли «Виагру».

Баладжи обвиняли в соучастии в краже: одного из его постоянных клиентов ограбили прямо у подъезда дома. Бедняга клялся, что ни за что не стал бы так рисковать, но судья ему не поверил.

– Что-то ты плохо выглядишь, Том, – сказал он, присаживаясь рядом. – Снова грустишь?

– Бывали времена и получше, – ответил я.

– Понимаю. Жизнь тут нелегкая.

– Иногда время тянется бесконечно.

– Я твой друг, Том, можешь излить мне душу.

– Не стоит, Баладжи. Хочу быть один.

– Могу «обслужить» тебя. Бесплатно. Сразу настроение поднимется.

– Спасибо, Баладжи, но я люблю одну женщину и все время о ней думаю. Мне ужасно ее не хватает.

– Тогда мне тебя жаль, твои несчастья закончатся не скоро…

* * *

В один из вторников, во второй половине дня, явились двое полицейских и предъявили мне постановление Верховного суда Индии, предписывающее немедленно отконвоировать Томаса Ларча в Дели, где ему будет предъявлено обвинение в убийстве Абхинава Сингха. Прощание с друзьями по камере номер шесть вы шло душераздирающим. Парам выглядел потрясенным. Ллойд и Баладжи тоже. Они клялись, что никогда меня не забудут, и я утешил их, напомнив, что скоро вернусь, меня ведь и здесь будут судить. Агенты пре рвали излияния чувств: «Самолет не станут задерживать из-за сентиментальных арестантов!»

Мы вылетели первым утренним рейсом, и меня сразу отвезли в Патьяла-Хаус, один из районных судов столицы Индии.

* * *

Извлечение из второго полицейского рапорта, зачитанное на заседании в четверг, 20 марта 2014 года, председателем окружного суда достопочтенным Анилом Радживом Кумаром:

«…На месте преступления, помимо отпечатков пальцев жертвы и обвиняемого, обнаружены отпечатки еще трех лиц, двое из которых уже совершали правонарушения. Вскрытие показало, что Абхинав Сингх скончался от двух ударов молотком по затылку. Отпечаток на рукоятке молотка принадлежит Дарпану Шаху и позволяет сделать вывод, что именно он нанес смертельные удары. Шах был опознан по фотографии Чакором Дургудом, соседом Абхинава Сингха, обнаружившим его тело.

После ареста Нармада Верела, напавшего на японского туриста с целью грабежа, выяснилось, что он является соучастником убийства Абхинава Сингха. Из показаний Нармада Верела следует, что Дарпан Шах рассказал ему следующее: Томас Ларч, англичанин, живущий с ним в одном доме, имеет при себе очень крупную сумму денег. Нармад Верел с сообщником напали на вышеупомянутого Ларча рядом с Чаври-Базаром. Позже они воспользовались отъездом Томаса Ларча в Тривандрам и проникли в его квартиру на третьем этаже.

Абхинав Сингх застал преступников в тот момент, когда они отодвигали шкаф, за которым Ларч прятал деньги. Дарпан Шах нанес Сингху два удара молотком по голове, оказавшиеся смертельными. Когда сосед убитого Чакор Дургуд заметил открытую дверь и вошел, жертва лежала на полу, в луже крови. Абхинав Сингх дважды произнес имя Том, из чего полицейские ошибочно заключили, что это имя убийцы, и объявили в розыск Томаса Ларча, который на следующее утро был задержан в Тривандраме…»

* * *

Я – убийца. Молоток держал в руке другой человек, но это ничего не меняет. Я привел волка в овчарню. Абхинав интуитивно не доверял Дарпану. Он знал. Мои слова и мои деньги усыпили его бдительность. Он, как и я, хотел верить, что Дарпан окажется сильнее судьбы, уйдет с улицы, бросит попрошайничать, воровать и образование превратит его в честного гражданина. Я стал жертвой собственных убеждений, потому что был одним из дураков, верящих, что человека можно перевоспитать, научив читать и писать. Не стоит игнорировать последствия своих поступков. Да, я хотел сделать доброе дело, но результат оказался катастрофическим: нельзя спасать одного человека ценой жизни другого. Недостаточно сказать в попытке оправдаться: «Я не мог предвидеть…» или «Мои намерения были чисты».

Я один в ответе и не ищу оправданий. Я мог бы сказать, что не знаком с обычаями страны, где родился, что я, как все белые люди, уверен в превосходстве социальной организации западных стран, но в действительности мы презираем и пытаемся переучить тех, кто думает не как мы и живет иначе.

Абхинава убили из-за меня. Я виноват. Я раздавлен. Ничего хуже после отъезда из Дели случиться не могло. Я никогда не сумею исправить содеянное. Абхинава убили, потому что он доверился мне. Виджей Банерджи предупреждал, а я не захотел слушать – великие принципы помешали. Удары судьбы заставили меня усомниться не только в убеждениях, но и в себе самом. Я разбит. Уничтожен. Я потерялся.

* * *

Я думал, что меня освободят сразу после заседания суда, прокурор ведь отозвал обвинение.

Адвокат Виджея Банерджи предупредил, что этого не случится, пока действует ордер, выданный судьей в Тривандраме. Аннулировать его может только верховный суд Кералы.

– И как долго это будет продолжаться?

– Некоторое время.

Мне снова надели наручники и препроводили в тюрьму «Тихар», которая считается самой большой в мире. Я удостоился одиночной камеры. На следующее утро меня навестил Виджей Банерджи. Он рассказал, что связался с адвокатом из Тривандрама и договорился, что тот подаст прошение об освобождении в Верховный суд штата. По мнению юриста, ждать придется неделю-другую, не больше, тем более что Малкольм Рейнер предложил заплатить отступные «оскорбленным» полицейским.

– Господин Рейнер хотел бы знать, продолжите ли вы после освобождения искать его сына.

– Алекс жив. Он совершеннолетний и волен поступать по собственному разумению. После всего случившегося настаивать бессмысленно.

– Мы не судьи нашим клиентам, Томас. Малкольм хочет вернуть сына и готов за это платить. Понимаете?

– А я устал и жажду одного – отдохнуть.

– Ничего удивительного, убийство Абхинава стало для вас тяжелым ударом.

Виджей попал в точку и сумел причинить мне боль.

– Вы правы…

Мы сидели и молчали – говорить было не о чем. За моей спиной переминался с ноги на ногу охранник.

– Пока вы не приняли решения, хочу вам сообщить, что с кредитки Алекса снова снимают деньги, – сказал детектив. – По сто-двести долларов в неделю. На юге страны, в Тамил-Наду, в Мадурае, несколько раз в Бангалоре – последний раз позавчера. Что будем делать? Заблокируем карту?

– Ни в коем случае!

Виджей Банерджи улыбнулся. Кивнул. Мне показалось, что он искренне обрадовался.

– И еще… – Он не закончил фразу. – Нет, забудьте.

Девять дней спустя я получил уведомление: верховный суд Кералы отпускал меня на волю.

Я оказался за воротами, и внешний мир встретил меня неприветливо: дул холодный порывистый ветер, небо было затянуто черными тучами.

* * *

В кино герой выходит из тюрьмы с легким сердцем и полной грудью вдыхает воздух свободы. Француз или итальянец мечтает о чашке кофе, англичанин бежит в бар, выпить пинту пива.

Рядом с «острогом» паба не оказалось, настроение у меня было мрачное, так что пришлось нарушить традицию. Планов я не строил и плохо представлял, что будет дальше.

Все мои мысли занимала Дина. Она испарилась и, скорее всего, забыла обо мне.

В длинной очереди, стоявшей у ворот тюрьмы, я не увидел Виджея Банерджи. Он не только не явился сам, но даже не прислал кого-нибудь из сотрудников.

Такси и рикши ждали пассажиров на правой стороне площади, но я не сел в машину – не знал, какой адрес назвать, а кроме того, хотел прогуляться, идти пешком, пока не кончатся силы.

Небо хмурилось, где-то далеко гремел гром. Я шагал через площадь и вдруг услышал, как меня окликнули по-английски:

– Томас! Томас, ты что, не слышишь?

Я обернулся. На остановке ждали автобуса человек двенадцать индийцев, а ко мне, хромая и тяжело опираясь на трость, направлялся высокий пожилой европеец в джинсах и серой куртке. Он был худой, сутулый, с редкой бородой и странно знакомым лицом.

– Черт побери, Томас, ты что, не узнаешь меня?

Боже, как он изменился…

– Папа?

– Что с твоим носом?

– Не слышу…

– Ты подрался?

– Говори громче, у меня в слуховом аппарате сдыхает батарейка.

– Ты оглох?

– Что ты тут делаешь?

– Твой друг-детектив предупредил, что тебя сегодня выпускают, я уже три часа жду. Выглядишь ужасно, болеешь?

– Да нет, все в порядке. Говори громче, здесь ужасно шумно.

Я подставил правое ухо, он наклонился и повысил голос:

– Судя по всему, ты попал в серьезную переделку; слава богу, что все хорошо закончилось… Не представляешь, как я счастлив! Сколько лет мы не виделись?

– …

– Скоро будет… двадцать четыре года! Подумать только…

– Не ожидал тебя встретить.

– Я некоторое время иду по твоим следам.

– Но как тебе удалось?..

– Дэвис подсказал.

Я оторопел. Отец знаком с Дэвисом! Мне все стало ясно.

– Ты им рассказал! От тебя они узнали мою историю, потому и наняли.

– Это и моя история! Мне скрывать нечего… А ты не отвечал ни на письма, ни на эсэмэски.

Прогремел гром, сверкнула молния, мы подняли глаза к небу, и на нас обрушился плотный, густой, почти тропический ливень. Мы решили спрятаться под навесом остановки – место нашлось только под третьим, – капли стучали по пластиковой крыше, просачивались через щели, вода затопила площадь. Остановка уподобилась вагону метро в час пик, народ все прибывал и прибывал, нас притиснули к стенке. Подъехал зеленый автобус, люди мгновенно заполнили салон, мы остались одни и сели на скамейке созерцать потоп. Рядом пристроилась толстая индианка в лиловом сари.

– Чем теперь займешься? – спросил отец.

Я уже задавал себе этот вопрос и не находил ответа, но с ним ничего обсуждать не собирался.

– Мне нужно кое-кого найти.

– Малкольм Рейнер отыщет своего отпрыска сам.

– Плевать я хотел на Алекса, дело в другом человеке.

– Я болен. Я…

– Говори громче.

– Я устал, Томас, мне недолго осталось… Я хочу, чтобы мы обязательно… воссоединились… и…

Красный автобус забрал жаждущих уехать.

– Громче! Не слышу тебя!

– Мы должны помириться, Томас. Давай вернемся домой. Я буду за тобой ухаживать, мой мальчик. Нам столько нужно рассказать друг другу!

– Мне все равно, сколько прошло лет, я ничего не забыл! А ты?

Я начал напевать осипшим голосом, перекрикивая шум дождя. Нос заложило, на глазах выступили слезы, но слова сами собой всплывали в памяти:

Вот уже солнце село в аду,

Высоко в небе сияет луна,

И я хочу попрощаться с вами.

Мы все когда-нибудь умрем,

Но и звезды на небе,

И линии на твоей ладони говорят одно:

Какие же мы идиоты…

– Прекрати, Томас, прошло двадцать пять лет!

– И что с того? Ты убил маму!

– Что?

– Я ее не забыл.

– Я любил твою мать и запрещаю тебе говорить такие ужасные вещи!

– Правда? А почему?

– Да потому, что мать убил ты!

– Что ты сказал?

– Это ты убил ее! – проорал он. – Ты – убийца!

Врата моего персонального ада распахнулись, память стремительно возвращалась: три горящие масляные лампы, страстная молитва о выздоровлении матери, пожар, пожирающий дом, на пол рушатся балки, кто-то кричит, повсюду дым…

Я полжизни скрывал от себя правду. Пожар, убивший маму, произошел не случайно, я заснул, лампа опрокинулась, а я нашел идеального виноватого и обелил себя. Отец знал правду – выяснил, получив результаты экспертизы, но ничего не сказал. Он хотел защитить меня. Спасти. Считал, что сын слишком мал и не выдержит груза ответственности, надеялся, что, по взрослев, он все поймет.

Я начал умолять отца о прощении, а он молча обнял меня и крепко прижал к себе.

В тот дождливый день, на автобусной остановке, в пятнадцати километрах от Дели, я осознал всю силу прощения.

Мы встали, поддерживая друг друга, и побрели к стоянке. С нас лило, но это не имело значения. Отец все время повторял: «Вот вернемся в Гринвич, там наговоримся!» В такси он то и дело косился на меня и умиленно улыбался.

– Ты женат на этой журналистке?

– Мы расстались.

– Почему? Не ладили?

Я пожал плечами и долго молчал, подбирая слова.

– Думаю, все дело в эволюции отношений. У нас есть дочь.

– Вот это да! И сколько ей?

– Восемь лет.

– Как зовут?

– Салли.

– Значит, я дедушка! Потрясающе! Хочу с ней познакомиться.

– Организуем.

Мы провели вместе первый вечер с тех пор, как…

На следующее утро он отправился за билетами на самолет, я решил проститься с Виджеем Банерджи, но не застал его и сказал секретарше, что позвоню ему. Она отдала мне конверт со штампом Бангалора, я вскрыл его прямо на улице и вынул листок в клеточку из школьной тетради, исписанный небрежно-нервным почерком:

Том!

Сегодня утром, да будет оно благословенно, произошло чудо. Я пошла в храм и молилась за твое освобождение. Надеюсь, Виджей Банерджи передаст тебе письмо, не читая. Я не знала, куда его адресовать, долго сомневалась, стоит ли писать, или будет правильней сжечь мосты. В конце концов, между нами ничего не было, незачем ввязываться в еще одну «невозможную» историю.

После твоего ареста я поняла, что хочу подвести итоги, решить, что делать со своей жизнью. Созерцание не мой путь, и я продолжила искать Алекса, побывала во множестве ашрамов между Тривандрамом и Мадураем, но их сотни, а бродячих садху тысячи. Легче найти песчинку на пляже! Мне с Алексом не по пути, теперь я в этом уверена. Пусть он преодолеет все трудности и осуществит свою мечту.

Я останусь в Бангалоре. Есть один проект, который очень для меня важен, и я попытаюсь осуществить его.

Благодаря твоему вмешательству Малкольм Рейнер решил поддержать нас, еженедельно выплачивая фонду тысячу фунтов. Потом, по неизвестной мне причине, отец Алекса счел эту сумму недостаточной и удвоил ее. Мы и мечтать о таком не могли! Я смогу открыть филиал ассоциации в Бангалоре, и это делает меня счастливой. Сожалею я только о том, что ты усомнился во мне, поверил, что я могла организовать покушение на тебя, что ограбила или даже убила Алекса. Меня это унизило и глубоко ранило. Виноваты жизнь и окружающий мир, жаль, что ты этого не понял. Предрассудки оказались сильнее тебя.

Желаю тебе счастья.

Целую.

Дина

Я принял решение за две секунды. Отправил отца в Англию, пообещав, что приеду, как только смогу. «Мы успеем наговориться…» – «До скорого свидания, сынок!» Он был огорчен, но не усомнился, что все так и будет.

Завтра я уезжаю в Бангалор. Не знаю, что из этого получится, но все равно поеду. Просто не могу не поехать. Должен вымолить прощение за то, что сомневался в ней. Мне хочется верить, что у нас получится. Я попытаю удачи, может, она не прогонит меня с порога, даст время объясниться.

Я позвонил Салли, высчитав, что она сейчас собирается в школу, и объяснил, что ненадолго задержусь. Дочь не огорчилась: «Ничего, папочка, пока…» – чем слегка меня уязвила. Последний вечер я посвятил прощанию с Дели. Белое как мел небо, безумное движение на улицах – все это не имело значения, но тут Судьба подала знак. Я остановился, поднял голову и узнал мой дом, здание напротив посольства Индонезии. Не сомневаюсь, что не раз проходил мимо, не замечая его, и вдруг… Или не вдруг? Внутрь зайти не удалось – помешал домофон, но я не расстроился. Воссоединение с домом стало знаком, что мама простила меня. Я слышу слова, которые она сказала мне, стоя у окна и глядя на дождь, за два или три месяца до своего ухода: «Знаешь, сынок, думать нужно только о настоящем, все остальное не важно. Будущее неведомо людям, существует только настоящее. Томми, никогда не забывай, что жизнь – неизлечимая болезнь…»

Тем, кто спрашивает о причине

моих путешествий, я обычно отвечаю,

что знаю, от чего бегу,

но не ведаю, что ищу.

Монтень

Хочу поблагодарить всех мужчин и женщин, помогавших мне писать этот роман:

Натали Адриан, полковника Алена Бейла, Жан-Мишеля Борера, Сару-Ги Браун, Солен Шабане, Шанталь Этьен, Николя Фурнье, доктора Рона Маккоу, Кэрол Менвил, Рамеша Мухерджи, Эдуарда Планкетта, Сатиша Пракаша, Поля Серрора, Мадху Тхарур (ну и конечно себя).

Особая благодарность Веронике и Ришару.

Стихотворение «Братья по оружию» написал Марк Нопфлер. Он же сочинил музыку.

Примечания

1

Шеффилд – город в Великобритании, в графстве Южный Йоркшир, на реке Шиф. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Нью-Дели – официальная столица Индии, район города Дели. Здесь располагаются правительство Индии и правительство Дели. (Все индийские географические названия даны в старом английском наименовании.)

3

Большая система – управляемая система, рассматриваемая как совокупность взаимосвязанных управляемых подсистем, объединенных общей целью функционирования. Примером может служить, например, энергосистема, экология, социально-экономические системы, научно-исследовательская деятельность и т. д.

4

Территории, находившиеся под непосредственным британским управлением, составляли так называемую Британскую Индию и были разделены на три президентства: Бенгальское, Мадрасское и Бомбейское. Но основную массу территории представляли «туземные государства», или «княжества».

5

Рамсгейт – город-порт в Великобритании, находится в восточной части графства Кент, на берегу Северного моря.

6

Индийское мужское имя, в переводе означающее «дыхание».

7

Индийское мужское имя, в переводе означающее «мир».

8

Маникаран – населенный пункт, расположенный в долине реки Парвати, является священным центром паломничества. Индусы верят, что царь Ману воссоздал человеческий род в Маникаране после потопа, сделав его заповедным местом.

9

Чандни-Чоук (Улица лунного света) – в давние времена посередине города проходил канал, в водах которого ясными ночами отражалась луна. Сегодня это настоящий супермаркет под открытым небом, где можно найти и купить все, что душе угодно.

10

День независимости Индии – 15 августа.

11

Зима в Индии длится с декабря до начала апреля. Самые холодные месяцы в году – декабрь и январь, когда средняя температура составляет около 10–15 °C.

12

Рывок руками вниз с поворотом корпуса, что ускоряет снижение змея. В спорте так называется крученый мяч.

13

Patang или kite (англ.) – воздушный змей.

14

«All you need is love» (англ.). Песня группы «The Beatles», написанная Джоном Ленноном (1940–1980) при участии Пола Маккартни (р. 1942). Премьера состоялась в 1967 г. на первом в истории телевидения глобальном шоу «Наш мир» («Our World»), которое транслировалось в 26 странах мира.

15

В Индии после кремации прах умерших развеивают над водами священной реки.

16

Экспатриационная надбавка, которую получает откомандированный иностранный специалист.

17

«Сражения вооруженных сил» (англ.).

18

Сунил Гаваскар (р. 1949) – индийская легенда крикета, считается одним из величайших открывающих бэтсменов в истории этой игры. Санни, как его прозвали фанаты по всему миру, получил известность в 1970–1980-е гг., ему почти два десятилетия удавалось удерживать рекорд в 34 сотни (100 очков за один матч). Он также был известен способностью противостоять различным подачам самых известных боулеров всех времен.

19

Пашмина – шаль, платок или шарф, изготовленные из пашмины – тонкой, мягкой, теплой ткани, из пуха, вычесанного с живота и шеи гималайских горных коз, или, как их еще называют, кашемировых коз.

20

Пренебрежительно-оскорбительное название иммигрантов из Пакистана, а иногда и из Индии.

21

«Олд Траффорд», известный также как «Театр Мечты», – футбольный стадион, расположенный в городе Стретфорде, в муниципальном районе Траффорд, графства Большой Манчестер.

22

Мартина Навратилова (р. 1956) – чехословацкая и американская теннисистка, первая ракетка мира в 1978–1987 гг. Она 18 раз побеждала на турнирах Большого шлема в одиночном разряде, 31 раз – в женском парном и 10 раз – в смешанном парном разряде.

23

Саутхолл – район на западе Лондона, населенный преимущественно выходцами из Индии.

24

Брик-Лейн – улица в Лондоне, район винтажных магазинов, блошиных рынков и индийско-бангладешских ресторанчиков на любой вкус. Некогда это был еврейский район и центр производства одежды в Великобритании. Традиции пошива одежды продолжаются, и в настоящее время этот бизнес находится преимущественно в руках индийской общины.

25

Джалеби – популярное сладкое блюдо индийской кухни – обжаренные желтые кольца или спиральки, которые пропитываются в шафрановом сиропе. Сладости получаются необычайно ароматные, сочные, хрустящие и удивительно красивого оранжевого цвета.

26

Правая рука в Индии считается чистой, ею дают деньги и предметы, благословляют и едят (индийцы не используют столовых приборов). Левой рукой этого делать категорически нельзя, ее индийцы используют для омовения.

27

«Dire Straits» – британская рок-группа, основанная в 1977 г. Марком Нопфлером (гитара, вокал), его братом Дэвидом Нопфлером (гитара), басистом Джоном Иллсли и ударником Пиком Уизерсом. Менеджером группы на протяжении почти всей ее карьеры был Эд Бикнелл.

28

Нельсон Ролилахла Мандела (1918–2013) – 8-й президент ЮАР, первый темнокожий глава государства (1994–1999), один из самых известных активистов в борьбе за права человека в период существования апартеида. 27 лет провел в заключении, вышел на свободу 11 февраля 1990 г. Лауреат Нобелевской премии мира 1993 г.

29

Эрик Патрик Клэптон (р. 1945) – британский рок-музыкант (композитор, гитарист, вокалист). Командор ордена Британской империи, один из самых уважаемых и влиятельных рок-музыкантов, единственный трижды включенный в Зал славы рок-н-ролла – в качестве сольного исполнителя и члена рок-групп «Cream» и «The Yardbirds».

30

Эту песню Марк Нопфлер написал после расставания с Холли Винсент, солисткой панк-группы «Holly and the Italians». Тогда он ощущал себя неким Ромео – человеком, который любил и всегда будет любить свою девушку.

31

«Шелл» – нидерландско-британская нефтегазовая компания, четвертая по величине активов производственная компания в мире. Штаб-квартира – в Гааге.

32

Брахма-Создатель, Вишну-Хранитель и Шиву-Разрушитель – триада главных божеств индуистского пантеона, трактуется как триединое божество.

33

Бобби Сэндс (1954–1981) – ирландский активист, член Временной Ирландской республиканской армии и депутат парламента Великобритании. Инициатор Ирландской голодовки 1981 г., результатом которой стала смерть самого Сэндса и еще десяти республиканцев. На их похороны пришло более 100 000 человек.

34

Цыплята тандури – популярное индийское блюдо пенджабского происхождения, представляющее собой маринованных цыплят, запеченных в специальной глиняной печи – тандуре.

35

«Инспектор Морс» – британский детективный телесериал, основанный на серии романов писателя Колина Декстера. Выходил на британском телевидении в 1987–2000 гг.

36

Тренировочный центр Королевской морской пехоты военно-морского флота Вооруженных сил Великобритании.

37

Умм-Каср – портовый город на юге Ирака. Находится недалеко от границы с Кувейтом, на части устья пролива Абдуллах, что ведет к Персидскому заливу.

38

Басра – город на юго-востоке Ирака, главный порт страны, расположен на реке Шатт-эль-Араб, между Кувейтом и Ираном.

39

Боинг «Вертол CH-46 Си Найт» («Морской рыцарь») – американский средний гражданский и военно-транспортный вертолет, с 1960-х гг. по 2015-й состоявший на вооружении Корпуса морской пехоты США.

40

Девиз Вооруженных сил Великобритании: «For Queen and country» – «За королеву и страну».

41

Переговорный процесс, завершившийся подписанием в 1998 г. соглашения Страстной пятницы о перемирии между ирландскими сепаратистами и юнионистами. Соглашение открыло заключительную главу в истории мирного урегулирования в Северной Ирландии.

42

Взрывы в казармах Типвэл прогремели 7 октября 1996 г. недалеко от штаб-квартиры контингента британской армии в Северной Ирландии. Два автомобиля, заминированные боевиками Ирландской республиканской армии, взлетели на воздух. В результате взрыва погиб один военнослужащий, еще 31 человек был ранен, из них 10 гражданских лиц.

43

Весной 2000 г. британские вооруженные силы участвовали в обеспечении безопасной эвакуации граждан Великобритании, Евро союза и стран Содружества из столицы Сьерра-Леоне. Около 1000 военнослужащих участвовали в спасательной операции «Паллизер», когда повстанческие силы Объединенного революционного фронта стали угрожать Фритауну.

44

Военная операция закончилась 15 июня 2000 г., но Великобритания оставила часть контингента для поддержки правительства и подготовки солдат и офицеров армии Сьерра-Леоне.

45

В конце августа 2000 г. двенадцать солдат Ирландского королевского полка во время передвижения по территории Сьерра-Леоне были захвачены мятежной милицией, известной как «вестсайдские парни». 10 сентября 2000 г. около 200 британских военнослужащих приняли участие в операции «Баррас» по спасению заложников.

46

Секрет Полишинеля – секрет, который всем и так известен, мнимая тайна, «секрет – на весь свет». Выражение происходит от имени комического персонажа комедии дель-арте XVI в. – глупого слуги, задиры, шута и болтуна, который сообщал под видом секретов известные всем вещи.

47

Размеренный нарратив – неспешное повествование.

48

Истинный британец, правда же? (англ.)

49

Кицбюэль – один из самых известных и модных зимних спортивных курортов Австрии.

50

«Эксклюзив только для США» означает, что эксклюзивность прав «Си-би-эс ньюс» на прокат и дистрибуцию данного продукта распространяется только на территорию США. Мировые права остались у создателей фильма.

51

Виннипег – город в Канаде, столица провинции Манитоба, коммерческий и транспортный центр Канадского Среднего Запада.

52

Сансер – коммуна в центре Франции, в департаменте Шер, в 2 км от левого берега Луары. Холмистые окрестности города и еще 12 коммун в округе покрывают виноградники, где производят сухое сансерское вино.

53

Кэмден – район Лондона, который по праву считается артистическим и богемным центром. Расположен во внутреннем Лондоне, к северу от Вестминстера и Сити.

54

Белсайз-Парк – район в 5 км от центра Лондона, здесь гармонично соседствуют уютные маленькие домики и грандиозные викторианские дома-виллы.

55

Панкушка – панк женского рода, девушка-панк. Сленг неформалов.

56

«Юнион Джек» – «Союзный гюйс» – одно из наименований флага Великобритании. Это решение получило одобрение парламента в 1908 г., когда было заявлено, что «Юнион Джек» следует рассматривать в качестве Государственного флага.

57

«Brooks’s Club» – один из старейших и наиболее закрытых клубов Сент-Джеймса, он настолько эксклюзивен, что даже не имеет таблички с номером дома, назван он по имени владельца-основателя. Основан клуб был без какой-либо конкретной цели – лишь ради того, чтобы его члены могли есть, пить и предаваться азартным играм в компании себе подобных.

58

Майкл Дэвид Джексон (р. 1944) – генерал, начальник Генерального штаба Вооруженных сил Великобритании в 2003–2006 гг.

59

Ричард Даннат (р. 1950) – барон, генерал, начальник Генерального штаба Вооруженных сил Великобритании в 2006–2009 гг.

60

Артур Уэлсли Веллингтон, 1-й герцог (1769–1852) – британский полководец и государственный деятель, победитель при Ватерлоо (1815). Премьер-министр Великобритании (1828–1830; 1834).

61

Бернард Лоу Монтгомери, 1-й виконт Монтгомери Аламейнский (1887–1976) – британский фельдмаршал (1944).

62

Капореджиме, капо, капитан – глава «команды», «боевой группы», состоящей из «солдат». Он несет ответственность за криминальную деятельность в определенном районе города и ежемесячно отдает боссу часть доходов, получаемых с этой деятельности. В семье обычно 6–9 таких «команд».

63

В транзитном порту перегружаются массовые грузы, которые на одном транспорте приходят в порт, хранятся на консолидационном складе, затем грузятся на другой транспорт и продолжают движение к точке запроса. Порт Джоя-Тауро занимает первое место в Италии по грузообороту, через него осуществляется морская перевозка контейнеров.

64

Джайлс Дикон (р. 1970) – известный британский модельер, стилист и дизайнер.

65

Омерта – «кодекс чести» мафии. Целью омерты является контроль над участниками мафии со стороны вышестоящих членов криминальной организации, а также запугивание рядовых ее членов. Главные положения: «есть только одна причина покинуть организацию – смерть» и «предательство карается убийством предателя и всех его родственников».

66

Эйвбери – относящийся к эпохам позднего неолита и ранней бронзы культовый объект, состоящий из мегалитических гробниц и святилищ. Находится в графстве Уилтшир, в Англии, и получил свое название от находящейся поблизости деревни.

67

Примроуз-Хилл – один из престижных районов в полутора километрах от центра Лондона. Особым спросом среди тех, кто решил приобрести здесь недвижимость, пользуются отдельные дома на первой линии у местного парка с одноименным названием.

68

Джордж Харрисон (1943–2001) – британский рок-музыкант, певец, композитор, писатель, продюсер, получивший наибольшую известность как соло-гитарист «The Beatles». У Харрисона был маленький замок, который он построил на одном из островов Большого Барьерного рифа, острове Гамильтон. Местные никогда не лезли в его жизнь, и, вероятно вспомнив свой дом в Коралловом море и этих милых людей, Джордж незадолго до смерти дал интервью именно австралийскому журналисту Полу Кэшмеру.

69

FARC-EP (Fuerzas Armadas Revolucionarias de Colombia – Ejército del Pueblo) – Революционные вооруженные силы Колумбии – Армия народа, РВСК-АН – леворадикальная повстанческая группировка Колумбии. В 2001 г. Госдепартамент США внес ее в список террористических организаций, Евросоюз позже принял аналогичное решение. Куба и Венесуэла настаивают на том, что эта организация является партизанской.

70

Франсуа Ватель (1631–1671) – французский метрдотель и повар швейцарского происхождения на службе у Николя Фуке, затем у принца Конде. Поспешил свести счеты с жизнью из-за не оправдавшегося опасения, что к столу приглашенных принцем Конде именитых гостей не поспеет свежая морская рыба.

71

Вики-Парк (Парк Виктории) – городской парк, граничащий с районами Хакни и Бетнал-Грин, признан одной из лучших парковых зон Лондона.

72

Озерный край, или Национальный парк Лейк-Дистрикт – национальный заповедник Англии, горный регион в Северо-Западной Англии, в графстве Камбрия. Территория историко-культурной области практически совпадает с Камберлендскими горами. Озерный край знаменит своими живописными горными и озерными ландшафтами.

73

«Vanity Fair» – американский журнал, посвященный политике, моде и другим аспектам массовой культуры. Издается компанией «Condé Nast Publications».

74

Игбо – язык народа игбо. Распространен на юго-востоке Нигерии. Число говорящих свыше 18 млн чел.

75

Тамблер (Tumblеr) – система ведения заметок и записей, не дневник, а скорее записная книжка, снабженная различными сервисами для пользователей.

76

Виа феррата – «дорога из железа» – скальный участок в горах, специально оборудованный металлическими конструкциями, помогающими преодолевать его с большей скоростью и меньшими затратами энергии, чем при скалолазании в его обычном понимании.

77

Брондесбери – богатый пригород на северо-западе Лондона.

78

«Barclays» – британская компания, занимающаяся классическим и инвестиционным банкингом, входит в перечень самых крупных финансовых конгломератов не только в Великобритании, но и в мире. С 2010 по 2015 г. банк «Barclays» был спонсором схемы проката велосипедов в Лондоне в рамках программы «Транспорт для Лондона».

79

Гатвик – второй по величине аэропорт Лондона и второй по загруженности аэропорт Великобритании после Хитроу.

80

Купить особняк на Кенсингтон-Палас-Гарденз – улице миллионеров – считают огромной удачей даже самые богатые люди в мире, поскольку дома здесь освобождаются редко. Элитную недвижимость в этом районе Лондона продают самые авторитетные агенты, а о суммах сделок и именах покупателей принято говорить шепотом, да и то только в закрытых клубах.

81

«Мадонна с розой» Рафаэля Санти, датированная 1518 г., находится в мадридском музее Прадо.

82

Библия Гутенберга – издание, выпущенное немецким первопечатником Иоганном Гутенбергом в первой половине 1450-х гг. Традиционно считается точкой отсчета истории книгопечатания в Европе. По состоянию на 2009 год в различных собраниях мира хранилось 47 первопечатных Библий, из которых только 21 – полные.

83

Морзин (Франция) – город и семейный горнолыжный курорт с классической альпийской архитектурой и зоной катания.

84

Во многих христианских странах существует традиция – в сочельник подавать на стол ровно 12 блюд, по числу апостолов. Французы подают 13 десертов, которые символизируют Иисуса Христа и 12 апостолов.

85

Пит Сампрас (р. 1971) – американский теннисист греческого происхождения, 14-кратный победитель турниров Большого шлема в одиночном разряде, был первой ракеткой мира в сумме в течение 286 недель, установив рекорд по продолжительности пребывания в ранге первой ракетки мира среди мужчин.

86

Созерцать свой пупок – медитировать, погружаться в глубокие размышления.

87

Остров Гидра («Идра» по-гречески) – относится к группе островов Арго-Саронического залива у восточного побережья Пелопоннеса.

88

Аделаида – столица штата и самый большой город в Южной Австралии.

89

Коннот-Плейс (ныне Раджив-Чоук) – большая двойная круглая площадь, в центре которой разбит парк с индийским флагом, а вокруг кольцом идет ряд дорогих магазинов, представительства и штаб-квартиры многих компаний.

90

Трафальгарская площадь – площадь в центре Лондона, где на месте Чарингского креста сходятся три первостепенные улицы Вестминстера – Стрэнд, Уайтхолл и Мэлл.

91

Ямуна (Джамна) – река в Индии общей протяженностью 1376 км. Является самым длинным и многоводным притоком Ганга. Ямуна берет начало в Гималаях, вытекает из горы Калинда, олицетворяющей бога солнца.

92

31 октября 1984 г. премьер-министр Индии Индира Ганди была убита ее телохранителями-сикхами. После ее гибели в отношении сикхского меньшинства последовали массовые репрессии. Особенно жестоким был погром в сикхском районе Трилокпури в Дели, где за трое суток при попустительстве полиции и центральных властей было убито почти полторы тысячи человек.

93

Джайн – последователь джайнизма, религиозно-философского учения, оформившегося в VI–V вв. до н. э. и ставшего одной из наиболее известных религий Индии.

94

Ганеша, или Ганапати – в индуизме бог мудрости и благополучия. Один из наиболее почитаемых во всем мире богов индуистского пантеона.

95

Чаври-Базар – старейший в Дели продуктовый рынок. В эпоху государства Великих Моголов Чаври-Базар был улицей, где куртизанки развлекали знать.

96

«Royal Enfield» – всемирно известная марка мотоциклов. «Энфилды» начали выпускаться в Великобритании в 1901 г., сейчас массово производятся только в Индии.

97

«Могол-клуб» – сеть роскошных ресторанов с кухней муглай – северо-западной индо-мусульманской кухней, сформировавшейся в эпоху империи Великих Моголов. В Индии прославилась как придворная кухня. Декор интерьера роскошный и включает элементы ручной работы из темного дерева.

98

Синий чай – «Bluу Peatea» – изготавливается из тайской орхидеи. Она известна еще под названием мотылькового горошка. В Индии синий чай пьют для улучшения памяти и снятия усталости. Этот чудесный напиток употребляют и горячим, и холодным. Если в синий чай добавить несколько капель лимонного сока, то он станет фиолетовым, а вкус его кардинально изменится.

99

Чианграй – город в северном Таиланде, столица одноименной провинции.

100

«Ворота Индии» (1931) – расположенный в Нью-Дели монумент в память об индийских солдатах, погибших в англо-афганских войнах и в годы Первой мировой войны, архитектор Э. Лаченс. На арке вырезано более 90 000 имен, у подножия горит вечный огонь.

101

Бинди на лбу индианок – символ замужества и мудрости. Эту красновато-коричневую точку рисуют в центре лба, где, по мнению индусов, находится третий глаз. Также известен как тилака.

102

Шринагар – город в Кашмирской долине, летняя столица штата Джамму и Кашмир, в 650 км от Дели. Город стоит на озере Дал, знаменит своими улицами-каналами, напоминающими Венецию.

103

Хайдарабад – город в южной Индии, административный центр 29-го штата Индии Телангана.

104

Тин-Мурти – квартал в Дели вокруг Тин-Мурти-Бхаван, бывшей резиденции премьер-министра Индии Джавахарлала Неру.

105

Чанакьяпури – дипломатический анклав Нью-Дели, назван в память о выдающемся политике Древней Индии Чанакьи (Каутильи), авторе трактата по управлению государством «Артхашастра» (IV–II вв. до н. э.). Британскую школу в районе Чанакьяпури посещают дети экспатов, директор всегда англичанин, школа англоязычная.

106

Амритсар – город в северо-западной Индии, в штате Пенджаб. Население – 1 183 705 чел. Амритсар – священный город сикхов. Основан в 1577 г.

107

Лакнау (Лакхнау) – столица штата Уттер-Прадеш. Расположен на берегах реки Гомати, в 516 км к востоку от Дели.

108

Гидрохинон – применяется в фотографии как проявитель, в синтезе органических красителей – как антиоксидант, используется в средствах для загара и как краска для волос. Во многих странах запрещен из-за высокой токсичности.

109

Варанаси (букв. «между двух рек») – главный город одноименной области в северо-восточной Индии, имеющий для индусов такое же значение, как Ватикан для католиков, средоточие брахманской учености. Считается святым городом для буддистов и джайнистов, наиболее святым местом в мире в индуизме. Один из древнейших городов мира и, возможно, старейший в Индии.

110

Мажоретки – помощницы тамбурмажора, главного полкового барабанщика, – девушки в форме, участницы парадов.

111

Ашрам – духовная или религиозная община, куда человек приходит для медитации, молитвы, совершения ритуала и духовного обновления.

112

Чар Дхам ятра – паломничество к четырем священным вершинам Гималаев: Ямунотри, Ганготри, Кедарнатх и Бадринатх, к святым местам или местам силы, к истоку Ганга и величайшим индуистским святыням.

113

Тривандрам (Тируванантапурам) – город в Индии, столица штата Керала.

114

Манджур – населенный пункт в окрестностях города Ко́ттаям в индийском штате Керала.

115

Кочин — город в индийском штате Керала. Крупный порт на Малабарском побережье Аравийского моря.

116

Садху — индийские аскеты, отшельники и йогины. Садху уходят из мира и полностью посвящают себя освобождению из круговорота рождений и смертей, познавая Бога.

117

Методика в боксе и рукопашном бою – использование инерции предыдущего движения для увеличения скоростно-силовых характеристик следующего движения. На обратном движении необходимо уйти в «слепой» для противника сектор.

118

Говорящий сверчок Джимини Крикет – персонаж «Пиноккио», второго полнометражного мультфильма Уолта Диснея по книге Карло Коллоди. Сначала Джимини был осторожным реалистом, не верил в сказки и в сбывающиеся мечты. Но после пережитых приключений сверчок меняется, не боится смотреть в лицо опасности, защищает Пиноккио, становится его совестью, хранителем знаний о добре и зле, советником в момент соблазна и спутником на узком и трудном пути.

Content

Жан-Мишель Генассия
Обмани-Смерть

Невидимый человек

Обмани-Смерть

Об эволюции (людей)

Потерявшийся человек

Ахиллесова пята

Примечания