Эринкайт Таисс

Рыцарь, куртизанка и алхимик [СИ]

Таисс Эринкайт

Рыцарь, куртизанка и алхимик [СИ]

Все можно пережить. Кроме смерти…

Оскар Уайльд

1660 год от В.С.

Аллирия, село Подлесье

1

— Исса! Исса, негодница, ты где? — взывала с крыльца добротной сельской хаты высокая статная женщина лет тридцати-тридцати пяти. — Иди уже домой, обед стынет!

— Мама! — из густого малинника, что бурно произрастал сразу же за невысоким заборчиком, окружающим дом, высунулась чумазая поцарапанная мордашка. — Мамочка, я такое нашла!

— Иди домой, говорю, — женщина для наглядности погрозила дочке поварешкой. — А там уж посмотрим, что ты такое отыскала, — последнюю реплику женщина произнесла себе под нос, но девочка все равно услышала и радостным бесенком подскочила к матери. На малышке оказались одеты мальчишеские штанишки до середины икры, все изгвазданные в пыли и траве и порванные на коленках, и старенькая рубашечка, некогда белая, а сейчас неравномерно серо-желтая от грязи. Босые пятки и ладошки перепачканы в соке каких-то ягод и все той же грязи, а личико вдобавок еще и расцарапано. Сверкая несколько щербатой улыбкой, ребенок протягивал матери какой-то грязный корешок. Женщина схватилась за сердце.

— Исса! Сколько раз тебя просить?! Утром же только чистое одела! — женщина в сердцах всплеснула руками, совершенно забыв про зажатую в правой поварешку. Коварный предмет утвари вырвался из пальцев и, со свистом описав дугу, улетел в распахнутую дверь сеней. Что-то зазвенело. Травница только тяжко вздохнула. — Ну и где тебя так угораздило?

— А, пустячки-варенички, — очень уж беспечно отозвалась девочка. — На речку ходила.

Женщине совершенно не понравилась эта неумелая попытка солгать, но она молча пропустила дочь в дом. Что бы там ребенок не натворил, это не повод ее не кормить. Тем более что девочка явно проголодалась — достаточно посмотреть, как раздуваются тонкие хищные ноздри, улавливая едва ощутимый запах приготовленного обеда.

Когда малышка наконец наелась, травница поставила перед ней большую кружку компота и только тогда решилась спросить:

— Исса, ты опять подралась с мальчишками из деревни? — по мгновенно насупившемуся личику женщина поняла, что попала в точку. — Во имя богини, дочка, я же тебя просила!

— Но мама! — девочка с грохотом поставила на стол кружку, которую сжимала обеими ладошками. — Они ведь первые начали!

— Исса, я же говорила тебе, не обращай внимания на них, — спокойно начала женщина, но осеклась, стоило ей встретиться со взглядом дочки. Ярко-синие обычно глаза стремительно выцветали, становясь серо-стальными.

— Я молчу, когда они говорят обо мне, — как-то очень по-взрослому произнесла малышка. — Я привыкла, что сельчане зовут меня выродком. Но на этот раз… — девочка насупилась еще больше и замолчала.

— Они говорили обо мне, — спокойно подытожила Марина. — Это не впервой.

— Мама, ты не понимаешь! — подскочил на скамейке ребенок. — Одно дело, когда они просто шипят что-то нам вслед. Ты сама говоришь, что мы не такие, как они, — девочка оперлась ладошками о столешницу и только тогда травница спохватилась, что Исса стоит на скамье и словно нависает над ней. — Но сегодня… — девочка закусила губку и как-то сразу стало заметно, что белоснежный клычок, показавшийся из-под верхней губы, значительно длиннее и острее человеческого. — Сегодня они говорили страшное.

— И что же они сказали?

— Сирт, сынок старосты, — девочка презрительно скривилась, — все кричал, будто скоро на ведьм, то есть на нас, найдут управу. А когда я его…э-э-э…

— Поколотила, чего уж там, — не сдержала улыбки Марина. Семью старосты она не очень-то жаловала. — Говори, как есть.

— Короче, когда я его побила, он признался, что священник на проповеди говорил, будто скоро все изменится и ведьм изведут.

— Не обращай внимания, дочка, — повела покатым плечом травница. — Чай, не в Грейсе живем, все образуется.

— Мама, мне не по себе, — зябко поежилась девочка, серьезно глядя на мать.

— Не бойся, я с тобой, — ободряюще улыбнулась Марина.

Вот только почти звериное чутье не подвело Иссу…

1661 год от В.С.

Аллирия, село Подлесье

2

— Ой, соседушка, что ж делается-то! — сокрушенно вздыхает дородная тетка в крахмальном переднике, неодобрительно качая головой. — Говорят, война началась. Что ж будет теперь?

Ее собеседница, не менее внушительная бабища, лишь качает головой. Война — это не только смерть. Война — это еще и голод, увеличение налогов, набор рекрутов. Война — это толпы беженцев, нищих, осиротевших детей… Скоро, совсем скоро прокатится она кровавой волной по притихшей стране…

— С кем хоть воюем-то? — шамкает старый гончар Марко, так же, как и кумушки-соседки, в этот погожий весенний денек выбравшийся к центральному сельскому колодцу погреть кости да почесать языками. — Опять степняки, али баронская вольница?

— Ой, дядьку, страшное дело, — переходит на громкий шепот первая тетка, мельничиха Дарька. — Слыхала я, будто сами святые отцы нам войну объявили. Поход за веру, во! — она наставительно поднимает вверх палец, а сама при этом воровато озирается — не услышал ли кто чужой?

— То добре, — одобрительно кивает старый гончар. — Давно пора с трона этих нечестивцев-колдунов свергать. А то ж где это видано, королевская дочка послов вусмерть уколдовывает! — Марко воинственно потрясает узловатой клюкой и, тяжело прихрамывая, уходит от колодца, огорошить старуху-жену радостным, но тревожным известием…

— Пожалуй, прав старый хрыч, — задумчиво произнесла вторая баба, жена старосты деревеньки Подлесье. — Это ж если святые отцы победят, будем под рукой светлого Престола жить, как истийцы… Никаких тебе колдунов…

— Так-то оно так, — с сомнением отзывалась другая, — но вот что-то я от нашей ведьмы никогда худа не видала.

— Ты это брось, — прикрикнула ее собеседница. — Маринка-то может плохого не делала, да все равно она девка солдатская, гулящая, да еще и ведьма. А этот выродок ее? — старостиха зло сплюнула. — Вечно она моего сыночка бьет, проклятущая. Я ее скалкой отлупила, так она не в плач, как нормальные дети, а только зеньками своими бесстыжими на меня зло так смотрела. А глаза-то — ой же ж страсть! — светлые-светлые, аж седые какие-то.

— Врешь поди, — усомнилась жена мельника, — видала я ее глаза, нормальные они, ярко-голубые, почти синие.

— То ж она ведьмачка, поди, и глаза цвет меняют. Ну ничего, скоро будет на них управа, отцы-инквизиторы ведьм не жалуют, — злорадно изрекла старостиха и, сочтя тему исчерпанной, подхватила коромысло и степенно удалилась, колыхая необъятным задом.

А с запада, из-за Истийской границы, медленно и неумолимо, словно грозовые тучи, вступали на земли Аллирии все новые и новые полки. Святое воинство светлого Престола шло на войну с еретиками и колдунами…

*******

Они пришли на рассвете.

В тот мимолетный, хрупкий и звонкий, как тонкая льдинка, момент, когда на востоке из серого влажного марева вырывается первый, тускло-малиновый солнечный луч. Лиловое зарево только-только охватывало небо, земля еще куталась в полотнища тумана, стелящегося над травами, а по центральной улочке в грохоте подков и звоне сбруи вилась длинная стальная змея. В маленькую, забытую богами и людьми деревеньку вступал отряд храмовых рыцарей.

Проснувшиеся селяне выскакивали из домов в чем были и молча смотрели на пришельцев. Женщины благоразумно не высовывались. Хоть и воины храма, а все ж мужчины, не стоит лишний раз глаза мозолить…

Колонну вел уже немолодой рыцарь. Хмурое лицо, изборожденное глубокими, словно старые шрамы, морщинами, "украшали" вислые седые усы; длинные, все еще густые волосы собраны в хвост, холодные светло-серые глаза внимательно изучают окрестности, подмечая малейшие детали. Старый воин, не знающий ничего, кроме войны, накрепко сросшийся со своим оружием и доспехами. Следом за рыцарским конем, флегматичным битюгом каурой масти, трусил на небольшой лошадке северной породы пожилой монах со знаком Двуединого, приколотым к грязно-серой рясе. Узкое костистое лицо аскета было изжелта-бледным, стискивающие поводья сухие узловатые пальцы сильно дрожали, но на изможденном лице монаха блуждала улыбка. Предвкушающий огонек в водянисто-зеленоватых глазках не сулил окружающим ничего хорошего.

Вытащенный прямо из постели староста, наскоро проморгавшись, побежал встречать "дорогих гостей". Привычно гнущий спину холоп, он чуть ли не стелился по земле перед копытами коня предводителя отряда и что-то лепетал. Лицо старшего храмовника скривилось, как от кислого, воин терпеть не мог холуев. А вот монашек расцвел, как роза, заулыбался еще паскудней.

Рыцари сопровождения, подтянувшиеся следом за предводителем и монахом к центральной площади поселка, настороженно поглядывали по сторонам, изучая толпу молчаливых селян и готовясь ко всяким неожиданностям. Впрочем, поселяне выглядели довольно смирно, не проявляя особенной враждебности.

— Благословенны будьте, чада Господа Нашего, — неожиданно низкий и приятный голос монаха расколол настороженную тишину, висящую над поселком, вдребезги. В толпе зашевелились, зашушукались.

— С этого дня, — от хриплого басовитого рыка командора рыцарей начавшийся было шум стих, как по мановению волшебной палочки, — ваша деревня переходит под руку Святого Престола. Присягните на верность Грейсу и примите свет истинной веры.

Где-то в толпе раздался облегченный вздох, а потом старческий надтреснутый голос проскрипел:

— Ну наконец-то, повыбьют нечестивцев и колдунов, — толпа селян расступилась и говоривший старик заковылял на встречу рыцарям, опираясь на клюку. — Слава вам, воины!

— Не нам славу возноси, чадо, — мгновенно переключился на говорившего монах, немало не смутившись тем, что "чадо" старше "родителя" лет на двадцать, — а Господу Двуединому, коему мы служим.

Монах осенил толпу знаком чаши, кривобоко слез со спины всхрапнувшей лошадки и приготовился к проповеди. Рыцари из отряда немного расслабились, люди не проявляли агрессии. Наоборот, многие одобрительно кивали. В отдаленных уголках Аллирии были отнюдь не в восторге от государственной власти, постоянных поборов и всесилия магов, все чаще оглядываясь на северных соседей.

Властный женский голос, прокатившийся над площадью подобно грому, прервал начавшего проповедь монаха на полуслове:

— Что ж вы творите, люди?

Крестьяне и рыцари, как один, обернулись на голос. Сухенькая маленькая старушка, опирающаяся на резной светлый посох, гордо подняв седую голову шла сквозь расступающуюся толпу.

— Вы с ума посходили?! — Ликия, старая жрица Тиалиссы, обличающе указывала на монаха и храмовников. — Они же смерть принесли.

— Замолчи, старая ведьма! — неприятно взвизгнул монах, наступая на старушку с занесенной для удара рукой. В толпе зароптали — старую жрицу, вот уже сорок лет служащую при храме богини Любви и Ненависти, знала и уважала вся деревня. Монах опустил руку, что-то злобно буркнув. Жрица победно усмехнулась и заговорила, обращаясь в толпе растерянных людей:

— Они говорят о свете, но на их руках кровь! Скольких они убили, скольких лишили дома и крова? Богиня учит нас любить всех созданий, населяющих этот мир, но как можно любить убийцу? Как можно любить меч, убивающий наших сыновей? — спрашивала старая жрица у тех, кто еще вчера приходил в ее храм за утешением. Люди перешептывались между собой, но откликаться на явно звучащий в словах старой жрицы призыв не спешили.

— Молчи, Ликия, хватит с нас твоих бредней! — гончар Марко, брызгая слюной, заорал на вздрогнувшую женщину. — Твоя богиня никогда не обращала на нас внимания, да и ты тоже! Тебе никогда не было до нас дела!

Жрицу словно водой окатили, настолько растерянной и несчастной она выглядела. Совсем другим, тихим и каким-то надтреснутым голосом она произнесла:

— Марко, о чем ты? Я же всегда служила вам…

— Себе ты служила, ведьма проклятущая, — плюнул ей под ноги старик.

— Чадо господне, — вкрадчивым голосом спросил монах, вмешиваясь в безобразную склоку, — скажи, тут только одна ведьма?

— Да Маринка еще, — отмахнулся старый гончар, продолжая тяжелым взглядом буравить жрицу, — наша травница.

— Ульрих, — негромко позвал монах, довольно усмехаясь. Предводитель рыцарей подошел к нему и чуть склонил голову, обозначая поклон. — Найди мне эту… Марину.

*******

— Исса, быстрей! — травница судорожно собирала небольшую котомку, беспорядочно сбрасывая в нее какие-то вещи. — Доченька, в селе храмовники. Скоро они будут здесь. Уходи скорее, тебя не должны найти, — женщина закинула в сумку несколько склянок с зельями и теперь пыталась покомпактней разместить там сменную одежду девочки.

— Мама! — Исса подскочила с лавки, вцепилась обеими руками в материнскую юбку. В огромных глазах цвета весеннего неба плескалось непонимание и страх. — Куда уходить, зачем?

— Ты должна, быстрее! — не вдаваясь в подробности, женщина попыталась накинуть лямку сумки на плечи ребенка, но та вывернулась, отпрыгнула перепуганным зверенышем, а потом бросилась к матери, всем телом повисая на ней, вцепившись руками и ногами.

— Мама! — женщина тяжело вздохнула и попыталась взять себя в руки. Так дело не пойдет, они только теряют драгоценное время.

— Исса, слушай меня внимательно, — Марина отцепила от себя дочку и заговорила нарочито скучно и медленно, стараясь вселить в ребенка уверенность и спокойствие, которых сама не ощущала. — Ты должна выжить. Я обещала твоему отцу, что защищу тебя. Ты должна уходить, — размеренно втолковывала она дочери, незаметно подталкивая ту к задней двери дома.

— Мамочка, давай уйдем вместе, — за минуту выцветшие от нежно-голубого до серо-стального цвета глаза требовательно вглядывались в лицо женщины.

— Нет, Исса. Я должна остаться, — спокойно произнесла травница. — Это моя плата Богине. Пришло время…

— О чем ты?

— Я должна тебе кое-что рассказать, — вдруг решилась Марина. Крепко прижав девочку к себе, она заговорила. — Я не твоя настоящая мать.

— Что…

— Только не перебивай, — оборвала она начавшую было вырываться девочку. — У меня родился мертвый ребенок. И я попросила богиню дать мне еще один шанс… В ту же ночь какой-то мужчина пришел в мой дом и принес с собой крошечную новорожденную девочку. Тебя. Он был изранен, на него охотились, как на зверя, и он оставил тебя мне, чтобы ты выжила. Он очень любил тебя…

— Я не верю тебе! — отчаянно закричала Исса.

— Но это правда, — спокойно отозвалась женщина. — Не знаю, кем был твой отец, но он сказал, что твоя мать, твоя настоящая мать, принадлежит к народу сидхэ.

Девочка упрямо мотнула головой, отбрасывая падающую на глаза смоляную челку, и жестко, не по-детски упрямо заявила:

— Ты моя мама. Другой мне не надо.

— Я воспитала тебя, но где-то есть другая… Пообещай мне одну вещь…

— Какую?

— Никогда не ищи ее. Никогда, ты поняла? — Марина требовательно посмотрела на дочь. Это действительно было важно. Ее дочь не должна стать чудовищем, только не она.

— Да, мама, — девочка уловила ее беспокойство и подчинилась. Травница облегченно вздохнула.

— Теперь уходи. Найди своего отца, девочка, если только он жив, — она порывисто обняла девочку, на миг закрыв глаза, а затем оттолкнула ее. — Иди! И да, запомни, твое настоящее имя — Айшэ.

— Я не уйду! — тонкие детские пальцы судорожно вцепились в лямку дорожной сумы. Упрямство в душе девочки боролось с инстинктом, требовавшим уходить как можно скорее и как можно дальше. Растерянная, маленькая и беспомощная, он заплакала.

— Ты должна! На все воля Богини, дочка. Мне пришло время платить по счетам, тебе же — нет. Уходи, — если бы мать кричала, то Исса бы не ушла, забилась бы в угол испуганным зверенышем, но осталась. Но женщина говорила спокойно и тихо, констатируя факты, а не убеждая. И девочка послушалась.

Марина вытолкала дочку через заднюю дверь, подтолкнула в сторону леса. Плачущий ребенок, постоянно озираясь, побежал к деревьям и только тогда травница едва слышно прошептала:

— Да не оставит тебя Риэн, девочка моя.

*******

Исса плакала, свернувшись клубочком в корнях огромного старого дуба. Привычный мир маленького ребенка раскололся в одночасье, осыпался колкими и звонкими кусочками разноцветного стекла, обнажив жутковатую реальность. Мир рухнул. Она осталась.

Ей было уже почти одиннадцать, хоть она и выглядела младше. Она все еще смотрела на мир огромными, широко распахнутыми глазами ребенка лет шести. И только изредка в глубине антрацитовых зрачков мелькало что-то иное, словно сонно приподнимал голову спящий хищник. И именно он, этот странный не то инстинкт, не то голос ее порченой крови нашептывал ей: "Беги, скорее беги отсюда. Еще есть время…" Вот только она не слушала. Стискивала маленькие кулачки, мотала головой и плакала, но оставалась, не находя в себе силы уйти от родного села.

Чем-то куда более глубоким, чем разум, она понимала, что все то, что рассказала ей мать — чистая правда. И что где-то далеко, возможно, еще бьется сердце того, кто когда-то сначала дал, а потом и спас ее жизнь. Но сейчас это не имело ни малейшего значения. Сейчас где-то там, в оставленном поселке, — она очень четко знала это, хоть и не могла бы объяснить, откуда, — убивали ту, кого она всю жизнь считала матерью. Ту, что вырастила, воспитала, ту, что согревала своей любовью. И даже если не она, а какая-то безвестная сидхийка, дала ей жизнь, то разве это имеет хоть малейшее значение?

Девочка встала, решительным жестом утерла с лица слезы. Она твердо знала, что не оставит маму в беде.

3

Максимилиан привычным, до автоматизма отработанным движением взвел тетиву арбалета. Короткий тяжелый болт уютно скользнул в лонце, тугая тетива едва ощутимо завибрировала под пальцами, словно прося отпустить ее в короткий, но такой сладостно-смертоносный полет. Макс прищурился, намечая цель. Стоящий чуть справа высоченный детинушка, по всей видимости, местный кузнец, был уж очень подозрителен стрелку — он грозно сжимал кулачищи размером с пивную кружку и недобро косил взглядом на воинов оцепления, но пока молчал. Ему же лучше. Приказ был ясен и прост: при малейших признаках агрессии бить на поражение.

— Да свершится правосудие во имя Божие, — громкий голос отца Фернана низкой вибрацией прокатился вдоль позвоночника. Человеческая толпа вздрогнула и колыхнулась вперед, словно повинуясь колдовской власти этого голоса. Максимилиан одернул сам себя — не стоило допускать крамолы даже в мыслях. Негоже рыцарю Церкви думать дурное о ее же монахах, даже если и существует некое напряжение в отношениях между ними.

Макс кожей ощутил движение за спиной. Очень хотелось обернуться, но молодой воин не позволил себе. Да и не было нужды, он и так отлично знал, что сейчас происходит там, под прикрытием арбалетов и мечей его собратьев-рыцарей и его самого. Маленький уютный алтарь языческой богини, выпестованный местной жрицей, украшенный цветами и вьющимися плетями какого-то ползучего растения сейчас стремительно превращался в погребальный костер для двух еще живых женщин. Последователи Двуединого, в особенности служители Его, никогда не церемонились с ведьмами.

Стрелок цепко оглядывал стоящих за оцеплением крестьян. Сейчас эти люди как никогда напоминали Максу каких-то зверей, от чего воин внутренне морщился от отвращения. Воспитанный в строгих рамках орденского устава, Максимилиан не понимал, как можно наслаждаться страданиями собственных сородичей. Для него, кто не раз и не два убивал по приказу, за убеждения и веру, это всегда было работой, средством на пути к великой цели, но никогда — удовольствием. И теперь он искренне не понимал, почему стоящие перед ним люди смотрят на разворачивающееся действо как на выступление бродячего балагана.

Колдуньи молчали. Периодически до чуткого слуха стрелка доносились отрывистые команды командора рыцарей, который явно был недоволен тем, что ему приходиться исполнять работу палача, и приятный баритон отца Фернана, который что-то втолковывал женщинам. Видимо, напутствовал в мир иной. Хотя, возможно, и просто глумился, чему Максимилиан бы даже не удивился. Святой отец был на редкость неприятным типом и Макс откровенно не понимал, как такой мелочный, гадкий человечишка может быть пастырем и проводником для сотен душ к свету истинной веры. Будь отец Фернан орденским священником, его бы, пожалуй, определили куда-то на кухню, от греха подальше.

Когда за спиной затрещал, разгораясь, костер, а волосы на затылке шевельнулись от сухого жара, Макс слегка расслабился. Толпа крестьян не предпринимала никаких активных действий, только смотрела с жадностью и каким-то извращенным любопытством. Откуда-то даже донеслось глумливое улюлюканье. Человеческое стадо "развлекалось", напитываясь чужими страданиями, как самый распоследний Низший вампир кровью жертвы.

Внимательно осматривая толпу, воин внезапно замер, словно споткнулся на ровном месте. Столкнувшись взглядами со стоявшей чуть в стороне женщиной, он уже не смог отвернутся, словно ее оцепенение перекинулось и на него. Вот она уж точно пришла сюда не любоваться казнью. Ее глаза были огромными и абсолютно пустыми, как у мертвеца. В бездонных, неестественно расширенных зрачках отражалось пламя, безмолвно корчились в нем две маленькие фигурки — плененные ведьмы. И где-то там, под этим отражением, бился ужас, глубокий и древний, всепоглощающий. Скованная им, женщина застыла, не в силах даже шевелиться. Максимилиан вздрогнул и наконец-то с усилием отвел взгляд. Что бы не видела сейчас эта безвестная женщина, какие бы демоны не терзали ее душу, он не имел ни малейшего желания быть в это посвященным. Некоторых вещей лучше не знать.

Пытаясь отвлечься, Максимилиан обратил внимание на какое-то шевеление в человеческой массе. Толпа безмолвно расступалась и смыкалась вновь, все головы стоявших рядом с эпицентром возмущения как по команде поворачивались к нему, теряя интерес к творящемуся у алтаря. Все это происходило в нереальной, гробовой тишине. Если бы не треск костра, Макс бы решил, что оглох.

Человеческое море разомкнулось, выпуская в пустое пространство перед храмовым оцеплением маленькую девочку. Макс видел ее четко, словно в горячечном бреду, когда все линии становятся до боли жесткими и впечатываются в воспаленное сознание почище каленого железа. Он была маленькой, лет семь, не больше, очень грязной и какой-то осунувшейся, словно долго голодала. Странные, слишком большие для детского личика глаза, были такими же пустыми и мертвыми, как у той крестьянки в толпе. Малышка просто шла вперед, не глядя по сторонам, не замечая расступающихся людей. Она шла прямо на оцепление и взрослые, многое повидавшие рыцари стушевались, не зная, как реагировать на это странное создание. Только Макс, повинуясь мгновенному порыву, ухватил малышку за грязный рукав рубашечки и притиснул к себе, продолжая одной рукой удерживать арбалет. Девочка так же тупо, как раньше шла, уткнулась в холодный металл доспехов воина и замерла, не шевелясь. И стрелок испугался. Он, не боящийся ничего и никого, кроме, пожалуй, гнева Господня, испугался маленькой девочки с неживыми глазами.

Пламя за спиной гудело и выло. Жаркий, почти бездымный огонь должен был уже убить своих жертв, принеся им хоть и мучительную, но быструю смерть. Ведьмы, заживо горевшие сейчас на костре, за все время казни не проронили ни звука. И именно поэтому, когда сквозь треск костра донесся громкий, отчаянно-звонкий, почти девичий голос, вздрогнули все, кто находился на площади.

— Будьте прокляты! Как поверили врагам, так от их рук и сдохнете! — умирающая на алтаре своей богини жрица наконец вспомнила, кем является. Хоть всю свою жизнь она служила Дневному лику своей богини, но ведь никто не отменит того факта, что Тиалисса богиня не только Любви, но и Ненависти. И сейчас Ликия ненавидела так, как никогда в жизни. И выплескивала свою ненависть.

— В чертоги Богини мы уйдем все вместе, — радостно, почти с восторгом сказала вторая ведьма, полностью скрытая языками пламени. Так произносят торжественные речи, так читают стихи на весенних площадях, но никак не предсмертные проклятия во время собственной казни. Макс даже проникся к ведьме невольным уважением, несмотря на смысл ее слов. Умереть так, с честью, с восторгом принимая свою участь, дано не каждому.

Вздрогнула девочка, жавшаяся к рыцарю, подняла ставшие осмысленными глаза на мужчину, перевела взгляд дальше… И закричала, страшно и дико, разбивая страшную, гнетущую тишину:

— Мама!!!

Максимилиан даже не удивился, лишь покрепче прижимая к себе вырывающегося ребенка.

*******

— Мелкую дрянь туда же, — властно приказал монах, указывая на странного ребенка, которого держал один из рыцарей. Девочка кричала, страшно и по-звериному. Звала свою мать-ведьму.

— Нет, — голос Ульриха звучал спокойно и твердо.

— Что значит "нет"?! — взвыл отец Фернан, теряя в один миг всю благостность. — Выполнять приказ!

— Нет, — все с теми же интонациями повторил рыцарь, с ледяным презрением глядя на беснующегося тщедушного человечка.

— Я доложу епископу, что вы…

— Это я доложу епископу, — наклонил седую голову Ульрих. — Вы слишком усердствуете в своем рвении, отче. Мы не воюем с детьми, чьими бы они ни были.

— Да как вы смеете?! — уже совсем не мелодично заорал монах

— Я смею. У меня приказ присматривать за вами. И я буду присматривать.

Монах скис и заткнулся. Спорить с приказами высших иерархов было так же бесполезно, как ситом воду черпать.

Ульрих удовлетворенно усмехнулся в усы. Ему не доставляло ни малейшего удовольствия носиться с этим карманным садистом, как с тухлым яйцом, и рыцарь искренне радовался любой возможности утереть ему нос. Да и зряшная жестокость старому воину не импонировала, он считал ее нецелесообразной.

Костер с сухим треском провалился, погребая под обломками двух умирающих ведьм, взметнулись к небу искры и горящие щепки. Крестьянская толпа все не расходилась и воины оцепления начали нервничать. Ульрих подошел к своему заместителю, молодому, но очень толковому рыцарю, с тихим лязгом дотронулся тяжелой латной перчаткой до наплечника воина:

— Максимилиан, уведи отсюда девочку. И проследи, чтобы оруженосцы подготовили лошадей. Мы уезжаем, — в глазах стрелка мелькнуло что-то, похожее на облегчение и благодарность. Он ослабил тетиву, привычным движением забросил за спину арбалет и поднял на руки девочку. Ребенок тихо скулил, как раненный зверек. По бледным впалым щечкам текли слезы. Макс унес малышку, а сам Ульрих занял его место в кругу оцепления, уперев в бока закованные в сталь руки и грозно оглядывая толпившихся поселян.

— Расходитесь, люди добрые, — голос Ульриха, способный перекрыть шум ожесточенной битвы, бьет по толпе не хуже плети.

— Не извольте беспокоится, сейчас, — непонятно откуда выскочивший староста услужливо залебезил, снизу вверх глядя на рослого рыцаря. Впрочем, стоило мужичку обернутся к своим "подчиненным", поведение его резко изменилось, в голосе прорезались командирские нотки: — Идите по домам! Представление окочено! — мужик даже для наглядности потряс кулаком и попытался даже кого-то оттеснить, но был остановлен опустившейся на плечо ладонью в тяжелой латной рукавице.

— Представление? — нехорошим голосом переспросил Ульрих.

Староста захлопал глазами.

— А как же ж иначе, господин?

— Так для тебя, значит, мы тут представление показываем? Для тебя, скотина, воины Господа шуты балаганные? — разозлился воин, рефлекторно хватаясь за рукоять меча. Поселянин спал с лица.

— Нет, нет, господин. Вы не так поняли… — мужичонка опасливо попятился. — Мы просто рады, что вы ведьм извели…

— Рады? — громыхнул как в бочку Ульрих. — Рады они… Сами небось, твари, всю жизнь к ведьмам за помощью бегали, а теперь, как власть переменилась, чем им отплатили? Это ваша благодарность? Это ваша верность?

— Ведьмы зло… они нечистые… так учит Двуединый… — совсем уж неразборчиво забормотал староста, отползая подальше от разозленного рыцаря, но тот услышал.

— Двуединому вы будете так же верны, как старым богам? — заорал Ульрих, окончательно выходя из себя.

— Нет, господин, нет…

— Ах, нет! Да вы… — что именно "вы" старый рыцарь так и не успел сказать. Неожиданно, одним отчаянно-резким движением метнулась к нему какая-то женщина из толпы. Будь здесь Максимилиан, он бы узнал молодую крестьянку с мертвыми глазами, но заместитель командора сейчас где-то на задворках у коновязи успокаивал рыдающую девочку. Женщина бешеной кошкой прыгнула на грудь Ульриху, сбивая его с ног. Старый воин не успел среагировать и простой кухонный нож, зажатый в хрупкой женской ладошке, по самую рукоять погрузился в его глазницу. Он умер мгновенно.

Рыча сквозь зубы, женщина ножом и ногтями полосовала лицо мертвого рыцаря. Глаза крестьянки были абсолютно безумными.

— Командора убили! — заорал стоящий рядом воин и с проклятьем отбросил арбалет, хватаясь за меч. Отрубленная голова обезумевшей женщины, нелепо подпрыгивая, покатилась по утоптанной земле сельской площади.

— Ай, что творят, супостаты!!! — заголосила какая-то дородная бабища и прянула назад, сбивая необъятным задом тщедушного мальчонку. Толпа ожила в одночасье, задвигалась, зашумела. Где-то началась давка. Шум и гвалт лавиной звуков накрыл маленькую площадь, в нем, как в вязком киселе, страшно и нелепо двигались люди, похожие сейчас на гротескных марионеток. Вытаращенные глаза, перекошенные, раскрытые в крике рты, судорожно мечущиеся руки… Окутанное липким покрывалом страха, многоногое и многорукое чудовище-толпа конвульсивно билось, со всех сторон стиснутое стенами домов с одной стороны и сталью клинков и доспехов — с другой. Второй заслон оказался более хрупким.

— Убийцы! Убийцы! — взвивается к небу особенно громкий, истеричный вскрик, и бесцельно мечущееся человеческое чудище находит себе жертву. Испуганные, растерянные люди оборачиваются к тем, кто только что ужасал — и видят лишь кучку таких же как они людей, испуганно жмущихся друг к другу, неповоротливых и нелепых в стальных скорлупках доспехов. И толпу сотрясает многоголосый, низкий рев:

— Бей их!

Водоворот безумия захлестнул и понес десятки, сотни жизней, сминая и калеча. Из общего клубка тел и хаоса движений внимательный взгляд мог бы выхватить отдельные фрагменты: вот здоровенный сельский кузнец ударом пудового кулака опрокидывает одного из рыцарей, вот какой-то мелкий оруженосец хватается за меч, с истерическим смешком бьет в незащищенную шею растрепанную старуху, тянущую к нему скрюченные пальцы, вот бьется в истерике молодая женщина, прижимая к груди чью-то окровавленную голову… Мог бы. Только не было никого, кто мог бы отстраненно наблюдать за этой пляской смерти.

И как же мало может безоружная, неорганизованная толпа против обученных, закованных в сталь профессиональных воинов…

*******

Выжившие спешно и молча уходили лесной просекой. Позади осталось горящее село со смешным и таким домашним названием Подлесье, ставшее могилой для командора Ульриха и большей части отряда святых рыцарей. Единственное, что радовало Максимилиана в сложившейся ситуации так это то, что отец Фернан тоже не вышел из обезумевшего, бьющегося в агонии поселения. Месть погибающих людей была страшной, монаха растерзала в клочья беснующаяся толпа. Проклятие сожженной ведьмы сбылось почти мгновенно — предавшие ее составили ей компанию на пути в чертоги смерти.

Ведьмина дочь, которую Максимилиан бездумно, на одной только привычке подчиняться приказам, прихватил с собой, беспокойно ворочалась в седле перед воином, тихо всхлипывая во сне. Она так умаялась от слез и страха, что заснула как только горящая деревня скрылась за деревьями. Возможно, это и к лучшему, отстраненно подумал Макс, только плачущего ребенка нам сейчас и не хватает.

Уцелевшие рыцари молчали. От многочисленного блистательного отряда осталась жалкая горстка ободранных, покрытых копотью усталых людей. На душе было даже не погано — мерзко и мрачно, безысходно. Даже молитвы не помогали, уходили в пустоту, не находя отклика.

— Возвращаемся к нашим, — сипло сказал Максимилиан, чтобы хоть что-то сказать. Тишина становилась невыносимой.

— Мы даже не знаем, где основной фронт, — с горечью отозвался Микал, единственный оруженосец, выбравшийся из того поганого села. Мальчонка то и дело утирал сочащуюся из разбитого носа юшку, но держался молодцом.

— Войска шли к столице, — с уверенностью, которой не ощущал, отозвался Макс. — если пойдем на запад, то рано или поздно нагоним их. Они не могли опередить нас больше, чем на три дневных перехода, обозы идут медленно.

— Но и не ползут, — не согласился один из ветеранов, Ларс, — дождей давно не было, дорога сухая, так что они вполне могут быть уже на подходах к столице. Мы по этим богом забытым деревенькам шастаем больше недели… Дошастались, мать вашу через стремя!

— Не бузи, — хриплым сорванным басом оборвал его Готфри, молчаливый северянин откуда-то из самих предгорий, — пацан дело говорит. Уходим к нашим.

— Принимай командование, командор, — опешившему Максимилиану хитро подмигнул бесстыжим карим глазом худощавый, смазливый как девица южанин по прозвищу Хлыст. Настоящего имени красавца не знал даже прежний командор.

— А девчонку что, с собой потащим? — все еще недовольно спросил Ларс.

— Да, — твердо ответил Макс под смешливое хмыканье Хлыста и покрепче прижал к себе спящую девочку.

— А на кой нам ведьмино отродье? — не унимался ветеран.

— Сам не знаю, — как можно более легкомысленно пожал плечами Максимилиан, — командора Ульрих приказал увести ее. Я увел.

— А, тогда понятно… — протянул рыцарь. Авторитет Ульриха был неоспорим даже после смерти его самого.

Макс так и не сказал никому, что приказ спасти девчушку он отдал себе сам.

6 день месяца Ливней 1662 года от В.С.

Аллер, столица Аллирии

4

Ледяные струи дождя полосовали булыжники мостовой, смывая грязь и копоть, стучали в окна, барабанили по подоконникам. Пожалуй, только в Аллирии толком понимаешь, почему месяц Ливней называется именно так. Изливающиеся на город потоки воды, казалось, сшили между собой небо и землю толстыми витыми нитями, превратив весь мир в мокрое и размытое серое марево. Холодная вода надежней войны загнала людей под крыши, на опустевших улицах по вечерам можно было встретить разве что разъезд хмурых храмовых рыцарей. Город затих, укутался в серый саван дождей, как испуганный ребенок в одеяло. Не мелькнет огонек за наглухо закрытыми, как во время чумы, ставнями разом ослепших окон ремесленных и торговых кварталов, не скрипнет задняя калитка купеческого дома, выпуская на улицу удачливого любовника или спешащую на свидание служанку. Город спит. Горячечным, полным кошмаров сном тяжелобольного.

Дождь и ночь милосердно скрыли следы пожаров и развалины, но Максимилиан как никто другой знал, что он увидит с наступлением утра. Война не пощадила величественно-прекрасный город, многие здания и памятники были уничтожены. От дворянского квартала не осталось ничего, кроме дымящихся обломков, храмы старых богов были разрушены до основания. Королевский дворец та же участь не постигла лишь по одной причине — туда боялись ходить. Безумная принцесса Алина, единственный маг в семье аллирских королей, наложила проклятье на весь дворец, и когда внутрь ворвались завоеватели, дворцовый комплекс обрушился им на головы, погребая под обломками и храмовников, и королевскую семью. Иерархи ордена потом долго сокрушались, что правящее семейство убралось в смерть раньше церковного суда, а вот рыцари втихую радовались. Не дело это — судить проигравших, пусть уходят с честью.

К слову, о дворце. Проклятье мертвой принцессы оказалось с подвохом. Любой, кто ходил в руины, заболевал и в два дня сгорал от жесточайшей лихорадки. Не помогали ни молитвы, ни воскурения фимиама, ни святая вода. И теперь руины на месте дворца, недоступные, но такие притягательные, злорадно глядели в небо обломками ажурных башен, тонкими и острыми, как рыбьи кости.

Если богатые кварталы города своим запустением навевали мысли о моровом поветрии, то бедняцкие вызывали прямо противоположное ощущение. Никому из рыцарей и в голову не пришло резать плебеев, которые отнюдь не горели желанием умереть за короля и отечество, а потом стало поздно. Победоносная армия Бога стремительно, как собака репьями, обрастала "свитой" из отребья всех мастей, маркитанток, воров и шлюх. Больше всего выиграли последние: именно в объятиях "жриц любви" многие рыцари, ошалевшие от победы и вседозволенности, находили приют, нарушая тем самым с десяток параграфов орденского устава. Высшее чины ордена закрывали на это глаза — слуга должен быть сыт и доволен, что бы впредь угождать господину.

Макс скривился, как от кислого, и рывком задернул расшитую пышными розанами и пионами занавеску, чтобы не видеть безобразия, творящегося на крыльце под призывно мерцающим красным фонариком, но пошлая картинка стояла перед глазами с потрясающей четкостью. Бесстыдный, как многие южане, Хлыст, тискал смазливенькую потаскушку прямо на перилах крыльца, немало не заботясь о чести ордена и храма. Хороши воины Господа, мать их перетак!

Максу давно хотелось при виде художеств подчиненных взяться если не за меч, то хотя бы за хлыст, но он сдерживался. Не потому, что им овладело всепрощение или же терпение его было безгранично. Максимилиан не был ни дураком, ни слепцом, он уже давно понял, что святые цели ордена и их реализация разняться, как день и ночь, и что высшие иерархи отнюдь не агнцы, каковыми хотели бы казаться, но падальщики. Но парень прекрасно понимал и то, что уже настолько плотно повязан кровью, что иного пути для него просто не существует. Понимал — и потому молчал, лишь стискивая покрепче зубы и сжимая кулаки, когда его люди в очередной раз устраивали дебош с непотребными девками или резали кого-то в темном переулке.

— Что-то дорогой гость загрустил, — о приближении Мамаши Лин Макса оповестил даже не ее голос или стук каблуков, а густой, обволакивающий запах мускуса, корицы и табака, которым она благоухала на полздания. Рыцарь галантно, как какой-нибудь графине, поклонился старой шлюхе и, повинуясь жесту унизанной кольцами тонкой ручки, устроился за столом напротив присевшей маман.

Он довольно часто приходил сюда, в этот довольно неплохой по аллирским меркам бордель, не столько развлекаться с девками, что ему претило, хоть иногда все же и случалось, сколько побыть в одиночестве, не вызывая подозрений. Ну, или почти в одиночестве — спасенная год назад странная молчаливая девочка, как пришитая, следовала за Максом бесшумной тенью. Сначала он пытался оставлять ее в казарме, но малышка оттуда сбегала и находила его, словно искала защиты. Он понял от чего именно, однажды увидев нехороший, жадный огонек в глазах одного из старших рыцарей и с тех пор везде брал девочку с собой. Вот и сейчас она сидела в углу комнаты, прижавшись спиной к слегка вылинявшим шпалерам с какими-то длинноногими птицами, и настороженно смотрела на Мамашу Лин, хотя видела ее далеко не впервые.

По правде говоря, внешность хозяйки борделя "Жаркий пиончик" и самого Макса повергала в легкий ступор. Мамаша Лин всегда красилась и одевалась настолько экстравагантно, что глаза разбегались. Сегодня же она даже превзошла сама себя. Маман была довольно высокой, еще не старой женщиной лет сорока пяти. Хотя следы разгульной жизни и просматривались на ее лице даже сквозь густой слой косметики, но это ее не портило, а скорее придавало ей некий отвязный шарм. Правую глазницу скрывала бархатная черная повязка, украшенная изображением шитого серебром якоря — однажды Мамаше, а тогда еще Линетте Герейн, блистательной и безумно дорогой куртизанке, не повезло нарваться на садиста. Когда едва живую женщину вытащили из подвала, где над ней двое суток издевался извращенец, она пообещала расправится с обидчиком, как только встанет на ноги. И поквиталась, о чем недвусмысленно свидетельствовала банка с заспиртованным… гм… мужским достоинством, стоящая на почетном месте прямо в главной гостиной заведения. Поучительную историю данного экспоната маман рассказывала все желающим, так что даже многое повидавшие рыцари быстро прониклись уважением к грозной женщине.

На голове Мамаши красовалась вполне себе пиратская черно-красная треуголка, к которой за каким-то бесом были приколоты подвитые страусиные перья ярко-алого цвета. Из-под этого порождения безумного шляпного гения выбивались буйные каштановые кудри. На шее, помимо кружевного атласного колье-ошейника с бантом, висела подвеска в виде штурвала корабля и хрустальный монокль, порывающийся кокетливо завалится в ложбинку между грудей. Еще бы ему не заваливаться, ведь и без того внушительный бюст мадам так перетянула корсетом, что он все время норовил вывалиться наружу, что даму нимало не смущало. Сам корсет также достоин описания — он был в черно-розовую вертикальную полоску, украшен атласными лентами и какими-то висюльками. Юбку Лин одеть явно забыла, ее заменяло какое-то кружевное безобразие, лентами и полосами струящееся вокруг ног хозяйки и при малейшем движении открывавшее их во всей красе. Завершали абсурдную картину низкие полусапожки с отворотами и на высоченном каблуке. Ах, да! Еще сетчатые митенки. Мадам неопределенно помахивала перед носом Макса зажатой в руке трубкой. Парень принюхался — даже запах духов не мог полностью скрыть того факта, что курила Мамаша не только табак.

— Так чего грустишь, хорошуля? — вальяжно развалившись в кресле напротив, панибратски вопросила Мамаша. — Может, тебе девочку позвать?

— Не надо девочку, — отмахнулся Макс, но маман не отстала.

— Не хочешь девочку — найдем мальчика, — женщина хрипло рассмеялась, глядя на то, как перекосило рыцаря. — Ну нет, так нет. Зачем ты вообще тогда приходишь к нам, если не за этим? Любишь смотреть?

— Нет!

— И снова "нет", — всплеснула руками женщина. — Сплошное отрицание.

— Да ты философ, Мамаша, — криво усмехнулся Макс.

— Я не философ, но у меня богатый жизненный опыт, молодой человек.

Они помолчали. Максу сказать было нечего, маман же о чем-то задумалась, периодически хитро поглядывая то на рыцаря, то на сжавшуюся в комочек девочку в углу.

— А давай я тебе расскажу, зачем ты к нам ходишь, — прищурив единственный глаз, заговорила Лин. — Тошно тебе, парень, тошно и пусто. С одной стороны, тебе вроде и деться некуда, ведь вот оно, твое светлое будущее, без еретиков, колдунов и иноверцев. С другой — ты понимаешь, что все твои восторженные мечты пошли…кхм, скажем, к моим девочкам под юбки. За что боролся, на то и напоролся. Поправь меня, если я не права.

Макс только плечами пожал, слов не нашлось.

— В казарме тебе делать нечего, на собратьев уже отворотясь не наглядишься, а гонять новобранцев из местных тебе претит еще больше, чем с ними же пить и грабить купцов. И потому ты ходишь в мой бордель. Так это полбеды, ладно б еще к девочкам приходил, так ты являешься сюда с одной целью — предаваться унынию! — Мамаша грозно взмахнула дымящейся трубкой и парня окутал сладковатый дым. — Тебе ваши жрецы никогда не говорили, что уныние — грех?

— Не богохульствуй, — вяло отозвался Макс, лишь бы хоть что-то сказать.

— И в мыслях не было, — отмахнулась женщина. — Сам посуди. Вы ж сами талдычите, что испытаниям радоваться надо, потому что их этот ваш бог посылает. Вот и радуйся! Если ничего не делаешь, чтобы изменить ситуацию, так хоть удовольствие получай!

— Что ты сказала? — неуверенно переспросил рыцарь. В голове что-то щелкнуло, слова старой шлюхи показались невероятно важными.

— То и сказала. Либо что-то меняй, либо сиди на заднице тихонько и не нагнетай обстановку, и без тебя тошно. И то сказать, вы мне всех приличных клиентов перебили, но я ж не впадаю от этого в меланхолию. Жизнь идет, мальчик, и жизнь паршивая, но это не повод ложится, скрестив лапки, и ждать прихода смерти, — маман откуда-то из-под кружев "юбки" извлекла плоскую моряцкую флягу, залихватски глотнула, хекнула и продолжила: — Ладно, пацан, это все лирика. Ты мне, старой дуре, вот что растолкуй. На кой раухов хвост ты с собой малявку эту тягаешь?

Девочка в углу насторожилась, прищурила слишком светлые при ее черных волосах глазки, а потом по-кошачьи зашипела, показав клыки. Бандерша усмехнулась и отсалютовала ребенку флягой.

— Чтоб не обидел никто, — буркнул Макс. Мамаша захохотала.

— "Обидел", бесь тебя забодай. Сейчас я угадаю, — сквозь смех выдохнула женщина, — вы перебили всех ее родных, а ребенок остался. Сдать сироту в этот ваш рыцарский притон… прости, приют, ты не можешь. Мало того что девочка, так еще и полукровка, по-моему, оборотень. И теперь ты ее с собой тягаешь, чтоб ее там твои собратья-извращенцы не натянули всей казармой.

— Выбирай выражения, женщина, — прикрикнул парень, хотя внутренне готов был подписаться под каждым словом.

— Да брось ты, все свои, — ни на грош не поверила маман и была права. — Я просто называю вещи своими именами. Ты лучше о другом подумай. Как долго ты еще сможешь девчонку за собой тягать? Год, два? А куда потом? Она ж не декоративный пудель, которых так наша покойная королева любила, даруй ее всетемнейшая хорошее посмертие. Девочка вырастет, заметь, очень красивой. Куда ты ее тогда денешь? Кухаркой? Маркитанткой? Если пристроишь, конечно, ведь она нечеловек. Это она сейчас шипит, пока маленькая, а если перекинется? Что тогда? Ты же сам ее и убьешь?

— Чего ты хочешь от меня, Мамаша? — Максимилиан вскочил и заметался по комнате. — Я не знаю, куда ее деть! Но и бросить не могу!

Макс с силой ударил кулаком по резной деревянной панели так что чуть щепки не полетели. Он уже сталкивался с этой проблемой. Совсем недавно.

*******

— Брат Максимилиан! Брат Максимилиан! — мальчонка-послушник резво прыгает через лужи, придерживая длинные полы рясы. Макс, возвращающийся с оружейного двора, без лишних слов остановился и даже успел поймать излишне разогнавшегося мальчика, по инерции пролетевшего мимо и чуть не зарывшегося носом, за ворот одежды.

— Фух, спасибо вам! — мальчик одернул задравшуюся рясу и щербато улыбнулся.

— Чего хотел-то? — дружелюбно спросил рыцарь.

— Ой, точно! — чуть не забывший выполнить поручение "посланец" очаровательно покраснел. — Брат Назарий просил передать, что ждет вас в библиотеке.

— Спасибо, малыш, — Макс сунул постреленку мелкую монетку и уже совсем было собрался уходить, когда заметил тихо стоящую рядом девочку. За год, что прошел с момента гибели ее родного села, рыцарь настолько привык к ней, что воспринимал уже как собственную тень, практически не замечая. Она выполняла какие-то мелкие поручения, помогала ему ухаживать за оружием и доспехами, но все остальное время скорее напоминала соляной столб, нежели нормального ребенка. — Вот что, парень, у меня для тебя важное задание, — неожиданно для самого себя начал Макс. — Возьми вот эту девочку, накорми чем-нибудь на кухне, а потом пойдите где-то поиграйте. Только в город не ходите, там еще неспокойно.

Мальчонка кивнул, в очередной раз радостно подпрыгнув, девочка не отреагировала. Хотя, послушнику ее реакция была не так уж и важна, он беззастенчиво прихватил ее за руку и на буксире потащил куда-то в сторону кухни. Макс украдкой вздохнул — от одной своей проблемы он на время избавился.

Она была странной, эта малышка. Максимилиан знал, что ее зовут Исса, но никогда не называл ее так, предпочитая безличное "девочка". "Ис" на языке северных народов означало "лед", что в сочетании со светлыми, почти белесыми глазами вызывало уж очень мрачные ассоциации. Хуже всего было летом, когда обычно бледная девочка до черноты загорала на солнце. Тогда ее глаза и вовсе казались слепыми бельмами, горящими на смуглом, обрамленном черными волосами лице. Что уж поделать, этот ребенок вызывал у него странную смесь страха и восхищения с самого первого момента их "знакомства", еще там, в захолустном Подлесье…

Парень встряхнул головой, отгоняя неприятные мысли и решительно зашагал в библиотеку. Брат Назарий не стал бы вызывать его просто так.

Когда сопротивление войск, защищавших столицу Аллирии, было окончательно сломлено и город перезревшим плодом пал к ногам завоевателей, рыцари храма избрали своей резиденцией старый комплекс Военной Академии, благо он больше напоминал крепость, чем учебное заведение. Здесь были и казармы, и тренировочные площадки, и даже библиотека, ставшая царством старенького подслеповатого брата Назария, который каждую книгу считал собственным детищем и трясся над ней так, словно она вот-вот должна была распасться в пыль. Нужно ли говорить, что когда дело доходило до сжигания "нечестивых писулек", — трудов по магии или же описаний языческих ритуалов, — старый монах надолго становился пациентом госпитальеров, которые отпаивали святого брата валерьяной и контрабандной гномьей водкой?

Старая библиотека, как и всегда, встретила его теплым сумраком, пахнущим пылью и свечным воском. Немного поплутав между стеллажами, парень чуть не наткнулся на стремянку, наверху которой и балансировал искомый святой брат. Макс едва заметно усмехнулся — эта секция книгохранилища содержала явно не богоугодную литературу, о чем недвусмысленно свидетельствовала надпись-указатель на торце книжного шкафа: "Алхимические зелья и снадобья иных рас". Видимо, Назарий снова увлекся какой-то жутко интересной, но запретной темой. Конец этой истории молодой рыцарь мог предсказать наперед: сначала книги отберут, потом сожгут, а сам брат Назарий в это время будет частыми старческими слезами орошать дружественное плечо брата Мирта из лазарета и залпом поглощать немереные количества алкоголя. Знакомо.

Максимилиан тихонько кашлянул, чтобы привлечь внимание библиотекаря.

— О, малыш Макси! — монах подслеповато сощурился, плохое освещение не способствовало хорошей видимости. — Пришел таки. Совсем забыл старика! — монашек с поразительным для его возраста проворством полез вниз, одной рукой держась за ступени, а другой придерживая несколько пухлых книг, которые он добыл на верхней полке. При этом он еще и умудрялся не запутаться в полах рясы. Вот что значит многолетняя практика!

— Ну что вы, брат Назарий! — парень почтительно помог старику слезть с шаткой лесенки. Интересно, и как он сам справляется? Мало того, что темень, так еще и книг же набрал целую стопку, того и гляди, упадет. Да еще если учесть высоту шкафов и, соответственно, приставных лесенок…

— Точно-точно! Не заходишь, ни слуху от тебя, ни духу, — монах одышливо пыхтел, но умудрялся не только споро тащить тяжелые книги в дальний конец библиотеки, к столам, но отмахиваться от рвущегося помочь рыцаря, как от надоедливой мухи. — Пропадаешь где-то целыми днями… — меж делом пожурил он бывшего воспитанника.

— Так ведь служба, отче, — Макс как можно более натурально изобразил раскаяние. Сильно напрягаться не пришлось, ему и так стало почти что стыдно.

— У командора? — святой брат приподнял кустистые брови. Он был похож на сову, этот маленький человек, но сову добродушную и очень удивленную. — Не смеши меня. Патрулирование раз в три дня. Гложет тебя что-то, парень. Но в душу лезть не буду. Я тебя не за тем позвал.

Назарий наконец донес свою ношу до пункта назначения и плюхнулся на старенький стул с потертой обивкой. Максимилиан, не найдя ничего лучше, прислонился к ближайшему книжному стеллажу. Ну не сидеть же ему на крышке стола! Рабочее место брата-библиотекаря, как всегда, вызывало умиление. Среди завалов книг, пергаментов, каких-то бумажных обрывков, гусиных перьев и огрызков столь любимых монахом груш мог сориентироваться либо сам хозяин этого бардака, либо же таракан. Остальным это было не под силу. Удивительно, что вся эта свалка еще ни разу не загорелась, хотя подсвечники, больше напоминающие миниатюрное тележное колесо, стояли тут же, прямо на бумагах. Чистых. Старый библиотекарь не пережил бы, если бы натеки воска испортили столь нежно любимые им фолианты.

Новоприобретённая стопка книг гармонично вписалась в уже существующий бардак, заняв почетное место поближе к краю огромного стола. Колеблющийся свет дюжины свечей тут же заиграл на серебристом тиснении переплета верхней книги. "Яды и противоядия, используемые темными эльфами, сидхэ также именуемыми" гласило вычурное название. Для пущей наглядности под тонкими завитками причудливых букв была нарисована стилизованная алхимическая колба с изображением черепа и скрещенных костей, как на пиратском флаге. Видимо, чтобы даже у самого скептически настроенного читателя не осталось ни малейших сомнений в содержании фолианта. Интересно, откуда автор этого замечательного труда брал информацию? На закрытые территории сидхийских городов-полисов даже купцов не пускали, что уж говорить об исследователях. Разве что кто-то из темных в Сарешшской Академии проболтался… Хотя, а какое ему, собственно, но этого дело?

— Не обращай внимания, — брат Назарий, даром что подслеповат, заметил Максово любопытство, — это для одного алхимика. Просил найти что-нибудь редкое и интересное.

Максимилиан понятливо кивнул. Алхимиков, в отличии от магов, Святая Мать Церковь очень даже жаловала. В основном за высококачественные яды и взрывчатые алхимические смеси, которые горели даже в воде и, что самое главное, позволяли тягаться в огневой мощи с ненавистными стихийными магами.

— Я тебя позвал вот зачем… — пожилой монах пожевал губами, словно подбирая слова, что с ним случалось только в случае, если сказать предстояло что-то ну уж очень неприятное. — Макси, дорогой, скажи, пожалуйста, та девочка, которую ты тягаешь за собой… Ты не мог бы ее куда-нибудь пристроить?

Чутье не подвело, более неприятную и неудобную тему сейчас было сложно представить. Максимилиан попытался сделать хорошую мину при плохой игре и "не понял" намека:

— В каком смысле?

— Понимаешь, я… Ах, да что там! — библиотекарь махнул рукой, приняв какое-то решение, и заговорил напрямик: — Ты очень дорог мне, малыш, и я не хочу, чтобы ты расстраивался. А эта девочка… Она как мои книги, понимаешь? — все, финиш. Брату Назарию, одному из самых умных и начитанных людей во всей Церкви, не хватает слов.

— Пока что не очень, — честно признался Максимилиан. Он действительно мало что понял, больше поглощенный мыслями о странном поведении старого монаха.

— Ну подумай же! Ты же знаешь, что бывает со мной, когда у меня отбирают книги. А теперь представь, что будет с тобой, когда у тебя заберут ее! Она, в отличии от книг, живая, хоть и очень странная, да…

— Подождите, отче! — Макс запустил руки в короткие, едва прикрывающие уши, волосы. — Кто ее заберет, зачем?

— Слушай внимательно, — устало вздохнул монах, досадуя на непонятливость рыцаря. — Я тут недавно стал свидетелем одной… беседы. Невольным, поверь мне, но… Если вкратце, то твоей девочкой заинтересовался епископ Питер. А ты знаешь, что это означает.

Макс отрешенно кивнул. Епископ Питер, в миру Пьер де Лабре, за глаза называемый Красным Палачом, был личностью одиозной и весьма известной, в основном благодаря своей непримиримой и безграничной ненависти к нелюдям. Приснопамятный отец Фернан, безвременно почивший в глухом аллирийском селе, был его выкормышем. Де Лабре приписывали многое, в том числе и поражающие свое жестокостью эксперименты над пленными нелюдями. Так ли это, никто в точности не знал, но проверять правдивость слухов на примере вполне милой, хоть и замкнутой Иссы почему-то не хотелось.

— Теперь ты понимаешь? Она должна исчезнуть, и чем быстрее, тем лучше.

Рыцарь не ответил. Некоторые вещи, как бы логичны они не были, в голове укладываются с трудом.

— Что ты будешь делать? — настойчиво спросил Назарий.

— Не знаю…

*******

— Голуба, ты там часом не заснул? — голос Мамаши вторгся в плавное течение воспоминаний. А красивый ведь голос, мимоходом отметил рыцарь, грудной, с легкой хрипотцой.

— Заснешь с вами, пожалуй, — сварливо отозвался Макс, но отрешенно бродить по комнате, как сомнамбула, перестал, снова плюхнувшись в гостеприимные объятия кресла.

— Да уж, хороша бы я была, если бы мои клиенты приходили сюда спать, — развеселилась куртизанка. — Ну да не будем отдаляться от темы беседы. "Девать" девочку никуда не надо. Оставь ее у меня.

— Ты с ума сошла? — с надеждой поинтересовался Макс.

— От чего же? Это вполне разумно, — пожала все еще великолепными плечами Мамаша, затягиваясь ароматным дымом.

— Хочешь сделать ее шлюхой? — парень поймал себя на том, что начинает злиться. Да что она себе вообще думает, эта баба?

— А что, быть солдатской подстилкой лучше? — скептично вопросила хозяйка дома терпимости. — Годом раньше, годом позже… Шлюхи хоть выбирают своих клиентов, не всегда с умом, но все-таки, да еще и деньги получают за услуги. К тому же, мы не обязаны своим клиентам рубахи штопать и портянки стирать, не то что ваши девки, которых вы под видом маркитанток за своей армией тягаете. Святое воинство, забодай вас пьяный демон!

— Мамаш, ты вообще когда-нибудь замолкаешь? — устало поинтересовался Максимилиан. — Это ты мне можешь такое сказать, мне как бы до зеленого рауха твои комментарии, а вот кто-нибудь из младших рыцарей…

— Ни при ком другом я такого не скажу, — хитро прищурившись, отпарировала Лин. — Они малость чокнутые у вас. А вот тебе послушать полезно, авось какие выводы правильные сделаешь. Но мы опять ушли от темы. Так отдашь мне девочку?

— Нет. Не могу я взять и оставить ее в публичном доме, — покачал головой Макс, усиленно игнорируя подленький внутренний голос, требовавший согласиться. — И вообще, ты думаешь, это нормально, обсуждать такие вещи при ней?

— Эх, ну упрямый же ты, голуба, — протянула Лин, с неодобрением разглядывая парня. — И да, твоей девочке полезно нас послушать, всяко лучше, чем просто ставить ее перед фактом. Ладно, давай иначе. У меня к тебе деловое предложение, — зашла с другой стороны женщина.

— Вот даже так… Предложишь подработку? Девочки просят отпуск? — неожиданно для самого себя развеселился Максимилиан, стараясь вильнуть в сторону от скользкой темы. Мамаша не поддалась на провокацию:

— Не паясничай, тебе не к лицу. Скажем так, у меня есть некоторые связи… в Эдхе, если тебе что-либо говорит это название.

— Говорит, — перестал юлить парень. Интересно… Но вот какова будет плата за подобного рода "услугу"?

— Я переправлю девочку туда, как только представиться возможность.

— А что взамен? — напрямую спросил он.

— Скажем так, ты не останешься внакладе, — рыцарь вопросительно приподнял бровь, ожидая продолжения. Маман сладко улыбнулась, выдерживая воистину театральную паузу, но потом все же продолжила: — Мне нужна твоя помощь в одном щекотливом дельце.

— В каком?

— Фу, как прямолинейно, — поморщилась куртизанка. — Скажем так, в ближайшие пару ночей в городе кое-что произойдет. Мне нужно, чтобы орденские ищейки ничего не нашли. Это тебе по плечу?

— Не факт, зависит от того, что вы затеете. Если всех нас поднимут по тревоге, то я ничего не смогу гарантировать, — ответил Макс, прикидывая варианты. Определенно, ей удалось его заинтересовать, даже несмотря на то, что подобное предложение попахивало предательством и саботажем.

— Поверь, это вряд ли предадут широкой огласке, — Мамаша Лин улыбнулась так, что Максу стало слегка неуютно. Приблизительно так же "улыбался" волкодав Маршала, памятный парню еще по тем временам, когда он был безусым оруженосцем.

— В таком случае, я могу… отвернутся в нужный момент, — пришел к выводу он. Пусть делает, что хочет! — И проследить, чтобы другие сделали то же самое.

— Отлично! — Мамаша не скрывала радости и парень заранее пожалел тех, кто не угодил грозной даме. — Большего и не требуется.

— Осталось одно маленькое "но", — вдруг спохватился рыцарь.

— И какое?

— Как я объясню, куда я дел девчонку? Не могу ж я ее тебе продать, в конце-то концов. Работорговля запрещена, ты же знаешь.

— Странный вы народ, рыцари, — маман пребывала в благостном расположении духа и веселилась от души. — Торговать рабами нельзя, а вот держать их — милое дело. Не шипи на меня, — отмахнулась она от опасно сощурившегося парня, словно тот был котенком, — у твоей девчушки и то лучше получается. Ну, давай будем считать, что она твоя… служанка. А слуг, я точно знаю, ваша братия с завидным постоянством проигрывает в кости.

— Хм… Это выход. Но играть придется при моих людях, чтоб никто не заподозрил подвоха, — окончательно открестился от слабо вякающей совести Максимилиан. Подленький внутренний голосишко вздохнул с облегчением.

— Вот это как раз легко. Пошли в гостиную, заодно выпьем, — маман выразительно потрусила опустевшей флягой, к которой периодически прикладывалась в процессе беседы.

— Мамаш, а ты уверена, что выиграешь, а? — уточнил Макс, уже поднимаясь из кресла.

— Дорогуша, ты порой так наивен, — вздохнула та в ответ. — Ну неужели у меня не найдется парочки заряженных костей для святого дела?

*******

События, обещанные старой шлюхой, не заставили себя ждать. Странная лихорадка, не поддающаяся лечению, в два дня отправила более десятка отнюдь не последних лиц Церкви к праотцам. Среди преставившихся было и двое епископов. Наспех проведенное расследование показало, что все пострадавшие несколькими днями ранее отправляли доверенных людей на развалины королевского дворца. Судя по всему, смерть наступила из-за проклятия безумной принцессы. На этом расследование и закончилось…

*******

— Мамаша, Маршал собирает войска, в Лерате опять неспокойно, — Максимилиан рассеянно вертел в руках бокал.

— Что ж, хорошуля, теперь каждый сам за себя, — пожала плечами маман и лениво обмахнулась костяным веером. Сегодня она изображала ирисскую дворянку.

— Присмотри за девочкой, ладно?

— Я помню наш уговор, — прищурилась Лин. — А ты помни, что я тебе сказала.

— Прощай, Мамаша, — как-то скомкано попрощался рыцарь и стремительно покинул комнату.

— Прощай, — сказала закрывающейся двери женщина.

Начало месяца Гроз 1663 года от В.С.

Аллер, столица Аллирии

5

Город тонул в цветах и зелени, захлебывался весенними ароматами. Яркое, уже почти по-летнему теплое солнце заставляло забыть о войне и смертях, даже на лицах суровых храмовых воинов вызывая улыбки. Чего уж говорить о женщинах и детях! Город постепенно оправлялся от событий прошлого года: кое-где ремонтировали пострадавшие в огне пожаров дома, отмывали дочиста закопченные стены, многие крыши пестрели новой черепицей. Бордель "Жаркий пиончик" тоже преобразился: обновили крыльцо, справили резные наличники, повесили новый нарядный фонарик взамен старого. Естественно, красный. В порыве вдохновения маман собственноручно перемыла половину окон, оставшиеся под хохот и прибаутки домывали девицы. Одним словом, весна.

Исса весело съехала по перилам лестницы, бренча пустым ведром. Мамаша Лин не нашла ничего лучше, чем приставить ее к несложной работе, и не прогадала. Постепенно девочка словно вышла из того кокона безразличия и апатии, в котором долгое время прибывала, начала разговаривать, со временем даже смеяться. Она оказалась абсолютно нормальным ребенком, все странности которого объяснялись исключительно нечеловеческим происхождением. Девочка упорно отказывалась носить нарядные платьица, в которые ее пытались нарядить сердобольные труженицы кровати, а вот старые потертые штанишки и рубашка младшего сына конюха ей пришлись настолько по душе, что было проблемой забрать их в стирку. Так и бегала, чумазая и довольная, помогала с уборкой и готовкой. Вот и сейчас малышка крутила колодезный ворот, что-то мурлыкая себе под нос, причем вес полного ведра ее ни капли не смущал.

— Сильда! Ты где, бесенок? — старая кухарка Изя выплыла во двор, колыхая необъятными бедрами, и наблюдавшая за этим маман украдкой усмехнулась. Стряпуха в отношении маленькой полукровки была столь же непримирима, сколь сама девочка в отношении вышеупомянутых грязных одежек. В том плане, что ничто и никто не мог заставить кухарку называть ребенка по имени. Суеверная северянка начинала или плеваться, или осенять себя знаками всех старых богов сразу, бормоча что-то про ледяных бесей, упырей и прочую нечисть. Так что она самопроизвольно нарекла малышку Сильдой. Малявка, надо отдать ей должное, в долгу не осталась. Именно с ее подачи бедную пожилую женщину, всю жизнь откликавшуюся на красивое имя Изольда, теперь называли Изей. Стряпуха затаила обиду. Началась позиционная война.

— Сильда! Сколько раз тебе говорить?! — обнаружив и не думавшую прятаться девчушку, Изя перешла в наступление: — Не смей подходить к опаре! Из-за тебя тесто не всходит, маленькая бесовка!

— А вы дрожжи свежие возьмите, — и не подумала смутиться девочка, — и тогда все взойдет. А то сами замесили на старых, а я еще и виновата.

— Ах ты ж! — слов у кухарки не нашлось и она попробовала перейти к делу. Грозно размахивая мокрым кухонным полотенцем, попыталась шлепнуть девчушку пониже спины, но куда там! Весело хохоча, малышка увернулась и побыстрее припустила обратно в здание, оставляя позади монументальную, но такую неповоротливую Изольду. — Я тебе еще покажу, как мне тесто портить!

— А вы догоните сначала, тетушка Изя! — звонко прокричала на весь двор малышка и убежала. Тяжелое ведро ей ничуть не помешало, даже воду не расплескала на бегу.

Кухарка только руками всплеснула. Зная ее мстительную душу, сегодня одному маленькому постреленку пить соленый компот.

Мамаша Лин задернула занавеску, довольно улыбаясь. Похоже, девочка прижилась. Очень хорошо, особенно учитывая тот факт, что старый знакомый, к которому женщина хотела отправить Иссу, все еще не ответил на ее письмо…

*******

Гость принадлежал к разряду людей неприятных, но нужных. Такого не выгонишь за дверь, потому что во многом от него зависишь, но и общаться на отвлеченные темы с ним как-то не тянет. Звали его Бертран Мейз и был он алхимиком. Он был еще нестар, высок и вполне недурен собой, даже учитывая залысины и наполовину седые волосы. Вот только все впечатление портили светло-светло-зеленые, почти прозрачные глаза и абсолютно чужие на этом лице яркие, вечно влажные губы.

Сейчас он развалился в кресле в одной из гостиных заведения, вытянув длинные ноги в грязных сапогах. И где только грязь нашел, на улице сухо четыре дня как? Бертран курил, задумчиво разглядывая девушек, которые о чем-то переговаривались, собравшись небольшими группками. Пестрые и яркие в своих открытых, нарядных платьях, они казались экзотическими птицами. На их фоне молчаливый, почти бесцветный алхимик напоминал моль, притом недобрую и завистливую. Девицы же практически не обращали на него внимания — Мейз считался клиентом маман и другими интересовался редко.

— Бертран, мой друг, а вот и ты, — Мамаша вплыла в комнату, радушно протягивая руки навстречу мужчине, хотя на самом деле ей хотелось плюнуть. "Дорогой друг" никогда не приходил просто так.

— Лин, дорогая, ты как всегда прекрасна, — галантно отозвался мужчина, вставая ей навстречу и маман поняла, что он тоже не в восторге. Но ведь пришел же, раухов выкормыш!

— Ах, глупости говоришь, старый греховодник, — она игриво шлепнула собеседника резным веером, прикидывая, что будет приемлемей — продолжать вести с ним дела, хоть и противно, или же приложить его этим самым веером посильнее, чтобы маленькие ядовитые иголочки, скрытые с складках, оцарапали кожу. Правда, тогда будет несколько проблематично спрятать труп.

— Может, поднимемся наверх? — ого, так сразу? Похоже, что-то случилось, раз он так спешит.

— Конечно-конечно, — сладко улыбнулась женщина. — Девочки, попросите, чтобы нам принесли напитки в мою комнату, — распорядилась она походя, увлекая мужчину за собой. Одна из младших девушек, Митта, выскользнула из комнаты, направляясь на кухню. Мейз проводил ее жадным взглядом — на самом деле он всегда предпочитал молоденьких, хоть и редко позволял себе подобные приключения. Годы брали свое, да и, похоже, он почему-то дорожил статусом клиента хозяйки, сколь бы сомнительным и призрачным тот ни был.

Они поднялись наверх, беззаботно болтая о всякой чепухе вроде погоды и нового сорта сирени, высаженной в городском парке, чудом уцелевшем во время осады и последующего штурма. Но стоило тяжелой двери комнаты захлопнуться, как тон беседы тут же изменился:

— Что тебе нужно? — поинтересовалась Лин, не скрывая брезгливости. Все затеи старого плута были с душком. Не обошлось и на этот раз:

— У меня к тебе еще одно предложение, — заявил мужчина, без приглашения усаживаясь в кресло у небольшого столика. Хозяйка борделя презрительно фыркнула, но стоять не осталась, присев напротив собеседника.

— Твои "предложения" не сулят мне ничего хорошего, Бертран, а вот выгоды практически не приносят, — заметила она, расправляя складки платья.

— Я думаю, в этот раз мы сможем сойтись на приемлемой цене, — усмехнулся алхимик, облизнув и без того влажно блестящие губы.

Их "беседа" была прервана вежливым стуком в дверь.

— Войдите! — чуть раздраженно прикрикнула Мамаша.

В открывшуюся дверь бочком протиснулась Исса. В руках девочка держала поднос с бокалами и бутылками. Мамаша про себя отметила, что в поведение ребенка очень сильно изменилось: вечно расхрыстанная Исса была причесана, умыта и даже наряжена в платьице. Шкодливые глазенки, которые, как выяснилось, меняли цвет в зависимости от настроения девочки, были опущены долу. Не дать не взять воспитанница Королевской школы юных дворянок.

— Спасибо, деточка, — уже мягче сказала Лин. — Оставь нас, пожалуйста.

Малышка — о небо, уж не снится ли? — сделала вполне правильный книксен и бесшумно вышла.

— Хорошенькая девочка, — заметил Бертран, наливая себе вина. Наполнить бокал хозяйки он не потрудился.

— Это моя племянница, — зачем-то соврала бывшая куртизанка.

— Очень мило, но я тебе не верю, — хмыкнул Мейз. — Она ни капли на тебя не похожа, да и сомневаюсь, что у тебя, моя дорогая, есть семья.

— Моя семья тебя не касается, — жестко ответила женщина. — И уж тем более тебя не касается одна из моих девочек.

— А вот и не угадала, — пакостно усмехнулся Мейз. — Как раз об этом я пришел поговорить.

Мамаша мгновенно насторожилась, но не подала виду. Чтобы скрыть напряжение, она нарочито медленно налила себе вина, но пить не стала, просто покачивала в руке бокал, наблюдая, как играет в лучах света темно-бордовая жидкость.

— Что ты хочешь узнать?

— О, дорогая, все, что хотел, я узнал заранее, — Бертран сейчас напоминал довольного донельзя помоечного кота, нашедшего в отбросах целую куриную тушку. — От тебя мне нужно другое. Продай мне девочку, — заговорщицки прошептал он и подмигнул. Лин передернулась.

— Она не товар!

— Брось, дорогуша, — манерно отозвался алхимик, — в этом мире все товар, все продается и покупается.

— Я сказала, нет! — прикрикнула женщина, с силой ставя на стол бокал с нетронутым вином.

— Ты так уверена?

— Убирайся! — вместо ответа рявкнула Лин.

— С радостью, моя прелесть, но не раньше, чем получу то, чего хочу. Ты отдашь девчонку мне. Иначе кое-кто там, — он многозначительно поднял палец вверх, — узнает, кто замешан в тех убийствах.

— Ты ничего не докажешь!

— А мне и не придется. Как думаешь, каковы шансы у простого обывателя отправить к рауховой теще отнюдь не последних людей в Церкви?

— К чему ты клонишь, Бертран? — несколько сбавила тон женщина, но враждебности в ее голосе не стало меньше ни на йоту.

— А ты подумай своей головой, Линетта, — теперь молью траченый гад улыбался не то снисходительно, не то покровительственно. — Помниться, когда-то ты была довольно умной женщиной. Как считаешь, кому были выгодны эти смерти? Лично мне ни холодно, ни жарко от того, здравствует или же отправился к бесям на свидание епископ Мауриций, знаешь ли.

— Церковники… — запоздало сообразила женщина. Вот уж попала так попала!

— Именно, моя дорогая. Сама понимаешь, с них станется сделать тебя крайней, — Бертран издевательски развел руками. — И если ты этого не хочешь, то лучше… не спорь со мной.

— Если ты начнешь меня топить, скотина, то я тебя утащу за собой, будь уверен! — Мамаша вскочила, опрокинув бокал и судорожно стискивая в ладони жалобно хрустящий веер.

— Ну что ты, — казалось, что улыбаться еще слаще просто невозможно, но Мейзу это удалось. — Как раз я из этой истории выйду весь в белом. Я, видишь ли, очень… удобен епископу Питеру.

— Тварь! — женщина наотмашь хлестанула его по лицу полураскрытым веером, ядовитые иголочки прочертили по бледной коже тонкие царапинки, мгновенно набухшие кровавыми каплями, но алхимик лишь усмехнулся.

— Не получится, дорогуша, к этому яду у меня иммунитет. Так я забираю девчонку?

— Да, — тихо и хрипло отозвалась Мамаша.

*******

Старый потаскун опередил ее во всем! Мало того, что забрал девчонку сразу же после окончания их "разговора", так еще и умудрился сделать так, чтобы этого никто не заметил! Всю ночь Мамаша потратила на то, чтобы добыть хоть какую-то информацию о местонахождении девочки, подключила все свои связи и знакомства, но этого оказалось недостаточно. Смена власти ощутимо ударила даже по воровской Гильдии, чего уж говорить о более высоких кругах, в которые в свое время была вхожа хозяйка не худшего из заведений столицы. Теперь же все было впустую. Даже те, кого удалось подключить к поискам, смогли лишь развести руками: алхимик и девочка как сквозь землю провалились. С рассветом же стало и вовсе поздно. Как только открылись городские ворота, Мейз, незнамо откуда взявшийся, выехал из города, увозя с собой Иссу. Единственное, что удалось выяснить, так это то, что направлялся он на запад, в один из фортов на границе. В какой именно, разговорчивый сержант городской милиции не запомнил.

А к вечеру начался сущий кошмар. Мало Лине было собственной совести, которая впервые за многие годы очнулась от воистину летаргического сна, и теперь ела женщину поедом. Обитательницы борделя, за полгода привыкшие к маленькой полукровке, заметили ее отсутствие, и скопом пришли к Мамаше узнавать, куда делся "их бесенок". А узнав учинили форменную коллективную истерику. Впервые за незнамо сколько времени бордель "Жаркий пиончик" не распахнул с закатом солнца свои гостеприимные объятия для жаждущих посетителей. Не в силах более выносить громкие слезливые причитания девиц, маман сбежала во внутренний двор заведения, надеясь хоть там побыть в одиночестве. Надежда себя не оправдала.

— Моя девочка, — кухарка Изя сидела на ступеньках крыльца и, ничуть не скрываясь и не стесняясь, рыдала, утирая слезы крахмальным передником. — Он увел мою маленькую девочку. А ведь она что-то предчувствовала, весь день была тихая и послушная… Как он мог? Что теперь с ней будет?.. — дальнейшие причитания потонули во всхлипах.

Стоящая рядом Мамаша нервно пыхала трубкой. Сейчас, когда уже не было смысла куда-то заполошно бежать, да и вообще спешить, она наконец-то смогла спокойно обдумать текущую ситуацию. Складывающаяся картина ее отнюдь не радовала.

Алхимик ясно дал понять, что работает на Церковь, а точнее, на епископа Питера. Копать под де Лабре было так же бесполезно, как и рискованно, репутация "святого отца" себя оправдывала в полной мере. Тем не менее, судя по тому, что Мейз покинул город вместе с девочкой, малышка понадобилась не самому епископу. Скорее всего, хитрозадый Бертран просто использовал его имя как прикрытие. Если только… Если только действовал не по прямому приказу. Выглядело на первый взгляд абсурдно, но если подумать… Зачем старому хрычу понадобилась девчонка? Ну, кроме очевидного, конечно, уж больно он падок на молоденьких… Робкая надежда на то, что лысеющему придурку просто захотелось иметь в доме хорошенькую служанку, не выдержала критики и испарилась, зато хорошо вспомнилось, что оборотни слабовосприимчивы к ядам. Уж не для того ли алхимику, ну или де Лабре, если уж начистоту, понадобилась девочка? Подобрать сильный быстродействующий яд, способный свалить двуипостасного… С таким оружием можно завоевать почти весь континент! От подобной перспективы дрожь пробирала.

Из сумерек, опустившихся на задний двор, появился огромный пес. Подошел к крыльцу, сел, выжидательно уставившись на женщин.

— Изольда, иди в дом, — Лин не узнала свой голос, таким хриплым и чужим он стал за этот сумасшедший день. Растерянная, заплаканная кухарка принялась что-то лепетать, но Мамаша бесцеремонно выгнала ее, захлопнув за ней дверь и для надежности подперев ее спиной.

Пес тем временем принюхался, довольно мотнул лохматой головой и изменился. Ее всегда завораживала стремительность обратной трансформации — только что перед тобой был зверь, и вдруг — мужчина, молодой и сильный, абсолютно нагой. Оборотень…

— Ты опоздал, Вир, — сухо отозвалась женщина, не испытывая при виде бывшего любовника ничего, кроме легкого раздражения. Прошедшие с момента их последней встречи двадцать лет ни капли не изменили двуипостасного, а вот ее саму… Впрочем, не будем о грустном.

— В каком смысле? — если оборотень и был удивлен такому приему, то вида не подал, вальяжно развалился на ступеньках, бесстыдный и прекрасный.

— В прямом, — сквозь зубы прошипела Мамаша. — Девочку забрали пока ты, рассадник блошиный, бегал незнамо где!

— Сбавь обороты, Лина, я могу и рассердиться, — когда он успел встать и пересечь разделяющее их пространство? Вроде только что сидел, подставив кожу ласкам теплого ветерка, а уже возвышается рядом.

Мамаша чихнула и заявила:

— Псиной пахнет. Мокрой.

Ничто так не обезоруживает, как честность. Особенно неожиданная и в лоб. Вир непонимающе уставился на собеседницу, вся угроза во взгляде исчезла. Мамаша украдкой перевела дух.

— Девочку забрали, — уже куда спокойней повторила женщина. — Один из прихвостней церковников. Сегодня утром он покинул город. Вроде как уехал в один из городов-фортов на границе Пустошей. Не знаю, в какой именно. Ты сможешь вытащить девочку оттуда?

— Нет, — покачал головой оборотень. — Я еле пробрался сюда, а уж в форт…

— Да там же не города, а притоны! Неужели у тебя не найдется знакомых, способных…

— Нет, Лина, — мягко ответил мужчина и она поняла, что это окончательный вердикт. — Мне очень жаль, но, видимо, не судьба.

Женщина закусила губу, но понимающе кивнула и, не сказав больше ни слова, ушла в дом. Оборотень равнодушно пожал плечами ей вслед и ушел, на ходу перекинувшись обратно в пса. Он напрасно проделал этот путь.

*******

"Максимилиан, прости, но я не смогла сохранить Иссу. Ее забрал у меня человек, навредить которому не в моей власти, но который запросто может уничтожить и меня, и всех моих девочек. Этого человека зовут Бертран Мейз, он алхимик. Живет в каком-то из фортов на западной границе. Максимилиан, прошу тебя, если это только в твоих силах, верни ее. Этот человек садист и убийца, я даже думать не хочу, что ждет девочку в его руках. Лин".

Судьба этого письма неизвестна по сей день. Возможно, оно до сих пор храниться где-то в архивах орденской канцелярии.

Месяц Листвы 1663 года от В.С.

Западная граница Аллирии, форт Давен

6

Утро стало кошмаром, довольно быстро вошедшим в привычку, но от этого не менее жутким. Каждый день начинался с того, что толком не проснувшуюся Иссу Мейз собственноручно оттаскивал в лабораторию и привязывал к лабораторному столу. О том, что следовало дальше, девочка предпочитала не вспоминать, но оно все равно возвращалось. За неполный месяц она столько узнала о боли и унижении, сколько многие не узнают за всю жизнь. А еще о ядах. О том, как какой называется, какова симптоматика отравления, какая дозировка считается смертельной… О да, она многое узнала о них, привязанная к столу и вынужденная слушать бесконечные монологи Бертрана, пока он испытывал на ней очередную отраву. Алхимик не любил тишины, постоянно наполняя ее единственным, что он готов был слышать вечно — собственным голосом.

Но этим кошмар не заканчивался. Он всегда походил сам на себя, в нем менялись лишь отдельные слова, но суть оставалась прежней. Это стало словно ежедневным ритуалом, оба участника которого были обречены выполнять одни и те же действия изо дня в день. И конца этому не было.

— Так-так, что тут у нас? Удивительно! Так, запишем, вытяжка красавки тоже не действует… — бормотал себе под нос Бертран, отвязывая Иссу, и в голосе его слышалось разочарование. — А ты чего тут разлеглась? Иди помойся, воняет от тебя…

Девочка сползала с лабораторного стола. Ее шатало, перед глазами все плыло. Она кое-как ковыляла до двери в уборную, чтобы там согнуться над тазиком и расстаться со всем, что осталось от ужина — завтракать ей Мейз никогда не давал. Завтра все повториться с точностью до деталей. Но сегодня все еще длиться.

Дальше следовали часы, которые она проводила словно в тумане, находясь под воздействием очередного яда. Долго отлеживаться алхимик не позволял, заставлял что-то съесть и привести себя в порядок. Также в ее "обязанности" входила уборка лаборатории и соседних помещений. Девочка привычно бралась за тряпку и скоблила полы. Монотонные движения позволяли хоть немного прийти в себя.

Когда в отработанном цикле неожиданно возникла пауза, Исса даже растерялась. В один из дней она привычно проснулась, и даже не сразу поняла, что не так. Мейз всегда приходил в одно и то же время, но сегодня от чего-то не спешил.

Пришел он только часа через два. Скрипнул, поворачиваясь в замке, ключ, свет небольшого фонарика осветил маленький чуланчик, в котором жила девочка. И снова ее поразило несоответствие — на алхимике, вместо привычной длиннополой рабочей мантии, был неброский дорожный костюм.

— Выходи, — распорядился Бертран, и девочка послушно вышла из комнатушки. Она даже на автомате свернула в сторону лаборатории, но ее остановил окрик: — Не туда! Иди наверх!

Ничего не понимая, Исса пошла, куда велели.

Все оказалось очень просто, но до затуманенного болью и алхимической отравой сознания доходило с трудом. Мейз уезжал. Ненадолго, всего на два дня. Позволив ей набрать себе еды на время своего отсутствия, он снова запер ее в подвале. Ну, или как он сам его называл, на лабораторном этаже. Хорошо хоть не запроторил снова в чулан.

Уезжая, мужчина выдал ей четкие распоряжения, что ей надлежит сделать и где убрать, но нарушение привычного монотонного цикла настолько выбило девочку из колеи, что стоило за ее спиной захлопнуться двери подвала, она обессиленно сползла по стене и вскоре уже забылась тяжелым сном. Когда она проснулась, голова была ясной и абсолютно пустой, дурман прошел, как не бывало. Она смогла встать, даже немного прибраться, выполняя распоряжение. И только в процессе привычных, однообразных действий ее внезапно отпустила та страшная апатия, которая навалилась на нее с тех пор, как она попала к Бертрану Мейзу.

Исса присела на краешек стула, судорожно стискивая в тоненьких пальчиках метелочку для пыли. Истерический смешок, вырвавшийся из сведенного судорогой горла, очень быстро перешел во всхлипы. Но вместе со слезами, смывающими всю боль, что накопилась за этот месяц, пришла злость и твердокаменная решимость сделать хоть что-то. Как тогда, когда умирала мама… Тогда она оказалась бессильна, но сейчас она сможет! Другого шанса просто не будет. Девочка утерла горько-соленую влагу с покрасневших глаз, решительно встала. Выход есть, нужно только поискать! Это не рыцарь, который, хоть и был чужим, но хотя бы защищал, это не пестрая стайка девушек из заведения тетушки Лин, это значительно хуже. Убийца с горящими глазами…

Девочка тщательно обыскала весь подвал. Лестница наверх была единственным выходом, но сейчас она была заперта на ключ, окон тоже не было. Предусмотрительный алхимик где-то припрятал все, чем можно было бы отпереть замок, не пропустив ни булавки, ни спицы, вообще ни одного острого или режущего предмета. Мейз не оставил ей ни единой возможности для побега. Ну, или по крайней мере он так считал.

Книга в потрепанном черном переплете попалась ей на глаза абсолютно случайно еще неделю назад. Серебряное тиснение обложки гласило "Яды и противоядия, используемые темными эльфами, сидхэ также именуемыми". Исса прекрасно запомнила слова матери о том, что сама она также принадлежит к народу сидхэ. Что ж, если другого выхода нет, остается только это…

Слава Богине, старый хрыч и не подозревал, что она умеет читать, а потому спокойно оставил свои книги, ничуть не боясь, что Исса вычитает там что-то для него опасное. Да и то сказать, сам Мейз отравы не боялся, всегда таская с собой какой-то амулет. Он постоянно повторял это, и в голосе его звучала такая гордость, будто этот самый амулет был его единственным ребенком. "У меня иммунитет, — говорил он, — не то, что у остальных". Исса не знала значения слова "иммунитет", но ненавидела его искренне и до глубины души. Но ведь она и не собиралась узнавать, что это такое, ей просто нужен был хороший, качественный яд.

Как показала практика, большинство известных людям ядов на нее не действовали. Но может яды, созданные сородичами матери, окажутся более сильными? С этой мыслью она взяла книгу и погрузилась в чтение малопонятных, заумных слов.

Ответ нашелся, и довольно быстро. Исса даже удивилась, как это Мейз до сих пор не нашел такого простого решения. Хотя он вроде бы считал ее оборотнем. Девочка очень по-взрослому горько усмехнулась: будь это так, имей она способность обернуться хоть кем-то, даже малюсеньким мышонком, она бы сбежала уже давно. Но таких способностей у нее просто не было.

В книге были описаны около десятка ядов почти мгновенного действия. Единственная проблема заключалась в том, что почти все они были нерастительного происхождения, а вырабатывались разными животными, обитающими в пещерах и подземных туннелях. Но вот одно зелье… У него было очень красивое, почти поэтическое название "Лунный саван". Девочка пробежалась по лаборатории, заглядывая во все шкафы и читая надписи на этикетках. Пожалуй, такой удачи ей за всю жизнь еще ни разу не выпадало. У алхимика были все ингредиенты! Исса улыбнулась и приступила к делу…

Она даже успела улыбнуться после того, как глотнула невероятно горького отвара. Вот ведь какой неприятный сюрприз ждет по возвращении господина Мейза! А потом внутренности скрутило такой нестерпимой болью, что девочка закричала. Эта боль стала последним чувством в ее короткой жизни.

*******

Тут не было ни верха, ни низа. Тело также не ощущалось или, что вернее, не существовало. Не было вообще ничего, кроме очень четкого осознания своего "Я". И это "Я", лишенное всех возможностей восприятия, охватывала необъяснимая паника. Если бы у нее была возможность, она бы наверное начала истерически биться, как муха в паутине.

Наверное, это и есть смерть, испугалась девочка. Навсегда остаться маленькой чувствующей искоркой, бессильной что-то изменить. Просто висеть в пустоте. Но, стоило ей подумать об этом, как все изменилось.

Такое же чувство бывает во сне, когда тебе кажется, что ты летишь. Ну, или падаешь, что вернее. Только здесь, в отличии от сна, удар при приземлении был не иллюзорным, а вполне себе ощутимым и даже болезненным, хоть она и упала в что-то мягкое. Это что-то неприятно чавкало, было студенистым и расползалось под руками, когда она попыталась его пощупать. Грудь сдавливало все сильнее, вдохнуть никак не получалось. Исса схватилась за горло, судорожно заскребла пальцами… показалось, что под ними лопнула тонкая пленка. Божественно-сладкий воздух хлынул в легкие и девочка закашлялась, приходя в себя после удушья.

Немного отдышавшись и почувствовав себя лучше, она осмотрелась. Это было странное место. Здесь не было привычного неба, только пелена, похожая на молочно-белый туман. Она слабо светилась, иногда по ней пробегали сполохи разных оттенков серого. Сама девочка сидела на поверхности довольно большого… пожалуй, озера. Воды в нем не было, только какое-то студенистое вещество, похожее на желе, которым ее когда-то угощала тетушка Лин. Поверхность пружинила и выгибалась, но держала надежно. Иногда странная субстанция булькала, из глубины поднимались пузыри и лопались с громкий звуком "чпок". Дна не было видно, но время от времени где-то внизу проскальзывали сполохи, как от молнии в грозовом небе. Одна такая вспышка осветила чье-то лицо с широко распахнутыми огромными глазами. Это кто-то был совсем рядом, в какой-то паре саженей от девочки. Исса благоразумно решила не дожидаться знакомства с обитателем странного пруда, встала и побыстрее пошла к близкому "берегу".

Стоило убраться с озера, как под ноги легла серая лента дороги. С виду она была каменной и от нее исходил едва ощутимый жар. Дорога уходила куда-то в неведомую даль, теряясь в опалесцирующей дымке. Девочка обернулась и даже вздрогнула — позади нее была точно такая же дорога. Озеро исчезло.

Серые камни согревали босые ступни, шлось легко и приятно, хоть и в никуда. Из туманных клубов по обе стороны дороги то и дело выплывали какие-то предметы, когда маленькие, вроде вон того смешного, расписного чайника, а когда и огромные. Может это и не туман никакой, а вода, подумала Исса. Вода загробного мира. А в ней плавают обломки чужих жизней.

Мимо девочки проплыл почти целый фрагмент крепостной стены, даже с контрфорсом. Камни были ветхими, кое-где их покрывал мох, а в одном месте даже росло небольшое деревце. Малышка зачарованно проводила его взглядом: все вокруг было серым или грязно-белым, и этот маленький проблеск зелени показался настоящим волшебством, чем-то единственно важным… Исса тряхнула головой, прогоняя наваждение. Преследуя уплывающий обломок, она слишком близко подошла к краю дороги, а падать с нее почему-то очень не хотелось.

Постепенно мелькание обломков утомило девочку, она уже больше не оглядывалась по сторонам, а просто шла вперед в надежде хоть куда-то прийти. Бесконечность дороги сводила с ума, ей казалось, что она просто марширует на одном месте, не продвигаясь вперед ни на йоту и постепенно ее охватывала уже знакомая апатия. Она всегда пряталась за ней от мира, когда ничего не могла поделать с происходящим. Как в последние два года…

Ее отвлек звук. Нежный, звонкий, он переливался, как трель соловья, плыл над этим странным, искалеченным миром. Кто-то играл на флейте. На простой тростниковой флейте, такие делали взрослые парни из ее родного села. Вот только сельским парням, играющим для своих подружек, было далеко до неведомого музыканта. Его музыка хватала за душу, ощущалась почти физически, вызывая отклик где-то там, в неведомых глубинах ее подсознания. Музыка словно говорила: "Эй, выше нос! Не смей сдаваться!" — и ей вторил голос крови.

Сам флейтист нашелся неожиданно. Откуда-то снизу, из-под полотна дороги сначала выплыл небольшой, но очень яркий шарик желтого света. За ним показались верхушки неведомых деревьев. Остров медленно поднялся и полетел вровень с дорогой. Он был покрыт сказочным, невероятно пестрым лесом. На островке даже был свой ручеек — он срывался в пропасть и капли воды играли всеми оттенками радуги в свете маленького солнышка. Флейтист сидел на самом краю острова, беззаботно свесив ноги в опаловую бездну, и играл на своем немудреном инструменте. Исса заворожено рассматривала это чудо. Это был юноша, худенький, но, судя по всему, довольно высокий. Длинные нервные пальцы очень нежно пробегали по хрупкой флейте, извлекая из нее звуки, в такт которым по волосам музыканта скользили разноцветные искры. Юноша мало походил на человека, слишком хрупкими были черты. К тому же, Исса никогда не слышала про людей с такими ушами и рожками: ушки были, как у волка, острые, больший и мохнатые, торчали по бокам от головы; полупрозрачные маленькие рожки росли на лбу, вдоль всей линии волос и напоминали корону. Из всей возможной одежды на юноше была только набедренная повязка, но девочку это ничуть не смутило.

— Эй! — звонко крикнула она и помахала рукой странному островитянину.

Юноша оторвался от своего занятия, вскинул голову, приветливо помахал в ответ.

— Можно мне к тебе? — крикнула Исса. Лучше быть с этим странным музыкантом, чем одной, хоть он и не человек. Хотя она ведь тоже не человек…

Но он лишь покачал головой и махнул рукой в ту сторону, в которую она шла. Печально улыбнулся, чуть склонив голову к левому плечу. Иссе вдруг стало мучительно жалко этого странного парня, ему там совсем скучно одному, бедняге.

Дивный остров стал удаляться, его обитатель помахал на прощание и снова заиграл свою волшебную мелодию. Меленькое солнце, как пришитое, следовало за островом. Девочка вздохнула и побрела дальше. Она теперь была уверенна в том, что идти туда-не-знаю-куда — это правильно.

Неприятность приключилась неожиданно.

Он появился снизу, как и сказочный остров, но абсолютно беззвучно. Гигантское тело стремительно вынырнуло из туманного клуба, понеслось вверх, немыслимо изгибаясь. Оно было похоже на змею, но змею костяную. Клиновидная голова со слепыми провалами глазниц скрылась где-то в "небе", а хвост все-еще тянулся. Сплошная лента покрытых шипами и острыми наростами позвонков и сотни, тысячи пар ребер, отходящих от них. Плоти на костях не было. Чудовищный хвост извивался даже сильнее, чем все тело, его кончик как плеть хлестанул по ленте серой дороги позади девочки, и камень брызнул крошкой. Исса испугалась и побежала. Лучше оказаться подальше от этого места, а то еще, чего доброго, костяной змей зайдет на второй круг…

Все кончилось неожиданно. Дорога вдруг взбрыкнула под ногами, вскинулась, словно живая. Исса полетела вперед, инстинктивно выставив вперед руки и уже предвкушая удар о камни… и шлепнулась в траву.

Запах летнего луга кружил голову, в шелесте высоких стеблей угадывалась любимая мамина колыбельная. Можно было лечь и уснуть, подчиняясь колдовскому голосу этого места, но в душе девочки поднялось несвойственное ей упрямство. Оно требовало прекратить разлеживаться и немедленно, вот прямо сейчас продолжить путь. Любопытство толкало сделать то же самое.

Исса встала, отряхнула коротенькие штанишки и осмотрелась. Луг был просторным, но отнюдь не бесконечным, с одной стороны виднелась кромка леса, с другой — холмы. Где-то рядом — девочка была уверена в этом — протекала речка, пахло водой и кувшинками. Именно к реке она и пошла, действуя больше по наитию, чем по велению разума. Душистые стебли трав щекотали голые икры. Некоторые растения девочка узнавала, такие она собирала вместе с матерью. Больше всего попадалось луговой мяты. Сочные стебли ломались под ногами и их прохладный запах плыл над землей вместе с ветром. Исса рассмеялась, громко и радостно, и побежала, с наслаждением шлепая босыми пятками по колючим травинкам.

Бережок речки обнаружился неожиданно и оказался довольно крутым. Не удержавшая равновесия малышка с задорным визгом скатилась в воду, которая оказалась немного холодной. Девочка с удовольствием плескалась до тех пор, пока не начала дрожать от холода.

— Вылезай из воды, а то уже губы синие, — добродушно сказали над самой головой. От неожиданности Исса чуть не забыла, как грести, за что сразу и поплатилась — ушла под воду с головой. Вылетела на низкий противоположный берег, отплевываясь и фыркая. И чуть не сбила кого-то с ног.

Этим кем-то оказалась женщина, молодая и очень красивая. У нее были черные волосы, тяжелыми локонами рассыпавшиеся по плечам, утонченные черты лица и выразительные темные глаза, удивительно добрые и чуточку ехидные, словно она радовалась какой-то шалости. Но это впечатление оказалось мимолетным, красавица неожиданно нахмурилась и пристально, с опасным прищуром посмотрела на Иссу. Девочка почувствовала себя неуютно, словно по спине скользнул холодный ветерок.

— А не рано ли ты пришла? — вопросила незнакомка своим мелодичным голосом, в котором не осталось и следа добродушия. Малышка растеряно отступила, не зная, как реагировать.

Женщина нахмурилась еще больше. Странным жестом, неудобно выворачивая увешанное серебристыми браслетами запястье, провела рукой перед лицом Иссы, а потом презрительно хмыкнула.

— Все понятно. Ты сдалась.

Девочке показалось, что в ее голосе прозвучало разочарование.

— Кто ты? — спросила она, еще не понимая, чего эта странная женщина от нее хочет.

— А кого ты ожидала увидеть? — вопросом на вопрос ответила незнакомка и пошла вдоль речки, жестом пригласив девочку следовать за собой.

Исса уродилась сообразительной девочкой. По крайней мере, сопоставить два и два, хоть и не с первого раза, сумела. Действительно, а кого можно встретить после смерти? Тех, кто ушел до тебя. Ну и саму Смерть, конечно.

— Правильно думаешь, — темнейшая богиня Риэн читала мысли. — Я только одного не понимаю: зачем тебе это понадобилось?

— Мне… — начала девочка, но богиня нетерпеливо махнула рукой, заставляя ее умолкнуть. Браслеты звякнули.

— Ты сама себя убила, маленькая дурочка! Но все равно искала встречи со мной. Зачем, если ты уже приняла решение?

— Я не искала тебя, моя богиня, — прошептала девочка.

— Только тот, кто ищет, может прийти на мой луг. Но только посвященный сможет меня увидеть и заговорить со мной.

— Но я не посвященная…

— Час от часу не легче! Ты пробовала подумать? — богиня скептично выгнула соболиную бровь. — Как можно не сообразить, что твоя мать посвятила тебя мне при рождении? Так, знаешь ли, поступают все сидхэ, мои сотворенные дети. Более того, тебя воспитывала одна из моих служанок. Неужели так трудно догадаться?

— Я не думала об этом, — честно призналась Исса.

— Да уж. И как у таких родителей могло родиться такое недоразумение? — незнамо кого вопросила Риэн. — Глупая, слабая… С твоего отца сталось бы бросить вызов даже богам, а ты просто взяла и сдалась, как какая-нибудь бесхарактерная человечка!

— Я не сдалась! — обиженно вскинулась девочка.

— А как это назвать? — ехидству в женском голосе могла бы позавидовать даже тетушка Лин, а у той язык острее бритвы.

— Не знаю!

— Теперь она еще и обижается! Ты настолько слаба, что сбежала ко мне вместо того, чтобы отстоять себя, а теперь имеешь наглость дуть губы?

— Нет…

— Что "нет"? — передразнила Риэн. — Боли испугалась? — по лицу женщины словно прошла судорога и оно изменилось.

— Ты преспокойно позволила какому-то старому извращенцу издеваться над собой и даже не попыталась бороться? — теперь перед девочкой стояла Марина. Обычно добрые зеленые глаза травницы сверкали гневом. — Тем более что он был один!

— Я… я… — по щекам Иссы катились слезы, но она их не замечала.

— И после этого ты еще смеешь плакать? — горько спросила Марина. — Жалеть себя? Я отдала за тебя свою жизнь! А ты просто сидела и ждала, пока тебя убьют!

— Я струсила, мама, — прошептала девочка.

— Ну хоть призналась, — грустно улыбнулась ей мать, знакомым и таким родным жестом погладив по голове. — Что, теперь жалеешь?

— А есть смысл? — шмыгнув носом, очень по-взрослому спросила Исса. В светлых глазах, все еще полных слез, мелькнул багровый огонек.

— Вот такой ты мне нравишься больше, — констатировала богиня, снова становясь собой. — Но да, ты права, смысла нет никакого. Такая трусиха, как ты, не смогла бы все исправить, даже будь у нее еще один шанс.

— Нет, я смогу! — решительно встряхнула головой Исса, вытирая щеки.

— Ах, сможешь. И что ты будешь делать, маленькая трусишка? Еще раз напьешься отравы?

— Нет! — девочка решительно сжала кулачки. — Богиня моя, я отомщу за себя!

— Не так быстро, — остудила ее пыл женщина. — Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь. Месть — паршивая цель, малышка, после нее ничего не остается. Изменять смерти можно только ради жизни. Я уж всяко в накладе не останусь.

Девочка растеряно молчала. Риэн усмехнулась, но по-доброму.

— Я тебя не прошу понять, только запомнить. Поймешь потом. Я же даю тебе твой шанс. В конце-концов, у тебя есть право на месть и не мне лишать тебя его. Иди и мсти, раз ты хочешь только этого.

Она стремительно наклонилась, целуя малышку в лоб, а потом оттолкнула от себя так, что девочка упала на спину. Черная воронка перехода сомкнулась, как темная вода, и она исчезла.

— Не слишком ли круто ты с ней обошлась? — давешний флейтист, незнамо откуда взявшийся, сидел на земле и не глядя плел венок из луговых трав.

— В самый раз, — фыркнула Риэн, усаживаясь рядом и немало не заботясь о чистоте белоснежного платья. — Такие, как она, не полетят, если их хорошенечко не пнуть.

— Да уж, что есть, то есть! Замечательная семейка… — странные глаза цвета зеленоватой бирюзы затуманились, юноша задорно улыбнулся своим воспоминаниям. Прошлое не отпускало, даже сотни лет спустя, даже после смерти… Парень встряхнул волосами, возвращаясь из своего "вчера", и поинтересовался: — Ты давно никому не давала второго рождения. Почему она?

— Есть в ней что-то, — неопределенно ответила девушка, прислоняясь к его плечу. — Да и не хотелось бы, чтобы настолько уникальный материал пропадал зазря.

— Теперь понятно, в кого все сидхэ такие циники, — усмехнулся флейтист и криво, как пиратскую шляпу, нахлобучил на голову подруги венок. — Почему сейчас?

— Сестры что-то затеяли… Еще не знаю, кто и что именно, но игра уже идет, — поправляя незамысловатое украшение, отозвалась Риэн.

— Прикрываешь тылы?

— Именно, — расплылась в хищной улыбке женщина.

Юноша только хмыкнул ехидно, обнимая ее и пряча лицо в смоляных волосах, а потом и вовсе засмеялся, щекоча дыханием чувствительную кожу за ушком.

— Что смешного?

— Представляю, какое разочарование ждет эту твою девочку, когда до нее дойдет, что ты с ней сделала, — хихикнул флейтист.

— Ей полезно, — лукаво отозвалась темная и дернула его за мохнатое ухо. Парень фыркнул недовольно, он терпеть этого не мог.

— Пойду предупрежу зловредных зеленявок, что у них новый подопечный, — он попытался подняться, но девушка не дала, закидывая тонкие руки на плечи любовника.

— Подожди… я сама.

*******

Бардак в лаборатории был жуткий. Несносная девчонка вместо того, чтобы убрать, расколотила все, до чего добралась! Мейз в сердцах ругнулся, помянув почему-то не только мелкую оборотниху, но и дражайшего патрона. Кто теперь возместит ему убытки? Де Лабре? Держи карман шире! А ведь девчонка уничтожила столько редких реагентов! Старых поставщиков после войны не сыщешь, придется напрямую работать с сидхийскими контрабандистами…

Бертран нашел полукровку случайно, споткнувшись в полумраке об ее ноги. Девчонка безвольной куклой валялась на полу и признаков жизни не подавала. По всей видимости, она мертва, решил алхимик, добавив освещения. Тело не просто остыло, кожа приобрела голубоватый оттенок и была настолько холодной, словно девочка кучу времени пролежала на леднике. В ладони она сжимала какую-то колбу со слегка светящейся серебром жидкостью. С трудом разжав закоченевшие пальцы трупа, Мейз стал внимательно изучать содержимое пузырька. Судя по свечению, именно в эту колбу были вбуханы все запасы баснословно дорогой сизой плесени! И как она только догадалась?

Ответ нашелся в сторонке. Книжка из орденской библиотеки, которую он взял у знакомого монаха. Сидхийская отрава… Пожалуй никто не знает больше о ядах, чем этот загадочный народ. Мелкая дрянь оказалась не только грамотной, но и весьма сообразительной!

— Так и запишем, — привычно забормотал себе под нос алхимик, дотягиваясь до лабораторного журнала, — смерть наступила в результате отравления… — он сверился с книгой, — зельем "Лунный саван". Состав…

Надрывный захлебывающийся кашель оторвал его от записей. Полукровка каталась по полу, судорожно пытаясь вдохнуть. Удивительно живучее существо! И теперь хоть будет на ком выместить злость…

— Маленькая дрянь! — он попытался пнуть ее ногой, но угол был неудачным, да и он сам не так ловок, как в молодости. Удар скользнул по касательной, а самого Бертрана занесло и он чуть не упал. Восстановив равновесие, он примерился ударить снова, но не смог. Глаза с удлиненными, как у эльфов, внешними уголками, смотрели на него, но без привычного выражения страха и тупой покорности, а зло, настороженно и… издевательски, что ли? Но остановило его не выражение, а недобрые багровые огоньки, горящие в этих глазах. Она словно выжидала момента для удара, сейчас больше похожая на маленькую хищницу, чем на затравленную лабораторную мышку.

— Хм, а ты, похоже, не оборотень, — глубокомысленно заключил Мейз, хоть и чувствовал себя несколько неуютно. Похоже, у девчонки помутился рассудок. — Интересно, что же ты тогда такое…

— Как насчет смерти? — он впервые услышал, как она говорит. Смысла сказанного он уже не понял, только увидел, как багровые огоньки сменяются льдисто-голубым свечением.

*******

Ее переполняла злость. Она окрашивала мир в красноватые тона, пробуждала внутри что-то дикое, жаждущее крови и смерти. Мейз уже не казался страшным, наоборот, он вызывал иррациональное желание убить, густо замешанное на брезгливости. В красноватом свечении преобразившегося мира она ясно видела, как под бледной кожей алхимика по тонким капиллярам бежит кровь, как пульсирует артерия на морщинистой немытой шее… И как участился его пульс. А ведь он боится, подумала Исса. Хоть и хорохориться.

— Хм, а ты, похоже, не оборотень, — задумчиво протянул мужчина, знакомо кривя губы, но в голосе его не было прежней самоуверенности. — Интересно, что же ты тогда такое…

— Как насчет смерти? — спросило чудовище внутри нее. Красноватые сумерки сменились синими.

Взгляд ненавистных мутных глаз остановился. Обострившимся до невероятности зрением она видела, как по светлой радужке ползет тонкая полупрозрачная корочка льда. Как по оконному стеклу в лютый мороз, когда зима рисует свои узоры, отстраненно подумалось ей. Ледяная корка стремительно покрывала тело алхимика, превращая того в гротескную скульптуру, но он не реагировал. И девочка знала почему: она больше не видела движения крови. Бертран Мейз умер еще до того, как его начало затягивать льдом.

Иней пополз по стенам и столам, мороз заставил потрескивать сухое дерево и лопаться тонкостенные пробирки, до которых не добралась сама Исса, но девочка не чувствовала холода. Поднимающееся откуда-то из глубины души чувство было похоже на исступление, на безумие. Малышка вскочила и радостно засмеялась, закружившись в незамысловатом танце по обледеневшим камням.

Наваждение схлынуло так же внезапно, как и навалилась, вместе с ним пришел и холод. Босые ступни обдало такой стужей, что девочка взвизгнула и инстинктивно бегом припустила к выходу из помещения, лишь бы убраться подальше из этого царства льда.

На одном дыхании взлетев по лестнице, она остановилась. Здесь не было холода, он остался на подвальном этаже, словно отрезало. Девочка прошлась по комнатам первого этажа, заглянула на кухню. Мейз не держал в доме постоянной прислуги, у него была только приходящая кухарка, но она уже ушла — жаркое летнее солнце не освещало внутреннего дворика, в который выходили окна кухни, а спряталось за коньком крыши. Скоро оно совсем сядет…

Исса легко взбежала по ступенькам на второй этаж. Стоило зайти в комнаты хозяина дома, как босые ножки утонули в несколько потертом, но все еще пушистом, — а главное, теплом, — ковре. Девочка и сама не смогла бы толком объяснить, что делает здесь. Еще более странным для нее было то, что она до сих пор жива, ведь она выполнила то, ради чего богиня отпустила ее. Отомстила за себя. Исса как никто другой знала, что за дары Риэн надо платить — пример собственной матери научил ее этому. И все же богиня не спешила отнимать ее жизнь…

Она очень ясно осознавала все, что с ней произошло, но это не вызывало ни удивления, ни отторжения. Было только чувство правильности происходящего. Она должна была умереть. И вернуться — тоже должна. Вот с ответом на вопрос "почему" дела обстояли куда сложнее. Не было его, этого ответа, кроме непоколебимой уверенности "так надо". А вот с памятью творилось что-то странное. Все события последних двух лет она помнила, но они практически не вызывали эмоций, словно она наблюдала за ними со стороны или же ей о них рассказали. Единственным живым воспоминанием была смерть матери. Этого она никогда не забудет и никогда не простит. Тот костер еще долго будет приходить к ней в ночных кошмарах…

Малышка порылась в кабинете алхимика, бесцельно выдвигая ящики и заглядывая в папки документов. Ничего такого, что смогло бы ее заинтересовать, не нашла, зато обнаружила мешочек с мелкими серебряными монетами и кинжал, в ее маленьких ручках более смахивающий на короткий меч. Довольная добычей, она снова спустилась на первый этаж.

Исса твердо решила для себя, что не хочет умереть в этом доме. Богиня могла оборвать нить ее жизни в любой момент, но до того времени она должна успеть уйти подальше. Но девочка также прекрасно понимала, что, выйди она на улицу до заката, ее сцапает первый же патруль храмовых рыцарей. Возвращаться к сослуживцам Максимилиана она не горела желанием. Поэтому она стойко дождалась наступления темноты, и лишь тогда выскользнула во двор, предусмотрительно прихватив с собой нож, деньги и немного еды. Мало ли, сколько времени у нее в запасе. Тоненькая фигурка ребенка легко растворилась во мраке наступающей ночи…

Конец лета 1663 года от В.С.

Западная граница Аллирии, г. Твиг

7

Рыцари храма в последний год усиленно пытались бороться с цветущей махровым цветом преступностью на границе. Вводили въездные пошлины, устраивали облавы на склады контрабанды, подкупали какую-то мелкую шушеру из воров, чтобы доносили о поставках… Все было впустую. Матерые контрабандисты, отработавшие схемы "торговли" еще при прежних властях, только посмеивались над жалкими потугами храмовников. Королевские таможенники не гнушались ничем, включая наем боевых магов, рыцареныши могли только бессильно потрясать железками. Ввоз запрещенных товаров за два года церковной власти возрос вчетверо.

Пожалуй, единственным, в чем преуспели новые власти, был отлов мелкого ворья на рынках и ярмарках. Хотя на фоне остального преступного контингента карманники и выглядели невинными овечками, но они оказались единственными, до кого смогли дотянуться руки церковников. Судьба детворы в славном притоне, но недомыслию именуемом городом-фортом, очень скоро стала незавидной.

Юркая черноволосая девочка проворно пригнулась и проскочила под рукой рыцаря, попутно наподдав тому по ноге. Мужчина матюгнулся, потирая пострадавшую конечность. Карманники совсем обнаглели. Лови ее теперь, эту заразу малолетнюю, по всему городу… Девочка меж тем улепетывала по переулку, привычно лавируя между прохожими, потом юркнула в одну из щелей между домами. Рыцарь сплюнул. Теперь точно придется за ней самому бегать, в этих занорках стоит такая вонь, что собаку по следу не спустишь. Эх, вот попадется она ему, дрянь чернявая, он ей расскажет, где орочьи варги зимуют….

Девочка выскочила на противоположной улице, осмотрелась и сквозь зубы повторила пару словечек, подслушанных в свое время у храмовников. Здесь был еще один патруль! Да они совсем очумели! Сейчас заметят и бегай опять от них. И этих трое конных, что значительно хуже, чем одинокий мужик с соседней улицы.

Сзади послышался лязг — это давешний рыцарек протискивался в узость между двумя домами. Засранец был не в полном доспехе, а только в легкой кольчужке, так что риска застрять для него особого не было. Выбора не осталось, "нежно любимые" храмовники буквально приперли ее с двух сторон. Хотя… Ведь патруль ее еще не заметил…

Не обращая ни малейшего внимания на крики за спиной, девочка кинулась прямо под ноги лошадям. Теперь ее уж точно заметят, да только поздновато. А нечего было ушами хлопать, господа хорошие, а то еще натрете их об подшлемники, мозоли будут… Ловкая девчушка проскочила под животом первой лошади, попутно подрезав подпругу. Плотная кожа поддалась на удивление легко. От рук второго из рыцарей она увернулась играючи, с легким сожалением полоснула лошадь третьего ножом по крупу. Животное вскинулось на дыбы, сбрасывая седока, малышка беспрепятственно проскочила мимо, не задерживаясь, чтобы полюбоваться свалкой — судя по отборному мату, первый рыцарь уже успел присоединиться к "павшему" товарищу, причем вместе с седлом.

Переулки мелькали с головокружительной быстротой, но топот за спиной не стихал. Удивительно упрямым гадом оказался тот мужик, которого она ударила по ноге! Надо было бить сильнее, это убавило бы ему прыти.

Девочка на полном ходу свернула на какую-то незнакомую улочку и разочарованно ругнулась. Это был тупик. Старенькие двухэтажные домики, добротные высокие заборы, на которые с ее-то ростом не заберешься и с разбегу… Возвращаться назад означало влететь прямо в гостеприимные объятия патрульного, вряд ли фокус с проскакиванием под рукой сработает во второй раз.

— Эй, — сиплый шепот донесся откуда-то сверху, — давай сюда!

Чердак! Ну конечно же! И веревка, выброшенная из окошка этого самого чердака. Девочка не колебалась ни мгновения, проворно, как обезьянка, вскарабкавшись по импровизированной лесенке и втянув ее за собой. Неведомый доброжелатель, едва различимый в сумраке чердака, споро захлопнул ветхое оконце и припал к одной из щелей, рассматривая улочку. Девочка повторила его действие и вовремя: одураченный рыцаренок как раз вбежал в переулочек. Заозирался, ища беглянку, не нашел и от души помянул всех раухов, бесов и парочку демонов до кучи. Назад патрульный плелся уже отнюдь не так быстро, как прибежал сюда.

— Фух, спасибо тебе, — перевела дух девочка.

— Да не за что, — пожал плечами ее неведомый спаситель. Голос у него, даже когда он не шептал, был сиплым и скрипучим. Таких голосов у детей не бывает. Роста незнакомец был такого же, как и сама малышка, то есть очень и очень небольшого. Каких-либо иных черт девочка различить не смогла, человечек кутался в просторный черный плащ с капюшоном. На кой раухов хвост ему это понадобилось на темном чердаке да еще и в жару, девочка в толк взять не могла.

— Ну, я пойду… — неопределенно протянула она.

— И далеко ты собралась? — насмешливо поинтересовался обладатель скрипучего голоса. — Мало бегала сегодня?

— Тебе какое дело? — окрысилась малявка.

— Да уж точно какое-то есть. Хотя бы потому, что я только что спас твою неблагодарную задницу.

— Я поблагодарила, — начала злиться девчушка.

— И все? — разочарованно протянул собеседник. — Никакого воспитания у этой молодежи!

— А что тебе еще? Сплясать? — зло зашипела она, показывая клыки. Девочка уже по опыту знала, что такая демонстрация пугает людей, но незнакомец не обратил на это ни малейшего внимания!

— Услуга за услугу, — спокойно заявил он. — И не шипи, я твоих вампирских ужимок не боюсь.

Он внимательно рассматривал девочку из-под капюшона. Маленького роста даже для своих лет, — а на вид ей не больше восьми человеческих, хотя на самом деле она, наверное, старше, — чумазая, в драной одежде, босая. Черные волосы растрепаны и торчат во все стороны, падая на лицо. Если бы не оскаленные клычки и слегка светящиеся красным глаза, ее можно было бы принять за человека. А так это был маленький, раздраженный и растерянный вампиреныш.

Девочка между тем растерялась. Он действительно не боялся.

— Вампирские? — переспросила она, чтоб хоть как-то скрасить ситуацию и не выглядеть совсем уж малолетней дурочкой.

— А какие ж еще? Подожди, ты что, не в курсе? — а вот теперь он точно удивился.

— Эм…

— Да уж! Эти кровососы совсем обнаглели! Наплодят полукровок и даже не потрудятся научить их выживать. Что, твоя клыкастая мамаша тебя бросила?

— Она умерла, — почему-то хотелось сказать правду. — Вернее, умерла женщина, которую я называла мамой… Но моя настоящая мать тоже не вампир!

— Ну, значит, отец, — раздраженно ответил коротышка, — не суть важно.

— Отца я не знаю, — буркнула девочка, — все может быть. Мать говорила, он спас меня, когда я была совсем крошкой. Не знаю, жив ли он…

— А ты, я смотрю, сентиментальна, — ехидно проскрипел коротышка.

— И зачем я тебе это все рассказываю? — сама себя спросила девочка.

— А больше некому.

— Ах ты ж… — слов не нашлось. Наглого незнакомца хотелось стукнуть, настолько ехидно он комментировал все ее слова.

— Правда — штука неприятная, сам знаю, — пошел на попятную собеседник, уловив перемену ее настроения. — Давай замнем эту тему для ясности. Так как насчет услуги?

— Что за услуга? — недружелюбно спросила малявка.

— Скажем так… Ты сейчас очень внимательно меня выслушаешь. Не перебивая и не сверкая глазами. А потом, если захочешь, пойдешь со мной. Устраивает?

— И куда это я должна с тобой пойти? Что, тоже горишь желанием сдать церковникам проклятую нелюдь? — в ней говорили обида и привычное уже недоверие ко всем окружающим.

— Ну не дура ли? — вопросил пространство собеседник. — Если бы мне это было нужно, стал бы я тебя прятать? Вот то-то же! Эх, недоверчивая, смотри. Мне, знаешь ли, самому не с руки соваться к этим вашим молью траченым рыцарям.

Лучше всяческих доводов сработал отброшенный назад капюшон. Девочка сама не поняла, как не вскрикнула. Уже перестроившиеся под скудное освещение глаза позволили рассмотреть открывшуюся картину в деталях и даже в цвете. Обладатель скрипучего голоска и дурного характера принадлежал к расе гоблинов.

У него была темно-зеленая кожа и огромные бирюзовые глаза без белков. Все лицо и бритую голову покрывала замысловатая вязь татуировки, выполненной в виде переплетающихся лоз разных растений. Узкие черные полоски вертикальных зрачков, пополам рассекающие яркую бирюзу странных глаз, все время норовили изменить ширину и даже форму, то почти сжимаясь в точку, то вытягиваясь тонкой нитью, то расползаясь чуть ли не на весь глаз. Мелкие острые зубки-клинышки, которые гоблин скалил в издевательской улыбке, вызывали стойкие ассоциации с мелкой плотоядной рыбкой квири. Но больше всего девочке понравились его ушки. Непропорционально длинные — чуть больше двух вершков — и очень тонкие на кончиках. В мочках ушей гоблина покачивались массивные золотые серьги, явно женские, но у коротышки это не вызывало ни малейшего дискомфорта. Девчушка зачарованно разглядывала это чудо, забыв про свои обиды и подозрения.

— Теперь веришь? — недовольно проскрипел гоблин. Девочка только завороженно кивнула, не отрывая глаз от зеленого нелюдя. — За уши не тягать, буду кусаться! — предупредил он, приблизительно угадав, на что она так смотрит.

Девочка буркнула что-то утвердительное и даже попыталась сосредоточится на чем-то кроме нервно подрагивающих кончиков диковинных ушей. Получалось не ахти, но она честно старалась.

— Короче, слушай. Очень-очень редко, раз в раух-его-знает-сколько сотен лет, богиня Смерти дает кому-то так называемое "второе рождение". Те, кто прошел через него, получают шанс на новую жизнь… На десятки новых жизней, если уж точно. Так получилось, что эта честь выпала тебе. Мой народ издревле ищет таких, как ты… В наших лесах ты сможешь научиться тому, ради чего тебя вернули к жизни и стать стражем…

— Подожди.

— Я просил не перебивать! — недовольно вскинулся гоблин, но малявка только рукой на него махнула и продолжила.

— Ты представь, как это выглядит с моей стороны. Посреди грязного чердака сидит маленький зеленый гоблин и втирает не менее маленькой оборванке, что она особенная и какой-то там страж. Выглядит… ну, знаешь, одна моя знакомая бордель-маман приблизительно такими же посулами себе работниц вербовала.

— Ну и язычок у тебя, малявка, — осклабился гоблин. — Понимаю, звучит, как сказка… ну, или как брехня. Раз ты такая умная, давай начистоту. Ничему толковому мы тебя научить не сможем, мы сами не знаем, чему тебя учить. Последний Дваждыживущий исчез лет эдак триста назад. Что ты такие большие глаза делаешь?

— Дваждыживущий… — неуверенно пискнула девочка.

— А ты думала, это сказки? Знаешь, в каждой сказке зачастую больше правды, чем домысла.

— Мне говорили, что все Дваждыживущие — монстры, хладнокровные серийные убийцы.

— Деточка, — покровительственно проскрипел зеленокожий, — "хладнокровный серийный убийца" — это оксюморон. Ты хоть значения слов уточняй, прежде чем использовать. Ну вот, опять дуется. И на кой раухов зад мне сдался нервный обидчивый вампирский детеныш? А, беся с тобой, слушай дальше. Нравиться тебе или нет, но ты как раз вот эта самая Дваждыживущая. Эва'ре, как вас иначе называют. И этого уже не изменить. Пока твоя Богиня тебя не отпустит, будешь жить с этим, так что прими, как данность. Далее! Понимаю, что ты сейчас не в восторге, но если ты останешься в этом городишке, то пользы от тебя будет… гм… скажем, немного. Если же пойдешь со мной, то получишь доступ к уникальным знаниям. Никто в мире, ну, кроме всетемнейшей Риэн, конечно, не знает больше о таких, как ты, чем наши шаманы. Если хочешь понять, кто ты, то нам по пути.

— В голове не укладывается, — пробормотала девочка.

— Потом уложишь, ты пока запоминай.

— Хм… а что получишь лично ты, если я пойду с тобой?

— Моральное удовлетворение, — мрачно буркнул гоблин. — Я тебя, мелюзга, уже больше месяца ищу в этом человеческом клоповнике. Твоя госпожа изволила прислать нам уведомление, что у нее новая "сестренка". Весь Лес на ушах стоит. Пошли со мной, а? Даже думать не хочу, во что превратят меня шаманы, если я тебя не приведу.

— Что, такие грозные? — хихикнула девочка.

— Такие нудные, — страшным шепотом ответил коротышка.

— Есть еще что-то, что я должна знать?

— Заговорила, как взрослая! Пожалуй, нет… Ах да, точно! У тебя теперь есть одно замечательное во всех отношениях свойство. Ты не можешь умереть. Вообще. Круто, правда? Так что не советую попадаться церковникам. Я думаю, они не откажутся от абсолютно бессмертного "клиента" в палаческом застенке.

— То есть как?

— А вот так, — передразнил ее гоблин. — То есть никак.

— Рауха мать, да что ж у меня за судьба такая?! — девочка в сердцах пнула какой-то деревянный обломок.

— Спешу обрадовать, Судьбы у тебя тоже теперь нет, так что свалить свои неприятности на кого-то другого не получится, — показал зубки-иголочки коротышка. — Все сама, дорогуша, все сама.

— Мдя… Как говорила тетушка Лин, хуже только на морозе… Как тебя хоть зовут, зеленявка?

— Висик. И не смей звать меня зеленявкой!

— Ну, ты же зовешь меня малявкой. А меня зовут Айшэ.

— Вот и познакомились, — ухмыльнулся гоблин. — Так как, пойдешь со мной?

— Пойду. Куда я от тебя теперь денусь? Ты же не отстанешь, верно?

Висик только ехидно оскалил игольчатые зубки.

Эдха — главный город Волчьего Клыка, государства оборотней. Эдха является торговой столицей полуострова. Также это свободная территория, на которой раз в несколько лет проходят встречи представителей разных кланов оборотней.

Content

Эринкайт Таисс Рыцарь, куртизанка и алхимик [СИ]

Таисс Эринкайт Рыцарь, куртизанка и алхимик