Таня Валько

Арабская сага

Осторожно! Ненормативная лексика!

* * *

Мы являемся свидетелями третьей мировой войны, разделенной на фрагменты.

Из проповеди Папы Римского Франциска на площади Революции в Гаване, Куба, сентябрь 2015

От автора

Дорогие читатели!

Перед вами продолжение «Арабской саги». Нужно сказать, что книга эта совершенно иная, чем «Арабская жена» и др. Мир изменился, а вместе с ним и герои моих романов. Я с ними свыклась, поэтому они, конечно же, продолжают жить на страницах моих книг. Здесь вы снова встретитесь с Хамидом бен Ладеном, борцом с «Аль-Каидой», – теперь он противостоит джихадистам из «Исламского государства». Доктор Карим, наполовину азиат, наполовину араб, снова будет спасать здоровье и жизнь тех, кто в этом нуждается, на этот раз в рамках миссии «Врачи без границ». Женщины же из рода Салими – Дорота, Марыся и Дарья – попытаются найти себя в современном грозном мире.

«Арабская сага» – это роман, полный событий, леденящих кровь, и любовных перипетий; в нем рассказывается о богатстве и бедности, о накале страстей – любви и ненависти, о том, как легко оказаться не в том месте не в то время и как тяжело из такой ситуации выбраться. Миром в моем романе завладели исламские фундаменталисты, его охватил страх и паранойя. Я пишу о вещах, проблемах и странах, вовсе не чуждых европейцу. Ведь существующее положение дел уже непосредственно касается всех нас, нашего жизненного уклада, нам все чаще угрожает опасность. Но осознаем ли мы, что происходит в самом эпицентре зла? Как живут обычные люди в арабских странах, находящихся в состоянии войны, как напуганы, как опасаются за свою жизнь и жизнь своих близких, как их уничтожают собственные братья, родители? Что чувствуют обычные жители Дамаска? Думают ли они об эмиграции? О бегстве в чужие страны и о жизни на чужбине? Так ли это просто – покинуть родной дом?

Европа открыла границы для миллионов беженцев с Ближнего Востока с верой в то, что ее потенциал возрастет за счет несчастных, но добропорядочных иностранцев, которые преумножат благосостояние и омолодят ее. Но вскоре сочувствие и эйфория европейцев сменились страхом и ужасом. Нетрудно понять чувства людей, которые готовы были принять прибывших с открытым сердцем, но вместо благодарности столкнулись с агрессией, непониманием и отчуждением. И это не единичные случаи, когда в массу мусульманских беженцев затесался грозный террорист – человек, который нас ненавидит и целью жизни которого является убийство неверных. Каждый из нас охотно приютил бы пострадавшего от войны, ведь и нас во времена многочисленных смут, которые случались в Польше, привечали и давали приют, протягивали руку помощи незнакомые люди. Однако нас охватили паника и отвращение, потому что стали известны случаи, очерняющие всех прибывших. Никто не расценивает их как правило, но мы все же не можем не обобщать, тем самым отторгая большинство добрых, приветливых и дружественных людей.

Стараясь осветить эту проблему, я показываю в «Арабской саге» как обычных мусульман, которых травят и убивают в собственной стране, так и хитрых лисов, которые стремятся в Европу только затем, чтобы ее уничтожить. Найдет ли кто-нибудь способ это предотвратить? Не обидеть обездоленных, но вместе с тем не пустить на порог убийц? Я постаралась рассмотреть проблему объективно: со стороны борющихся с терроризмом, халифатом и «Исламским государством» арабов, с позиций сирийцев, уничтожаемых своими земляками в собственной стране, и с точки зрения коварных джихадистов, охваченных необъяснимой ненавистью к иноверцам и жаждущих убийств во всем мире.

В романе «Арабская сага» я, как всегда, в форме литературного вымысла показываю трагическую правду. Я рассказываю о террористических актах сторонников «Исламского государства», совершаемых в разных уголках земного шара. Мое воображение рисует покушения, произошедшие в Париже или Бейруте, атаку в Тадж-Махале и перенесенное на египетскую почву убийство туристов в Тунисе. Увидев фотографии и прочитав сообщения о химической атаке с человеческими жертвами в Дамаске и его окрестностях, я не могла не рассказать о массовых преступлениях против человечества и смертельных приговорах, совершенных над неверными в сирийской Пальмире. В древнем театре было убито триста человек! Кто захотел бы остаться в такой стране? Кто смог бы там жить?

Как всегда, я старалась раскрыть характеры и показать глубину человеческих чувств, продумывая повороты сюжета, ставя героев в экстремальные, безвыходные ситуации без шанса на спасение. Я все время стараюсь понять и оправдать каждого и то же самое делаю в книге, размышляя над вопросом: что влияет на человека (ведь каждый рождается добрым), почему он становится преступником и палачом? Почему в нем нет ничего человеческого, когда и под влиянием чего или кого он это утратил?

На эти и другие вопросы, связанные с нынешней ситуацией в мире, читатель найдет по крайней мере частичный ответ на страницах моего романа. Надеюсь, что вы с интересом его прочтете, хотя чтение не будет легким.

I. Тяжелые воспоминания

Аллах, поистине, к Своим творениям строго справедлив -

Они к самим себе несправедливы.[1]

Пролог

Перед отъездом из Индонезии вся семья собралась в апартаментах Карима аль-Наджди в Джакарте. Они вместе хотят поговорить о будущем, хотя решение уже принято. Всегда лучше поделиться мыслями и обсудить все с близкими. Тут все Новицкие: пара, пережившая события, связанные с кризисом среднего возраста, в лице Дороты, которую точит неизвестная болезнь, и Лукаша, подавленного после неудачного романа с молодой индонезийкой Адиндой; их возмужавший сын Адась и двое дочерей Дороты – младшая Дарья, быстро повзрослевшая после трагических событий, и Марыся Салими, бывшая госпожа бен Ладен, теперь аль-Наджди. Ее бесстрастное лицо напоминает маску, она покорна судьбе, но сердце трепещет в ее груди, как раненая птичка в клетке.

– Я пригласил еще одного человека, который неразрывно связан с нашей семьей, – говорит Карим. – Хамида бен Ладена.

При этих словах Дарья распахивает большие голубые глаза и хватается за голову, Марыся же из-под насупленных бровей бросает на мужа быстрый встревоженный взгляд.

– Ты что, ошалел? – восклицает теща. – Зачем бередить старые раны? Это уже в прошлом!

– Не совсем, – спокойно говорит индонезиец. – У Хамида и Марыси есть сын, которого моя жена любит больше жизни. Что, в конце концов, естественно.

– Ну и что, что любит! – не сдается Дорота, считающая затею зятя исключительно глупой. – Она отдала своего ребенка его отцу, не знаю, почему и как она это сделала, но так уж случилось. Ничего не сделаешь.

– Она совершила необдуманный шаг, но это не значит, что она должна мучиться до конца жизни. Теперь у мальчика нет матери, даже неродной, потому что красавица Зайнаб погибла во время теракта на Бали, в то время как мы сами чудом остались живы. Поэтому мы также едем в Саудовскую Аравию, чтобы Марыся могла наладить контакт с ребенком, – говорит мужчина решительно.

– Охренеть! – восклицает Дарья. – Хотя, в общем, я вспоминаю жизнь в Эр-Рияде как время счастливой молодости. Там было не так уж плохо… – говорит она в задумчивости.

– Хорошо было, – поддерживает Адась сестру по матери. – И в школе, и в поселке, где мы жили. И приятели у меня были супер, не то что здесь.

– Дорота, может, подумаете и присоединитесь к нам?…

Сигнал домофона прерывает Карима. Через минуту слышен звонок в дверь, и хозяин проводит в зал красивого высокого араба, у которого после последних трагических событий на, казалось бы, райском острове поседели виски.

– Здравствуйте.

Мужчина шокирован, увидев всю свою бывшую родню в сборе.

– Ты не говорил, что здесь будут все.

– Если бы я сказал, ты бы наверняка не пришел. А я считаю, что необходим обоюдный откровенный разговор.

– Что ж, ты прав, – признает Хамид.

– Хватит лжи! – Несмотря на спокойное и всегда добродушное выражение лица, индонезиец в эту минуту необычайно серьезен.

Марыся тем временем обводит собравшихся невидящим взглядом. Она приходит к выводу, что бедный Карим не имеет понятия, что говорит и на что отважился. «Если бы ты знал, что я тебе с ним изменила и по-прежнему люблю этого человека, любовь всей моей жизни, то не произносил бы этих слов, – мысленно спорит она с мужем, – не хотел бы такой искренности!»

Она тяжело вздыхает и изо всех сил старается взять себя в руки, чтобы не расплакаться.

«Очередной добрый парень, которого я загнала в угол. Очередной, кого нехотя обижаю».

– Поэтому садись, друг, и послушай, что мы решили.

Индонезиец вежливо улыбается, указывая старому приятелю на кресло.

– Может, отправим Адиля к нашей няне, которая занимается Надей?

Он берет из его рук улыбающегося, довольного малыша и выносит в другую комнату. Все ждут молча.

– Мы с Марысей уезжаем, возвращаемся жить в Саудовскую Аравию, – сообщает Карим, вернувшись и глядя Хамиду прямо в глаза. Тот только поджимает губы.

– Почему? – спрашивает Хамид. – Не понимаю.

– Вот именно, почему?! – вмешивается Дорота, которая противится безрассудным планам, потому что материнским сердцем чувствует, что Марыся устроит этим порядочным мужчинам ад на земле. Уж точно долго не будет длиться связь с нелюбимым Каримом, который – о чудо! – ни о чем не подозревает.

– Потому что я чувствую себя больше саудовцем, чем индонезийцем. С трех лет и до недавнего времени я жил в королевстве Саудовская Аравия, мой отец – саудовец. Может, я так не выгляжу, но я больше араб, чем азиат, – заканчивает он, грустно улыбаясь. Его темно-карие глаза в форме полумесяца смотрят на всех с такой искренностью и серьезностью, что слушающие уже не возражают, а только с пониманием кивают головами. – Марыся тоже наполовину арабка. Ей хорошо, когда она слышит призывы муэдзинов к молитве среди пустынной пыли в воздухе. Азия нам решительно не подходит.

– Мне тоже, – присоединяется Дорота.

– И мне, – поддерживает Дарья. – Я люблю арабские страны. Я провела там большую часть жизни.

– А что бы вы сказали, мои дорогие тесть и теща…

Карим колеблется минуту, думая, хороший ли это план, но все же решительно заканчивает мысль:

– …чтобы вместе с нами вернуться к древним саудовским пескам?

– Я думаю… Может, это и неплохая идея? Мне там хорошо работалось, среди компетентных людей, которые меня ценили, – осторожно улыбается Лукаш. – Не говоря уже о сумасшедшей зарплате.

Он даже разрумянился, вспоминая достаток и стабильность, которых его семья достигла на Ближнем Востоке.

– Ты забыл, мой дорогой, что какая-то неизвестная болезнь точит меня изнутри? – Дорота бледнеет и вся дрожит, так как чувствует, что дела плохи.

– Вот именно, я помню об этом.

– В Эр-Рияде у нас есть больницы высочайшего мирового уровня, – присоединяется молчавший до сих пор Хамид. – В одной из них долгие годы работал Карим, и он наверняка туда вернется.

– Разумеется! В больнице медико-санитарной службы Национальной гвардии делают фантастические вещи. Ведь именно там разделили польских сиамских близнецов – Ольгу и Дарью. Провели операцию, длившуюся восемнадцать часов, в которой участвовал медколлектив из шестидесяти человек, из них двадцать семь хирургов. За пластику отвечал я, оперировал с тремя коллегами.

– Ты никогда этим не хвастался, – не скрывает потрясения Дорота. – Я знала, что ты занимаешься пластикой, но думала, что, скорее всего, увеличиваешь груди, – шутит она, а все до сих пор напряженно молчавшие громко смеются.

– Нечем кичиться. Разные вещи в жизни я делал и исправлял.

– В этом весь Карим – сама скромность, – подводит итог Хамид. – Если вам интересно мое мнение, то мысль о пребывании в Саудовской Аравии, особенно принимая во внимание состояние твоего здоровья, Дорота, прекрасна.

– Да-да, возвращаемся домой! – восклицает Адась, подскакивая.

– Может, и мне с вами, хотя я уже взрослая и должна идти своей дорогой… – просительно смотрит на мать Дарья.

– О чем ты говоришь? Оставайся с нами!

– Оставайся с нами! Оставайся с нами! – собравшиеся скандируют почти как на уличной демонстрации.

– Лети с нами: пока родители подпишут контракт и уладят все формальности, может пройти время и ты потеряешь год учебы. – Марыся постепенно обретает уверенность, видя, что все может сложиться не так трагически, если снова все будут вместе, вся семья, понимающая и поддерживающая в горе и радости.

– Правда? – удивляется Дарья и бросает взгляд на Карима, будто спрашивая его мнение, а тот только поддакивает.

– Вместе начнем учебу – что ты на это скажешь? Как думаешь, Марыся?

– В университете имени принцессы Нуры. – Марыся мечтательно произносит название самого большого в мире университета для женщин. – Может, мне наконец-то удастся его закончить?

– Конечно! Теперь у тебя будет бесплатный домашний репетитор, – не задумываясь добавляет Карим, раня этим сердце Хамида.

– Прекрасно…

Саудовец медленно поднимается с кресла, размышляя, чего же Карим добивался, приглашая его на этот семейный совет. Ведь он уже не имеет с ними ничего общего. «Неужели он хотел меня уколоть? – думает он про себя. – Хочет показать, что Марыся принадлежит ему и только ему, что навсегда потеряна для меня? Так ведь я прекрасно об этом знаю! Я отдаю себе в этом отчет!» – кричит он мысленно, крепко сжимая зубы, чтобы не дать выхода эмоциям.

– Должен с вами проститься, – говорит он холодно. – До встречи в Эр-Рияде. Если у вас будут какие-нибудь проблемы, с удовольствием помогу, – предлагает он под конец.

– Послушай, присядь еще на минутку, потому что все хорошо складывается, но мы не дошли до существа дела, касающегося тебя. – Индонезиец, не чувствующий неловкости ситуации, в которую поставил приятеля, снова приторно улыбается.

«Сейчас я ему эту улыбочку прибью к губе! – просыпается в Хамиде арабская кровь. – Больше всего мне хочется лоб ему разбить! Азиатский скользкий тип!» С большим трудом он берет себя в руки, кусая до крови губы, и покорно падает в кресло.

– Мы решились осесть в Саудовской Аравии главным образом по одной очень важной причине… – говорит Карим медленно; Хамид внимательно на него смотрит. – У вас с Марысей общий ребенок, которого она в порыве великодушия или не знаю почему еще добровольно отдала тебе. Но сейчас оказывается, что она не может жить без своего сына.

– Я его не отдам! – взрывается мужчина.

– Знаю и не требую от тебя этого, – подключается Марыся. – Я хотела бы только иногда иметь возможность его видеть, играть с ним, ухаживать за ним в болезни… Если бы была жива твоя жена Зайнаб, я не вмешивалась бы, не совалась бы в вашу жизнь, но сейчас малыш остался без матери, без женской любви и тепла. Ребенку это чрезвычайно необходимо!

– Я прекрасно отдаю себе в этом отчет. Адиль плачет по ночам, а я из кожи вон лезу, но не в состоянии его утешить, как, впрочем, и профессиональная няня. Ради счастья ребенка…

Хамид не имеет понятия, как это будет выглядеть, но сейчас не хочет вдаваться в подробности. Одно для него имеет значение, и в одном он уверен: Марыся, его любимая, будет где-то рядом, он сможет ее видеть, слышать ее голос, чувствовать запах ее тела, лаванды, которой она пользуется много лет. Как он это переживет? Как выдержит? Удастся ли ему вести себя достойно? Он не знает, но сейчас может сделать только одно.

– Ради счастья ребенка я соглашаюсь на то, чтобы ты контактировала с ним, посещала так часто, как только захочешь.

– Так летим вместе?! – Легкомысленная Дарья прерывает неловкую тишину, которая повисла после слов Хамида. – Я, Марыся, ее двое мужей… – смеется она, а все исподлобья смотрят на нее. – Ну, и двое ее детей, – добавляет она уже тише, немного испуганно: если она и дальше будет так себя вести, то Саудовской Аравии ей не видать.

– Так было бы лучше всего, – заканчивает организатор встречи. – Дети легче перенесут долгую дорогу, да и нам в компании будет веселее. А сейчас приглашаю всех на обед.

Карим поворачивается и идет в столовую. Остальные, остолбенев, по-прежнему смотрят друг на друга. Марыся бросает мимолетный взгляд на бывшего мужа, испепеляя его взглядом, и в ответ видит огонь страсти, пылающий в его глазах.

Утраченная любовь

Большая семья приезжает на аэродром в Джакарте на трех машинах и с типичной для путешествующих нервозностью вытаскивает из багажников кучу чемоданов. В одной машине ехали Новицкие с Адасем и Дарьей, во второй – Марыся с Каримом и Надей, в третьей – Хамид с Адилем. У всех билеты в бизнес-класс – значит, они не должны волноваться о размере багажа или комфорте. Самолеты эмиратских авиалиний удобны даже в экономклассе, не говоря уже о первом. Они вместе летят в Дубай, но там их дороги расходятся. Как и договорились, Дорота с Лукашем и Адасем направляются в Польшу, все остальные в Эр-Рияд – столицу Саудовской Аравии.

На борту самолета, после того как подали шампанское и легкие закуски, взволнованные путешественники начинают суетиться. Женщины усаживаются вместе, Карим с Лукашем и Адасем занимают места рядом. Хамид же, который по-прежнему не может смириться с ситуацией, отделяется от остальных. Шесть часов полета, во время которых никто не сомкнул глаз, пролетели как одно мгновение. Наконец самолет выпускает шасси для приземления в столице Арабских Эмиратов.

– Вы должны спешить, мамочка! – У Марыси reisefieber,[2] она мчится с сумасшедшим блеском в глазах. – У вас только полтора часа. Для этого аэропорта это очень мало. Это самый большой аэропорт на Ближнем Востоке, а может, и в мире, потому что он больше Хитроу. Быстренько!

– Так, может, вы отправитесь своей дорогой, а встретимся уже на борту? – отделяется Хамид от этой группы сумасшедших, так как не знает, во имя чего должен мчаться с ними сломя голову.

– Пять часов ожидания перед следующим рейсом проведем в зале лаунж[3] Мархаба. Он очень хороший и удобный, – говорит ему Карим. – Может, там удастся еще перемолвиться?

– Да, наверняка.

Саудовец уходит, наклонив голову. Его сердце обливается кровью, а в уме всплывают воспоминания из того времени, когда он был мужем Марыси и участвовал во всех перипетиях этой сумасшедшей польско-арабской семейки. «Это невозможно выдержать, – вздыхает он. – А будет еще хуже».

Чтобы сесть на рейс в Европу, необходимо перейти в другой терминал. Как и говорила Марыся, это занимает много времени. Сначала они едут на лифте, сквозь стеклянные стены которого наблюдают текущие по стенам здания с высоты трех этажей каскады воды, потом их ждет поезд с автоматическим управлением, а затем – серия эскалаторов.

По дороге они проходят еще проверку документов и досмотр служб безопасности. Когда они добираются до своих ворот, все уже достаточно измучились и вспотели, а Дорота просто валится с ног.

Раны, которые она получила в теракте на Бали, еще не затянулись, а неизвестная болезнь ее очень ослабила. Гордая женщина не согласилась на аренду инвалидной коляски, на которой могла бы преодолеть долгий путь. «Мне же всего сорок пять лет! – кричала она, тряся своей светлой шевелюрой. – Не будут меня возить, как какого-то паралитика или старого дедушку. Об этом не может быть и речи!»

Из-за своего упрямства она теперь едва держится на ногах, а ее лоб покрыл холодный пот.

– Как только приземлитесь в Варшаве, дайте знать, – просит измученная Марыся. – Тут уже рукой подать, ведь больше половины пути позади.

– И сразу идите к врачу, – напоминает также обеспокоенная Дарья, которая испытывает угрызения совести из-за того, что не летит с ними и не помогает матери в трудную минуту.

– А ты сразу же принимайся искать работу в Саудовской Аравии! – резко приказывает она отчиму, так как хотела бы, чтобы они были с ней.

– Ни о чем не беспокойся, вскоре мы должны вернуться к родным саудовским пенатам, – утешает ее Лукаш, и при этом у всех светлеют лица.

– Держитесь! Берегите себя! Мы вас любим! – раздаются в зале последние возгласы, когда поляки направляются на посадку.

– Пойду покурю, – сообщает Марыся, которая сидя (да и вообще сейчас) не в состоянии вздремнуть, несмотря на то что диваны и кресла мягкие и удобные, а подножки позволяют вытянуть ноги.

– Останешься с Надей? – спрашивает она у Карима, который и так не может двинуться, придавленный тельцем спящей девочки, но видно, что это не доставляет ему хлопот, даже наоборот – приносит огромное счастье.

– Иди, иди, – шепчет он, маша на Марысю рукой. – Только не кури слишком много, – напоминает он как хороший муж и доктор.

– Все в порядке. – Марыся улыбается про себя в ответ на такую заботливость. «Может, все как-то у нас наладится?» – думает она.

Но когда через минуту ее взгляд падает на спящего Хамида, который сжимает в объятиях их сыночка Адиля, сердце ее трепещет и она уже знает, что это невозможно. «То, что задумал Карим, неестественно! – Женщина тут же впадает в ярость. – Это невыносимо! Как же я буду видеться с сыном?! В моем бывшем доме и в присутствии Хамида, которого по-прежнему люблю?! Как же мне поддерживать отношения с бывшим мужем, когда стоило ему лишь кивнуть – и я полетела бы с ним? Бросила бы все, всю мою прошлую жизнь, пренебрегла бы Каримом, его любовью ко мне, всем миром, чтобы быть с первым и единственным мужчиной, к которому я испытываю всепоглощающее чувство. И между тем походя все профукала! Вот так я!» Она вздыхает, ей тяжело: она не в состоянии справиться с ситуацией.

– Эй!

Когда Марыся входит в курилку, Дарья приветствует ее глуповатой улыбкой после чрезмерного количества выпитого алкоголя, поданного бесплатно на входе в шикарный зал ожидания.

– Ты видела, какие тут сорта вин? А пиво? На любой вкус! А джин только наивысшей пробы! Невероятно!

– Может, все же немного притормозишь, а то не дойдешь до самолета.

Марыся поджимает губы: ей стыдно за поведение сестры, на которую иностранцы смотрят со снисходительностью и легкой иронией. У арабских же мужчин, которых здесь хватает, в глубине глаз светятся презрение и злость.

Девушка ни на что не обращает внимания.

– Ты смотри, какое совпадение! Я встретила моего бывшего шефа и по совместительству друга из Англии.

Она переходит на английский, показывая на красивого смуглого пакистанца.

– Он летит в Карачи, а его товарищ-англичанин – с нами в Эр-Рияд. Правда, забавно?

– Не знаю, что в этом забавного, но о’кей.

Марыся шепчет по-польски своей непослушной сестре, пронзая ее осуждающим взглядом.

– Прекращай и иди отдохнуть, – приказывает она сурово.

– Не будь монашкой, Марыся! Прежде всего познакомься с моими друзьями. Это Джон Смит.

Она показывает на типичного англичанина, подвижного мужчину лет тридцати. У него светлая кожа, рыжие волосы и голубые, как васильки, глаза.

– Очень приятно.

Марыся манерно протягивает руку, а невоспитанный мужчина, не сдвинувшись с места и по-прежнему сидя, забросив ногу на ногу, отвечает на ее рукопожатие.

– А это британский пакистанец Моэ.

Элегантный пакистанец встает и подобострастно протягивает две ладони в знак приветствия.

– Ваша сестра была у меня лучшей работницей, – хвалит он Дарью. – Не говоря уже о том, что она быстрая, добросовестная и всегда улыбается. Как вижу, чувства юмора она не утратила.

Он кланяется и складывает руки на груди.

«Типичный азиат, угодливый до боли. Но такие, с чертовой улыбочкой, приклеенной к лицу, тоже подкладывают бомбы. – Марыся после двухлетнего пребывания в Азии уже не обманывается. – А в Пакистане так это ужас, что вытворяют! Они еще более мусульмане, чем арабы. Такие религиозные, одни ортодоксы, а этот псевдо-англичанин пакистанского происхождения даже руки мне подал, что в соответствии с их убеждениями категорически запрещено. Это ложь и двуличие!»

– Дарья, идем, – уходит она, решительно таща сестру за собой.

– Джон, увидимся в самолете, – обращается девушка к мужчине, с которым только что познакомилась. Видно, что он ей понравился.

– Угу, – буркнул тот, сделав большой глоток виски и глубоко затягиваясь дымом сигареты.

В самолете Дарья устраивает суматоху. Столько шума и гама, что в конце концов Джон меняется местом с каким-то любезным саудовцем и усаживается на сиденье рядом с молодой скандалисткой.

– Шампанское? – спрашивает улыбающаяся стюардесса, наклоняясь с подносом перед каждым пассажиром бизнес-класса.

Хамид отказывается жестом руки, так как старается успокоить отчаянно верещащего Адиля, который ни за что не дает себя привязать поясом к сиденью. Поведение ребенка ранит сердце Марыси, но она решает не мешать, потому что знает, как унизительно такое вмешательство. Кроме того, она отдает себе отчет, что тоже ничего не добьется. Мальчик измучен и издерган, и путешествие с ним наверняка не будет легким. Надя сидит между родителями и с удивлением приглядывается к невоспитанному малышу, раздумывая, не стоит ли ей самой начать плакать. В конце концов благодаря обслуге, которая жертвует девочке рюкзачок, набитый детскими сокровищами – раскрасками, мелками, паззлами и даже маленькой моделью самолета, – желание капризничать у нее пропадает.

Дарья, погруженная в разговор с Джоном, ежеминутно, зажимая рот, взрывается нескончаемым смехом.

– Я хочу шампанского! – машет она стюардессе, но та смотрит на нее с явным недоверием, поджав губы.

– Девушка совершеннолетняя? – спрашивает она вежливо: юное личико наводит ее на мысль, что девушке не более шестнадцати лет.

– Ха! Ну конечно!

Сказывается выпитый прежде Дарьей алкоголь, поэтому она ведет себя шумно, глаза ее блестят, а язык немного заплетается:

– Эй, мой махрам,[4] – обращается она к Кариму, – я уже взрослая или нет?

Она снова смеется, на что индонезиец только кивает, думая, не доконает ли его опека над этой девочкой-подростком. После взлета, который из-за визга Адиля длился бесконечность, Марыся все же решает вмешаться.

– Хочешь, я тебе помогу? – спрашивает она Хамида, видя его вспотевшее лицо и неловкие движения.

– Зайнаб никогда не подпускала к малышу нянек, – признается он, впервые со дня смерти жены произнося вслух ее имя. – Она считала, что все они плохие и не смогут заботиться так, как мать. В общем, она была права. По приезде я все же должен буду кого-нибудь нанять, потому что сам не справлюсь, – криво улыбается он.

– Но сейчас, может, мне удастся его успокоить, хотя тоже не обещаю.

Биологическая мать, которой мальчик практически не знает, берет заплаканного, в соплях двухлетнего малыша на руки, и тот сразу же кладет маленькую вспотевшую головку на ее плечо, осторожно трогает ее за длинные, пахнущие хной и жасмином волосы и успокаивается. Все посвященные в шоке и опускают глаза: до них вдруг доходит, как сильна природная связь между матерью и ребенком.

Марыся осторожно садится в большое удобное кресло, отделенное только узким проходом от бывшего мужа. Она дает мальчику бутылку с молоком – тот мгновенно опорожняет ее и впадает в беспокойный сон. Еще какое-то время он нервно вздыхает, но через пару минут затихает.

Марыся чувствует жар в груди, словно ее за горло душит невидимая рука. Они с Хамидом смотрят в глаза друг другу, будто погружаются в черный бездонный колодец. «Не отдам тебе ребенка», – говорит взгляд женщины. «Я никогда его у тебя не заберу, любимая», – отвечает беззвучно мужчина.

* * *

Хамид дрожит всем телом, а в голове у него пустота. Он не может думать ни о чем, кроме своей бывшей жены – женщины, которую полюбил с первого взгляда.

«Почему столь извилиста дорога судьбы? – спрашивает он себя. – Почему нам не был дан шанс на счастье и долгую совместную жизнь? Кто все это задумал? Мы марионетки в чьих-то руках, ведь не может быть Бог таким вероломным.» Верующий ваххабит усомнился в своей религии после стольких несчастий, которые его постигли. У него много времени, а все же сон к нему не приходит. Он размышляет над своей судьбой, решает, где и кто ошибся. А может, вся его семья осуждена на вечные муки и проклятье из поколения в поколение? Все началось с дедушки, Мохаммеда бен Авада бен Ладена, который приехал в Саудовскую Аравию из Южного Йемена как бедный строитель. Он был ловкий человек. Обосновался у Красного моря, в Джидде, недалеко от Мекки и Медины, основал строительное предприятие, которое со временем стало самой крупной фирмой такого рода в государстве.

Кроме всего прочего, фирма построила королевский дворец, а сам Мохаммед завязал близкие отношения с правящей семьей. У него был предпринимательский талант, но в то же время это был страшно богобоязненный мусульманин. В семье он поддерживал строгую дисциплину, был религиозен до невозможности. В доме постоянно принимал паломников со всего мира, которые прибывали на хадж[5] в Мекку. Его сын, Усама бен Ладен, с детства сталкивался с незаурядными, а подчас и сумасшедшими верующими и представителями самых разных ответвлений в мусульманстве. Еще в школе он примкнул к консервативной, ортодоксальной организации «Братья-мусульмане», основанной в Египте, которая борется со всей «гнилью» Запада, часто совершает теракты, хоть якобы и не признает насилия. Все в семье, как и каждый саудовец, исповедовали ваххабизм,[6] который является самым радикальным ответвлением ислама: опирается на фундаментализм и провозглашает возвращение к истокам – первозданной чистоте религии, простоте и суровости обычаев. Усама объединил различные ортодоксальные направления – и эффект был ошеломляющий. Некоторое время, однако, это никого не беспокоило.

Дедушка Мохаммед, несмотря на то что был очень религиозным, имел огромные сексуальные потребности. Он женился на двадцати двух женщинах, которые родили ему множество сыновей и дочерей, в том числе и отца Хамида, который был родным братом Усамы.

Бабушка Хамида была женщиной удивительной красоты, к тому же неплохо образованной для того времени. Умная, она ничем, кроме красоты, не заинтересовала старого богатого ловеласа. Они друг друга не любили, поэтому вскоре после женитьбы расстались без сожаления. Мохаммед был честолюбивым богатым сукиным сыном, поэтому алименты платил регулярно, давал на обучение отца Хамида в школе и институте столько, сколько было нужно.

После развода бабушка уехала из приморской Джидды в Эр-Рияд, где вышла замуж за мужчину, которого полюбила. Они были очень счастливы и воспитали своего сына совсем иначе, чем это было принято в Саудовской Аравии. Ему предоставили свободу выбора, показали мир, другие культуры и народы. Дома не царила сумасшедшая религиозность, бабушка даже носила современные платья или платья-костюмы, сшитые по европейской моде.

Дедушка Хамида, Мохаммед, пораскинул умом и оставил своему киндеру, Усаме, самую большую часть имущества – целых двести пятьдесят миллионов долларов. Таким образом он спонсировал фундаменталистов и всю «Аль-Каиду».[7] И тут у Хамида бен Ладена зародилось сомнение: почему его современный отец, светский человек, отослал своего сына-подростка к дядюшке Усаме, воюющему в Афганистане? С какой целью? Он помнит, как ехал в горы на большом разбитом грузовике и как позже его переодели в народный костюм, не то йеменский, не то афганский, который он счел театральным. Он был так горд и счастлив, когда получил старенький, отслуживший свое автомат Калашникова! Он больше ничего не может вспомнить из того, что случилось потом, когда он как безумный звонил отцу со старой почты в небольшом городке: «Ты должен меня отсюда забрать! Сейчас же!» В первый и последний раз он таким образом обратился к отцу, которого уважал и любил больше жизни. Может, потому он там находился, что в восьмидесятые годы все любили Усаму, саудовского богача, и охотно с ним сотрудничали, ведь тот выступал против Советского Союза. ЦРУ само поставляло ему оружие и деньги в лагеря моджахедов,[8] муштруемых бен Ладеном. Именно война в Афганистане сделала его таким, каким он предстал перед миром 11 сентября 2001 года – беспощадным террористом, прекрасным организатором и настоящим партизаном. Без нее, быть может, он так и остался бы безвестным сыном миллионера, живущим в достатке в богатой Саудовской Аравии. Доставленное ЦРУ современное оружие боевики-афганцы уже не выпустили из рук, а в будущем смогли направить его против своих давнишних покровителей.

Хамид вспоминает, что из Афганистана сбежал в последнюю минуту. Он не мог простить отцу, что тот подверг его такому экстремальному приключению.

После возвращения в Эр-Рияд он сразу же, не прощаясь, уехал учиться в Америку. Редко звонил домой, так как чувствовал обиду. А когда произошла атака на ВТЦ в Нью-Йорке, почувствовал вину за трагедию. С этой минуты он решил бороться с исламским терроризмом и всевозможными фундаменталистами, которые становились у него на пути или выступали против мирового сообщества. В то же время произошла трагедия в его личной жизни. Началась она с несчастий, которые вдруг обрушились на молодого человека. Неожиданно от инфаркта умер его отец. Он был здоровым человеком в самом расцвете сил – и вдруг умер. Хуже всего для Хамида было то, что он не успел спросить у отца, с какой целью тот отослал его на поле битвы на стороне зла, террора и уничтожения.

Вскоре после этого в автомобильной катастрофе погибла его любимая младшая сестра и сразу же за ней мать, которая совершила самоубийство: не вынесла потери дочери. В течение пары лет Хамид потерял всех, кого любил, и остался один. Пару сотен родственников он не мог назвать близкими его сердцу людьми.

Поэтому он уехал в Йемен, о котором слышал не только плохое, но и много хорошего. Все-таки оттуда происходила его семья. Там изменилась его жизнь, он снова почувствовал, что живет, когда встретил Марысю. Какая же она тогда была молодая, глупая и смешная! Маленькая скандалистка, но совершенно другого склада, чем европейка Дарья.

Ее отличие состояло в эмансипации, решительности, неуступчивости и отваге, которой не хватает арабским женщинам. Потому что его Мириам не наполовину арабка, наполовину полька. Это не смесь – она телом и душой чистокровная арабка.

Саудовский строительный конгломерат бен Ладенов Марыся нашла в Сане без проблем. В конце концов, это одна из самых больших фирм на Ближнем Востоке. Вместе с двоюродной сестрой Лейлой они хотели поставить их старый дом-башню, находящийся на территории медины,[9] на консервацию и узнать, стоит ли он в плане. Шутили, что фирма принадлежит тому самому бен Ладену, который 11 сентября взорвал Всемирный торговый центр. Смеялись, что тот приехал из Саудовской Аравии в Йемен на общественные работы. Думали – может, это он так наказан? А может, он специализируется на быстром демонтаже с помощью взрывных устройств, так как первая работа в Нью-Йорке прошла с успехом? Обе помнили, что две башни осели, как если бы кто срезал их у фундамента, а не врезался в них самолетом. Спорили о том достаточно долго, как для их возраста, шутя и смеясь до упаду.

Марыся, которая пыталась добиться своего, сразу же начала пререкаться со служащим бюро.

– А что значат проекты? Какие письма? Что за заявления? У вас есть план сохранения зданий? – Марыся, несмотря на свой молодой возраст, была боевая, ее не переспоришь. – Разве существует постановление? Если же нет, то каждый хозяин приходит в частном порядке и приносит бумагу? Может, еще и сам должен платить за вашу работу? А что вы делаете с деньгами ЮНЕСКО? – повышала голос девушка.

– Ты тут, гражданка, не выступай!

Большой как шкаф молодой мужчина встал из-за бюро с намерением немедленно выставить девушку за дверь.

– Чего ты вообще ищешь, а? Это не может быть твоим домом, так как ты, я вижу, носишь юбку! Где потеряла махрама и чего ж ты такая говорливая?!

Он напирал брюхом, и девушки скукожились.

– Я хочу только узнать, кто утверждает план работ и оценивает дома, – не отступала Марыся. – Потом придет в ваше бюро хозяин дома. У него нет времени с вами препираться, а дом валится. Будете объясняться со спонсором, почему наш дом пропустили.

– Выметайтесь отсюда, засранки! А то вызову полицию! – громко орал мужчина, выталкивая девушек за дверь.

– Что за хам! – кричала Марыся, сбегая по ступенькам.

Нервничая, она ничего не замечала вокруг, поэтому наткнулась на молодого араба в элегантном костюме. Лейла же, поправляя никаб,[10] упала на них обоих. В эту минуту Марыся утратила равновесие, и плохо закрепленный платок упал с ее головы, открыв локоны длинных, до середины спины, вьющихся волос цвета баклажана с золотистым отливом. Хамид бен Ладен оцепенел и смотрел на нее с изумлением. Узнав, с чем они пришли, он долго извинялся за своего сотрудника, а потом пригласил девушек в бюро. Так все это и началось.

Мужчина с висками, припорошенными сединой, украдкой поглядывает из-под длинных черных ресниц на ту Мириам, которую много лет тому назад полюбил. Он видит ее красивые миндалевидные пылающие глаза цвета темного янтаря. Она также всматривается в него.

– Что-то хорошее тебе снилось? Ты улыбался, – шепчет женщина, чтобы не разбудить их сына, спящего на мамочкином животе.

– Да, мне снился Йемен… – понижает голос мужчина. – Наш Йемен прошлых лет.

– Наша Аравия Феликс,[11] – вздыхает она, выразительно глядя на него.

До того как встретила Хамида бен Ладена, Марыся не знала такого состояния души. Она не имела понятия, что такое любовь с большой буквы «Л» – настоящая, а не придуманная, из фильмов, книжек или не дай бог по расчету.

Теперь же она не знала, что с собой делать. Целыми днями она бродила как тень, не спала, не ела, не могла ни на чем сосредоточиться. Она думала только об одном: позвонит ли Хамид, приедет ли Хамид, любит ли ее Хамид хоть немного.

Они встречались тайно, без ведома и согласия кого бы то ни было из опекунов девушки. Во все тайны была посвящена только Лейла, которая им потакала. Такая ситуация в традиционалистской арабской стране немыслима. Сама Марыся чувствовала в этом что-то плохое: она совершает грех, общаясь с чужим мужчиной, пусть даже совсем невинно.

Когда она во всем призналась своей бабушке Наде, та одобрила связь с милым, хорошо воспитанным и красивым парнем. С тех пор они встречались у нее на глазах, проводя время в безопасном месте – на крыше дома-башни, откуда открывался ошеломительный вид на старую Сану.

Однажды Хамид вручил девушке саудовскую газету.

– Чтобы повеселиться, прочитай интересную статью в саудовской газете, которую я принес специально для тебя. – Он улыбнулся себе под нос. – Если ты так изучила ислам, как говоришь, то должна это все знать.

– «Пятьдесят семь способов завоевать любовь своего мужа», – прочитала Марыся вслух. – Что это? Какая-то шутка? Почему именно пятьдесят семь, а не семьдесят три?

– Все эти методы редактор собрала в блоге исламских женщин. Это опыт саудовских дамочек. Очень поучительно, – говоря это, Хамид состроил забавное таинственное выражение лица.

– Ничего подобного еще не видела! – заинтересовалась Марыся. – «Веди себя как девушка… одевайся притягательно и обольстительно, а если сидишь дома, то не ходи весь день в ночной рубашке»… Сейчас, сейчас, для чего им супермодные шмотки, если поверх них они надевают чадру или абаю?[12]

– Ну конечно. – Хамид складывает губы бантиком. – Наверное, речь идет о том, чтобы они дома для мужа так одевались. Это рассуждения шопоголиков из Саудовской Аравии.

– «Издавай хороший запах»! – Молодые вместе хохочут. – «Не пили мужа, не отчитывай его, не расспрашивай, о чем он думает…» Да ни о чем! – смеется Марыся. – Упс! Извини, это не для тебя.

Она похлопывает любимого по колену, но тут же убирает руку.

– «Узнай все права и обязанности мусульманской жены. Ублажай мужа всегда, когда только он того пожелает…» Хо-хо-хо! Неплохо вам с этими женами, – она поворачивается лицом к Хамиду, краснея до ушей. – «Научись премудростям, чтобы удовлетворять своего мужа…» Хм-м… «Говори постоянно, что любишь его. Дари ему подарки…» Уф! Вот это жизнь! Зачем вам потом рай, господа саудовцы?! – Все больше конфузясь, Марыся старалась перевести все в шутку.

Под конец она уже читала избирательно:

– «Расчесывай волосы. Не забывай о стирке». «Не выходи из дома без согласия мужа и без опекуна. Хорошо себя веди; не смейся, не говори и не ходи громко»… Вот это круто! – вырывается у девушки. – И такую чушь публикуют в газете?

– Должны же они подбросить какую-нибудь тему обывателям, чтобы те не начали интересоваться чем-нибудь поважнее, – говорил Хамид, желая оправдать подобную глупость. – В конце концов, это ведь бульварная газета.

Произнося это, Хамид хотел забрать газету, но Марыся не дала.

– Подожди, подожди! – закричала она, живо заинтересовавшись тематикой. – Самое интересное я оставила напоследок. «Будь в форме и заботься о своем здоровье, так как ты должна быть хорошей матерью, женой, кухаркой и хозяюшкой». Ха!

Девушка громко смеялась и стучала при этом сложенной газетой по голове, отказываясь принимать всерьез прочитанные глупости.

– Сейчас, когда ты уже ознакомилась со всеми принципами хорошей мусульманской, а значит, саудовской жены, не захочешь ли ты выйти за меня замуж? – вдруг спросил Хамид.

Марыся, шокированная, замолкла, уставившись на него широко открытыми глазами.

– Hey, you![13] Я тебе задал вопрос!

– Ты застал меня… Я только заканчиваю среднюю школу… Мы не знаем еще друг друга хорошо… Так вдруг… быстро… – совсем растерялась девушка.

– Ну, не завтра, не послезавтра, но в будущем. Я надеюсь, что все же в не очень далеком будущем. Потому что, знаешь, я уже жизни без тебя не представляю.

Хамид наклонился к девушке и впервые осторожно поцеловал ее в губы.

– Если не через минуту, а через какое-то время, то… – Марыся неосознанно забрасывает ему руки на шею. – Да, Хамид бен Ладен! Я выйду за тебя, стану твоей арабской женой с кучей верещащих ребятишек, вместе состаримся и будем поддерживать друг друга всегда и во всем!

Решение было принято, молодые обручены. Бабушка Надя, хоть и косилась на внучку, когда та сообщила, что сразу же после получения аттестата выходит замуж, не могла все же не согласиться, что кандидат – самый лучший под солнцем мужчина, умный, красивый, богатый и влюбленный по самые уши. Свадьба была похожа на сказку из «Тысячи и одной ночи», в соответствии с законом страны, религией и положением жениха. После подписания предварительного брачного контракта мужчины из обеих семей встретились в доме-башне в медине, чтобы окончательно определить условия. Дядя Хамида и сам жених предложили огромный махр.[14]

– Я не хочу этих денег! – бунтовала невеста. – Никто не будет меня покупать, черт возьми!

Она разозлилась не на шутку.

– Это гарантия для тебя и твоей бабушки на случай, если что-нибудь со мной случится. Разводиться я не собираюсь, – решительным и вместе с тем веселым голосом объявил тогда Хамид. Так он успокоил девушку и принудил к тому, чтобы она взяла по крайней мере половину предложенного приданого.

– Разводиться не собираюсь… – шепчет себе под нос Хамид, вспоминая во время долгого полета далекие счастливые дни.

«Все же это я не смог преодолеть высокомерия и гордыни. Узнав, что Надя не моя биологическая дочь, я ушел, – размышляет он горько. – Это я был инициатором этого развода! Не смог простить, потому что неисправимый негодяй! Вечно из каждой ситуации, касающейся лично меня, которая становилась сложной, тяжелой и неприятной, я выпутываюсь странным способом. Никогда искренне не поговорил с отцом, убитую горем мать оставил одну, не подумав о том, что она в отчаянии и депрессии. У меня нет ни одного близкого родственника среди более двухсот связанных со мной по крови людей. У меня нет среди них ни одного друга! Я эмоционально стерилен, живу в пустыне, которой сам себя окружил. Единственное, что у меня хорошо получается, так это моя работа разведчика. Там мое ледяное сердце и невозмутимый характер кстати. Теперь я могу плакать над пролитым молоком, но правда такова, что самые близкие моему сердцу женщины только на минуту подпускали меня к себе. Потом я снова скрывал свои чувства».

Его черные глаза застилают слезы, поэтому он закрывает их и погружается в объятия Морфея. Но сон не приносит ему отдыха, не восстанавливает сил. Хамид все время видит призрачные образы из прошлого, тех, что ушли, или погибли, или же по-прежнему около него, но их как бы и нет. А в каждом видении – лицо его любимой бывшей жены. Лицо Мириам.

Вечные вызовы

«Когда-то мы так сильно любили друг друга», – вспоминает Марыся. И это все испортила она. Она изменила! «Никогда себе этого не прощу! – говорит она себе мысленно, бросая взгляды на спящего Хамида. – Как же я могла так поступить? Ничто не может меня оправдать: ни молодость, ни экстремальные обстоятельства, ни одиночество и страх! Моя безответственность породила ситуацию, в которой я сейчас нахожусь».

Она тяжело вздыхает, ей хочется плакать.

«Это карма, – произносит она типично по-азиатски, в духе индуизма, как молитву. – Плохие поступки возвращаются к нам сторицей, и судьба платит нам той же монетой. Все из-за моей арабской, фатальной, спесивой, упрямой, злобной и злопамятной натуры!» Она злится, с бьющимся сердцем освежает в памяти образы прошлого, и ей кажется, словно все это случилось вчера.

«Если не хочешь сюда возвращаться, я тебя не заставляю. Ты свободна», – прочитала она письмо Хамида, написанное узким каллиграфическим почерком. Ничего больше не добавил он к этим холодным словам. Марыся так хотела получить свободу и возможность выбора, но позже ее это как-то не слишком радовало: кроме грусти и сожаления, она не чувствовала ничего. Ведь она полюбила этого мужчину всем своим молодым сердцем, хотела с ним быть до конца жизни, иметь детей и счастье в доме. Она восхищалась его опасной работой, решительностью, современностью и толерантностью. Куда это все подевалось, куда исчезло? После переезда из Йемена в Эр-Рияд он стал вести себя как типичный арабский самец, который не разговаривает с женой, не обсуждает принятие решений, не ценит ее ум. «Он просто обычный мужчина-шовинист, и нечего сюда впутывать арабов. Во всем мире полно таких парней», – думала она, летя с матерью на отдых в Ливию в начале 2011 года.

– Может, нужно было отложить нашу поездку? – как всегда беспокоилась Дорота. – У вас с Хамидом небольшой супружеский кризис, в такой ситуации не лучшее дело бежать и ждать, что все как-то само утрясется.

– Мамочка! Ты снова что-то придумываешь?! Снова беспокоишься! – насупила брови Марыся и посмотрела на мать исподлобья.

– Кроме того, сейчас везде в арабских странах какие-то бесчинства, беспорядки, волнения… Безопаснее всего сейчас в ортодоксальной Саудовской Аравии, – сообщила та, которая каждый день критиковала страну, где жила много лет.

– Что же ты! – Дочь старалась развеять опасения матери и, конечно, оставалась при своем мнении. – Мы так долго планировали поездку и ждали этого момента. Посмотри сама. Жасминовая революция в Тунисе прошла вполне безболезненно, и даже в Египте было очень спокойно, хотя предполагали резню и убийства. Это социальные перемены, а не религиозные революции, как пугали некоторые. В конце концов, ты же знаешь, что в Ливии ничего не происходит: все любят Муаммара как отца, брата, любовника. И не только такие женщины, как тетка Малика, но каждый ливиец. Из молодых мало кто помнит давние времена, до революции 1969 года. Ливийцы воспитывались во времена этого режима, им это подходит.

Решение наконец было принято. Напор Марыси победил, и женщины улетели в страну, с которой были связаны их хорошие и плохие воспоминания. Марыся жаждала приключений и встречи с семьей и была счастлива, что вырвалась из своего супружества, которое ее душило. Дорота же хотела сделать все, чтобы угодить своей с трудом найденной дочери. Они встретились после стольких лет, и мать считала это чудом, но, чтобы ближе узнать друг друга и найти общий язык, требовалось время, и лучше всего проведенное вместе. Они решили отправиться в Ливию, потому что именно там женщины некоторое время жили вместе.

Когда по прибытии туда в первую ночь Дорота поехала к своей подруге Баське в Айнзару, Марыся осталась одна в большом семейном доме Салими в центре Триполи. Дом принадлежит дяде Муаиду, у которого в клинике, к сожалению, были дела, не терпящие отлагательств. Еще немного она кружит по залу, вороша обломки прошлого, потом на минутку выходит в сад. Он как будто стал меньше, чем казался ей в детстве, и еще более зарос. Она находит в конце двора остатки песочницы, в которой когда-то играла с детьми тетки Мириам. Сердце сжимается от тоски при мысли о том, что так сложились судьбы некоторых членов их семьи, но остались и те, кто до сих пор живет счастливо.

Она входит в апартаменты на втором этаже, в которых когда-то жила с родителями. Из всей комнаты она помнит только большой шкаф с огромным зеркалом. Поздно ночью, уже измученная, она принимает душ, садится на кровать, и ее дрожь берет. «Мать была права, что не захотела здесь оставаться на ночь, – думает она. – Этот дом похож на склеп. Чувствуется присутствие тетки Мириам, которая погибла в автокатастрофе, слышится смех всегда веселой Самиры, уже столько лет лежащей в коме в клинике Муаида, и властный голос любимой Малики, которая всем заправляла. Моя любимая бабушка Надя, погибшая в теракте в Йемене, наверняка посидела бы со мной и развлекла беседой. Она всегда допытывалась, что меня гнетет, давала хорошие советы и поднимала дух». Глаза Марыси наполнились слезами. Она так нуждалась сейчас в разговоре с кем-нибудь близким, чувствовала себя подавленной, но в ее жизни всегда случалось так, что со всеми мучениями и невысказанными вопросами она оставалась один на один.

Следующий день был уже лучше первого, потому что утром, как обычно в этой части мира, солнце залило весь Триполи и окрестности. Все благодаря этому проснулись в радостном настроении, с новыми надеждами на будущее. Мать и дочь решили посетить свои любимые в прошлом места, чтобы освежить воспоминания: Зеленую площадь, улицу Омар Мухтара, куда Дорота ходила на фитнес, под Розовой мечетью купить шаурму, к Джанзуру – на пиццу и, несомненно, на Регату – посмотреть на море!

На Зеленой площади всегда толкотня и шум. Проезжающие машины сигналили, чадя выхлопными газами, и, как всегда, поминутно перегораживали дорогу, мешая друг другу. Это вело к многочисленным столкновениям и пробкам. Марыся с интересом оглядывалась вокруг. Солнышко припекало, воздух был наполнен ароматом земли, расцветающих растений, жасмина и теплой хобзы.[15] Мама пошла посплетничать к своей давней подруге, которая жила недалеко от центра, поэтому девушка некоторое время была предоставлена сама себе.

– Ахлян ва сахлян![16] – услыхала она над ухом и вздрогнула от неожиданности.

– Валлахи![17] Не делай так больше! Хочешь довести меня до инфаркта?! Я знаю тебя… будто, но не уверена… – призналась она, глядя на стоящую против солнца фигуру перед ней.

– Я Рашид, сын твоей тетки, Хадиджи, – кавалер широко улыбнулся.

– Точно! Ахлян! – наконец ответила она на приветствие.

– Что ты тут делаешь? Осматриваешь достопримечательности? Одна? – забросал он ее вопросами. – Нужно было сказать, что тебе не с кем выйти, мы бы с тобой договорились.

– Жду маму и так, болтаюсь без цели. Кроме того, не хотела мешать.

Марыся удивляется такому смелому предложению мужчины, которого она вчера увидела впервые со времен своего детства.

– Каждый занят, у всех свои обязанности. Нельзя вот так приехать и перевернуть жизнь всех вверх ногами.

– Как же это, о вас нужно заботиться, мы же семья! – восклицает он и снова улыбается, показывая ряд ровных белых зубов.

У Марыси дрожь прошла по спине, и она с трудом перевела дыхание. «Какой же он красивый», – сказала она себе и покраснела по самые уши. Она опустила взгляд, желая справиться с мыслями.

Рашид схватил ее за руку.

– Пойдем со мной! Я покажу тебе чудесные переулки в старом городе. Ты наверняка никогда там не была. У тебя есть фотоаппарат? Сделаешь прекрасные снимки.

Марыся не хотела отказываться и разочаровывать парня, сказав, что знает это место как свои пять пальцев. Впрочем, девушка любила там бывать и, кроме того, ей очень понравился этот молодой горячий парень, поэтому она радовалась приятной минуте.

– Здесь прекрасно, правда?

Рашид приблизился к Марысе и заботливо обнял ее рукой, а она просто застыла в нежном объятии.

– Так уединенно, безопасно и такой уютный сумрак… – весело смотрел он ей в глаза, а она чувствовала, как дрожь блаженства пробегает внизу живота.

Через минуту они вышли в маленький скверик перед белой мечетью и присели на скамейку в тени тутового дерева, в котором птицы с писком дрались за созревшие черные ягоды. Марыся смотрела на парня, на его красивое арабское лицо и сравнивала с Хамидом. Какой же Рашид беззаботный, забавный и улыбчивый! «Может, это судьба, а не семья и приятели формируют характер? – пришло ей в голову. – Мой понурый и принципиальный муж через многое прошел, в молодости трагически утратил близких, участвовал в страшных, ужасных акциях, борясь с терроризмом в Йемене. Это делает человека твердым и неуступчивым по отношению к окружающим, что становится все больше заметным в поведении Хамида», – думает она о борющемся с терроризмом и фундаменталистами муже.

«Если все же речь идет о внешности, то Рашид на порядок красивее», – пришла она к выводу типично арабским способом. Привлекательная внешность двоюродного брата окончательно покорила девушку. Рашид был не просто худым и высоким – у него было красивое лицо, обрамленное длинными, спадающими до плеч кудрявыми черными волосами, которые из-за ветра схвачены резинкой у шеи. У него был высокий лоб, черные как вороново крыло брови, миндалевидные глаза окружены таким густым веером длинных ресниц, что они даже путались. Нос, конечно, был семитский, но не мясистый и большой, как у жителей Ближнего Востока, а узкий, с горбинкой, с большими, сильно изогнутыми ноздрями. Он был типичным представителем арабов Северной Африки, предки которых происходят от берберов, населяющих пески Сахары, и поэтому у них острые, хищные черты лица. Самое большое впечатление произвели на Марысю губы Рашида – большие и широкие, но одновременно чувственные, с немного вздернутой верхней губой, над которой мужчина отращивает модные узкие усики. Самым удивительным девушке казался момент, когда он улыбался, потому что он делал это так искренне и естественно, что она просто теряла над собой контроль. «Рашид невероятно сексуальный. – Мысли Марыси были только об этом, так как она совершенно потеряла от него голову. – Самое важное, прекрасное – это то, – ошибочно думала влюбленная девушка, – что он со мной разговаривает и слушает меня, интересуется мной и заботится обо мне. Как же я была одинока в Саудовской Аравии!» – вздыхала она.

Марысе кажется, что сквозь негромкий рев моторов большого комфортабельного самолета она слышит мелодичный призыв к молитве муэдзина, раздающийся с башен минаретов в Триполи, чувствует бриз, веющий от Средиземного моря, а фоном, как с того света, доносится до нее мягкий и страстный шепот любовника. Она массирует себе пульсирующие виски, потому что от этих навалившихся на нее мыслей у нее трещит голова. Оглядываясь назад, она теперь иначе думает о своей грешной любви, собственные поступки не кажутся ей невинной шалостью молодости, желанием романтики и тоской по необычным ощущениям. Теперь она знает, что, изменяя мужу, сделала неверный шаг, совершила страшный грех, который как проклятие повис над всей ее дальнейшей жизнью. «Никогда себе этого не прощу! Такие развратницы справедливо караются побитьем камнями! – сурово осуждает себя она после прошедших лет. – Меня должны были убить во время этой страшной братоубийственной ливийской войны, в которой я участвовала по собственному глупому выбору, приняв необдуманное решение. Я осталась там только и именно потому, что хотела быть рядом с Рашидом. Помешалась на нем! Потеряла голову! Законченная идиотка!»

Она стискивает зубы и опускает веки, ей так хочется плакать, что завыла бы сейчас, как дикий зверь.

«Как же я могла так поступить? Все поставить на одну позорную и бесчестную карту, отбросить прошлое, оттолкнуть от себя самых близких любящих людей? Ради чего? Что на меня нашло?! И для кого? Для малолетнего пижона?!»

Во время пребывания Марыси и Дороты в Ливии события происходили неожиданно, как если бы на головы приехавших женщин обрушилась лавина. Памятный день в старом городе в Триполи, который Марыся провела в приятном обществе красивого двоюродного брата Рашида, был последним днем спокойствия и беззаботности и вместе с тем началом конца ливийского народа и тысяч человеческих жизней. Началось все со Дня гнева, когда недовольные ливийцы – одни гражданские, в том числе женщины, дети и старики, – вышли на мирную демонстрацию на улицы города. Тысячи из них отдали в этот день свои жизни, и в другие дни было множество раненых, увезенных или тайно убитых в тюрьмах столицы. Каждую секунду, минуту, каждый час истекали кровью невинные жертвы, а те, кто находился в это время в Ливии, застряли в ней надолго. Жизнь неслась теперь с бешеной скоростью и была на вес золота, потому что немного было нужно, чтобы ее потерять. Как во время любой войны, люди сполна использовали каждый миг жизни. Нельзя было терять ни минуты и ничего не откладывать на завтра: завтра можно было не дождаться.

Дорота, специалистка по принятию необдуманных решений, снова была похищена бывшим мужем Ахмедом, который случайно наткнулся на нее в Триполи. По своей глупости она была разделена с дочерью и очутилась в сотнях километров от нее, в Налуте – городке в горах. Марыся же с головой погрузилась в работу: она стала медсестрой-волонтером вначале в больнице двоюродного брата Муаида, а потом в убежище – на их старой небольшой ферме в пригороде. Казалось, что война далеко, где-то в другом месте, и до них не доберется. Если бы не сотни раненых, за которыми они ухаживали, ничто не напоминало бы о том, что совсем рядом идут военные действия. Деревня казалась идиллическим местом и воскресила в памяти Марыси воспоминания детства. Тут уже она окончательно преступила границы дозволенного, так как забыла обо всем мире и о том, что она замужняя женщина. Если бы она не узнала этого красавца, то никогда не изменила бы мужу. Если бы не оказалась в экстремальных условиях и ей не пришлось убегать как затравленному, загнанному зверю вместе со своими близкими, она не стала бы наслаждаться каждой минутой, невзирая на последствия. В нормальных условиях она никогда бы не решилась на этот роман! В конце концов, она же была воспитана в порядочном доме доброй, образованной и толерантной бабушкой, которая привила ей лучшие заповеди как из Корана, так и из Библии. Но тогда, во время ливийской революции, она забыла обо всех правилах – и мусульманских, и христианских. Жаждала только этого мужчину, он был ей нужен, как воздух и вода, как биение сердца, она любила его больше жизни – страсть ослепила ее, и жизнь без него не имела для нее никакого смысла.

«Теперь до конца моих дней буду стыдиться своего поступка». При воспоминании о минутах страсти Марыся не чувствует упоения, только стыд, сожаление и раскаяние. «Это я его соблазнила, я позволила ему сближение и как сумасшедшая этого желала. Я сама в этом виновата, потому что изменила и совершила грех. Один неверный шаг влечет за собой лавину несчастий, – подводит она итог своему необдуманному решению оставаться в объятой войной Ливии. – Какой же я тогда была неопытной, глупой, инфантильной… Я все принимала за чистую монету и считала, что все как-то само собой сложится. Забыла, что в моей жизни никогда ничего не складывается! Ничего! Я проклята, как и вся моя ливийская семья Салими!»

Ее любящий муж Хамид бен Ладен рискнул приплыть в Ливию – только ради одного: не мог себе простить охлаждения отношений с Марысей и того, что так легко предоставил ей свободу. Почему со времени приезда в Саудовскую Аравию он так на нее злился, почему отстранял, почему стал оценивать ее критически? Этого он и сам не знал. Одно для него стало совершенно ясно: без этой красивой женщины он не представлял себе дальнейшей жизни. Жаль, что понял это только после ее отъезда, но по мере сил он постарается это исправить.

Благодаря связям с американской разведкой он организовал поход на катарском судне, везшем благотворительную помощь в Ливию. На территории объятой войной страны Хамид должен был еще выполнить определенную миссию, не в первый и не в последний раз. Когда человек связывается с разведкой, из этого не так легко выпутаться. Хамид не имел понятия о том, как он отыщет жену, жива ли она еще вообще, но когда услышал, что самый ценный груз он должен доставить Муаиду Салими, сразу понял, что это перст Божий. «Мириам, я так по тебе тоскую, мне так тебя не хватает, моя прелестница, красавица моя, – мысленно разговаривал он с женой, обещая: – Если только ты жива, я найду тебя». Так и случилось, хотя его жена ему изменила и была беременна, о чем он не знал. Хамид не задавал ей никаких вопросов. «Не хочу ничего знать и чего-то ждать. Хочу только быть с ней и уже никогда не расставаться».

Марыся боролась с собой, пытаясь определить границы приличия и ответственности. И днем и ночью ее мучила мысль, как решить постыдную проблему. «Хамид не даст себя обмануть, он хорошо знает мое тело. И вообще, разве хотела бы я его обманывать в таком важном, основополагающем деле, последствия которого будут сказываться на нас до конца жизни? – размышляла она. – Но, с другой стороны, как ему рассказать правду?» Марыся была в полной растерянности: она знала, что если решится на искреннее признание, то раз и навсегда потеряет этого порядочного, любящего ее человека.

– Расскажи мне перед лицом смерти, друг, – склонился Хамид над бледным и мокрым от пота Муаидом Салими, двоюродным братом Марыси, который решился на самоубийство, желая погубить тирана ливийского народа и своего биологического отца Муаммара Каддафи. – Поклянешься ли ты перед лицом Аллаха, что моя жена Мириам вела себя в твоем доме достойно?

Он выжидающе смотрел Муаиду в глаза.

– Как Бог милостив… – Муаид говорил тихо. Он с трудом переводил дыхание, потому что в полном взрывчатки желудке он чувствовал жжение, а во рту горечь. – Может, воды?

Он старается оттянуть момент ответа, глубоко задумываясь над смыслом правды и вранья. «Я уже одной ногой на том свете. Если Аллах милостив, то он простит мне мою маленькую ложь. А у моей безрассудной двоюродной сестры вся жизнь впереди, и сейчас это все в моих руках. Пройдет она по ней счастливой, с добрым человеком рядом или будет отвергнута, как одинокая опозоренная женщина? Нечего и думать, шаа Аллах[18]», – решает он.

– Дорогой посланник мира… – начал он серьезно, – твоя жена, красивая женщина, во время пребывания в Ливии жила под моей крышей и была под моей опекой. Я в твое отсутствие был ее махрамом и гарантирую тебе, что ее поведение всегда было безупречно.

Он врал не моргнув глазом, но был доволен принятым решением: он видел, что напряжение сошло с лица Хамида бен Ладена.

– Спасибо тебе за все, – любящий муж вздохнул с облегчением. – Я верю твоим словам. Желаю тебе закончить геройскую миссию. Пусть она принесет тебе такие результаты, на какие ты рассчитываешь.

«Мы все прокляты, весь род Салими, – повторяет Марыся как мантру. – Погибла почти вся моя ливийская семья: тетка Малика убита в Гане глупым подростком, бабушка Надя – в теракте в Сане, мой отец Ахмед погиб от рук моей матери, правой в данном случае Дороты, тетка Хадиджа и ее муж Аббас совершили самоубийство после того, как правительственные войска ошибочно сделали выстрел из пушки по их четверым детям, уважаемый филантроп Муаид взорвал себя, а двоюродный брат Рашид, мой страстный любовник и отец моей дочери Нади… Об остальных я не имею понятия, но наверняка их тоже уже нет. Кто, где и когда совершил какой-то ужасный, страшный грех, за что нам такая кара? Что будет с моими детьми, Надей, плодом греха, и Адилем, рожденным в несчастной трагической любви к Хамиду? Ради Аллаха, закончится ли когда-нибудь эта полоса несчастий? Снимется ли проклятие, висящее над нами много лет?»

– Самолет через полчаса приземляется. Просим пристегнуть ремни и поднять спинки кресел, – раздается из колонок приятный голос стюардессы. – Приветствуем вас в королевстве Саудовская Аравия. Температура в Эр-Рияде…

Найти свое место

Карим краем глаза посматривает на свою жену Марысю, которую любит больше жизни, но отдает себе отчет, что это безответное чувство. Хамид, его друг с давних лет, вопреки ожиданиям индонезийца, по-прежнему пылает любовью к своей бывшей жене: бедный Карим понял это лишь теперь, видя их вместе с их ребенком. «Какой же я глупец! – говорит он себе мысленно. – Я осел! Ведь я мог и догадаться об этом по их реакции, когда они неожиданно после прошедших лет встретились в Джакарте. Как же я был слеп!» От злости и огорчения он стискивает зубы. «И что теперь будет? Как же мы решим эту проблему?» – иронизирует он, чувствуя кожей, что это он должен будет убраться. «Как всегда, получу под зад я! Ранят меня. Что может чувствовать такой человек, как я?! Я ведь постоянно кланяюсь, улыбаюсь и извиняюсь за то, что жив». Он видит свое будущее в черных красках. «Обрету ли я когда-нибудь покой и обычное семейное счастье? Был ли я вообще когда-нибудь счастлив? Может быть, но это было давно и очень недолго. Вся моя жизнь – это череда несчастий и страданий», – размышляет он, погружаясь в воспоминания, к которым столько лет не возвращался и которые решительно давно стер из памяти.

Детские годы Карима в Индонезии, в местности Тугу, у подножия горы Джая, были беззаботны. У него была любящая мать Мейла, бабушка, дедушка и большая семья, которая его холила. Все в городке его любили, улыбались ему и интересовались, как у него дела, когда он сидел вместе с Мейлой у варунга,[19] в котором она работала. Большую часть времени он проводил именно там, играя у разбитой дороги и купаясь в канале неподалеку. Иногда он просиживал на газебо[20] с бабушкой и женщинами, жующими бетель[21] и плетущими корзины из ротанга.[22] Его не смущало, что у него нет отца. Он спросил о нем у матери всего один раз. Она только улыбнулась в ответ, и этого для него было достаточно. В воспоминаниях Карима детство его было наполнено солнцем, проливными дождями, яркими цветами и блюдами со сладкими фруктами. Он был окружен бесконечной нежностью и любовью со стороны матери, ассоциировавшейся у него с запахом кокосового масла, которое она втирала в тело и волосы.

Однажды осенней ночью тяжелые серые тучи низко висели над землей, но еще не пролились водой. Ливень чувствовался в воздухе, было жарко и душно, но Карим проснулся в холодном поту, стуча зубами. Он прижался к маме, думая, что она его согреет, но это не помогло. Мейла старалась помочь сыну народными средствами, которыми пользовались женщины ее деревни, но это ничего не дало. Парнишка бредил в горячке, его мучила страшная боль в костях, особенно в одной ноге, которая странно изогнулась. День ото дня мучения усиливались. Его рвало, трясло в лихорадке, мучил понос. Когда температура поднялась почти до сорока градусов по Цельсию, Карим начал бредить о теплых источниках у подножия гор, о легендарных влюбленных – Раме и Сите. Ему снились кошмары о девушке Дэви, которую злой человек побил камнями в глубоком колодце у поля. Его крики разносились по всему кампонгу.[23]

Наконец мать с бабушкой и дедушкой отвезли больного мальчика в больницу в Богоре. У трехлетнего ребенка был такой сильный организм, что для счастливого выздоровления ему достаточно было хорошего питания и регулярного приема витаминов. Болезненные проявления – признаки брюшного тифа – отступили, но симптомы основного заболевания Карима, которые мучили мальчика, усилились. Острый полиомиелит уничтожал его нервную систему и деформировал ногу. Так как у врачей не было ни знаний, ни средств для более серьезной терапии, они выписали мальчика домой, желая избавиться от проблем. Они рассказали Мейле, как облегчить состояние и подкрепить малыша (высококалорийная пища и богатая витаминами диета), но этого она, бедная женщина, не могла ему дать. Мать была в отчаянии, понимая, что может потерять любимого сыночка, единственную радость жизни.

Семейный совет постановил, что последней надеждой на спасение Карима является его биологический отец, саудовец Фейсал аль-Наджди. Он один в состоянии помочь им финансово. К удивлению всех, Фейсал неожиданно приехал в Тугу и забрал ни о чем не подозревающего мальчика к себе. И тогда детство для Карима закончилось, он потерял дом и близких. С этого момента к нему стали относиться как к животному, даже еще хуже – его возненавидели.

«Именно так он ко мне и относился, всегда смотрел на меня сверху, с высокомерием ясновельможного господина, всегда меня презирал, а когда его отношение ко мне изменилось, было уже слишком поздно, – спустя более тридцати лет думает Карим. – А может, я и вправду был тогда маленьким диким зверьком?» Он с трудом вспоминает подробности – перед его глазами встают только обрывочные образы.

– Что ты делаешь?! – орал Фейсал с бешенством в глазах. – Что ты, примитивный, вытворяешь?!

Он хлестал Карима по чему попало своей неизменной кожаной плеткой мутаввы.[24] Когда они остановились в отеле «Букит Индах» в горах Маоке, малыш пережил шок. Он еще никогда не был в таком красивом, замечательном месте. Мальчик не знал благ цивилизации: до сих пор он жил в деревянном домике с туалетом в виде дыры в земле или на свежем воздухе под кустом, а мылся в общей бане у глубокого колодца. Электричество было только в доме бупати,[25] в мечети и в домах богачей, а он с мамой жил в убогом домике на краю деревни и, кроме циновки, пары стульев и грубых икатов,[26] чтобы укрыться зимой, у них ничего не было. Да и, в конце концов, что им еще было нужно? От рассвета до заката они сидели у варунга, а если возвращались, то только затем, чтобы переночевать. Поэтому первая ночь в современном отеле была для мальчика страшной. До сегодняшнего дня он помнит, что положил кучку на терразит в ванной, а спал на холодном голом полу в конце спальни, завернувшись лишь в шерстяной плед, который ему дала мать. Он боялся даже приблизиться к ложу с балдахином, которое посчитал большим изысканным газебо для особо важных гостей. Он дрожал из-за того, что может запачкать его или помять постель. Он был растерян и расстроен, каждую ночь засыпал в слезах.

– Ты животное! Ты омерзительная грязная свинья! – Отец наделял его только такими эпитетами, а в наказание хлестал многократно в течение дня.

– Не войду туда! Нет! – взвыл Карим, когда впервые был посажен в ванну и из крана потекла теплая вода. Он размахивал руками, стараясь отогнать от себя губку с пеной, из-за чего мыло попадало ему в глаза и рот. Его рвало.

Нанятый Фейсалом слуга не мог справиться с ребенком.

– Прошу тебя, успокойся! Ты снова будешь бит. У тебя что, мерзавец, нет инстинкта самосохранения? – удивлялся он, дрожа и о своей собственной шкуре.

– Я не сяду на это! Что это? Я не хочу! – не хотел садиться на унитаз Карим, боясь, что утонет. Слыша звук спускаемой воды, он падал на пол и извивался как уж.

Когда подавали завтрак, он по обыкновению тянулся за едой пальцами, не зная, для чего служит ложка, не говоря уже о вилке или ноже. Стеклянный сервиз приводил его в ужас, он боялся к нему притронуться. До этого он ел с бананового листа, серой бумаги или газеты. Поэтому он хватал пищу и забивался в угол, кроша на пол и вытирая жирные пальцы об обивку мебели. Фейсал только таращил на мальчика глаза, но часто не выдерживал и, придя в бешенство, наказывал. Казалось, он нечаянно бил его по голове или лицу, да так сильно, что малыш давился едой и кашлял так долго, что его рвало. Иногда от страха он писался. Так отец «дрессировал» сына в ожидании оформления его паспорта, и это не столько «развивало» малыша, сколько послужило развитию невроза.

– Это невообразимо! – злился Фейсал и орал на ребенка по-арабски – тот ничего не понимал. – Я не знаю! Чтобы в двадцатом веке так себя вести?! Словно он жил в пещере, среди зверей. Что за примитивный народ! Зачем мне это было нужно? Что за глупые сантименты!

Но на самом деле речь шла не о сантиментах. Гордый и самоуверенный мужчина врал. Причина его приезда была более прозаичной. До сих пор у Фейсала с его саудовской женой не было сына, наследника, поэтому он и решился пригреть своего байстрюка и даже дать ему свою фамилию. Он, конечно, не ожидал ничего подобного, но дороги назад не было – это был результат принятого им решения.

Карим же с первой минуты почувствовал к Фейсалу невыразимую неприязнь. И если в детстве он только боялся отца и не любил, то со временем это чувство развилось и переродилось в настоящую ненависть.

* * *

Фейсал не решился сразу привести индонезийского сына в свой дом, а устроил ему долгосрочное пребывание в больнице медико-санитарной службы Национальной гвардии в Эр-Рияде. Карим говорил только на бахасе,[27] диалекте горцев Тугу, поэтому ему было очень сложно. Роль переводчицы и няньки отец отвел индонезийке, которая работала в больнице санитаркой и уборщицей. Она немного знала английский и арабский. Благодаря ей врачи иногда контактировали с ужасным маленьким пациентом. Сусу стала переводчицей Карима, который по-прежнему вел себя как дикий зверек и ни за что не хотел пользоваться благами цивилизации. Может быть, это был его бунт против разлуки с матерью и родными. Его поведение усложняло жизнь не только ему, но и всем вокруг. Через некоторое время Сусу настолько преодолела недоверчивость малыша, что они стали неразлучны. На людях они старались вести себя как можно приличнее, ведь Карим был сыном шефа нравственно-религиозной полиции, а значит, очень важного человека, на которого женщина работала. Но как только у них появлялась возможность, они прятались от всех в кладовках с моющими средствами. Сидя там на полу, они рассказывали друг другу об Азии и руками ели наси-горенг[28] или мие-горенг,[29] приготовленные дома индонезийкой и поданные на газете. Как это в жизни Карима уже бывало, идиллия не могла длиться вечно. Малыш не хотел есть здоровую, питательную пищу, не употреблял свежих овощей и соков, стал пропускать занятия по реабилитации, его никогда нельзя было найти, что возбуждало все большие подозрения у служащих больницы. В конце концов Карима и Сусу застукали в их каморке. Сусу тут же депортировали в Джакарту, а для Карима начался болезненный период постепенного выздоровления, лечения и обучения в религиозной школе для мальчиков при больнице. Такая терапия подействовала благотворно. Уже через пару месяцев мальчик бегло говорил по-арабски, используя треть арабских слов, общих с индонезийскими. С иностранцами он все более успешно общался на английском. Малыш сразу заметил, что врачи-иностранцы более отзывчивы, терпеливы и при лечении причиняли ему меньше боли. Саудовцы же – жестокие и некомпетентные люди, которые нехватку умений возмещали врожденной надменностью. Они напоминали ему ненавистного отца, за небольшим исключением: они не били маленького пациента. Возможно, только потому, что им это не было разрешено.

Мальчику сделали сложную операцию – слущивание коленного сустава, усечение изогнутой кости и соединение двух частей титановыми шурупами. Операция требовала огромных знаний и многолетней практики в хирургии. Взялся за это чванливый саудовский врач, который из-за халатности допустил заражение раны.

– Что же ты сделал, осел? – прямо спросил у саудовского коновала борющийся за жизнь и здоровье Карима польский доктор, которому передали этого безнадежного больного. – Ты хочешь убить этого малыша?

– Ну и что? – грубовато ответил медик, презрительно кривя при этом губы. – Ампутирую ему эту изогнутую часть лапы, так будет даже лучше, и закончится эта бессмысленная, не приносящая никаких результатов терапия.

– Он близок к смерти! Это тоже хорошо? – Такой подход довел Анджея до остервенения.

– Послушай! Не надо! – Саудовец, как всегда, перешел в атаку: он знал, что у себя дома и может позволить себе все.

Но поляк никогда не обращал внимания на угрозы.

– Папочка оставил его у нас навсегда, а это значит, что у него нет желания видеть этого азиатского ублюдка. Даже если малец издохнет, этим мы только окажем ему услугу, – говорил араб, не имевший ни малейшего чувства врачебной этики.

– Итак…

Анджей сделал пару глубоких вдохов, чтобы взять себя в руки.

– Ты хочешь нашему пациенту отрезать ногу и отослать его домой? Ты думаешь, его отец нам за это спасибо скажет?

Саудовец нахмурился, так как только сейчас до него дошло, что ситуация парадоксальна. Он думал, как бы отвертеться от ответственности.

– Что ж… – понизил он голос. – Если мы этого засранца с прогрессирующей гангреной еще какое-то время предоставим самому себе, будет лучше всего.

Он судорожно сглотнул – после этих слов он решил, что, наверное, был слишком откровенен с иностранцем.

– Я письменно прошу передать мне пациента Карима аль-Наджди. С сегодняшнего дня его лечащим врачом буду я. И не вздумайте вмешиваться в лечение этого пациента! – повысил голос Анджей. Ему было очень жаль красивого бойкого мальчика. На его глазах тот превратился из маленького дикаря в парнишку, подающего огромные надежды в будущем, которого этот горе-врач хотел лишить.

Жена Анджея работала в той же больнице высококвалифицированной операционной медсестрой и вместе с мужем окружила заботой бедного, нежеланного и в придачу больного ребенка. Пара жила в больничном городке, в небольшой вилле с садиком. После того как поляк спас мальчику жизнь и уберег от ампутации ноги, они все чаще забирали ребенка к себе и заботились о нем круглые сутки. Супружеская пара была бездетна, а красивый, хотя и запуганный Карим с первой же минуты им полюбился. Дома они играли с ним в образовательные игры и учили его много большему, чем в школе при больнице, где ученикам вбивали в головы только суры Корана. Как они и предвидели, малыш оказался чрезвычайно способным.

– Если уж отец его не хочет, то, может, он разрешит нам его усыновить? – думала добрая Крыся. – Мы поможем ему.

Но Анджей хорошо знал арабов.

– Любимая, не обманывай себя. Он скорее предпочтет, чтобы мальчик умер, чем воспитывался в немусульманском доме. Особенно такой фанатик, как мутавва! – разрушил он ее мечты.

– Может, все же поговорить с ним? Я глупо себя чувствую: мы без согласия семьи забираем ребенка к себе. Так не должно быть!

Женщина была слишком честной и прямодушной.

– Сразу тебе говорю, он откажет. А у нас из-за этого могут быть проблемы. Не нужно ставить никого в известность. Если хочешь быть такой уж правильной, приходи проведывать ребенка в клинику.

– Анджей… уладь это…

Крыся смотрела на мужа умоляюще, а тот мучился вместе с ней, особенно когда слышал ночью ее безутешный плач. Женщина одарила Карима всей нерастраченной материнской любовью.

Фейсал все меньше интересовался сыном. Он регулярно оплачивал огромные счета за заботу и лечение, довольный, что избавился от проблемы, и появлялся в больнице изредка, никогда на выходных. Он проводил это время со своей деспотичной женой-саудовкой и двумя дочерьми – отправлялся за город, в пустыню, к озерам, там устраивал пикники на песке, как типичный кочевник-бедуин.

Как-то раз, когда в больнице изменили номер банковского счета, а Фейсал не получил письмо с этой информацией и выслал деньги не на тот счет, ему пришлось лично потрудиться пойти и поговорить с руководством. Главный администратор клиники хотел его видеть в пятницу после молитвы и узнать, что высокочтимый господин намерен делать с красивым, воспитанным и поправившим здоровье парнем. Сам менеджер хотел пристроить Карима. У них с его любимой женой не было детей, а на другой, помоложе, у него не было желания жениться.

Гордый Фейсал, услышав такое предложение, возмутился. Он, совершенно обезумев, метался по кабинету из угла в угол.

– Что?! Вы хотите отнять у меня ребенка?!

– Ну почему же… – Мужчина съежился, услышав такое страшное обвинение.

– Я брошу вас в тюрьму! – угрожал чиновник. – Тотчас же организую тут проверку нравственно-религиозной полиции. Я вижу, что в больнице работают иностранные доктора вместе с врачами-женщинами, и даже подчас саудовками!

– У нас есть высшее согласие на это… Высокочтимый господин, который нами правит… – защищался либеральный саудовец, получивший образование в Америке и там же начавший свою карьеру.

– Не рассказывайте мне тут о короле и не прикрывайтесь какими-то необдуманными постановлениями!

Ортодокс был весь в пене и размахивал руками, как будто хотел ударить ни в чем не повинного человека. Он угрожал, ударяя себя по ноге своей плеткой:

– В этом медицинском учреждении не соблюдается разделение полов, а врачи-иностранки и медсестры не закрывают лица, а иногда – о ужас! – даже волосы! Я вам еще покажу, где раки зимуют! Я закрою эту клинику! Это дом разврата! – орал он как сумасшедший.

Когда немного остыл и сообразил, что переборщил, он подобрал свою длинную белую тобу[30] и помчался в комнату сына. Он решил взять его к себе, но только из-за того, что мальчик принадлежит ему и является его собственностью. Нежеланной и ненужной, но его. Никто его у него не заберет и не будет усыновлять! Как это бывало обычно на выходных, Карима не было в больничной приемной. Все знали, где малыш проводил каждую свободную минуту. Запуганный старый сторож показал Фейсалу дорогу к дому поляков. Саудовец уже издали услышал беззаботный смех ребенка и радостные крики взрослых, и кровь взыграла в нем.

– Тетя Крыся, посмотри, как я еду, посмотри!

Карим делал первые круги на маленьком трехколесном велосипедике, а супруги-поляки аплодировали ему.

– Давай, сыночек, езжай ко мне!

Кристина протягивала руки к улыбающемуся красивому малышу.

Фейсал прошел по боковой тропинке сзади дома, и его глазам предстала пастораль. Его Карим, с конструкцией, опоясывающей его больную ногу, старался крутить педали, а обрадованные супруги подбадривали его, наблюдая за его успехами с нескрываемым удивлением и любовью.

Как буря ворвался к ним саудовец. Он схватил перепуганного ребенка под мышку, а преградившую ему дорогу женщину наотмашь ударил по лицу.

– Депортация! – орал он во все горло. – Депортация в течение двадцати четырех часов! Без возможности вернуться! Молчать!

Он угрожал Анджею, который сделал в его направлении два шага.

– Одно только «но», и вы окажетесь в тюрьме за похищение ребенка. В лучшем случае вас ждет многолетний срок, но я вам обеспечу смертную казнь!

Шокированные и перепуганные, поляки не сделали ни единого движения, а Фейсал бросил извивающегося и кричащего сына на заднее сиденье джипа, сел за руль и рванул с места.

По дороге домой он решил, что среагировал чересчур резко. Он не представлял, что теперь делать. Жена ничего не знала о существовании его азиатского ребенка. Его ждал тяжелый разговор, а Карима – снова годы несчастий и унижения. Рьяный саудовец не простил поляков, и они должны были уехать из Саудовской Аравии. Но их знакомство с Каримом не закончилось, хотя тогда они были убеждены, что никогда больше его не увидят.

* * *

Маджида, жена Фейсала, была противной, завистливой и деспотичной женщиной. Они прожили много лет, однако она так и не родила мужу желанного сына, только двух дочерей – Амаль и Муну. Когда же Фейсал привез домой мальчика, рожденного от матери-азиатки, Маджида пришла в бешенство. Еще хуже для нее было то, что мальчик был очарователен и похож на отца. От матери он получил красивый медовый цвет кожи и немного раскосые глаза, но семитский большой нос и удлиненное лицо больше напоминало араба, чем азиата.

С первой минуты пребывания в доме Карим был обруган, унижен и истерзан. Хорошо, что Фейсал не привез его сюда сразу, тогда у слабого больного мальчика не было бы шансов выжить. Теперь, увечный, но здоровый и сильный, говорящий уже бегло по-арабски и по-английски, он старался справиться с ситуацией. Мачеха при малейшей возможности тайком издевалась над ним, выкручивала ему руки, била плетью по больной ноге. Ее дочери дошли до того, что подливали мальчику в питье слабительное или крошили аспирин в пищу. Поэтому Карим практически никогда не ел вместе с ними, только забегал время от времени в кухню и воровал еду, которую ел, спрятавшись в своей комнате.

Прислуга тоже недолюбливала мальчика, потому что все они были азиатами. Вместо того чтобы радоваться, что одному из них повезло и он живет в палатах как господин, они тоже хотели его уничтожить, сровнять с землей. Только от одного старого слуги, который работал в семье аль-Наджди много лет, еще с тех пор как ухаживал за молодым Фейсалом, Карим чувствовал поддержку. Теперь же старик, полюбивший Карима, защищал его. Слуга видел в его глазах доброту, любовь и растерянность. Старик пояснял Фейсалу, который – о чудо! – имел почтение прислушиваться к нему, что тот должен беречь мальчика. Это не обычный ребенок – это настоящее сокровище для него. После тяжелого отравления, вызванного высокой дозой сильного успокоительного, которое мачеха подсыпала в еду Карима, что закончилось промыванием желудка, отец позволил сыну жить в подсобке старого слуги, которая находилась в удаленном уголке сада при резиденции. Угроза смерти ненадолго миновала.

Карим начал учиться в религиозной школе для мальчиков. Сам учитель, старый добрый имам,[31] связался с Фейсалом и убедил того дать мальчику шанс и послать его в нормальную, светскую школу. Самолюбие Фейсала было польщено, поэтому он согласился на это предложение. Однако он решил утаить это от своей мерзкой жены, чтобы она от зависти не извела мальчика. Ее дочери не только были глупы как курицы, но и страшно уродливы. В их случае чадра была очень кстати.

Наконец Фейсал решился и взял себе молодую жену, Афру. С Маджидой он развелся и, хорошо обеспечив ее финансово, отослал вместе с нежеланными дочерьми к ее семье, передав под опеку не слишком довольному этим брату. Карим, будучи уже подростком и мужчиной, не родным по крови с Афрой, был вынужден навсегда поселиться в садовом домике возле резиденции, тем более что старый слуга умер и жилище теперь пустовало. Отец позаботился о том, чтобы все было отремонтировано, сделал пристройку, купил современное электрооборудование, подключил интернет. С тех пор подросток не мог войти даже в кухню в доме отца: здесь он мог встретиться с неродной по крови женщиной. Даже смотреть на нее было позором для Афры, поэтому еду Кариму приносили в его одинокую келью.

Фейсал обходился с новой женой так же, как и с Мейлой, потому что она была доброй и кроткой женщиной. Когда он бил ее, было слышно даже в саду, и снова все слуги делали вид, что ничего не происходит. Афра каждый год беременела, а роды принимала знахарка – простая повитуха. Почему? Неужели у Фейсала не хватило бы денег на больницу? Нет. Мужчина просто решил, что на этот раз проблема с дочерьми будет решена «в ручном режиме»: новорожденных девочек топили в тазу с водой, как котят. Третья беременность протекала с осложнениями, и роды были очень тяжелыми. Афра истекла кровью, а акушерка в отсутствие Фейсала, не зная, что должна делать с новорожденным, утопила его, как и предыдущих. Фейсал, вбежав в спальню жены, увидел окровавленное тело женщины, а на столе – сверток с ребенком. Он развернул полотенце и увидел, что это мертвый сын. Он впал в такой гнев, что только чудом не убил испуганную старуху. Убийства сына он ей все же не простил. Как мутавва, служащий нравственно-религиозной полиции, он обвинил невинную повитуху, которую он сам же и заставил это сделать, в колдовстве и присудил наивысшую меру наказания – смертную казнь. Во время ее публичного исполнения на площади Справедливости в Эр-Рияде, что напротив центрального бюро и здания Комитета по поддержке добродетели и борьбе с грехом, в возбужденной толпе был и Карим, которого отец заставил пойти на это печальное мероприятие. Парень был возмущен, испытав отвращение при виде эйфории отца, и еще больше его возненавидел. Тогда парень почти до совершенства довел использование азиатской улыбки-маски. Никто не сказал бы, что он испытывает такие сильные чувства.

Когда Кариму исполнилось пятнадцать лет, он наконец-то удостоился чести переселиться в пустой теперь дом отца, где ему был выделен целый этаж площадью пятьдесят квадратных метров. Фейсал подарил ему также эксклюзивный внедорожник и ежемесячно стал давать огромные суммы на карманные расходы. Парень не знал, почему так происходит, откуда ветер дует и чего ему ожидать от мерзкого ненормального отца.

В Фейсале день ото дня происходили кардинальные перемены. Мужчина даже стал пытаться предупреждать желания единственного сына. Но было уже слишком поздно.

Со времени учебы в начальной школе у Карима было два ближайших друга: Самир, пакистанец с канадским гражданством, отец которого был генералом и более двадцати лет служил в саудовской армии, и Аднан, наполовину саудовец, наполовину сириец, отец которого также умел держать в руках оружие. Оба парня происходили из хороших, обеспеченных семей, но из-за того, что были чужаками, полукровками, их не принимали в саудовское общество, а в школе не уважали. Как и Карима, в котором видна была азиатская кровь, хотя он и носил древнюю саудовскую фамилию. Его отец был одной из самых важных персон в королевстве, но все чувствовали по отношению к нему не столько уважение, сколько страх. Самир был парнем с лишним весом, Аднан же, много лет уже наркозависимый, был аноректиком. Карим со своим комплексом неполноценности чувствовал себя с ними как нельзя лучше. Они были неразлучны. Вместе они пережили трудное детство и тяжелый период созревания в недоброжелательной к молодым ваххабитской стране. Им было неуютно, но никто не хотел им помочь.

В школе Карим, Самир и Аднан были покорными овечками. Они не хотели конфликтовать со строгими учителями и одноклассниками, которые отвергали их из-за того, что те отличались от других. Учились они хорошо (Карим даже отлично), были умными, но ранимыми, растерянными подростками.

Наступил последний год учебы в школе. Парни все реже встречались, с головой погрузились в науку. Самир хотел пойти по стопам отца и стать военным. Благодаря режиму питания и тяжелой работе в спортивном клубе он сбросил тридцать килограммов. Ему было гарантировано место в американской военной академии. Аднан, артистическая душа, поэт и писатель, хотел уехать в Сирию, страну своей матери, и там, в университете в Дамаске, изучать литературу и науку. Карим же не знал, чего хочет. Каждый предмет он изучал досконально, но ни один его особо не заинтересовал.

Под конец первого семестра, во время раздачи листов с результатами экзаменов, неожиданно дошло до стычки между постройневшим Самиром и одним из одноклассников, мечтой которого было стать вождем вроде Усамы бен Ладена. К драке подзуживали заскучавшие товарищи по классу. Молодежь высыпала в школьный двор и стала в круг. Все подбивали их к драке, и только Аднан и Карим хотели остудить гнев товарища и уговаривали того успокоиться и не дать себя спровоцировать. В ход пошли проклятия, обидные эпитеты, даже мат, оскорбления в отношении сестры и бабушки – пожалуй, самые грубые в арабских странах. Религиозный фанатик набросился на Самира, который отмахивался от него, как от назойливой мухи. Но ученики, стеной стоявшие за ним, подталкивали его к противнику. Неизвестно, как во всей этой свалке в руке незрелого лидера фундаменталистов оказался нож. У Карима перехватило дыхание. Он замер, как парализованный, а худой как жердь Аднан выскочил вперед, заслонив друга. Он потянул сумасшедшего религиозного фанатика за широкую тобу, благодаря чему Самир одним движением подбил руку атакующего и вырвал у него нож. Тогда взбесившийся безумец бросился на него и сам напоролся на острие. Аднан импульсивно вытянул нож из груди умирающего одноклассника. Карим был в ужасе, как и все остальные ученики. Никто не понимал, как могло дойти до такой трагедии. Никто ведь этого не хотел!

Вскоре на место происшествия приехала скорая помощь. Прибыли также следователь, полиция, представители Комитета по поддержке добродетели и борьбе с грехом, пресса и семьи учеников, участвовавших в драке. Плачущие матери ждали снаружи, за стеной. Они не могли переступить порога школы для мальчиков. Фейсал появился одним из первых, потому что разведка мутаввов действовала быстрее всех. Он только взглянул на своего шокированного сына, тут же схватил его под руку и потянул через толпу к выходу. Никто не преградил им дорогу, видя черную пелерину с золотистой окантовкой – униформу высокопоставленных чиновников.

Самир и Аднан были арестованы и посажены в тюрьму строгого режима. Никого не интересовало, что они были еще несовершеннолетние. Их родители не могли с ними даже увидеться. Во время допросов не присутствовал никто из взрослых, а парням не были предоставлены государственные адвокаты. После молниеносного процесса им была присуждена высшая мера наказания – смерть через публичное отсечение головы на площади в Эр-Рияде. Не помогло ни вмешательство защитников прав человека, ни возмущение общества, ни критические статьи в саудовской и международной прессе, ни иностранное давление. Наконец отцы парней, которые были профессиональными военными высокого ранга, нашли доступ к самому королю и отослали ему петицию с просьбой о помиловании. Дело отложили, но в королевстве не было и речи об освобождении из тюрьмы строгого режима или хотя бы о переводе в лучшие условия. Карим молил своего отца о помощи, но тот только смотрел на него, с презрением поджимая губы. Наконец Фейсал выдал все, что думал по этому поводу:

– Радуйся, что ты не рядом с ними. Сам видишь: Аднан ничего не сделал, а разделил судьбу товарища. Мне дорого стоило тебя выгородить, поэтому заткни пасть и занимайся своими делами.

* * *

Отец Карима благодаря связям перевел его в американскую школу в Эр-Рияде. Для парня не было ничего хуже, так как школа эта была символом всякого рода испорченности и разврата. Фейсал не хотел отправлять сына за границу и постарался поместить его туда, прекрасно зная, что это за образовательное сообщество и что там происходит. Он осознавал, что никто никогда туда не сунется и не вмешивается. В этой школе не было никакого контроля нравственности и религиозности, ведь американцы – это союзники и саудовцы должны дать им хотя бы немного свободы. Там все происходило за четырехметровой оградой, а чего глаза не видят, того сердцу не жаль.

Красивый смуглый полуазиат, прекрасно знающий английский, легко освоился в новой среде, участвуя в молодежных вечеринках у молодого принца или в американском городке. За закрытыми дверями пить алкоголь – это нормально. Вино, местное и импортное пиво. Часто молодежь также жевала жвачку из индийской конопли и курила марихуану. Карим не мог не удивляться всему, с чем столкнулся впервые в жизни. Почему ровесники в американской школе с подобной программой обучения, с теми же самыми мечтами и проблемами могут жить в таком свободном и радостном мире? Почему они могут танцевать, а саудовцам музыка запрещена и считается грешной? Почему им можно обнимать девушек, которые – о чудо! – носят мини-юбки и блузки с короткими рукавами? Почему не вызывают возмущения их громкий смех, шутки и ругань? Много подобных вопросов возникало тогда в его голове. Вначале он не находил ответа, но, будучи умным молодым человеком, быстро пришел к единственному логическому выводу: саудовцы сами делают из своей жизни ад.

Хорошее отношение к Кариму в новой школе закончилось в тот момент, когда его после занятий неосмотрительно забрал отец, одетый в традиционную одежду мутаввы. С тех пор парень, оторванный от испытывающих к нему отвращение и возмущенных приятелей-иностранцев, которые считали его доносчиком, чувствовал себя страшно одиноким и брошенным. За все время пребывания в Саудовской Аравии у него было только два близких друга в детстве и еще два – в юности. Что же с ними произошло? Поляки, его временные опекуны, были незаконно депортированы, его друзья посажены в тюрьму. Парень понял, что в этой стране невозможно жить, и стал мечтать о выезде из саудовского пекла – об эмиграции. Тогда он впервые спросил отца о своей матери и попросил о свидании с ней. Фейсал отшил его, объясняя все тем, что у него нет о ней никаких сведений. Кариму не оставалось ничего, кроме как с головой уйти в науку. Результатов не пришлось долго ждать. Свидетельство об окончании американской школы он получил с отличием. Перед ним открылись университеты как Саудовской Аравии, так и всего мира. Отец все же убедил его, чтобы он, по крайней мере, начал учиться в собственной стране и только потом ехал учиться за границу. Парень, зависимый от него финансово, вынужден был с ним согласиться. Он решил учиться медицине. Больницы были для него привычным местом: он провел в них большую часть своего детства. Он хотел помогать другим и спасать жизни. Практику он каждый год проходил в прекрасно известной ему больнице медико-санитарной службы Национальной гвардии, где чувствовал себя как дома. В конце концов Карим подписал с ними контракт, согласно которому за спонсирование его обучения за границей после окончания учебы молодой доктор должен будет отработать вложенные в него деньги. Таким образом, он продемонстрировал отцу, что не нуждается в его деньгах и сам прекрасно сможет справиться. Подписав контракт, он согласился на все поставленные условия: выезд за границу – единственная возможность бежать из этой проклятой страны, от страшных мыслей, огорчений, бешенства, отчаяния и депрессии. Через два года больница оплатила ему обучение в Польше. Он выбрал специализацию – онкология и пересадка органов.

Еще перед отъездом Карим отыскал в больничном архиве данные о друзьях и избавителях времен своего детства, о польской супружеской паре – докторе Анджее и медсестре Крысе. Он выбрал университет, в котором преподавал сейчас прекрасный доктор, и практику в больнице, где Анджей был заведующим отделением. Годы, проведенные в Польше, укрепили их долголетнюю верную дружбу.

Вернувшись в Саудовскую Аравию, Карим, отвыкший от нее за годы учебы, был поражен правящими в ней законами и климатом. Он не мог жить в стране, в которой запрещен даже смех, а всякая радость грешна. Но согласно условиям контракта он должен был теперь отработать деньги, потраченные на его образование.

Ему дали квартиру на территории больничного комплекса, он вспомнил детство, и это породило продолжительную депрессию. Он сосредоточился на работе и пополнении своих знаний. Со временем он убедился: чтобы быть хорошим трансплантологом, ему нужно больше практики. Он нашел подработку в клинике пластической хирургии Обайя, в центре Эр-Рияда, и начал хорошо зарабатывать.

Карим решился снять в городке для экспатриантов дом, который спустя два года выкупил, и стал вести спокойную и обеспеченную жизнь. Существование одинокого мужчины в Саудовской Аравии так же безнадежно, как и жизнь женщины, порабощенной в семье. Он делил дни на временные отрезки, в основном нескончаемые. Сколько времени в выходные он может тратить, делая закупки в торговом центре, если время с пяти часов вечера саудовцы посвящают семье и одинокому мужчине там делать нечего? Сколько времени нужно на фитнес? На прогулку? Да и где гулять-то в Эр-Рияде? После жизни в Европе, где он глотнул свободы, Карим здесь просто задыхался.

Несмотря на полнейшее нежелание видеть отца и негативные воспоминания, он регулярно навещал его. Фейсал уже несколько лет жил со своей филиппинской не то служанкой, не то женой. Опасаясь, что та родит ему очередную дочь, во время пребывания за границей он сделал себе стерилизацию. Теперь Карим был его единственным сыном и наследником, что вызывало все большую любовь, которую отец ему выказывал. Но взрослый мужчина был уже полностью независим и не нуждался ни в любви, ни в привязанности Фейсала.

* * *

После очередного периода обучения за границей (на этот раз целью была ученая степень) Карим занял высокое положение в больнице, которая его спонсировала. Можно было сказать, что он достиг всего, чего может пожелать человек с амбициями, но это не было правдой до конца. Никогда у него не было настоящей любви – ни родительской, ни женской. Его бесчисленные флирты – в Польше или в Саудовской Аравии – заканчивались быстро, у них не было будущего. Ни перед кем он не мог раскрыть своего сердца. Будучи нормальным мужчиной, он все же нуждался в постоянной партнерше, по крайней мере, из соображений чисто физиологических, с точки зрения здоровья. Живя в Эр-Рияде, в городке для иностранцев, он не имел большого выбора: в Саудовскую Аравию по контракту в 99,9 % приезжают мужчины, а женщины – это или их дочери, или жены. Поэтому Карим только изредка завязывал рискованные мимолетные романы.

Саудовские женщины притворно добродетельные, но все же очень горячие. Когда своему доктору в частной клинике Обайя они показывали лицо, то тут же хотели показать и все остальное. Не раз и не два они заказывали себе full service[32] с регенерацией и восстановлением вагины включительно. Однако заводить романы с ними было небезопасно. Карим вступил в связь с замужней, независимой и эмансипированной саудовкой, которая окончательно разорвала отношения со своим старым мужем и снова вышла замуж, но не за своего любовника, а за египтянина.

Будучи специалистом по пластической хирургии и трансплантации, Карим познакомился с Хамидом бен Ладеном и его невестой Зайнаб, которой вернул лицо. Та стала жертвой теракта, случившегося в центре Эр-Рияда, когда в воздух взлетел пикап. Они даже не заметили, когда между ними зародилась дружба. Втроем они стали неразлучны и приятно проводили время, насколько в Саудовской Аравии это вообще возможно. Карим для Зайнаб был как брат: он был единственным мужчиной, не являющимся родственником, который видел ее лицо и волосы. Мусульмане считают это неприличным: в соответствии с религиозными законами их вид оскорбляет Аллаха. Все должно быть тщательно скрыто.

Карим был в состоянии длительного серьезного стресса и чувствовал, что больше уже не может. Ему нужен был отдых, релакс. Время, проведенное со счастливой семьей бен Ладенов, уже не помогало. Поэтому он по совету коллег по работе стал ходить на азиатские массажи в спа-салон в центре Эр-Рияда. Его очень веселило, что красивые полуобнаженные азиатки забавлялись с клиентами под самым носом у мутаввов, рыщущих своих жертв. Там он познакомился с Каньей, тайской женщиной с красотой и фигурой модели, которая подарила ему любовь и сладострастный извращенный секс.

Не известно, кто кому признался в любви, но пара решила пожениться и отправиться в свадебное путешествие в Азию – Таиланд, Малайзию, Индонезию и Сингапур. Запланированный маршрут предусматривал перелеты, бронирование номеров в самых лучших пятизвездочных отелях. Это стоило уйму денег, но Карим впервые в жизни не считался с расходами. Его маленькое азиатское счастье точно вскружило ему голову. При случае он намеревался лично заняться поисками матери. Когда он сказал об этом отцу, тот неожиданно вручил ему целую стопку писем от Мейлы и номер ее мобильного телефона. Глядя на даты, сын понял, что мать пыталась встретиться с ним уже много лет. Движимый импульсом, он немедленно позвонил ей, а когда представился, услышал только ее прерывистое дыхание и тихий плач. Потом разговорам не было конца, хоть по менталитету и образу жизни мать и сын кардинально отличались друг от друга. Это придало Кариму сил. Перед ним стояла цель. Саудовская Аравия его всегда душила, всегда он был там несчастлив, поэтому теперь, женившись на азиатке, он планировал осесть в Азии.

Карим и Канья полетели вначале в Таиланд, где планировали побывать в Бангкоке. Когда они попали в район красных фонарей, оказалось, что у молодой жены Карима там полно старых знакомых. До ослепленного мужчины вдруг дошло: он собственными глазами увидел, чем занималась перед отъездом в Саудовскую Аравию его избранница. Единственное, что он мог сделать, – это проклинать свою легковерность и неудачливость. Ссорам не было конца, когда же дошло до рукоприкладства, Канья стала угрожать Кариму, что бангкокская банда перережет ему горло. В конечном счете она решила вопрос по-другому. Она забрала у свежеиспеченного мужа все, что попало к ней в руки, после чего удрала с очередной жертвой – американцем из Техаса. Только Карим ее и видел. Оказалось, что его чувство не было слишком глубоким. Он вообще испытал не сожаление, а облегчение. Карим решил воспользоваться выкупленными авиабилетами и забронированными местами в прекрасных отелях и продолжить маршрут уже в одиночестве. Он посетил Пхукет, где встретил беременную Марысю. Едва ее увидев, он онемел от восхищения. Она была прекрасна: правильные черты лица, обрамленного непослушными волосами, – классическая арабская красота, как будто она сошла со страниц повести о древних временах халифата. Он был ею очарован, но отдавал себе отчет, что она не ему предназначена.

Поэтому он отправился дальше и в конце концов оказался в Джакарте, где в аэропорту его встретила мать и пригласила к себе. Мужчина не был все же готов к этому, уперся, сказал, что останется в отеле, объясняя свое решение огромными деньгами, которые заплатил за бронирование номера. Мейла и Карим глядели друг на друга изучающе. Мать – с тоской и сожалением, сын скорее критически, оценивающе. Он думал, в каких условиях живет сейчас его мать, ведь он помнил Мейлу как бедную женщину. Ее драгоценные украшения и элегантная одежда дали ему пищу для размышлений. Разговаривали они друг с другом по-английски. Карим не знал индонезийского, а Мейле чужд был арабский язык. Оба были разочарованы. Они представляли себе, что упадут друг другу в объятия, но после стольких лет между ними выросла стена.

Неизвестно почему, Кариму понравилось в задымленной многолюдной Джакарте. Очаровали его прежде всего люди. Он их сравнивал с надменными саудовцами, и ему хотелось смеяться над чванливыми арабами. Он чувствовал всем сердцем, что мог бы тут жить, что нашел свое место на земле. Карим решил все же подготовиться к серьезному шагу в жизни, к коренным переменам и хорошо все спланировать. Он посетил пару больших известных больниц в Джакарте и предложил свои услуги. Владельцы и заведующие больницами были счастливы, но не могли не удивиться, что кто-то с такой квалификацией хочет работать у них за бесценок. В сравнении с Саудовской Аравией индонезийская зарплата была ничтожно мала. Карим не думал о деньгах. Он понимал, что может тут быть более полезным и нужным больным людям. В Саудовской Аравии, которая предлагала работу сотням самых лучших специалистов со всего мира, он был одним из многих.

Вернувшись в Эр-Рияд, он отослал официальные документы и все свое досье, и индонезийские больницы буквально бились за него. Но улаживать формальности пришлось очень долго, потому что бюрократия и коррупция в этой части мира – серьезная проблема. Все завершилось почти через год. Карим написал заявление об уходе из больницы медико-санитарной службы Национальной гвардии, обещая, что по мере возможности будет приезжать в Эр-Рияд на необходимые консультации к пациентам, которых он вел. Он решил лететь в Индонезию через Таиланд и остров Пхукет, чтобы по пути посетить ресторан «Ганс Христиан Андерсен», где он встретил ту красивую женщину, наполовину польку, наполовину арабку, которая ранила его сердце. Несмотря на то что прошло время и они не встречались, Карим не мог о ней забыть.

Оказалось, что Марыся свободна и своего ребенка отдала отцу-арабу. Она жаждет, как и Карим, изменить свою жизнь. Пребывание Карима на Пхукете длилось около месяца, который он провел вместе с Марысей. Неизвестно, как зародилось между ними чувство: у него – сумасшедшая любовь, у нее – сдержанная и осторожная. Женщина отважилась уехать с обаятельным мужчиной в Индонезию. Они решили дать себе шанс.

«Она никогда меня по-настоящему не любила, – приходит мужчина к горькому выводу во время долгого полета в Саудовскую Аравию. – Она только хотела бежать от видений прошлого и от своей самой большой любви – Хамида бен Ладена. Теперь я вижу их чувства как на ладони, но поздно я это понял». Так думает Карим, не представляя, что делать со своей загубленной несчастной жизнью и разбитым сердцем.

Ох уж эта молодость!

Дарья не знает, почему Джон так ей понравился. Он такой бесцветный, но есть в нем что-то, что действует на нее как магнит, заставляет ее сердце биться и кружит голову. Она отдает себе отчет в том, что ведет себя глупо, по-детски и вызывающе, но ничего не может поделать. Она хочет ласкать его, хочет слышать его громкий несмолкающий смех. Джон так раскован; она сама хотела бы ни на что не обращать внимания и делать то, что ей заблагорассудится. Он забросил ногу на ногу, стопа лежит на колене. Это неприлично: в арабских странах показывать подошвы не принято. Парень пьет виски с такой жадностью, как если бы его мучила жажда, и говорит так громко, как если бы вокруг не было никого или все были глухие. Для англичанина Дарья – избалованный забавный подросток, каким она, в общем-то, и является. Собранные резинкой тонкие темные волосы и отсутствие макияжа наводят на мысль, что ей лет шестнадцать. К тому же она еще и светлокожая, брови и ресницы рыжеватого оттенка. Мужчина смотрит на нее с интересом, думая, что еще вытворит или расскажет эта девушка.

Дарья признается:

– Я жила недалеко от Лондона почти два года, но это максимум, что я могла выдержать. Не задалось ни с учебой, ни с самостоятельной жизнью и ее обеспечением, поэтому не было смысла продолжать, – говорит она сдержанно.

– Ты что, не любишь учиться? – спрашивает Джон, делая очередной глоток виски.

– Да! Потому что я дебилка. – Девушка надувается и поджимает губы точно так же, как ее сестра.

– Ну нет! По-английски ты говоришь, как будто родилась в Британии. – Для того чтобы задобрить ее, парень делает ей комплимент.

– Этому я научилась в международной школе в Эр-Рияде. Но в Англии мне не хотелось зубрить глупости о королеве и ее семейке: что они пьют, что едят и чем срут!

Все дружно взрываются смехом.

– Я хотела быть журналисткой, лучше всего иностранной корреспонденткой, но такая информация в этом случае ни к черту не годится.

– Не любишь титулованных особ? – интересуется Джон вполне серьезно, глядя на нее. – Или это в тебе говорит ненависть к гнилому Западу?

– Не знаю, насколько он гнилой. Еще большую испорченность я видела как в арабских странах, так и в Азии. Даже в королевстве ваххабитов происходит то, что не укладывается в голове. Но, конечно, все под покровом их прекрасного закона шариата,[33] вот что! Им можно убивать женщин во имя преступлений чести, подвергать их дискриминации и унижать, закрывать дома на всю жизнь, а мужчины сами себя поставили над ними опекунами.

– Что же в этом плохого? Во всем мире парни должны заботиться о вас, потому что вы ведь слабый пол, – улыбается он умильно.

– Да, но не держать в тюрьме физически и духовно. Или ты считаешь нормальным, что взрослая женщина не имеет права одна выйти в город, а может это сделать со своим двенадцатилетним сыном как опекуном? К тому же этот засранец, у которого в голове труха, ведет автомобиль, так как она, мать детей, на которой держится весь дом, не настолько ответственна, чтобы сесть за руль!

Джон взрывается смехом, а Дарья пылает возмущением.

– Я теперь уже знаю, с кем на самом деле имею дело. Ты маленькая феминистка, червячок.

Он осторожно гладит ее по руке, и у девушки мурашки бегут по спине – как от нежного словечка, так и от мужского прикосновения.

– Ничего не скажу, из такой уж я бойкой семейки.

– Ты летишь в Эр-Рияд с друзьями или с семьей? Почему этого азиата ты назвала махрамом?

– Потому что это муж моей сестры Мириам, – употребляет Дарья арабский вариант имени. – Мы возвращаемся в Саудовскую Аравию спустя несколько лет отсутствия. Кроме того, он не чистокровный азиат, в нем саудовско-индонезийская кровь с преобладанием арабских генов.

– Саудовец связался с азиаткой?! Его отец, должно быть, из бедной семьи и был в отчаянном положении.

Джон снова хохочет, но на этом раз со значительной долей издевки в голосе.

– А вот и нет. Его предок – большая шишка в стране ваххабитов, а мать была очень красивой женщиной.

– Ну, в таком случае это смелый человек. В определенном положении можно себе позволить многое. По крайней мере, она была мусульманкой? – спрашивает мужчина.

Дарья не чувствует смущения, рассказывая о своей семье.

– Конечно, в Индонезии почти девяносто процентов населения почитают Коран, но не так помешаны, как в других, например арабских, странах. Но и там речь идет не об улучшении, а об ухудшении положения. Петля ислама затягивается на их бедных шеях.

– Ты не только эмансипирована, ты еще и революционерка и атеистка?

– Нет, мой дорогой. Я просто не люблю преувеличений, вот что! И не боюсь, а современные приверженцы этой религии во всем мире сеют уничтожение. Это порождает страх.

– Возвращаясь к Мириам…

Джон меняет тему и, развалившись в кресле, нагло таращится на Марысю, которая делает вид, что спит.

– Вы не можете быть сестрами, во всяком случае, не единокровными, скорее молочными.[34]

Он рассматривает типичную арабку с ног до головы.

– Ты ошибаешься, – решительно крутит головой Дарья, – у нас общая мать, блондинка, полька, и папашка, ливиец, упокой, Господи, душу его. – Девушка изображает на лице кислую мину. – Лежит в могиле, так пусть ему все простится.

– Что же такого он сделал, кроме вас, двух столь не похожих дочек?

– Много плохого. Законченный подлец!

На эту тему она не хочет распространяться. Давно минувшие фокусы ее отца по-прежнему возбуждают в ней гнев.

– Можно сказать, что он вызывает в тебе глубокое чувство…

– Ненависти, – заканчивает Дарья и, поджав губы, отворачивается к окну.

Джон не думал, что эту игривую кокетку что-то может вывести из равновесия, и приходит к выводу, что девушка прекрасно притворяется, а на самом деле она совершенно другая. Любопытство не дает ему покоя. Как опытная сплетница, он продолжает тянуть девушку за язык.

– Долго вы жили в Ливии? – спрашивает он, осторожно дотрагиваясь до руки соседки.

– Какое-то время, – отвечает Дарья неопределенно, чувствуя, что слишком разоткровенничалась.

– Как же ты оказалась в Саудовской Аравии? Наверное, еще ребенком, да? – не сдается мужчина.

– Мой отчим получил там работу. Нам там неплохо было.

– А как же такая эмансипированная девушка, как ты, справлялась с абаей и хиджабом?[35]

– Каким хиджабом?! – возмущается девушка и поворачивается к любопытному собеседнику. – Иностранные женщины не должны его носить, по крайней мере, с этим борются. Платок или шаль хранится в сумке. Если встретится мутавва, набрасываем платок на волосы, и то только тогда, когда он начинает верещать.

– Твоя сестра тоже так делает? Она не похожа на иностранку, скорее на стопроцентную арабку, – возвращается Джон к щекотливой теме.

– Раньше как-то справлялась, и сейчас все будет хорошо. Ты думаешь, что женщины во всех ваххабитских краях закрывают себя с ног до головы? Некоторые саудовки, только неприкасаемые, водят машины!

– Как это?! Ты бредишь, малышка!

– Ты только начинаешь работать в Саудовской Аравии или уже там живешь?

– Я там недолго, но…

– Но ничего не знаешь, – теперь уже Дарья позволяет себе насмешки. – Дамочки, которым больше повезло с происхождением, ездят на машинах с полностью тонированными стеклами. Если дорожная полиция видит такие машины, у них нет желания их останавливать. Не хочется создавать себе проблемы. Вот как!

– Гм, это интересно. Действительно, наверное, я должен буду пополнить сведения об этой стране. Может, ты захочешь меня просветить? – заискивает Джон.

– Попозже.

Дарья довольна, она не может долго обижаться.

– Откуда ты, собственно, знаешь моего знакомого из Англии, пакистанца Мухамада? Ты у него работал в отельном бизнесе или в кафе, как и я?

– Нет, милая. Я программист, писал ему программы для ведения его бизнеса и проводил интернет в отеле под Лондоном.

– У тебя неплохая профессия. В Саудовской Аравии ты тоже будешь этим заниматься? – теперь она принимает эстафету и задает вопросы.

– Да, – коротко отвечает мужчина.

– В какой фирме и в каком офисе будешь работать? В Эр-Рияде, Джидде или Аль-Хобаре, в восточной провинции? Там лучше всего, рукой подать до Бахрейна и нормальной жизни. Некоторые даже арендуют дома или апартаменты по другую сторону границы и каждое утро ездят на работу за железный саудовский занавес. Тогда их семьям живется лучше: жены без проблем свободно отдыхают, а дочери тоже не должны закрываться и могут посещать совместные обычные школы.

– Что ж, к сожалению, я отхватил халтуру в Эр-Рияде – самом гнезде ваххабитской семьи Саудов.

Джон улыбается про себя, понимая, как ошибся вначале в отношении интеллигентной девушки.

– Мне предложили работу в телефонной компании…

– Какой? Может, куплю себе у тебя телефон?

– «Эриксон», – отвечает он неохотно.

Дарья припоминает, что слышала раньше, будто в этой фирме работают одни шпионы. «Забавно», – думает она.

– Неплохая работа. А где ты будешь жить?

– Где-нибудь в центре, еще не знаю. В какой-нибудь квартире. У меня до сих пор была бизнес-виза – мне оплачивали отель.

– Апартаменты в Саудовской Аравии – это не годится: ты будешь сидеть в четырех стенах. Даже самые красивые будут обычной жопой. У тебя не будет бассейна, ресторана, кино и всего люкса, который дает городок для иностранцев, где за высокой стеной ты можешь жить как хочешь и как привык.

– Гм, но это должно стоить кучу денег. Кроме того, безопаснее жить среди арабов, разве нет?

– Нет! – быстро возражает молодая, но осведомленная о жизни в арабской стране девушка. – Среди них ты будешь как на ладони. У тебя не будет охраны, поэтому каждый сосед, а также кто-нибудь из «Аль-Каиды» или из ISIS[36] может к тебе прийти, войти в квартиру и, например, отрубить тебе голову мачете, – взрывается она смехом.

– А где будете жить вы?

– В поселке «Техас». Место – супер! Мы раньше с родителями тоже там арендовали дом, но у Карима есть свой.

– Это действительно неплохо упакованный… субъект.

Из зависти Джон хотел сказать «засранец», но в последнюю минуту прикусил язык.

– Я тебе уже говорила, что он из хорошей семьи, богатой к тому же.

Дарья гордится зятем, она теперь видит, что в Индонезии его положение, образование и богатство не стоили ничего, а ведь этот парень – на самом высоком уровне, с какой стороны ни посмотри.

– Он из рода Саудов? – спрашивает мужчина с недоверием. – Они разве могли себе позволить легальную связь с азиатками?

– Он аль-Наджди, из тех, кто были еще до Саудов. Это благодаря им правящий род пришел к власти. Слышал эту историю?

– Откуда? – Англичанин понимает, что должен восполнить пробелы в образовании.

– Она так невероятна, как все арабские повествования, включенные в сказки «Тысяча и одна ночь».

Джон усаживается удобно, потому что слышал некоторые легенды этого региона и знает, что они очень длинные.

– Хорошо, давай. У меня достаточно времени для того, чтобы что-то узнать.

Дарья глубоко вздыхает, потом начинает рассказ.

– Аль-Наджди – это племя, которое долгие века занималось тем, что пасло верблюдов в обширной саудовской пустыне Руб-эль-Хали. Их вождь, прадед Карима, несмотря на то что был неграмотным, знал, к кому присоединиться и кого поддерживать. Благодаря таким, как он, фанатичным исламским ихванам,[37] которые были вооружены руками семьи Саудов, она собрала огромные территории в Аравии и смогла получить племенное и военное преимущество на территории Арабского полуострова. Парадокс – это при поддержке групп бедуинского происхождения Сауды отвергли бедуинский стиль жизнь, который царил до того момента, когда они реализовали свои амбиции. Это значит – до получения при их помощи абсолютной власти. В те давние времена, когда прадед Карима был боевиком, а дед молодым мужчиной, религиозный радикализм ихванов был удобным предлогом для того, чтобы убедить принципиально различные кланы объединиться. Само движение имело целью замену примитивной идолопоклоннической культуры радикальным исламом. С помощью страстных проповедей и применения грубой, наводящей ужас силы местные сообщества номадов были покорены и вынуждены пойти путем пророка Мухаммеда, даже если им это внушено было силой. Религиозный фанатизм стал тканью, в которую были вплетены разрозненные льняные волокна, – единое королевство. Таким образом огромные сообщества кочевых бедуинов из саудовских степей превратились в оседлый народ. Сила и грубость, служившие ранее добрым целям, стали недопустимы в тот момент, когда Саудовская Аравия вышла на международную арену. По прошествии некоторого времени главное орудие, приведшее Саудов к власти, было ими отброшено и отвергнуто. Обманутые ихваны, во главе которых был родоначальник рода аль-Наджди, почувствовали себя глубоко уязвленными, так как считали себя армией Бога. Тогда и закончилось их терпение: они уже не выказывали непоколебимой лояльности в адрес своей монархии и власти. Тогдашний король благодаря поддержке Англии справился с распространяющейся заразой. Предводители ихванов были брошены в тюрьмы и перевезены в Эр-Рияд. Из тех, кто был лояльно настроен, был организован Комитет по поддержке добродетели и борьбе с грехом. Они назывались мутаввами, занимались надзором в государстве и обеспечивали безопасность слабой монархии, которая пренебрегла ими и отодвинула. Закоренелые боевики не могли все же простить изменникам, что те бросили своих братьев и вместо того, чтобы поддержать их в тяжелую минуту, занялись их розыском и заключением в тюрьмы, а потом перетягиванием на сторону правительства. Это выглядит бесчестно, но такова жизнь и грустная действительность. Неоднократно большие семьи или даже государства, стараясь удержаться на поверхности, совершают сделки. Это происходит во всем мире.

– Неплохо. Можно сказать, что этот род – соль саудовской земли, – подводит итог Джон.

– Да, это их языком – диалектом наджди – пользуются жители королевства, – поясняет Дарья.

У англичанина уже слипаются глаза, но он хочет как можно больше вытянуть из податливой девушки.

– А тот, другой мужчина, кто? Тоже член вашей семьи?

Дарья решила не рассказывать о компрометирующем и позорном прошлом Марыси.

– Нет, это друг.

– Почему же тогда твоя сестра заботится о его ребенке? Не понимаю.

– А что, друзья не должны друг другу помогать? Парень потерял жену в теракте на Бали, и, как видишь, у его ребенка нет няни, поэтому он может рассчитывать только на нас.

– По крайней мере, один нормальный, со средним достатком, – иронизирует Джон.

– Ну да, по сравнению с семьей бен Ладенов у него не слишком много, так как больше всех досталось Усаме. Но тот все просрал на «Аль-Каиду» и уничтожение мира.

Полька не подбирает слов, так как искренне ненавидит террористов. Она непроизвольно произносит фамилию, при звуке которой Джон таращит глаза.

Мужчина поджимает губы.

– Не знаю, смогу ли теперь с тобой обменяться номерами телефонов. С суконным английским рылом в калачный ряд, – говорит он, стараясь задобрить наивную девушку.

– Не вижу ничего, что могло бы помешать.

Дарья радостно улыбается, потому что, несмотря на то что она путешествует с семьей и возвращается к родным пенатам, она дает себе отчет, что в Эр-Рияде может не найти старых друзей. Все иностранцы живут там только временно. Потому она восстановит старые контакты и заведет новых знакомых. Вот уже один есть. «И очень красивый, – характеризует она Джона, который тоже рад, что неожиданное стечение обстоятельств так кстати ввело его в мир высокопоставленных саудовцев.

II. Жить по-арабски

(В сей жизни) всякая душа

Имеет собственную супротиву,

Что ей назначена Аллахом.

А потому в делах благочестивых

Старайтесь обогнать друг друга.[38]

Наконец-то дома

Все выходят из самолета как с креста снятые. Первый долгий отрезок пути проболтали, а длящийся почти два часа полет из Дубая в Эр-Рияд пролетел в мгновение ока, потому что они предались размышлениям и анализу прошлого. Только молоденькая Дарья по-прежнему блещет юмором и полна сил. Марыся еле волочит ноги, неся своего сына Адиля, который не дает себя забрать из материнских рук. Карим ведет сонную и капризничающую Надю, а Хамид только бросает бешеные взгляды, потому что не имеет понятия, что делать в этой патовой и унижающей его ситуации. Саудовец уже в самолете надел тобу и на голову повязал платок – вписался в толпу местных. Карим же, с его азиатскими чертами, может позволить себе европейскую одежду.[39] Марыся, с ее типично арабской красотой, закрывается черной абаей, а волосы покрывает длинным платком. Для нее это неудобная одежда, особенно после долгого пребывания в Азии, где она могла носить минимум одежды – и никого это не касалось, никого не возмущало.

Джон снимает чемодан с ленты, которая вынырнула из люка с первой поклажей багажа.

– Так, я буду уже собираться. Было очень приятно, надеюсь, еще увидимся…

Произнося эти слова, он стоит как вкопанный и будто не собирается двигаться. Видно, что рассчитывает на ответное приглашение.

Когда появляется коляска Адиля, измученная Марыся старается посадить в нее сына, но малыш судорожно вцепляется в ее волосы и извивается как уж. Оторванный от нее, он начинает жалобно плакать.

– Мама! – восклицает он в промежутке между всхлипываниями. – Мама!

Все посвященные замирают, пораженные таким сильным зовом крови и инстинктом ребенка.

Джон взрывается грубым смехом:

– Что?! Наверное, у него что-то перемкнуло!

Карим и Хамид только сжимают челюсти, Дарья оторопела, а Марыся сверлит наглого парня черными как уголь глазами, полными ненависти и презрения.

– Дарья, надевай абаю, черт возьми! – бросает она сестре плащ и смотрит на нее с таким вызовом, словно та во всем виновата.

– Как-нибудь созвонимся, – обращается девушка к новому знакомому, потому что тоже хотела бы, чтобы парень ушел. Она знает, что чересчур ослабила вожжи. У нее не было намерения сразу же отталкивать от себя сестру. С ней Дарья будет жить и благодаря ей сможет наконец навести порядок в своей жизни.

– У тебя есть мой номер, звякнешь когда-нибудь. – Она выразительно смотрит на англичанина, желая, чтобы тот наконец удалился.

«Зачем я ему столько наговорила о себе и своей семье? – сокрушается она задним числом. – Я неисправимая идиотка!»

– Оки-доки. До свидания! – говорит Джон на сленге, что никому не кажется забавным. Никто также не прощается с ним – все соответственно арабской манере поворачиваются к нему спиной.

Марыся наклоняется к Хамиду и тихо советует:

– Ты должен нанять няню. Ты сам не справишься.

– Знаю, – признает мужчина. – Завтра же буду искать. Может, поможешь мне? – предлагает он почти шепотом.

– Хорошо. Не вопрос.

Карим, стоящий сбоку, наблюдает за своей женой и ее бывшим мужем исподлобья. У него нет желания расспрашивать, о чем они шепчутся. Он сам придумал такой идиотский сценарий, значит, сам должен съесть кашу, которую заварил.

– Сообщу отцу, что вернулся. За нами приедут мои старые друзья, поляки, – информирует он Марысю, слегка при этом улыбаясь, что делает по привычке и что абсолютно не связано с радостью, но является естественным для азиатов. – Надеюсь, у них большая машина.

Он смотрит на огромный багаж и понимает, что без второй машины не обойтись.

– За мной приедет водитель. Если не поместитесь, могу у вас что-то забрать, – предлагает помощь Хамид.

– Прекрасно, – включается Дарья.

Она заметила взаимную ненависть до сих пор по– приятельски относившихся друг к другу мужчин. «Что с ними случилось? Ничего не понимаю», – думает она, так как была чересчур занята собой и флиртом, чтобы заметить, что творилось вокруг.

Пока выходящие совещаются, они вдруг слышат на площадке аэропорта раздающиеся вокруг приветствия:

– Салям алейкум! Салям алейкум![40]

– Алейкум ас-салям![41] – отвечает Карим, видя в толпе протянутые к нему руки отца. – Что ты тут делаешь, баба?[42]

Он удивлен и недоволен, но старается этого не показывать.

– Как это?! Сын возвращается после такого длительного отсутствия, а я не должен его приветствовать?

Пожилой мужчина нежно прижимается к груди Карима, а тот легко похлопывает его по спине.

Седой мужчина подходит к ним и обращается к Кариму по-польски:

– Привет, молодежь!

Фейсал просто подпрыгивает и со злостью осматривает вмешавшегося.

– Как дела?

Поляк протягивает в знак приветствия большую, как батон хлеба, ладонь. За ним стоит одетая в абаю маленькая женщина с очень светлой кожей и непокрытыми крашеными светлыми волосами.

– Привет, сыночек! – Она встает на цыпочки, притягивает голову высокого полуазиата и без стеснения целует его в лоб.

Хамид, видя такую душещипательную сцену совершенно не в саудовском стиле, улыбается себе под нос, а Дарья тихонько хихикает. Фейсал же бросает на белую женщину бешеный взгляд из-под насупленных бровей.

Марыся вырывает блондинку из объятий Карима и чмокает в обе щеки.

– Вы, должно быть, Крыся, да? Я так рада, что с вами познакомилась! Слышала о вас много хорошего.

– А я о тебе.

Поляки здороваются с Хамидом, как будто они хорошо знакомы. Их лица сияют счастьем, добром светятся их глаза, сразу видно, что это порядочные и воспитанные люди, поэтому каждый радуется их присутствию, за исключением Фейсала, который стоит, сжав челюсти.

– Я приготовил небольшой обед в честь приезда, поэтому позволю себе всех пригласить.

Старый саудовец окончательно взял себя в руки. Он склоняет голову даже перед непрошеными гостями.

Крыся и Анджей собираются уйти.

– Не будем мешать! Мы с вами можем встретиться завтра.

Они смотрят выразительно на Марысю и Дарью.

– Ну что вы! Вы мои лучшие друзья. Сегодня обед, визит в дом моего отца, человека, который когда-то, сто лет тому назад, депортировал вас из этой чудесной страны, – вдруг выдает Карим, при этом все меняются в лице. Фейсал бледнеет. – Не боитесь, что и теперь это может с вами случиться?

Крыся смотрит на него с упреком.

– Каримка, будь вежливым. Сам же говоришь, что это было давно. Мы не умеем так долго хранить обиды, поэтому успокойся.

– Я приглашаю вас еще раз – и без опасений. Я уже не работаю ни в той отрасли, ни на ту фирму, – иронизирует Фейсал, который заметно погрустнел и словно уменьшился.

– До свидания. Мой водитель уже приехал, – прощается Хамид, а маленький Адиль снова начинает плакать.

– Не выдумывай. Ты-то уж точно не уедешь далеко, потому что живешь по соседству, на другой стороне улицы.

Старик, видно, любит Хамида, потому что смотрит на него с теплотой.

– Моя жена когда-то профессионально занималась детьми, так что поможет тебе с малышом. Знаю обо всем, что с тобой случилось, и глубоко тебе сочувствую.

– Спасибо, йа саид.[43]

Анджей, видя душевные колебания, растерянность прибывших и грусть старого саудовца, решает взять дело в свои сильные руки:

– Так садимся в машины и поехали! Не упрямьтесь, время летит. Наверняка все голодны!

Марыся поражена. Оказалось, что резиденция Фейсала аль-Наджди находится буквально напротив красивой виллы Хамида бен Ладена, в которой она прожила счастливые и трагические дни с человеком, которого любила больше жизни. Но тогда она этого еще не знала. Необходимо было расставание, трагедия за трагедией, чтобы она узнала правду. Поэтому, когда она въезжает на большом внедорожнике в район Муджамма Нахиль, сердце ее кровоточит и она не знает, как сдержать наворачивающиеся на глаза слезы.

– Тут ничего не изменилось, – говорит она дрожащим голосом и берет под руку Дарью. Та чувствует, что должна поддержать сестру, которая снова находится в безвыходной ситуации.

«Какое бы решение она ни приняла и в какую бы сторону ни пошла, это повлечет за собой мучение и боль людей, которые ее любят. Она ранит или одного, или другого мужчину», – думает Дарья.

– Все как раньше… – вздыхает Марыся, оглядываясь вокруг.

– Что ж, если все прекрасно, отчего же менять, – не подумав, произносит младшая сестра – она не знает, что сказать. – Это один из наиболее богатых коттеджных районов в Эр-Рияде, для самых богатых саудовцев.

– Я всегда была убеждена, что в этой резиденции живет какой-нибудь принц, – признается Марыся, переступая порог семейного дома Карима, больше напоминающего дворец, чем уютное жилище.

– Почему же? – удивляется Фейсал, усаживая гостей в удобные кресла и на диваны. – Конечно, здание типичное. Разве ты не видела теплых гнездышек, принадлежащих правящим нами? Одна госпожа возвела домик полностью из мрамора.

Он с беззаботной улыбкой рассказывает, а Марыся бросает быстрый взгляд на Хамида, думая, помнит ли он еще подлую принцессу Ламию.

Их взгляды встречаются на короткое мгновение. Они понимают друг друга без слов.

– Хорошо, что ее оттуда выбросили и отдали это место в общественное пользование.

– О, если не ошибаюсь, вы имеете в виду теперешнюю казарму для военных и полицейских неподалеку от магазина «Эро Марше»? Но, скажем честно, здание передали не в общественное пользование, а для избранных, – поддела тихая всегда Крыся.

– Что это за казарма, в которой нельзя выпить водки? – смягчает сказанное Анджей и прикусывает язык, вспоминая, что этот кроткий сейчас дедушка был в свое время не только ужасом Эр-Рияда, но и хранителем добродетели во всей Саудовской Аравии.

– Вы правы, – смеется хозяин и подходит к красивому серванту в колониальном стиле. – Чего-нибудь выпьете? Вина, виски или водки?

Он открывает стекло, за которым обнаруживается ряд ровненько стоящих бутылок. Выбор так же велик, как в специализированном магазине.

– Э-э-э… так ведь… ну нет…

Гости в шоке и не знают, что ответить, решают: это провокация или простое человеческое гостеприимство.

– Фейсал! Что ты задаешь глупые вопросы?

Маленькая женщина с азиатскими чертами лица влетает в комнату, держа на подносе емкость со льдом и стаканы.

– Давай! Для парней – виски, а для девушек – джин с тоником. Я и сама охотно выпью.

С улыбкой она подходит к гостям, подавая в знак приветствия маленькую ручку.

– Ретна. Жена этого мрачного типа, – шутит она, указывая на смутившегося саудовца. – А няньку ребенку я уже нашла, – обращается она к измученному Хамиду. – Девушка уже в пути.

– Но…

Хамид колеблется: ему не хочется отдавать сына незнакомой воспитательнице.

– Послушай! Это моя двоюродная сестра! У нее есть хорошо оплачиваемая работа у американцев, но для тебя она ее бросит. Те карапузы, в конце концов, так невоспитанны и непослушны, что невозможно выдержать. Ты ей послан небом, а она – тебе.

– Но…

– Гарантией будет мой муж. Если что-либо случится с ребенком, хотя бы насморк или, не дай бог, ногу сломает, то наш домашний служащий нравственно-религиозной полиции лично назначит наказание нерадивой няньке. Сам видишь, как все его боятся!

Свой серьезный рассказ она заканчивает лукавой улыбкой, похлопывает успокоившегося уже старика по спине и усаживается удобнее, убежденная, что дело сделано. А Марыся понимает, что даже в этой ортодоксальной мусульманской стране люди меняются, и вздыхает с облегчением. С ней рядом сестра, а теперь еще Крыся и боевая Ретна. Все будет хорошо.

Поселок «Техас» считается одним из лучших в Эр-Рияде. Нечему удивляться: в конце концов, его строил самый большой консорциум в Саудовской Аравии – «Бен Ладен груп». Организован он был в 1931 году, и начиналось все со школы для строителей; теперь же это международная многопрофильная организация, действующая с большим размахом во всем арабском мире, особенно на Ближнем Востоке. Поселок «Техас» принципиально отличается от участков для саудовских богачей, разбросанных по городу. Там каждый дворец или резиденция окружены трех– или четырехметровым забором, есть частная охрана. Вся территория «Техаса» огорожена такой же стеной, а вдобавок еще и рвом. Дома же, находящиеся внутри, расположены на открытом пространстве, нет клаустрофобных закрытых бетонных ограждений. Охраняет их национальная гвардия и эскорт от самой лучшей частной охранной фирмы в городе. В этом месте можно чувствовать себя безопасно и свободно, что для иностранцев, живущих в самом ортодоксальном государстве в мире, имеет огромное значение.

Дарья и Марыся на следующий день после приезда распаковывают чемоданы и достают свои вещи из легких тканей, которые носили в Азии, но надевают просторную одежду, тщательно закрывая свои тела, и с самого утра вместе с резвящейся Надей отправляются на разведку.

– Это не плохо, нет? – потешается Дарья над собой и сестрой, на которой лица нет. – Все будет хорошо.

Она хватает сестру под руку и крепко сжимает.

Женщины, не сговариваясь, идут в одном направлении – к дому, в котором Дарья провела чудесную молодость с родителями и Адасем и куда Марыся приезжала проведать их со своим тогдашним мужем Хамидом бен Ладеном. Они садятся на скамеечку на главной аллее и осматривают дом, в котором теперь живут чужие люди. Несмотря на высокую температуру – более сорока градусов, – жара не чувствуется и человек не потеет. Может, потому, что влажность воздуха в Эр-Рияде не достигает и пяти процентов. Однако в поселке есть зеленые поля для гольфа, которые каждое утро поливают часами, ухоженные газоны и садики, есть тень, отбрасываемая высокими пальмами, которых тут полно. Поселок идеален для иностранцев, тоскующих по нормальной жизни, к которой они привыкли. Это место гарантирует им все блага, запрещенные в ваххабитском государстве. Поэтому, кроме полей для гольфа, тут есть теннисные корты и спортивная площадка для сквоша, два бассейна, где женщины могут надевать бикини и плавать вместе с мужчинами, есть даже кафе и рестораны, где подают греховные алкогольные напитки домашнего приготовления и оригинальные. Есть тут также небольшой амфитеатр, в котором выступают приглашенные со всего мира солисты или музыкальные группы, исполняющие как поп-, так и классическую музыку. Примечательно наличие кинозала. Ведь в Саудовской Аравии не посмотришь кино: здесь царит закон шариата, в соответствии с которым всякое удовольствие грешно, то есть запрещено.

– Все как-то устроится, – утешает старшую сестру Дарья, глядя ей в глаза, но тут же отводит взгляд, видя в них слезы и безграничную печаль.

– Наверное…

Марыся чувствует, что решение вернуться было ошибочно и ситуация вышла из-под ее контроля.

– Милая! Не знаю, что и сказать, – признается наконец смущенная девушка. – Ты усложняешь себе жизнь так, что и представить нельзя.

– Знаю…

– Мы должны все же выйти из ситуации и не сойти с ума.

Дарья крепко прижимается к Марысе и чувствует, как дрожит сестра.

– Не могу тебе ничего посоветовать, чтобы разрубить твой гордиев узел. Скажу одно: нужно действовать, идти вперед, определить Надю в школу, нас – в университет, пойти на фитнес или в ресторан, восстановить знакомства или завести новые, а жизнь сама покажет, уничтожат тебя проблемы или сами растворятся в потоке ежедневных дел. Кто-то там, наверху, готовит для нас все больше новых испытаний и все усложняет, но мы не сдадимся, правда?

– Ты права, – соглашается Марыся, вытирая слезы, стекающие по щекам. – В конце концов, мы сегодня приглашены к Анджею и Крысе. Это прекрасные люди!

Тень улыбки проступает на ее похудевшем лице.

– Супер! – восклицает с энтузиазмом Дарья. – Это прекрасно – встретить таких земляков сразу по приезде. Наверняка они смогут помочь нам во многом.

– Особенно потому, что медики. Я все же хотела бы продолжить учебу в той области, в которой начала. А ты уже приняла решение? Журналистика или что-нибудь другое?

– Знаешь, сестричка…

Девушка умолкает на минутку, становясь серьезной.

– Я долгое время не могла найти свою дорогу в жизни, но после того страшного теракта на Бали, в который мы угодили, я думаю, что хотела бы помогать людям, спасать жизни, бороться с Богом и иногда благодаря своим знаниям обводить его вокруг пальца.

– Ты что? Тоже будешь изучать медицину?! – Марыся в восторге подскакивает. – Нам будет легче! Мы будем вместе учиться! Прекрасно!

– Я хотела бы выбрать неотложную медицинскую помощь, так как там достаточно получить лицензию. Ты же знаешь, что я к науке, особенно долгосрочной, не слишком способна.

– Не говори глупостей! Ты умная девушка и всегда получала одни пятерки. Не упусти свой шанс снова!

– Это ты умная, а я всегда должна была отрабатывать и оценки добывать с большим трудом. Ну хорошо, вначале мы должны точно разузнать, какие там есть отделения. К сожалению, я должна выбирать только те, в которых обучение ведется на английском.

– Ты ведь говоришь по-арабски. Не шути!

– Как ученик пятого класса средней школы. Теперь твоя очередь давать мне частные уроки, – смеется Дарья, счастливая, что так по-доброму говорит с сестрой.

– Помнишь, как ты учила меня польскому? – вспоминает Марыся. – Особенно легко запоминались плохие словечки.

Прижавшись друг к другу, они вспоминают свою первую встречу через много лет, когда Марыся нашла семью именно здесь, в Эр-Рияде. Они сидят так долгие часы, забыв о страхах и опасениях, и чувствуют, как все более крепнет связь между ними. Несмотря на то что они так не похожи внешне, на различный опыт и давнишние обиды и предубеждения, они снова чувствуют зов крови и охватившее их теплое сестринское чувство.

«Вот и вернулись к родным пенатам!» – думает Карим, входя в ворота больницы медико-санитарной службы Национальной гвардии, с которой его связывают хорошие и плохие воспоминания. Он оглядывается вокруг и кроме роскоши и космической современности видит также упущения, которые встречаются только здесь. Одним из самых худших и наиболее затрудняющих жизнь – как пациентам, так и докторам, – является разделение полов. Он помнит, как не спас жизнь молодой женщины, которую привезли с места аварии. Так уж вышло, что буквально пару минут в приемном отделении из лечащих врачей был только он, а как мужчина он не мог прикоснуться к раненой. Когда он хотел взять анализы и начать реанимацию, семья бросилась на него как бешеная в страхе, что тело мусульманки увидят и та будет опозорена. Позже муж и родственники проливали потоки слез и рвали на себе волосы, а он как медик смотрел на них с презрением, не в состоянии понять религиозного фанатизма, который убил их родственницу. Это событие отразилось на всей его профессиональной деятельности, и тогда окончательно перевесило нежелание жить в Саудовской Аравии. «Если ничего не изменилось (а из того, что вижу, на это мало шансов), сам не знаю, как тут выдержу», – сомневается он в правильности принятого решения.

Он идет в крыло администрации. Прежде всего он должен встретиться с директором, о котором ничего не знает и которого еще не видел. По фамилии он понял, что тот, разумеется, чистокровный саудовец. «Чужие такое положение не занимают, – он хорошо знает местные обычаи. – Пусть парень будет полнейшим дебилом в округе, но, по мнению надменных жителей этой песчаной страны, он имеет священное право руководить самым большим медицинским учреждением», – думает он с горечью.

– Карим аль-Наджди, – представляется он худощавому мужчине в тобе. Тот был немного старше азиата.

Директор подает ему холеную, но крепкую ладонь.

– Очень приятно. Мустафа аль-Бахри. Садитесь.

Он указывает на удобный кожаный диван.

– Выпьете чего-нибудь? Кофе, чай, воды или, может… виски? – шутит он.

Карим поднимает брови и бросает на него удивленный взгляд, в ответ шеф заразительно смеется.

– Ловко я вас поддел, – говорит довольный собой шутник, но Карим, кроме чертиков, видит в его глазах зрелость и интеллигентность. – Когда я узнал, что вы хотите у нас работать, то был немного удивлен, но одновременно очень рад.

– Мне приятно это слышать.

– Подождите, я поясню почему. Во-первых, меня удивило, что вам захотелось сюда вернуться. После пребывания в Азии, с ее свободными нравами, это немного шокирует, правда?

Карим согласно кивает.

– Кроме того, это честь для нашего учреждения – человек с таким глубокими саудовскими корнями. Аль– Наджди – это род, восходящий к самому пророку, а ваш отец принес вам известность уже сегодня…

Он понижает голос и весело смотрит на Карима, но тот не знает, что на это ответить. «Слава переросла моего папочку и опережает его, даже когда он уже на пенсии. Но почему это должно меня касаться?»

– Да? – бормочет он. – Поэтому…

– Говорю это в шутку, не думайте, что я сноб и буду оценивать человека по делам его предков.

Директор подходит к шкафчику, закрытому на ключ, и открывает его. Слышно, как он набирает код, звякает стеклом. Потом он поворачивается к Кариму с бутылкой «Джек Дениэлс» в руке.

– Это в знак моего уважения к вам. Сегодня мы уже не будем оперировать, да? – бросает он лукаво.

Доктор, только что получивший работу, поднимает на этот раз только одну бровь, потом хихикает в кулак. «Ну, пожалуй, с ним мне будет хорошо работать», – вздыхает он с облегчением, обрадованный «нормальностью» саудовца, и наконец подает голос:

– Рад, что вы не обобщаете.

– Я двенадцать лет учился и специализировался в Лос-Анджелесе. Привык к несколько другому стилю жизни, чем тот, который здесь царит. Но мы справимся, да? Может, скоро уже будет чем заняться. На брудершафт?

– Меня зовут Карим.

Они чокаются.

– Мустафа. Возвращаясь… к твоему приему на работу, скажу: у меня есть иностранный специалист (таких теперь все труднее заполучить) с нашими корнями, с хорошей саудовской фамилией, но получивший образование в европейской стране и с опытом работы за рубежом. Надеюсь, что у тебя западная ментальность, но мусульманское сознание. Поэтому ты не будешь делать глупостей, как доктора из Европы или Америки, не будешь стараться изменить царящие в Саудовской Аравии испокон веков традиции и будешь их ловко обходить, чтобы никого не ранить. По-прежнему у нас чертовские проблемы с людьми старой формации и с еще более косными убеждениями, которые попадают в наше учреждение или как пациенты, или как религиозные надзиратели.

– Ой, мне это хорошо знакомо! Не раз я или мои коллеги из-за глупых требований религиозных фанатиков теряли пациента, но чаще пациентку, – грустно кивает головой Карим.

– Моя жена тоже медик, но мы не работаем в одной клинике, так как это не очень приветствуется. Тут же начались бы разговоры о кумовстве, смотрели бы на нас через увеличительное стекло.

Мустафа говорит о личных делах вполне свободно, хотя ни один саудовец в разговоре с чужим мужчиной даже не упомянул бы о жене – это запрещенная тема.

– А моя жена Мириам хочет начать обучаться медицине в Университете принцессы Нуры, – хвастается Карим. – Она уже год была там, но прервала обучение. Не знаю, вспомнят ли ее…

– Прекрасно! Хорошо, что сказал. Зина там ректор и преподаватель. Ха! Считай, что все уладил!

– Спасибо, йа садики![44]

Директор смеется.

– Не за что. Ведь мы должны идти рука об руку, в операционной – буквально. Если ты не знал, я заведующий отделением трансплантологии и по-прежнему практикующий хирург, а не только директор администрации этого учреждения. Не представляю себе, что мог бы поменять профессию, которую люблю, на бюрократию, которую ненавижу.

Карим радуется, все больше ценя этого медика по призванию.

– Прекрасно! Есть какие-либо интересные случаи? Знаю, что каждый случай необычный, особенный, но…

– Слышал, что ты участвовал в разделении сиамских близнецов из Польши с ведущим доктором Ридой. Потом он стал министром здравоохранения. Неплохая работа, но сейчас мне брошен серьезный вызов, и я охотно бы взялся за это вместе с тобой и коллективом наших превосходных врачей.

– Что же это? Я слышал, что у вас есть очередные близнецы, но на этот раз из Америки, с общим сердцем.

Карим в курсе того, что происходит в области трансплантологии, несмотря на то что последние два года работал как терапевт и ничего необычного не делал в принципе.

– Случай безнадежный. К сожалению, одна девочка должна погибнуть, и уже видно какая. Но если их не разделить, мы потеряем обеих. В данное время мы ждем согласия родителей на проведение операции, связанной с наивысшей степенью угрозы жизни. Не знаю, с чего они взяли, что мы, мусульмане, можем сделать чудо. К сожалению, мы должны им сказать то же самое, что и в Америке. Операция позволит спасти только одного ребенка.

Карим – неисправимый оптимист:

– У нас хорошие кардиохирурги…

– Мы всегда делаем то, что в наших силах, и никогда не говорим, что Аллах так хотел. Мы – единственные в этой стране, кто борется с Богом. Знаешь, что мы окажемся за это в аду и будем гореть в огне? – спрашивает он с игривым блеском в глазах, после чего поднимается с кресла.

– «…Тот навлечет Господень гнев, и Ад ему убежищем предстанет – такая скверная обитель!»[45] – цитирует Карим Коран.

При этом оба корчат глупые рожи, а потом берут в рот жевательные резинки и выходят в отделение.

– Случай, который я хочу тебе показать, не является каким-то особенно необычным, если речь идет об арабской стране. Но он интересует нас с точки зрения распространения поражения, поведения пациентки и ее судьбы, о которой мы знаем фрагментарно. Она все еще не хочет нам чересчур много открывать, но тут нечего удивляться.

Это все, что сказал Мустафа, а Карим и не просит о большем. Как доктор, он предпочитает опираться на собственные выводы, сделанные после осмотра больной.

– Ничего себе, – шепчет он, стоя у стекла, через которое наблюдает за лежащей женщиной. – Кто ее к вам привез?

– Я сам ее нашел в государственной больнице в Эль-Бате.[46] Я тебе еще не говорил, что в свободное время мы с женой работаем в организации «Врачи без границ»? Мы с Зиной любим не купаться в богатстве, которое предлагает Саудовская Аравия, а помогать в беде, темноте и унижении.

Карим внимательно присматривается к больной или, скорее, травмированной. С первого взгляда видно, что та была облита соляной кислотой в самом типичном и открытом месте. Все лицо у нее изувечено. Мягкие ткани, такие как кончик носа и раковина одного уха, отпали, рот будто оплавленный. Не видно губ, только линия разреза, которую кто-то нарисовал дрожащей рукой. Доктор размышляет о том, видит ли женщина. От одного глаза у нее осталась только глубокая глазница, а второй закрыт тонкой деформированной кожей. Вид пациентки ужасает, ее общее состояние оставляет желать лучшего. Под тонким больничным пледом видно болезненно исхудавшее тело с торчащими костями бедер, колен и плеч. Можно было подумать, что это скелет человека, накрытый простыней, если бы не шум аппаратуры, подключенной к изможденному телу, сигнализирующий, что в этих человеческих мощах все еще теплится жизнь.

– Что вы собирались делать в ее случае? – спрашивает через минуту Карим. – Если ее не подкормить и не укрепить, то работа трансплантологов не пригодится.

– Она в нашем учреждении только неделю, – поясняет Мустафа. – Думаешь, легко поместить сюда кого-то из бедных?

– Наверняка нет.

– Я должен был оформить множество бумаг и убедить весь коллектив, что для нас это идеальный случай, чтобы без проблем учиться трансплантировать.

– Это безобразие! – возмущается Карим. – Ты не говоришь им иногда, что это вина системы, гребаной традиции и воспитания? Кто-то ведь таким способом обошелся с этой женщиной?

– Дорогой, если бы я им что-либо подобное выдал, то уже тут не работал бы, а она умерла бы.

– Что мы о ней знаем? У нее были при себе какие-то документы? Знаем ли мы ее семью, опекуна? Вижу, что раны уже затянулись…

– По порядку. Действительно, случай имел место года три-четыре назад. Тогда она впервые попала в государственную больницу, но была в состоянии коллапса. Никто и не мечтал, что она проживет хотя бы день. Однако и там, а может, именно в таких учреждениях, работают доктора по призванию, поэтому они боролись за ее жизнь, не щадя сил. И она проявила огромную силу воли, желание жить.

– Может, у нее просто сильный организм, – предполагает Карим.

– Возможно. Когда же через полгода ее состояние стабилизировалось, она попала в исправительное учреждение для женщин, – вздыхает Мустафа, сильно разочарованный.

– Прекрасное место для пострадавших представителей слабого пола. Разумеется, мы, саудовские мужчины, заботимся о наших женщинах, – грустно иронизирует Карим.

– Пребывание в ужасных, почти тюремных условиях сменялось нахождением в больнице. К сожалению, глубокие раны не заживали, ей не приобретали предписанные антибиотики и антисептики и, прежде всего, ее не кормили соответствующим образом.

– Это сразу видно.

– Ты не представляешь, что кислота сделала с ее ротовым отверстием. Почти то же самое, что и снаружи. Из-за этого ее необходимо кормить только через трубку, но это вызывает постоянное заражение, или внутривенно, что должны были делать профессионально.

– С состоянием ее здоровья все понятно. А что с семьей? – возмущенно спрашивает Карим. – Она не назвала фамилию? Почему не назвала… Я говорю глупости! – обрывает он сам себя.

– Ну конечно. Скорее всего, как и в большинстве случаев, акт насилия должен был выполнить ее махрам. Что же, она должна информировать его, что все еще жива? Она подписала бы себе смертный приговор: наверняка этот преступник захотел бы довести дело до конца.

– Она была беременна, когда ее привезли в больницу?

– Нет.

– А была ли невинной девушкой? Может, ее изнасиловали?

– Из предварительного осмотра в день поступления ясно, что дефлорация произошла давно, очень, очень давно. Значит, девушка вела беспорядочную жизнь. Может, ее застали на горячем с любовником только через какое-то время? Что ж, можем только гадать.

– А не пробовали ее идентифицировать по отпечаткам пальцев? – приходит в голову доктору хорошая мысль.

– К сожалению, это невозможно, у нее нет папиллярного рисунка: она или закрывалась руками во время акта насилия, или после обливания соляной кислотой пробовала стереть ее с горящего тела.

– Трагедия! Хочешь, я помогу тебе восстановить ей лицо и привести в состояние, в котором она сможет самостоятельно жить? – спрашивает под конец Карим.

– Рассчитываю на это, коллега.

Мужчины пожимают друг другу руки и уже знают, что им хорошо будет работаться вместе.

Крыся стоит на пороге их скромного домика на территории больницы медико-санитарной службы Национальной гвардии.

– Как прекрасно, что вы захотели нас проведать! Вы даже не представляете, как мы с Анджеем рады. Мы нашли не только нашего сына, но и его красавицу жену и ее сестру.

– А мы счастливы, что в этой несчастливой для женщин стране сразу познакомились с двумя добрыми людьми.

Марыся нежно обнимает женщину и чувствует тепло ее сердца.

Анджей отрывает растроганных женщин друг от друга:

– Входите уже! Что Бог послал! Садитесь, а я буду вас угощать аперитивами домашнего приготовления, – хитро улыбается он.

– Ой, уже боюсь!

Карим знает о хобби своего давнего друга и о том, что мужчина всегда увлекался изготовлением наливок и вин.

– Что ты придумал в этой стране засухи?

– Дорогой! Поляк сможет! – хихикает радостно хозяин. – Сейчас такая продукция распространена во всем мире. Но в Европе люди этим занимаются для забавы или из бережливости, а здесь это необходимость.

Он подходит ко встроенному шкафу в дальнем углу гостиной и вынимает снизу полуторалитровую бутылку кока-колы.

– Мы колу будем пить? – удивляется Дарья, вытаращив глаза, так как не понимает, что происходит.

– Прекрасное домашнее винцо, моя дорогая. Сушеные фрукты я привез из самой Англии. К ним добавляют дрожжи и препарат для осветления напитка. Поверьте, мой продукт того же уровня, что и калифорнийские вина. Такое же винишко!

Анджей радуется как ребенок.

– А разве можно в Саудовскую Аравию такие вещи ввозить? – все еще не может поверить Дарья, что кому-то удается перехитрить внимательных, проницательных служащих таможни.

– А что они могут мне предъявить? Что у меня есть сушеные фрукты? И дрожжи для выпечки хлеба?

– Вот это номер! – Девушка первой подставляет свою рюмку.

– А ты уже совершеннолетняя, дорогая?

Анджей не хочет спаивать ребенка, ведь Дарья выглядит как подросток.

– Мой махрам, подтверди, как всегда, – шутливо обращается к Кариму Дарья, хотя все это постепенно начинает ее нервировать.

– Она старая корова, только молодо выглядит, – шутит Карим. – Уже давно должна иметь диплом и работать, а не прикидываться девочкой.

– А что бы ты хотела изучать, дорогая? – спрашивает Крыся, садясь в удобное кресло. – Тут множество университетов для женщин, поэтому у тебя есть шанс получить очень неплохое образование.

– Я хотела бы работать на скорой помощи. В последнее время меня это страшно привлекает, – живо отвечает Дарья.

Анджей с пониманием кивает головой.

– Прекрасно, это очень нужное, востребованное направление. В этой гребаной стране погибает множество женщин, которые попадают в автокатастрофы, правда, Карим? – обращается он к коллеге-медику.

– Правда, даже стыдно признаться, что у нас такие условия и пункты спасения жизни, а некоторых просто оставляют умирать.

Дарья еще не посвящена в тайны здешних обычаев:

– Почему? Не понимаю.

– Потому что нет таких, как ты, моя дорогая! – просвещает ее Крыся. – Никогда не забывай, где ты живешь. В Саудовской Аравии женщина является чем-то исключительным, под постоянной охраной, поэтому до нее не может дотронуться чужой мужчина. Лучше пусть умрет, чем ее опозорит касание рук доктора. Мужчины-родственники решают, можно ли ее осмотреть, но большинство из них говорят медику-мужчине «нет».

– «Мужья над женами стоят, (блюдя очаг их и сохранность), за то, что Бог одним из них дал преимущество перед другими, и также потому, что весь расход на содержание семьи из их имущества исходит»,[47] – с иронией в голосе цитирует Карим, а все только в бешенстве поджимают губы.

– Что ж… возвращаясь к учебе. Это очень хорошо, что ты хочешь освоить это направление. Но боюсь, что саудовцы еще до этого не доросли и нет такого отделения ни в одном из университетов, – говорит Крыся.

– Черт возьми! – злится Дарья. – А какие есть?

– В Университете принцессы Нуры есть гуманитарный факультет, там изучают педагогику, искусство, лингвистику и социологию. Есть отделение академии наук, где можно изучать информатику, экономику и администрирование, и…

– Это мне вообще не нравится! – хмурится девушка.

Крыся смеется над ее горячностью.

– Есть также Медицинская академия, дорогая. Там интересно и, в принципе, есть все основные факультеты, такие как терапия, уход за больными, фармакология, стоматология и реабилитация. Может, туда бы пошла? Женщина, профессионально знающая методы восстановления, – редкость в этой стране.

– Эх! Все это до лампочки! – Дарья в растерянности не следит за словами.

– Так, может, будешь ухаживать за больными? От этого недалеко до реабилитации, курс которой ты можешь пройти где-нибудь в Европе, – подсказывает Анджей.

– Но, собственно, почему не медицина, а? Расскажи мне, сестричка! – включается в разговор Марыся.

Все переходят в кухню следить за готовящимся обедом, потому что видят, что тему так быстро не обсудишь, а атмосфера становится все более напряженной.

– Трудно, требует слишком много времени и сил. Нужно учиться пять лет. Даже после получения диплом не будет стоить ни гроша. Необходимо заработать два года стажа, потом – специализация. Нет! Эта учеба заберет у меня в лучшем случае десять лет жизни. А потом всю жизнь должна буду учиться и совершенствоваться.

Анджей через тонкую стенку кухни громко подтверждает:

– Это правда. Это неблагодарный труд, редко когда получаешь удовлетворение. Тот, кто хочет пойти в этом направлении, должен иметь призвание, потому что иначе не выдержит.

Марыся говорит растерянно:

– Извините. Я тогда вообще не должна туда соваться. Во-первых, я слишком старая; во-вторых, у меня ребенок… дети, – исправляет она себя быстро, – которым я тоже должна посвятить хоть немного времени. А кроме того, я, в общем-то, не уверена в своей любви к медицине.

– Не говори так! Первый шаг ты уже сделала: год отучилась, – убеждает ее Карим, который как раз появился в дверях.

– Так получилось.

– Но теперь у тебя есть домашний репетитор, и мы с Анджеем рады помочь, – поддерживает Крыся расстроенную женщину. – Знаешь, что самое главное? Желание.

– Добрыми намерениями вымощена дорога в ад, – иронизирует Марыся, так как понимает, что снова не нашла своего призвания и, по большому счету, сама не знает, где должна его искать. «Я критикую несерьезную Дарью, а сама не многим ее лучше», – подытоживает она мысленно.

Анджей решает помочь молодым женщинам:

– Приглашаем в нашу клинику. Лучше во всем убедиться самому. Визуализация, так сказать.

– У тебя стажируется такая хорошая саудовка, Афра, познакомь с ней девушек, – предлагает Крыся. – Через год эта молодая женщина-врач поедет учиться в Польшу. А сейчас решила посвятить время тяжелой профессиональной работе и изучению польского. Говорю вам, в ней столько энергии!

– Сегодня пятница. Значит, спокойно можем с Каримом вас тайком провести. В святой день ни одного саудовца на работе не увидишь. Все с утра до вечера бьют лбы в мечети. – Поляк взрывается заразительным смехом и бьет себя по бедрам.

– Вначале пообедаем, а то у нас все сгорит. И только потом вивисекция.

Крыся рада приезду этой многонациональной семьи. Она рассчитывает на то, что молодые девушки будут ей не столько подругами, сколько назваными дочками.

* * *

Хамид ходит по пустому дому, не зная, к чему приложить руки. Чем заняться, как дальше жить? На шкафах и этажерках – буквально везде – стоят фотографии Зайнаб: то с маленьким Адилем, то втроем. А на прикроватной тумбочке – красивая портретная фотография с их свадьбы. У мужчины щемит сердце, когда он на нее смотрит. Он решает спрятать их в коробку и закрыть на четыре защелки. «Так же, как и с памятками о Мириам, – вспоминает он очередной трагический период своей жизни. – Всё моя гордыня. Одна жена меня бросила, а другая отошла в мир иной». Сжав кулаки, он поднимается по лестнице на второй этаж, входит в спальню умершей матери и подходит к большому шкафу. Он вынимает оттуда коробки с надписью «Мириам» и кладет на низкую скамью.

– Я должен отдать ей все документы, которые она оставила, – говорит он сам себе. – Они наверняка будут ей нужны.

Он вынимает их общую игаму[48] и с минуту держит в руках.

– Наверняка ей пригодится, если решит куда-нибудь пойти с Адилем…

Быстро просматривая бумаги, он откладывает в сторону свидетельство о рождении их сына, свидетельство о браке, документ об окончании Марысей первого курса обучения, банковский счет о положенных Хамидом на ее имя деньгах, на котором по-прежнему лежит сто тысяч долларов, подаренных ей мужем как приданое.

– Это тоже может ей пригодиться, – улыбается он иронично. – Я точно это назад не возьму.

Потом тянется за очередной большой коробкой и вытягивает из нее фотографии. Часть из них – их поездка в Польшу, часть – в Лондон, а все остальные, разумеется, из Саудовской Аравии. У мужчины дрожат руки и все сильнее сжимаются челюсти. «Почему она мне изменила, почему так ранила, почему, в конце концов, не сказав слова, оставила?… Ведь могла тогда попросить прощения, и я наверняка простил бы ее. Плохие поступки влекут за собой другие, еще худшие. Любое вранье выйдет наружу! Боже мой, слишком много испытаний для одного парня! Отдам ей эти бумаги, а потом должен буду куда-то исчезнуть, куда-то поехать, изменить свою судьбу и жизнь. Только куда? Что делать?» Он отчаялся, по его запавшим, исхудавшим щекам неудержимо текут слезы. «Мириам, Мириам, как ты могла?! Как ты могла со мной так поступить?! И хотя я знаю, что ты по-прежнему меня любишь, теперь я уже не смогу тебя простить. Мое мужское достоинство, моя честь мне этого не позволят, – говорит он бывшей жене мысленно. – Не могу!» Он падает на пол, закрывает лицо руками и громко плачет. «Мириам!»

Перст Божий

Хамид, желая успокоить расшалившиеся нервы, решает совершить умру, так называемое малое паломничество, когда до хаджа осталось еще немного времени. Мужчина так усомнился в существовании Аллаха, что считает единственным местом, где он может снова его обрести, Мекку. Он делает это также для своей трагически погибшей жены, Зайнаб, которая была страстно верующей мусульманкой и точно хотела бы, чтобы ее муж обрел спокойствие. Он решил при случае посетить своего двоюродного брата Фахда и его красавицу жену Фатиму, живущих в Джидде. Хамид много лет их не видел.

Он забронировал тот же пятизвездочный отель – «Рэффлз Мекка Пэлис», как и тогда, когда был в Мекке с Марысей. Сейчас он не думает о том, что его обступят воспоминания. Он вспоминает прекрасный вид из окон комнаты на святую Каабу[49] и тот факт, что до Большой мечети оттуда всего две минуты ходьбы. Он решил начать умру 11 сентября, в годовщину теракта на ВTЦ,[50] чтобы поспорить с Аллахом о том, как это возможно, что его приверженцы совершили такое преступление. Он посчитал эту дату удачной также с точки зрения своей антитеррористической деятельности: чтобы Аллах ее благословил.

– Привет, Фатима, – звонит он жене своего двоюродного брата, Фахда, так как всегда ладил с ней лучше, чем с собственным родственником. – Как вы там?

В ответ радостный голос произносит:

– Хамид! Приятно тебя слышать! Знаю о несчастьях, которые тебя преследуют. Мне очень жаль!

– Гм… Семье не о чем поговорить, кроме как посплетничать о неприятностях, постигших родственников? – обрушивается на нее мужчина, стремящийся бежать от гнетущих мыслей, а не углубляться в них.

– Милый! Ведь это естественно, что все поддерживают тебя в горе. Следует помолиться за Зайнаб.

– Ну да… – уже хочет закончить разговор Хамид, но Фатима меняет тему.

– У нас все в порядке. А когда ты к нам приедешь?

– Хочу совершить умру в Мекку, так, может, при случае встретились бы в Джидде.

– Поразительно! А не хочешь на этот раз совершить хадж? Уже скоро Ид аль-адха.[51]

– Может быть. Я подумаю об этом. У меня забронирован номер в отеле, но на месте я могу уточнить время пребывания. Пока что хочу уехать из Эр-Рияда и сменить климат.

– Прекрасно!

– Фахд дома или в командировке? – спрашивает Хамид о двоюродном брате, так как не сможет у них остановиться, если не будет хозяина.

– Мой супруг уже пару лет курсирует между своими двумя домами, – отвечает саудовка холодно. – Между Меккой и Джиддой. Но не бойся, со мной моя сестра Сальма и младший брат Фахда Омар. Помнишь его? Был такой несмышленыш, а теперь уже почти взрослый мужчина.

– Вот и прекрасно, – вздыхает Хамид с облегчением.

Он не знает, почему у Фахда теперь два места проживания, но не спрашивает, потому что не интересуется сплетнями о жизни огромной семьи, считая, что каждый должен беспокоиться о себе.

– Так, значит, прилечу завтра.

Хамид не может не удивляться переменам, происходящим в людях – как в их характерах, так и во внешнем виде. Фатиму он ни за что не узнал бы. Исчезла кокетливая, привлекательная и ухоженная женщина, свободная, эмансипированная, ходившая дома в откровенных заграничных вещах, а на улице – в дорого украшенных абаях. Теперь же перед ним в традиционном сером домашнем платье стоит толстая арабская матрона, единственное украшение которой – кохль,[52] подчеркивающий черноту ее больших грустных глаз.

– Как хорошо, что у нас гость! – радуется хозяйка. – Я размещу тебя на втором этаже, в апартаментах для гостей. Там тебе будет удобно.

– Спасибо, не нужно, – говорит немного смущенно Хамид. – Мне бы хватило комнаты с ванной.

– Успокойся! После смерти отца Фахд получил в наследство эту большую резиденцию, но почти в ней не живет, все заросло паутиной.

– А что случилось? Вы развелись? – спрашивает мужчина с интересом, видя царящие в этом большом доме грусть и опустошение.

– Посидим перед ужином в гостиной, поговорим спокойно. Чай уже готов.

Хозяйка ведет гостя по едва освещенному коридору и открывает большую деревянную дверь. Они входят в огромную комнату с массивными традиционными арабскими предметами интерьера, согнувшимися под тяжестью золотых украшений. На вышитых вручную наволочках, надетых на большие подушки, видна бахрома. Столы, столики и этажерки уставлены старинным серебром. Стены увешаны персидскими или афганскими коврами и ковриками без ворса.

– Разводов в нашей стране все больше, вот и с тобой случилось… – понижает голос Фатима. – Но расстаются главным образом молодые люди, которых связали супружескими узами насильно, люди, которые женились, потому что хотели друг с другом просто какое-то время пожить, и супруги в период кризиса среднего возраста. Мы относимся, пожалуй, к последним… Но развода не было. Мы даже не живем раздельно.

– Так почему же Фахд живет сейчас в Мекке?

– У него другая жена, – отвечает Фатима, а по ее искаженному горем лицу и глазам, полным отчаяния, видно, что она об этом очень переживает.

Хамиду жаль женщину, жизнь которой не сложилась.

– Почему ты на это согласилась?! Ведь могла и отказать! Это позор! Цивилизованные люди так не поступают!

– Но наше исламское право дает такую возможность. А хитрожопые его используют, – говорит ему собеседница. – Коран это разрешает – и точка.

– Почему ты не захотела развода, женщина?! Он должен был бы тебе заплатить. Была бы свободна и обеспечена до конца жизни.

– Да, если бы жила в Австралии или Америке, мне было бы неплохо, но не в Саудовской Аравии. Иногда думаю, что ты с луны свалился! Я ведь не могла бы жить одна, да? Даже когда ты, член семьи, захотел нас навестить, сразу спросил, дома ли мой муж.

– Действительно, – признает Хамид. – Но ведь всегда можно найти себе фиктивного опекуна. Тысячи женщин так делают. Платят какому-нибудь убогому родственнику зарплату и живут спокойно.

– Мой отец умер, у меня нет двоюродных братьев, только единственный несчастный родной брат. Один махрам на всех баб. С ним живет его жена, моя мама и две сестры, которые были пошустрее и развелись до меня. Бедолага работает женским портным, к тому же у него пять дочерей.

Фатима истерично хохочет, не в силах остановиться. Со слезами изливается вся печаль, так долго заполнявшая ее сердце.

Хамид чувствует себя глупо, но в то же время ему становится немного легче, когда он видит, что несчастья случаются не только с ним.

– Мне жаль…

– В общем, я спокойна, потому что он там, а я тут… Не вмешивается в мою жизнь, у меня чудесная резиденция, неплохой доход. Так и существую, ожидая смерти. Ничего мне уже не хочется, Хамид.

Женщина громко сморкается и смотрит перед собой невидящим взглядом.

– У нас не было детей, а для вас, арабских мужчин, это важнее всего на свете. Вот причина нашего расставания.

– Не преувеличивай, – возражает собеседник, но не обижается на такое обобщение.

Фатима кривит пухлые губы.

– Такова грустная правда. Со мной живет моя самая младшая сестра и брат Фахда – Омар, махрам. Эдакий фиктивный опекун, о котором я уже упоминала. Значит, можем выйти в город, бесцельно побродить по торговым центрам или пойти на обед в ресторан. Но, скажу тебе, что это не то общество, о котором я мечтала.

– Я по-прежнему считаю, что ты должна развестись и наладить нормальную жизнь, – настаивает Хамид. – Такое существование никого не устраивает.

– В прошлом году я даже об этом подумывала, потому что Сальма уехала на учебу в Лондон, а поскольку она не могла отправиться одна, я отдала ей Омара, – рассказывает быстро Фатима, забывая на минуту об отчаянии, которое точит ее сердце.

– Он ведь не приходится ей кровным родственником. Даже дальним, – удивляется собеседник.

Фатима беззаботно смеется, почти как раньше.

– Подделали бумаги, дали кому следует бакшиш[53] – и готово. Ты же, конечно, не думаешь, что к ней присоединился наш брат с девятью своими подопечными, – хихикает она.

– И что случилось? Вернулась?

– Именно! Не успела я встать на ноги, принять решение и реализовать его, как она была уже дома.

Мужчина делает предположения по поводу причины возвращения молодой девушки:

– Ей не понравилось учиться на этом факультете? Не знала английского? Не смогла жить одна далеко от дома и семьи? А может, почувствовала себя чужой в далекой стране, среди незнакомых людей, которые иногда на нас, арабов, смотрят с подозрением и недоброжелательностью, а иногда и со страхом?

– Какое же у тебя чистое и доброе сердце, Хамид! – растроганно говорит Фатима. – Почему я не встретила на своем пути такого мужчину, как и никто из моих бедных брошенных сестер? Знаешь, у всех нас исковеркана жизнь.

– Спасибо, но в таком случае ты должна мне сказать, что же сотворила твоя самая младшая сестра. – Польщенный, Хамид готов выслушать до конца интересную историю, надеясь, что она будет пикантной.

– Все, что от меня сейчас услышишь, конечно, должно остаться между нами, – предостерегает его женщина, и Хамид молча кивает. – Говорю это только потому, что испытываю к тебе полное доверие. Разглашение такой тайны в нашей стране может иметь последствия.

– Теперь ты и впрямь меня заинтриговала. Ну, рассказывай же! – подгоняет Хамид.

– Моя глупая, но красивая как картинка девятнадцатилетняя сестричка совершила ошибку и…

Фатима замолкает, потому что ей тяжело открыть такой компрометирующий и страшный секрет.

– Сальма беременна, – быстро произносит она.

Хамид мрачнеет, поскольку отдает себе отчет, что в ваххабитской стране беременная женщина может попасть в отчаянное положение.

– Хорошенькое дело… И что теперь?

– Не имею понятия. Можно было бы организовать свадьбу, заплатить даже много денег, но ни один верующий мусульманин не пойдет на такое. Можно было бы удружить какому-нибудь парню без его ведома, но Сальма этого категорически не хочет делать. Девушка обрекает себя на верную смерть! Ты не знаешь Фахда, не знаешь, как он изменился! Он первый с большой охотой согласился бы наказать ее за преступление чести. Хамид! Посоветуй что-нибудь! Помоги! – умоляет отчаявшаяся женщина.

– Почему я? – удивляется Хамид, догадываясь о самом худшем.

– Потому что ты добрый и порядочный парень и сам прошел через подобное. Ты никогда не обидишь женщину.

– Не знаю, о чем ты говоришь… – тихо произносит он и поджимает губы. Он не думал, что семья может знать секрет его и Марыси.

– Твоя дочь Надя тоже была какая-то другая…

– И что это значит?

– Не арабка. Рыжие волосы, голубые глаза…

– Ее мать арабка лишь наполовину, и малышка – копия своей польской бабушки. А чем старше она становится, тем больше в ней проявляются арабские черты.

– В любом случае, если бы ты мог решать вопрос жизни и смерти, если бы держал нить судьбы оступившейся девушки в собственных руках, неужели не протянул бы ей руку помощи?

Женщина смотрит на Хамида с надеждой.

– К чему ты клонишь?

– Не хотел бы ты жениться на моей Сальме? – спрашивает она уже открыто, и у мужчины отваливается челюсть.

– А что, я похож на такого?! – повышает он голос и думает: «Хорошо, что еще не распаковался. Нужно сразу же перебираться в отель».

– Хамид! Прошу тебя только как порядочного человека, который может спасти молодую, глупую и безрассудную душу. Если не захочешь с ней быть, разведетесь, как только родится ребенок.

Хамид видит, что у ловкой Фатимы уже готов план, но, с другой стороны, не может винить несчастную женщину, которая старается спасти свою родственницу: «Это система виновата, а не она. Виноват закон, дискриминирующий женщин и вынуждающий их к обману и мошенничеству».

– Подумаешь над этим? Дай шанс не столько моей сестре, сколько маленькому ребенку, который в ней растет. Душа за душу. Одна чистая как слеза душа от тебя ушла, но ты можешь позволить жить новой, – уговаривает женщина Хамида, а у того сжимается горло. – Когда Фахд узнает обо всем, он или утопит ребенка в бассейне, или бросит в море, или обольет соляной кислотой. Не знаю, какой вид позорного преступления, якобы сохраняющего честь, он выдумает, но наверняка не оставит его жить. Для такого традиционалиста ее грех недопустим, нет для него прощения и милости.

В эту самую минуту хлопает входная дверь – и в длинном коридоре слышатся шаги. В гостиную входит мужчина в полном расцвете сил, улыбающийся и довольный. Он протягивает руку двоюродному брату.

– Привет, век не виделись! – обнимает Фахд родственника, целуя его в обе щеки. – Извини, что должен был меня ждать. Наверное, Фатима утомила тебя разговорами о своих женских делах.

– Нет, очень интересно было с ней поговорить.

Хамид бросает быстрый взгляд на женщину, а та тут же опускает глаза. Лицо у нее краснеет, она выходит в кухню.

– Как ты? Слышал, что в последнее время полюбил Мекку. Как можно уехать из Джидды? Ведь это самый красивый и самый удобный город во всей Саудовской Аравии.

– Мекка – это святой и необычный город. Единственный недостаток – паломники, – искренне смеется Фахд. – Но с этим ничего не поделаешь.

Ужинают все домашние, к семье присоединяются Сальма и Омар.

Сальма ошеломляет красотой. Хамид, увидев ее, не удивляется, что та пользовалась огромным успехом за границей. Она просто не могла дать отпор поклонникам, это естественно. Он с интересом приглядывается к девушке, которая одета в традиционную галабию,[54] но при этом все равно очень привлекательна. Ее лицо так чудесно – классические арабские черты. У него просто спирает дыхание в груди. Густые волнистые черные волосы, собранные у шеи, обрамляют ее нежное личико, подчеркивая правильные черты. Глаза большие и черные как уголь, нос классический – семитский, но не чересчур большой, с резко очерченными ноздрями. Губы страстные, кроваво-красные, хотя девушка не пользуется ни помадой, ни блеском. Она скромно сидит у стола, грациозно держит нож и вилку, не чавкает и не прихлебывает, что, к сожалению, еще достаточно часто встречается в этой части мира. Видно, что она хорошо воспитана и бывала на высоких приемах. Сальма не говорит, не участвует в разговоре ни жестом, ни мимикой. Кажется потусторонним духом.

Омар же – типичный потомок ближневосточных бедуинов: чересчур худой, среднего роста, с темной кожей. Лицо его отмечено следами от оспы или прыщей. В нем нет ничего привлекательного, но черты лица у него мелкие и приятные, без агрессии в глазах или нервозности в лице. Он также не принимает участия в разговоре.

– В Азии все совершенно иначе, правда? – вежливо спрашивает гостя хозяин.

– Вроде да, но, как тебе известно, фундаменталистские группировки сейчас везде, от чего страдают невинные люди, как правоверные, так и неверные, то есть представители других религий.

– Да, это уже никакой не джихад,[55] которым они якобы руководствуются, – нервничает Фахд. – Если убивают мусульман, детей и женщин, то они обычные убийцы, а не воины во имя Аллаха. Мне странно, что они прикрываются нашей святой книгой, творя такие бесчеловечные поступки.

– Под покровом веры они сеют опустошение по всему миру, – подтверждает Хамид. – Не знаю, хотели они достать меня на Бали или я попался им случайно, но основной целью их были иностранцы со всего мира, отдыхающие в красивом месте. Атаковать беззащитных людей – это страшно, ужасно. Пожалуй, никогда не перестану порицать подобных преступников. Я должен немного отдохнуть: последние события сильно ослабили меня и на какое-то время отбили желание работать.

– Нечего удивительного, – грустно бросает Фатима, – Зайнаб была такой скромной, правоверной мусульманкой, просто добрым человеком.

– Наверняка она уже в раю, стране вечного счастья, – утешает Фахд.

– Это не очень большая компенсация взамен за жизнь, семью и возможность воспитывать любимого сыночка, – иронизирует Хамид, а хозяева замирают и только таращат на него глаза. – Что ее там утешит? Гурии? Она никогда не была лесбиянкой!

Фахд откладывает вилку и почти давится едой.

– Даст ли ей радость вино, которое там можно пить? Не думаю, что оно ей понравится.

Сальма тихонько хихикает. Если исключить это, воцаряется такая тишина, что слышно, как пролетает под потолком муха.

К Фахду возвращается голос:

– Вижу, родственник… что в твоем случае умры недостаточно. Ты нуждаешься в более глубоком очищении мыслей и сердца, что может дать только хадж и празднование Курбан-байрама в священном городе, таком как Мекка. До него осталось две недели. Нет смысла проводить их в этом доме, заблуждаясь и выдумывая еще худшие вещи, за которые можно наверняка лишиться головы. Кроме того, что ты родственник, ты всегда был моим другом, и прошу тебя, чтобы таких шуток больше в моем присутствии ты не произносил. Я забуду, конечно, то, что уже произнесено, но, если ты повторишь что-нибудь такое публично, тебе неминуемо грозит смерть.

Хамид чувствует, что был чересчур откровенен и дал волю эмоциям. В ваххабитской стране таких слов произносить нельзя. Он может быть обвинен в оскорблении Аллаха и религии без права на апелляцию, и ему могут присудить высшую меру наказания. Такое уже случалось.

Ужин подходит к концу в полнейшей тишине, потому что каждый боится нарушить молчание. Женщины после окончания ужина сразу же уходят в свои спальни на первом этаже, Омар, не сказав ни слова, едет в город. Фахд с Хамидом садятся, чтобы выпить чая и вместе выкурить арабский кальян.

– Ты был так возмущен моими словами и сомнениями, но сам ты, двоюродный брат, насколько мне известно, тоже поступаешь не лучшим образом. Не лучше ли грешить словом, а не делом? – поднимает тему Хамид, потому что никогда не любил недосказанности.

– Вижу, что моя жена уже представила тебе свою версию событий, – презрительно изгибает губы Фахд и смотрит исподлобья на родственника.

– Ты взял себе вторую жену, что не очень хорошо по отношению к первой. Ты так не считаешь?

Когда Фахд открывает рот, обвиняющий поднимает руку, останавливая его.

– Хочу также отметить, что иметь нескольких жен или наложниц во всем мире считается двоеженством. Даже в арабских странах все реже это случается, а в более прогрессивных – и подавно.

– Очерняешь меня за мой поступок, говоришь, что я отсталый традиционалист и извращенный многоженец?! – говорит со злостью Фахд. – Кроме того, конечно, угнетатель слабого пола. Прекрасно!

Мужчины выпрямляются в креслах, как будто через минуту вцепятся друг другу в горло.

– Не мог развестись, как порядочный человек? – осуждающе спрашивает Хамид.

– Я своей жене оказал любезность. Может, ты не знаешь, но если бы я с ней развелся, у нее не было бы такой комфортной жизни, как сейчас.

– Я слышал, что у нее в семье одни женщины, но ведь что-то можно было придумать, организовать какого-нибудь фиктивного махрама. Фатима всегда была такой активной женщиной, мечтала сделать карьеру, она очень способная, – вспоминает Хамид, который видел ее в последний раз каких-то четыре года назад, тогда она излучала энергию и энтузиазм, поражала красотой и провоцировала свободным поведением, таким нетипичным в их стране.

– У тебя старые сведения, – иронично улыбается Фахд. – Когда-то она была чрезвычайно честолюбива, любой ценой хотела сделать карьеру, и все остальное для нее было не важно. У нее по-прежнему неплохая стоматологическая клиника, она получает благодаря ей хороший доход, но сама уже не практикует. Ей не хочется. Она вроде бы ездила на учебу, семинары, симпозиумы – и для чего? Все сошло на нет. Она просто была сибариткой и искала отговорки, чтобы не иметь детей, вот что! – Нервничая, он повышает голос.

– Теперь женщины не хотят посвящать себя только детям в возрасте двадцати лет, – заметил Хамид. – Прежде карьера, потом малыши. Особенно если она закончила хороший университет в Америке. Мог бы дать ей больше времени.

– Говорю тебе, тут речь шла не о времени! Фатима, которую я на самом деле очень любил, оказалась подлой. Считаю, что всегда можно совместить работу, науку и семью, особенно в нашей ситуации. Ведь мы, черт возьми, богачи! Единственное, что женщина должна сделать, – это выносить и родить ребенка. Потом она вообще может его не касаться.

– Ну и что же это за мать?!

– А что же это за женщина, которая сама, по собственной воле, избавляется от своего нерожденного ребенка? – задает Фахд вопрос, на который двоюродный брат не находит ответа. – Даже та, которая оступилась, которую совратили или изнасиловали, должна родить на свет малыша. Он ни в чем не виноват! Он беззащитен! – кричит Фахд, не владея собой.

Хамид знает, что зачастую существует два взгляда на проблему. Но у него нет желания вникать, ему не хочется копаться в их дерьме, потому что у него достаточно своего. Знает одно: нельзя убивать, и не только потому, что так написано в священных книгах – Коране или Библии. Этому учит каждая религия! А человек, если он действительно человек, никогда не должен опускаться до таких позорных поступков. Никого нельзя лишать жизни!

Между мужчинами повисает неловкое молчание. Каждый предается собственным размышлениям, они только передают из рук в руки трубку кальяна, из которой доносится тихое бульканье.

– Чтобы ты не сомневался в том, что моя первая жена говорит неправду, – нарушает тишину через минуту Фахд, – расскажу тебе еще, что, когда у несчастной был выкидыш, случайно, ища ее мобильный телефон, я нашел в боковом кармане ее сумочки таблетки-минутки.

– Что это такое? – поднимает брови Хамид.

– Таблетки, срывающие беременность, очень популярны в странах, в которых нельзя сделать аборт. Мой доверчивый двоюродный брат, прошу тебя, не верь всему, что тебе рассказывают, даже если тебя убеждает в чем-то на первый взгляд обделенная женщина.

– Знаю, я наивен…

– Нет, мой дорогой! Ты просто порядочный человек и не подозреваешь об интригах и кознях, не видишь или не хочешь видеть плохого в своих близких и все принимаешь за чистую монету. Каждого хочешь обелить и оправдать. Но не всегда это удается, даже при самых искренних намерениях. Еще раз настоятельно рекомендую тебе совершить хадж, чтобы ты обрел веру в Бога, в Аллаха, так как это в наше время совершенно необходимо. В мире войн, насилия, терроризма, эксплуатации и несправедливости только глубокая вера поможет нам вести достойную жизнь и не сойти с ума.

На следующий день, с самого утра, Фахд возвращается в Мекку, но перед этим предлагает Хамиду остановиться на своей шикарной моторной яхте. Он убежден, что на ближайшую неделю невозможно забронировать номер. Ему же яхта будет не нужна, она просто стояла бы в доке.

– Возьми почитай, – с этими словами он вручает родственнику Коран в красивой кожаной обложке. – Несмотря на многочисленные архаизмы, назидательность и предостережения, эта книга учит милосердию. Читая ее, ты обретешь спокойствие, брат, а пребывание на море в одиночестве еще больше его укрепит. Увидишь, на бескрайних волнах ты почувствуешь на себе око Аллаха, его покровительство и силу.

– Спасибо.

Хамид берет священную книгу, хотя у него есть с собой собственная. Он рассчитывает на укрепление веры, которая сейчас ему необходима, чтобы противостоять тяготам судьбы.

После погрузки на судно, планирования путешествия и распределения обязанностей между двумя предложенными ему помощниками, которые будут выполнять функции моряков, а вместе с тем слуг и поваров, мужчина размещается на палубе и наслаждается морским бризом. «Фахд – добрый человек. Дал мне прекрасный совет и поддержку. Никогда не стоит верить тому, что говорят о людях другие, нужно самому делать выводы из их поведения и черпать информацию из непосредственного контакта», – делает вывод он. Хамид решает обдумать волнующие его проблемы, здесь и сейчас принять решение. Весь его нынешний относительно спокойный и счастливый мир развалился в одночасье – в момент новой, совершенно случайной встречи с Мириам в Индонезии. К сожалению, он по-прежнему ее любит, хотя и с болью в сердце и против воли, и не может забыть, как страшно она его ранила. Когда погибла Зайнаб, он пережил шок, сломался, потому что эта добрая, спокойная и глубоко верующая женщина была его опорой в бурном океане жизни. Она поддерживала и любила его больше всего на свете. Теперь он снова один, его одолевают сомнения, гнев и нетерпимость. Он снова стоит на перепутье и не знает, в какую сторону идти.

Когда судно выходит в открытое море, Хамид решает обратиться к Корану. Он открывает книгу на самой длинной и важной суре, называемой «Корова», в которой содержатся все основные принципы мусульманской веры. Он читает: «А благочестье в том, чтобы уверовать в Аллаха, и в Последний День, и в ангелов Его, в Писание (Святое) и в пророков; любя (свое добро), все же делиться с тем, кто близок по крови, и с сиротой, и с нищим, и с путником, и с теми, кто взывает; и дать рабам на откуп, и по часам молитвы совершать, платить закат, скрепленный договор исполнить; и стойким быть, и терпеливым в несчастье и в страдании своем, во все минуты страха и смятенья, – таков лик праведных, предавшихся Аллаху!»[56]

Уже через пару дней путешествия и долгих размышлений в одиночестве мужчина решает, что все же женится на Сальме, так как благодаря этой связи он перестанет думать о Мириам, которая напоминает ему обо всех трагических событиях, связанных с их любовью: ее измене, похищении дочери, обмане и разлуки. Он понимает, что это чувство было и остается для него причиной несчастий. А если теперь они снова захотели бы соединить свои жизни, что неизбежно случилось бы рано или поздно, то в довершение всего ранили бы еще и доброго человека – Карима. Поэтому Хамид спасет честь молодой девушки, позволит нерожденному ребенку жить, даст сыну мать, успокоит собственные мысли и убьет любовь Мириам к себе, что позволит ей остаться с теперешним мужем. «Один хорошо продуманный шаг может стать знаковым для многих людей», – подытоживает он, довольный принятым решением.

На пятый день, когда Хамид обрел мир и согласие с собой, раздался звонок мобильного телефона. Удивившись, он посмотрел на экран и только через минуту ответил.

– Салям алейкум, – слышит он взволнованный голос Фахда. – Бог тебя любит, брат!

– Что снова стряслось? – Мужчина не понимает, о чем идет речь.

– Ты хотел совершить умру 11 сентября, правда? – переспрашивает двоюродный брат.

– Да, эта дата для меня очень значима, тогда я принял очень важное в своей жизни решение. С тех пор я борюсь со всеми проявлениями исламского экстремизма, чтобы обелить имя своей семьи и доказать, что паршивая овца все стадо не портит.

– Прекрасно! Похвально. Но из-за твоих сантиментов ты мог погибнуть.

– Почему? Говори скорее, что случилось? Был теракт в Мекке? Это невозможно! – Хамид предполагает самое худшее.

– Думаю, традиционные версии мы можем опустить. – В до сих пор серьезном голосе Фахда слышно веселье.

– Говори! Конкретнее! – Хамид теряет терпение, слыша это, и с трудом держит себя в руках.

– Дело дошло до катастрофы в Мекке. Выворотился огромный кран и рухнул на Большую мечеть, убил более ста человек и ранил около тысячи. Теория заговора отпадает, речь идет об обычных человеческих пороках – недосмотре и халатности, – возмущается Фахд. – Дул сильный ветер из пустыни, что у нас случается нередко, а высокая, в пять этажей, машина была плохо закреплена!

– Случайно не наша фирма «Бен Ладен груп» реализовала проект? – допытывается Хамид, потому что знает, что двоюродный брат является в ней генеральным директором в этом регионе.

– Да, действительно, потому что испокон веков, начиная с дедушки Мухаммада бен Ладена, мы занимаемся расширением и осовремениванием наших двух святых мечетей в Мекке и Медине. Но никогда что-либо подобное не происходило!

– Влетит тебе за это? – спрашивает родственник.

– Я главный управляющий, но отвечаю за жилищное офисное строительство, а не сакральное. – Слышно, как он вздыхает с облегчением.

– Чьи-то головы должны все же полететь.

– Знаешь, все как всегда. Наш родственник свалил все на погодные условия, на то, что Бог так хотел, и полетел в Дубай, – шутит Фахд над недостатком законности на их родине и безнаказанностью финансовых акул. – Я тоже так хотел бы!

Он язвительно смеется.

– Невеселая ситуация, но ты прав, мне везет. Думаю все же, не приложил ли к этому кто-нибудь руку. Может, хотели, чтобы мы это сочли ответом американцев на 11 сентября, после чего началось бы охлаждение отношений между нашими странами, разрыв политических отношений – и сложилась крайне напряженная ситуация. Плохая аура или воля Аллаха – это не очень хорошее объяснение этого события. У нас пустынные бури случаются достаточно часто, ведь наше государство расположено в песках, и мы всегда должны быть готовы к подобному.

– Идет следствие, но о его результатах мы наверняка не узнаем… то есть я не узнаю. Не я работаю в спецслужбах, – посмеивается Фахд, являющийся одним из немногих членов семьи, кто знает о конспиративной деятельности Хамида.

– Знаешь легенду о царе Абреха, который хотел уничтожить Каабу и ослабить ислам? – вдруг спрашивает двоюродный брат, который в последнее время штудировал Коран и хадисы.[57]

– Нет, у меня не очень много времени на сказки. О чем это?

– Царь со своим войском вошел в ворота Мекки, но его слоны не хотели входить на священную территорию вокруг Каабы, – начинает Хамид. – Вдруг на небе появилось черное облако из птиц, каждая из которых в клюве держала камень. Ими было убито много солдат из напавшей армии, а те, кто остался жив, бежали на слонах, вздымая пыль. Царь Абреха вернулся в Йемен и спрятался в своем дворце, но даже там не был в безопасности: птицы нашли его и убили. С тех пор никто не отваживался смотреть на Каабу косо.

– Прекрасно, но уже не актуально, – подытоживает Фахд. – Эта катастрофа показывает, что нет мест неприкасаемых. А самое главное, что тебя не было там, среди толпы верующих. Это перст Божий! – заканчивает Фахд.

Хамид возвращается в Джидду обновленным как физически, так и духовно. Состояние его чрезвычайно улучшилось, потому что он ежедневно часами плавал в теплом Красном море, с ластами и трубкой плескался в рифах среди стаек цветных рыбок, затаив дыхание, наблюдал за актиниями, удивляясь цвету кораллов и губок. В этом месте моря со стороны Саудовской Аравии риф девствен и нетронут: тут нет туристов, присутствие которых для природы часто губительно. Духовно окрепший мужчина решил, что будет брать то, что готовит ему судьба и Аллах. Нет смысла бороться, шаа Аллах. Поэтому он утверждается в своем решении жениться на Сальме. Это приводит в огромный энтузиазм Фатиму, она благодарна. Сама заинтересованная принимает это со стоическим спокойствием.

– Так на какую дату назначим событие? – спрашивает Фатима, обрадованная радостными вестями. – Пожалуй, не обойдемся без помолвки, только свадьбой, да?

– Исходя из того, что ты говорила, у нас, скорее всего, нет времени на соблюдение правил, – говорит жених. – Я думал, что время нас торопит.

– Ну конечно! – Женщина хлопает в ладоши. – Может, все же сделаем два свадебных обеда? Один дома, камерный и совместный, для мужчин и женщин, а другой официальный – в отеле, на двести или триста человек. Что ты об этом думаешь?

– Вообще никаких обедов! – протестует Хамид. – Ты хочешь, чтобы все об этом знали? Думаешь, что никто из приглашенных не умеет считать до девяти?

– Ну, не знаю…

На лицо Фатимы набегает тень: она хотела устроить младшей сестре пышную свадьбу.

– Я хотел бы в первую очередь получить результаты, – говорит мужчина, у него нет желания выглядеть идиотом.

– Какие, извини?

У старшей женщины меняется лицо, а на лице Сальмы появляется обида, при этом девушка презрительно кривит губы, что Хамиду не очень нравится.

– Я прошу показать результаты тестов и гинекологических исследований. Что в этом необычного?

Сальма взрывается, от злости у нее багровеет лицо.

– Но для чего?! Это очень личное дело, исключительно женское! Я еще не слышала, чтобы парень ковырялся в бабской цитологии! – Ее голос срывается.

– Моя дорогая! Ты не перебарщиваешь ли немножко?! – тоже злится Хамид. – Неужели ты забыла, что я вытаскиваю тебя из дерьма, в которое ты вляпалась?! У меня нет намерения сделаться посмешищем и оказаться в глазах всех рогоносцем или развратником, который, будучи женатым мужчиной, делает женщине ребенка. Я должен знать, на каком ты месяце беременности и когда у тебя срок. Это важно!

– Дорогая, беги за результатами анализов из Лондона.

Фатима знает жизнь и чувствует, что уже немного переборщила. Стольких сил стоило найти кандидата в мужья для глупой и безрассудной сестрички, и теперь она не позволит ей все погубить.

– Фиса, фиса![58] – подгоняет она.

Просмотрев все бумаги, Хамид раздражается. Он видит, что женщины потеряли достаточно много времени на принятие разумного решения и, в принципе, это уже последний звонок.

– Выходит, что ты уже на втором месяце беременности и через семь месяцев родишь недоношенного ребенка, – подытоживает он горько, потому что вспоминает ситуацию, когда Мириам ему изменила и соврала, родив не его ребенка. Он все же радуется, что теперь он принимает внебрачного ребенка по собственной воле, делая добрый поступок. Он надеется, что Аллах похвалит его за это.

– Сразу можем подписать брачный контракт. Свадьба будет скромная, – подчеркивает он. – Через две недели, когда я вернусь как хаджи[59] из Мекки.

– Хорошо, брат.

Фатима опускает голову и на все соглашается, а Сальма, по-прежнему в бешенстве, кусает губы.

– Надеюсь, моя невеста, ты оценишь мой жест, – обращается к ней Хамид.

– Да, конечно, – отвечает она, не глядя ему в глаза.

– Помни все же, что наше супружество – это фикция. Как только родишь ребенка, будешь свободна. Я без проблем дам тебе развод.

Сальма наконец не выдерживает.

– Для чего ты это делаешь, а? Каков в этом твой интерес? Ты глупый или в этом есть какой-то тайный хитрый план? – говорит она так, словно обвиняет мужчину, который спасает ее шкуру.

– Сальма, что ты говоришь? – усмиряет ее старшая и более умная сестра. – Ты этому мужчине должна ежедневно мыть ноги, глупая!

– Я этого не требую. Но, принимая во внимание твой характерец, не предвещаю нам долгой и удачной супружеской жизни, – шутит Хамид язвительно.

– Все будет хорошо, желаем счастливого хаджа, возвращайся к нам здоровым, а мы приготовим все, что необходимо. – Фатима похлопывает мужчину по руке, желая его успокоить. – Сальма плохо себя чувствует, отсюда все ее капризы. Беременные женщины не владеют собой. Поверь мне, вы поладите.

«Меня не интересует счастье с этой капризной, распущенной и противной бабой, – проносится в голове у Хамида. – Я только не хочу испортить жизнь Мириам и обидеть моего друга Карима. Мириам возненавидит меня за этот брак и спокойно будет жить своей жизнью. Все дело в этом. Но вы об этом не узнаете».

Хамид едет в Мекку с чистыми намерениями. Посвящает себя только Богу и молитве. Он перебирает тасбих,[60] тихо бормоча наизусть фрагменты Корана. Видя вереницы машин, туристических автобусов и пеших паломников на дороге, он убеждается, что самое прекрасное в исламе – это то, что верующие составляют большую, неисчислимую группу людей, многонациональное сообщество, которое является гигантской семьей. В этом заключается мощь и созидательность этой веры. Когда приверженцы других вероисповеданий отрекаются от своих святынь, они часто идут в мечеть. «Наша многочисленность – это наша сила! – убеждается Хамид в восхищении. – Самое важное в паломничестве, небольшой умре или великом хадже – это покорность Аллаху, приближение к нему, а также воссоединение в молитве с людьми той же веры и осознание мощи нашего единения». Хамид отдает себе отчет, что большой хадж не будет так прост, как небольшое паломничество, которое он совершил вместе с Мириам давно, еще в начале их брака и пребывания в Саудовской Аравии. Тогда это заняло у них буквально пару часов. Молодые супруги обошли Каабу семь раз, после каждого круга поворачиваясь к ней и крича «Аллаху Акбар!»,[61] а потом удалились в четырехэтажное длинное, более километра, здание, в котором находятся два символа: Сафа и Марва. Нужно семь раз пройти из одного конца в другой, и технический прогресс значительно облегчает это паломникам. Сооружение имеет навес, тут полно кондиционеров, увлажнителей и вентиляторов. Тропинки, ведущие к святым местам, не такие, как когда-то – каменистые, а выложены мрамором. Старые камни оставлены только в конце пути. Для дополнительного удобства есть эскалатор, как на аэродроме. Пилигримы вполне комфортно и без усилий преодолевают путь. «Тогда было легко, – думает Хамид. – Мириам боялась толпы и вообще не чувствовала связи с религией. Она, пожалуй, в жизни не была даже в обычной мечети, не говоря уже о такой большой. Умра не была для нее чрезвычайным переживанием, скорее обязанностью и исполнением моей просьбы. «Теперь будет иначе, – решает он. – Хочу совершить паломничество для самого себя, для Зайнаб и в первую очередь для того, чтобы приблизиться к Богу. Это будет духовное испытание». Мужчина дрожит от возбуждения. Он знает, что все начинается на восьмой день месяца Зуль-хиджа проповедью в мечети. В первые дни вместе со всеми верующими он будет шествовать, доходя до различных символических мест, таких как долина Мины, гора Арафат или долина Муздалифа. Прочитает много молитв, совершит много обрядов, в том числе символическое побитие камнями шайтана. После такого марафона в жару выше сорока градусов по Цельсию паломники имеют право три дня отдохнуть, чтобы наконец принести символическую жертву – барашка, обрить волосы и еще раз прочесть молитву. Позже они могут вернуться по своим домам, разбросанным по всему свету, с почетным титулом хаджи, который будут употреблять по отношению к ним до конца жизни.

На следующий день в семь утра Хамид уже готов к ихраму[62] и совершению хаджа. Он искупался и надушился, состриг ногти, укоротил немного волосы и только что побрился, а тело обернул двумя несшитыми кусками белой материи. Одним обвил бедра, а другим – корпус, оставляя открытым одну руку, как требует традиция. Несмотря на раннее время, в Большой мечети уже огромная толпа паломников. Часть из них еще спит под стенами мечети, а другая готовится к молитве. Движение и суета, как в улье.

Вступив на территорию мечети, Хамид не верит собственным глазам. Такого моря людей, собравшихся в одном месте, он еще не видел. Все мужчины одеты так же, как и он – в белое, а мусульманки закутаны разнообразно. Саудовки, как обычно, в абаях, с плотно закрытыми лицами, так что даже не видно их глаз; женщины из Афганистана – в своих голубых бурках; азиатки же – в белых, светло-розовых или голубых плащах или галабиях, их головы покрыты платками до пояса, но у них открыты лица. Прибыли верующие различного возраста, но преимущественно около пятидесяти и старше. Всем известно, что стоимость паломничества огромна, и у молодых людей на него нет денег. Больше всего едва передвигающих ноги старцев, иногда опирающихся на палочки или даже сидящих в инвалидных колясках.

Хамид не знает, где стать, у самой Каабы оказаться ему не хочется: он боится, что, когда толпа двинется в сторону камня, желая до него дотронуться, там может получиться страшная давка. Он решает разместиться посредине и оглядывается вокруг, уже более внимательно рассматривая людей. На жаре, в беспорядке и сутолоке он не может сосредоточиться на цели своего паломничества, чтобы направить мысли и чувства к Богу. Все его отвлекают. «Черт возьми! Я забыл принять какие-нибудь укрепляющие иммунитет лекарства!» – нервничает он, видя окружающих его больных людей. Каждый второй человек кашляет, чихает и плюет, не говоря уже о тех, кто имеет видимые признаки недуга – нарывы или раны на теле. «Нужно было начать курс лечения по крайней мере за месяц до хаджа. Но тогда я еще не допускал мысли, что буду его совершать. А ведь точно знал, что во время паломничества в Мекке находится самое большое скопление бактерий и вирусов со всего мира, привозимых сюда верующими. Если уж не помогает в лечении никакое лекарство, то семья отправляет больного в Мекку, чтобы его лечил Аллах или святая вода Замзам». Хамид забыл, что все эпидемии начинаются именно здесь, после святого месяца паломничества, когда странники разъезжаются по стране. Отсюда распространялись по Саудовской Аравии птичий и свиной грипп, коровье бешенство, атипичная пневмония, а в последнее время кричат о риске пандемии коронавируса MERS.[63] «Тяжело, теперь уже слишком поздно, – подводит итог он. – Не буду портить себе это необычайное переживание какими-то глупыми бабскими страхами».

– Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! – доносится голос муэдзина из многочисленных мегафонов. Он эхом отражается от окружающих холмов и высоких домов и возвращается к верующим, некоторые из них моментально впадают в экстаз.

– Бисмилляхи рахмани рахим![64]… – читает молитву имам, выразительно декламируя бисмилю,[65] а верующие к нему присоединяются. – «Хвала Аллаху, Господу миров. Всемилостив и милосерден (Он Один), Дня Судного Один Он властелин. Мы предаемся лишь Тебе и лишь к Тебе о помощи взываем: “Направь прямой стезею нас, Стезею тех, Кто милостью Твоею одарен, стезей не тех, на ком Твой гнев, и не стезей заблудших”».[66]

Молящиеся поднимают руки, складывают их на груди, кланяются, становятся на колени, бьют поклоны Господу. После молитвы толпа двигается в первый раз вокруг Каабы. Вначале медленно, шаг за шагом, потому что ведь не сказано, что нужно бежать. Особенно трудно больным или увечным, которых тут тысячи. Толпа, однако, напирает и старается обойти тех, кто медлит, что сделать просто невозможно.

– Аллаху Акбар! – после первого круга слышен громкий крик, вырывающийся из миллиона ртов людей, которые славят Бога. – Аллаху Акбар!

У самого Йеменского угла,[67] в котором находится святой камень, толчея настолько велика, что оттуда доносятся визг и крики людей, которых давят. Однако верующие в эйфории не смотрят уже ни на что и ни на кого, проталкиваются к стене, желая во что бы то ни стало дотронуться до реликвии: Черный Камень – это самая большая святыня ислама. Мусульмане верят, что он упал с неба, чтобы показать Адаму и Еве, где соорудить жертвенный алтарь. Через минуту раздается следующий призыв – и толпа двигается по очередному кругу. На промежуточных отрезках пути, должно быть, присоединилось много верующих, так как теперь их столько, что все идут плечом к плечу. Паломники впадают в транс все глубже, их почти охватывает истерия. Скорее всего, причина этого – палящее солнце, все более повышающаяся температура и давка. Их состояние вызвано также близостью Бога и непосредственным с ним общением, осознанием очищения души от всех грехов. Глаза паломников не видят, взгляд направлен в пространство, а у некоторых видны только белки, так как радужки и зеницы закатились глубоко под веки. Люди эти ничего уже не чувствуют: ни боли, ни жары, ни усталости. Толпу охватывает экстаз. Хамид, человек по натуре владеющий собой, нервно осматривается вокруг. «Сейчас хватило бы небольшой искорки паники, и эти миллионные толпы затоптали бы друг друга», – вполне трезво думает он и по мере возможности проталкивается к одним из входных ворот. По пути он видит женщин, у которых пошла носом кровь, старушку, лежащую у инвалидной коляски, и много спасателей-медиков, старающихся вырвать из толпы травмированных или потерявших сознание людей. Последний круг Хамид делает уже у самой стены мечети, а потом одним из первых покидает святое место. Он видит верующих, которые окончили первый этап паломничества: они обнимаются, плачут и хлещут себя по лицу. «Мириам была права», – проносится у него в голове мысль, но он тут же гонит прочь воспоминания и направляется в шикарный отель, чтобы привести себя в порядок.

Следующий день уже полегче, потому что паломники, а вместе с ними и Хамид, идут к святым местам по широким дорожкам, виадукам или мостикам. Некоторые из сооружений даже снабжены навесами. Каждую минуту они видят места с холодной водой для питья, медиков, раздающих охлажденные полотенца, чтобы освежиться. У многих прибывших – большие черные зонтики, чтобы защитить головы от немилосердно палящего солнца.

На дорожках много людей, но сегодня движение уже более спокойное. Никто не входит в состояние такой эйфории, как в главной мечети, вблизи святой Каабы. Хамид наблюдает и запоминает детали. С моста он видит, что перед городком, где разбиты сотни белых палаток, стоят машины скорой помощи и полицейские автомобили с рацией. Группы спасателей, обеспеченные носилками, переносными аптечками и реанимационной аппаратурой, ждут вызова. Там же размещены пункты первой медицинской помощи, обозначенные реющими на ветру флагами с красным полумесяцем. Это мужчину успокаивает. Он думает об одном: как же сюда доберутся нуждающиеся в помощи, если мосты не соединены между собой и не имеют боковых спусков – только основные пути и главные входы? «Наверняка есть какие-то пути для эвакуации, – утешает себя он и больше не заморачивает себе этим голову, так как хочет как можно быстрее совершить мучительный ритуал побития шайтана в Мине. Приближаясь к цели, он понял, что сильно устал, вспотел и разволновался: дорога все более сужается. Теперь уже паломники идут не отдельными путями, каждый в своем направлении, а шествуют по одной дороге в противоположных направлениях, приветствуя друг друга, и, совсем не желая того, толкаются и прижимаются друг к другу во все увеличивающейся толпе. Те, кто возвращается, довольны, а идущие вперед по-прежнему замкнуты и взволнованны, так как ожидают очередного необычного переживания. Тут можно увидеть представителей всех наций, людей с разным цветом кожи – от смуглых арабов или персов до черных африканцев, желтых азиатов, белых европейцев, американцев и австралийцев. «Ислам везде», – с гордостью думает Хамид и ускоряет шаг. Вдруг, когда он уже очень близок к символической стеле, мужчина замечает впереди какую-то суматоху.

– Валлахи! Валлахи![68] – кричит высокий африканец, однако не ясно, в чем там дело. Мужчина выделяется из толпы, так как выше всех самое меньшее на голову. Его испуганное и искривленное болью лицо очень хорошо видно, и все содрогнулись от беспокойства. Что же случилось?

– Валлахи! – присоединяется к нему другой голос, и взбудораженная человеческая масса начинает волноваться и еще больше сжиматься.

– Бомба! Бомба?! – раздаются одиночные голоса.

Услышав это, пара сотен людей начинают давить друг на друга. Неизвестно, хотят ли они убежать, или как можно быстрее совершить побитие камнями, или просто испугались и не знают, что делают.

Хамид понимает, что может упустить последний шанс бежать: проход все больше блокируется, и через минуту туда уже иголку не всунешь, а толпа запросто может увлечь за собой каждого. Он наверняка будет выглядеть глупо, но не хочет рисковать. Хамид перескакивает через высокую, в восемьдесят сантиметров, бетонную балюстраду и приземляется на соседней дорожке, которая, неизвестно почему, пуста. Он чувствует боль в лодыжке, но, несмотря на это, ковыляет по обочине.

– С дороги! Очистить переезд! Немедленно! – Машина национальной гвардии проезжает мимо него, сигналя.

Мужчина, не желая возвращаться в волнующуюся толпу, прыгает еще на один уровень ниже и приземляется, падая на песок среди палаток паломников. Солдат хмурится, не зная, что он должен делать с человеком, который так странно себя ведет. Но ему кажется глупым стрелять в паломника, поэтому он только машет рукой и отъезжает. Его вообще не интересует ситуация на дороге к Мине, хотя оттуда уже доносятся крики и рыдания. Видно, у военного другое задание и обязанности. К Хамиду молниеносно подскакивают спасатели, но он их отстраняет и показывает на верхние уровни трассы.

Хамид едва дышит от волнения и бега по жгучему солнцу.

– Идите туда! Там бойня! Сотни людей обречены на смерть! Трагедия! – кричит он.

– О чем ты говоришь? У нас нет никаких сигналов от наших коллег, дежурящих в том районе. Ты просто, брат, впал в панику, – успокаивают его, укладывая на носилки.

– Это толпа паломников запаниковала, а не я! – объясняет раздраженно Хамид. – Я только воспользовался случаем.

– Дай нам осмотреть твои раны. – Спасатели затаскивают его в пункт первой помощи. – Думаю, лучше будет отправить тебя в больницу. У тебя вывих лодыжки и, пожалуй, трещина в кости предплечья. Нужно сделать рентген, – спокойно информирует его доктор.

– Доктор! – не может смириться Хамид с тем, что на трассе, буквально в пятидесяти метрах от них, люди давят друг друга, а здесь никто не хочет в это поверить.

Вдруг раздается взволнованный голос, доносящийся из рации, пристегнутой к поясу медика.

– Внимание, внимание, тревожная ситуация! Пятый уровень! Немедленное вмешательство. Наивысшая готовность!

Теперь доктор смотрит на Хамида со всей серьезностью.

– Это сведения, подаваемые с вертолета. Что там происходит? – спрашивает он напряженным голосом.

– Паломники впали в панику и начали давить друг друга! – восклицает взволнованно Хамид. – Там страшная толпа, давка и толчея, женщины, больные, калеки на инвалидных колясках…

– Валлахи! Да поможет нам Аллах!

– Теперь-то вы должны помочь тем несчастным, но это уже не будет ни легко, ни безопасно, – констатирует Хамид.

Он видит растерянность в глазах напуганного медика и чувствует, что должен взять инициативу в свои руки.

– Наложи мне на ногу и руку гипс, дай ту форму, – показывает он на зеленую униформу, висящую на двери, – и идем!

– Тебе нельзя! – протестует врач. – Ты у нас не работаешь!

– Я из служб, занимающихся намного худшими кризисными ситуациями, – говорит Хамид уверенно.

Почти до всех начальников охраны и санитарной помощи уже дошло это печальное известие, потому что на площадке палаточного городка собралось пару сотен людей в униформе.

Доктор, осматривавший Хамида, видно, тут главный, потому что руководит всей операцией.

– Двигаемся! Входим через эвакуационный вход номер пять. Высшая степень готовности. Если не удастся безопасно совершить спасательную операцию сразу, мы должны будем минуту подождать. Запаниковавшая толпа может затоптать, и тогда мы не сможем оказать им помощь, а ведь такова наша задача.

– Как ты собираешься вытянуть из этого котла несколько сотен людей? Не нужно ли открыть какие-то боковые переходы, перебросить мостки? – расспрашивает на бегу прихрамывающий Хамид.

– Такой ситуации архитектор не предвидел, – поджимает врач губы. – Последний отрезок пути перед Миной самый худший и наиболее опасный, поскольку движение идет в двух направлениях, а вход и выход один. Мы взберемся туда по металлическим лесенкам, но так эвакуировать толпу нельзя. Дорожная полиция должна урегулировать главную артерию, на которую мы постараемся спокойно направить народ. Нет другого способа.

Когда они добираются до виадука, идущего параллельно дороге на Мину, все столбенеют. То, что открылось их глазам, оправдало самые худшие ожидания. На асфальте на расстоянии двухсот метров лежат паломники – в разорванных окровавленных одеждах, из их голов сочится кровь, с вывернутыми руками и ногами или же с открытыми ранами. Некоторые стонут или воют от боли и страха, часть из них двигается, другие же лежат недвижимо, и неизвестно, то ли они мертвы, то ли только потеряли сознание. В центре событий находится растоптанная, раздавленная масса, из которой струйками вытекает сукровица. Там уже не видно ни лиц, ни рук, ни тел – это гора размозженного мяса и сломанных костей. Те, кому удалось уйти живыми и не получить увечья, отдаляются от места катастрофы или стоят на безопасном расстоянии, не зная, что делать. По-прежнему там полно людей, но уже не столько, сколько было пять минут назад, когда оттуда вырвался Хамид.

– Приступаем к операции и стараемся очистить по крайней мере узкую тропинку к главному выходу, чтобы пропустить здоровых людей и получить возможность транспортировать раненых до машин скорой помощи, – решает руководитель операции, после чего обращается к Хамиду: – Как же все быстро произошло! Невообразимо, чтобы одна минута невнимания и утраты контроля повлекла за собой потери сотни человеческих жизней.

– Такова была воля Аллаха! – Хамид утешает его на мусульманский манер, хотя в душе он убежден, что причиной была халатность, за которую кто-то должен ответить.

– Поверь мне, доброволец, что мы не нуждаемся в твоей помощи. Надень свою одежду паломника и продолжай хадж, – уговаривает Хамида доктор.

– Я уже завершил паломничество, – коротко сообщает ему Хамид. – Проверю только, не было ли тут какого-либо теракта с применением взрывчатки, но не думаю. На этот раз виной всему человеческая слабость, а не ненависть и желание убивать, – говорит он, удаляясь от группы спасателей, которые присоединяются к своим коллегам, уже находящимся на месте, бросаясь на помощь пострадавшим.

Хамид усаживается перед телевизором и включает самый популярный и самый правдивый в арабских странах информационный канал «Аль-Джазира». Он хочет увидеть, как это страшное событие, свидетелем которого он был, покажут в медиа объективные журналисты, как будет все объяснено и прокомментировано. У него в голове не укладывается, как в современном мире могут происходить такие бессмысленные трагедии.

Диктор бесстрастным голосом рассказывает:

– Самые свежие сообщения из Мекки. Последние данные говорят о том, что количество жертв было еще больше. Семьсот шестьдесят девять человек погибли и девятьсот тридцать четыре получили телесные повреждения. Из данных, полученных ранее, известно, что среди убитых больше всего граждан Ирана. Власти Тегерана обвинили Саудовскую Аравию в халатности и плохой организации, что привело к катастрофе.

Женщина делает паузу на вдох или для того, чтобы подчеркнуть важность произносимых слов:

– Хранитель двух святынь Его Величество Король Салман ибн Абдул-Азиз Аль Сауд распорядился пересмотреть процедуру паломничества. Саудовская Аравия открыла расследование по делу о происшествии, случившемся в четверг.

Хамид недовольно переключает каналы, но, кроме пары эпизодов, ничего не находит. Затем он усаживается за компьютер, потому что сейчас в интернете можно найти информации больше всего. Он узнает, что этот инцидент во время хаджа наиболее трагический по своим последствиям за двести лет. В 1990 году тысяча четыреста двадцать шесть человек было задавлено в переполненном пешеходном переходе, ведущем к святым для мусульман местам. В 2006 году недалеко от Мины было затоптано более трехсот шестидесяти паломников. Ежегодно в Мекку в период хаджа прибывают толпы верующих, а в этом году их количество превысило два миллиона человек. Расстроенный мужчина задумывается. «Может, поэтому? Не понимаю только, как эти люди могли продолжать паломничество. И не боятся! Я теперь долго в такую толпу не сунусь!» – обещает он себе. Очередная онлайн-сводка предназначена не для мусульман, поэтому подробно описывает ритуал, во время которого произошла трагедия. «Хорошо, что так подробно объясняют, чтобы люди во всем мире не думали, что мы какие-то убивающие друг друга религиозные фанатики. Ведь у христиан тоже есть свои святые места, в которые совершают паломничество люди и куда направляются миллионы верующих, что всегда предполагает опасность давки», – думает Хамид, читая сводку: «Произошло это в долине Мина на улице 204 недалеко от Мекки во время символического побития камнями шайтана в знак очищения от зла, когда толпы верующих столкнулись между собой на пути к символизирующим дьявола каменным стелам. В соответствии с исламской традицией в этой долине дьявол пробовал искусить патриарха Авраама, почитаемого одинаково в исламе, иудаизме и христианстве, чтобы тот отказался приносить в жертву Господу собственного сына Исаака. Но он был силен в вере, за что Аллах заменил жертву – мальчика – барашком. В память об этом с возгласом «Аллаху Акбар!» на устах верующие подходят шеренгами к обелиску, чтобы бросить в него камни. Обряд длится с утра до сумерек, а потом еще два дня. В первый день паломники должны бросить семь камней в одну из высоких, тридцатиметровых, стел, а в последующие дни бросают остальные. В соответствии с информацией агентства «Рейтер», на месте всегда стоит более двухсот машин скорой помощи и реанимации, пятьсот спасателей и более ста тысяч полицейских. Полицейские пытаются разделять группы людей и направлять их на другие дороги, мостики или тоннели. Улица 204 – одна из главных коммуникационных артерий, ведущих к мосту Джамарат – месту, которое посещают паломники».[69]

Хамид бросает взгляд на страшные фотографии, размещенные в Сети без цензуры. Там есть также короткий фильм, снятый, скорее всего, на мобильный телефон. «Все чинно, благородно, я видел собственными глазами множество специальных служб, но если тысячи людей впадают в панику, то Богу молись, а к берегу гребись», – тяжело вздыхает он, с ужасом вспоминая прожитые минуты. Затем он находит речь главного муфтия Саудовской Аравии. Мусульманский теолог говорит, что случившееся в Мине – это большая трагедия, но нельзя это понимать только таким образом, ведь каждый мусульманин, который совершает хадж в Саудовскую Аравию, в Мекку, мечтает там умереть. Бог прощает все грехи тем, кто погиб во время хаджа, поэтому это как трагедия, так и большой дар Всемогущего. Хамид радуется, что не воспользовался этим даром, так как для него самым большим даром Бога является жизнь. «Но почему, почему это случилось?» – мучится он и продолжает читать. Наконец он находит то, что искал. Из сообщений свидетелей следует, что большая давка началась тогда, когда власти закрыли часть улиц на время проезда кортежа принца, совершавшего хадж. Это дезориентировало толпу и привело к тому, что на одной улице оказались две группы, идущие в двух разных направлениях. Столкновение идущих совершить обряд с людьми, которые уже исполнили ритуал, привело к катастрофе. Хамид в ужасе хватается за голову. «Все ясно! Как просто! Раз уж светлейший принц захотел совершить паломничество, то не мог этого сделать как каждый нормальный смертный?! – возмущается он. – Кровь почти тысячи мертвых человек на его руках, но разве для него это имеет значение?» Так думает он и в гневе выключает компьютер. Он знает, что большинство паломников по окончании ритуала побития шайтана – если им удалось выжить и остаться здоровыми – направились в Мекку, место рождения пророка Мухаммеда, чтобы во внутреннем дворе Большой мечети еще раз семикратно обойти святыню Каабу, которую по легенде построил праотец Адам и которая символизирует единение всех приверженцев ислама. Поэтому каждый мусульманин обязан хоть раз в жизни посетить это место, оказать честь и восславить Аллаха вместе с миллионами единоверцев. Еще не раз верующие потратят на хадж сбережения всей жизни или одолжат деньги только на то, чтобы, несмотря на страшную трагедию, совершить паломничество – один из пяти столпов ислама.[70] Хамид все же к ним не присоединится: он поклялся себе, что больше туда не вернется. Не потому, что у него недостает веры, а потому, что боится толпы и, похоже, в Мекке заразился клаустрофобией.

Дела любовные

Бракосочетание Хамида и Сальмы состоялось без каких-либо сложностей, хотя Фатима и пригласила на свадебный обед более двухсот человек, но это не улучшило настроение жениху. Он должен был оплатить расходы и показаться на людях со своей женой, союз с которой обещал быть фиктивным. От других обязанностей он отказался, полагая пределом наглости желание получить от него махр, в то время как он делает девушке одолжение и должен получить за это компенсацию. Он понял, что это вовсе не бедные, обиженные судьбой женщины, а расчетливые, хитрые материалистки. Однако Хамид думает, что через несколько месяцев разведется с Сальмой, которая, получив статус разведенной женщины, будет в ситуации не вполне комфортной, но наверняка безопасной для себя и ребенка. Его радует только то, что молодая жена не хочет лететь с ним в Эр-Рияд сразу, оправдываясь плохим самочувствием, и обещает, что присоединится к нему чуть позже – через месяц или два.

На бракосочетание, согласно хитрому плану Хамида, разумеется, приглашены также Карим и Марыся.

– Ты смотри, какой быстрый! – смеется Карим, входя в комнату жены, которая старается обустроить себе кабинет для работы.

– Кто? Что такое? – Марыся, укладывавшая книги на полку, отрывается от работы и берет из рук мужа витиевато украшенную карточку.

Она делает большие глаза:

– Черт возьми! Не успела Зайнаб отправиться на тот свет, а он уже нашел утешение в другой!

Она возмущена, но ей не хочется верить, что это возможно: такой поступок вовсе не соответствует характеру воспитанного, порядочного и впечатлительного Хамида.

– Видно, у него были на то причины, – оправдывает друга Карим, который в глубине души радуется, что его соперник исчез из поля зрения. – Может, это добрая женщина, которая позаботится…

– О моем ребенке?! – восклицает Марыся возмущенно. – Зачем я сюда приехала? За необычайным очарованием этой чертовой страны?!

Она утратила покой, ведь своим поступком Хамид словно ранил кинжалом ее сердце.

– Затем, – спокойно объясняет ей муж, – чтобы ты могла видеть своего ребенка. Иногда, пару часов в день, чтобы ты не утратила с ним связь, но не с утра до вечера каждый день.

Марыся орет на ни в чем не повинного мужчину:

– Это была глупая идея! Это твоя очередная дурацкая идея!

Она выпихивает мужа за дверь и с треском захлопывает ее. «Что за сукин сын! – уже без обиняков характеризует она своего бывшего мужа мысленно. – Хам! Пусть ему эта потаскуха заплатит за все!»

– Если хочешь, можешь слетать на эту прекрасную свадьбу в Джидду, на меня не рассчитывай! – заканчивает она, вереща уже через стену, а смирившийся Карим умолкает.

Женщина уходит в работу с головой и вместе с Дарьей регистрируется в университете. Младшая сестра решает пойти на отделение медсестер, а Марыся хочет продолжать учиться на медицинском. Для того чтобы ей засчитали первый год обучения (или, по крайней мере, несколько хорошо сданных предметов), нужен все же документ о его окончании, который остался в доме Хамида. Когда она от него уходила, ей не пришло в голову взять бумаги. Поэтому сейчас, хочет она этого или нет, ей придется поехать к бывшему мужу и забрать свои вещи. Может, они найдут там также какие-то ее фотографии из Йемена или снимки маленькой Нади?

Для куража она берет с собой дочку и, предупредив о приезде, едет по знакомому адресу.

– Салям, Мириам, как дела? – здоровается Хамид на пороге, протягивая вежливо руку, но Марыся, соблюдая правила и стараясь придавать как можно меньше значения этому дружескому жесту, сразу направляется в гостиную.

– Не хочешь снять абаю? – спрашивает мужчина, зная, как горячо женщина ненавидит эту одежду.

– Нет, спасибо. С волками жить – по-волчьи выть, – произносит она, видя хозяина в белой тобе.

«При мне он никогда так не ходил по дому, – проносится у нее в голове, но она думает, что теперь ей на это наплевать. Это не ее дом и не ее мужчина, поэтому он может делать что хочет. – Пусть наденет на голову хоть шляпу с пером!»

– Надя, любимая, – обращается она к дочери, которая без стеснения идет к двери, ведущей в сад. – Не уходи, пожалуйста. Присядь сюда на минутку, это недолго. Сейчас пойдем.

– Ничего страшного. Пусть выйдет во двор, – приглашает Хамид, зачарованно глядя на красивую худенькую девочку, в чертах которой по-прежнему видит лицо двухлетнего карапуза. Теперь личико это все больше вытягивается, кожа смуглая, а волосы такого же цвета, как у матери. Отливающие золотом непослушные кудри цвета баклажана свободно спадают до плеч. Очень красивы необычные для арабской девочки глаза, хотя их цвет сильно потемнел и теперь это, скорее, синева глубоких морей и океанов, чем голубизна неба.

– У бассейна няня с Адилем – значит, у малышки будет возможность познакомиться со своим младшим… родственником. – Мужчина понижает голос, не ведая, знает ли уже девочка, кем ей приходится этот мальчик.

Когда дочь удаляется, женщина решает перейти к делу и как можно быстрее закончить неприятный для нее визит.

– У тебя остались некоторые мои вещи. Прежде всего я имею в виду документы об образовании, – быстро поясняет она.

– Да, разумеется.

Хамид встает, приносит большую коробку из ротанга и ставит ее на стол.

– Вот свидетельство о браке из Йемена и свидетельство о разводе из Эр-Рияда, – улыбается он горько. – Это документы, касающиеся Нади. Вот наша старая игама на случай, если ты захочешь пойти куда-нибудь с Адилем – к доктору или на прогулку.

Марыся чувствует, как бьется ее сердце, словно пытаясь вырваться из груди.

– Супер!

– Помни, что в соответствии с тем, что я тебе обещал, ты можешь видеться с сыном так часто, как захочешь, – подчеркивает Хамид, видя, что женщина уже собирается уходить. – Даже у себя в доме. Забирай его к себе на уик-енды, отправляйся с ним за город – никаких проблем. Ты всегда была хорошей матерью и наверняка такой и осталась.

– Спасибо… – шепчет она, совершенно убитая. – А ты был хорошим отцом. Поэтому я решила отдать тебе Адиля.

– Салям алейкум! – неловкую тишину, повисшую между бывшими супругами, прерывает громкий женский голос, доносящийся со стороны лестничного марша. – У нас гости, а ты ничего не говоришь!

Сальма уже две недели как переехала к Хамиду и все это время ничего не делает, только сидит в своей комнате и от отчаяния объедается пирожными. Сейчас, услышав шум и разговор в гостиной, она решила наконец выйти. Сальма чувствует себя в Эр-Рияде хуже, чем в пустыне или тюрьме: в пустыне человек волен как ветер, а в тюрьме у него есть товарищи по несчастью. Здесь же женщина одна-одинешенька и очень несчастна.

– Я Сальма, – улыбается она и подает гостье полную руку. – Жена Хамида, – добавляет она, чтобы не было неловкости.

– Мириам… знакомая… жена друга… Очень приятно.

Марыся не знает, как ей представиться, ведь полагалось бы сказать: «Первая жена Хамида».

Он окидывает девушку критическим взглядом, и на губах ее появляется ироничная улыбка. «Не может быть, чтобы Хамида увлекла такая пышечка, такая классическая арабская красота! Это карикатура на меня и светлой памяти красивую утонченную Зайнаб. Это какое-то издевательство!»

Марыся злится все больше, но отдает себе отчет, что на этот раз у нее нет выхода и она должна взять себя в руки. Ведь не бросится же она на эту толстушку и не оттаскает за волосы!

– Как тебе Эр-Рияд? – начинает она разговор из вежливости, не отводя взгляда от собеседницы только для того, чтобы не смотреть на Хамида. «Противный самец! – ругает она мысленно своего бывшего. – Почему он это сделал? Что его привлекло? А может…»

– Спасибо, хорошо, хотя я еще не была в городе, – смотрит Сальма с вызовом на мужа.

– В сравнении с Джиддой в нашей метрополии нет ничего интересного. – У женщины нет намерения предлагать встретиться, хотя в глазах собеседницы она видит ожидание.

– А как здоровье? – задает она очередной традиционный, ничего не значащий вопрос, но единственное, чего хочет, – это бежать отсюда.

– В моем положении я должна хоть немного двигаться, неправда ли?

При этих словах у Марыси удлиняется лицо, она сжимает зубы.

– Разумеется, в вашем положении вы должны быть окружены вниманием.

Они разговаривают друг с другом, как будто Хамида здесь нет, а он чувствует себя как на иголках в ожидании, что вот-вот разразится буря.

– А когда срок? – напрямую спрашивает Марыся о месяце беременности.

– Вроде в феврале, – искренне, как на исповеди, отвечает Сальма, не думая, что выдает самую большую тайну, которая, если бы не Хамид, стоила бы ей жизни или в лучшем случае наказания плетьми и заключения в тюрьме.

– Так тебе осталось неполных шесть месяцев! – Теперь Марыся сверлит горящим взглядом бывшего мужа. «Что ж ты вытворяешь, черт возьми?! – спрашивает она его беззвучно. – Зачем же ты это сделал?»

– Сальма! Будет лучше, если ты немного отдохнешь в своей спальне, ведь ты сама видишь, что движение не идет тебе на пользу! – почти кричит мужчина, а потом обращается к Марысе: – Сальма думает, что родит преждевременно; для ее семьи это типично, – говоря это, он сжимает руку испуганной пышки, которая только теперь понимает, что натворила.

– Наверх! Немедленно! – Кровь бросается в голову Хамиду.

Его молодая жена с обеспокоенным выражением лица, но безропотно, неуклюже, как утка, поднимается по ступенькам.

– Дело дрянь.

Марыся с удовлетворением смотрит на вспотевшее лицо Хамида.

– Еще три месяца назад у тебя была любящая очаровательная жена Зайнаб, с которой ты жил в Индонезии. Каким чудом ты мог этой кобыле сделать ребенка? – спрашивает она громким шепотом, наклоняясь над столом.

Хамид покорно выкладывает правду:

– Мириам, решение о женитьбе я принял, думая о тебе. Я помог при случае этой маленькой потаскушке, но тем самым не испортил тебе жизнь…

– Еще три месяца назад мы были вместе на Бали, после чего ты принял решение, что именно сейчас испортишь мне жизнь! – Уязвленная женщина не выбирает слов. – Тогда ты твердил, что у тебя добрая любящая жена, что ты не можешь ее бросить. Я старалась понять и отнестись к этому с уважением. А когда Зайнаб погибла во время теракта на Бали, ты лишился отговорки, да?

– Ты забываешь о том, что у тебя есть муж, мой друг с молодости?

Хамид перестает оправдываться и решается на откровенность:

– Я не хотел в очередной раз строить наше счастье на чужом горе, на обмане и увертках. Так нельзя, Мириам!

– Знаешь что?! Ты женился на этой потаскухе, чтобы я наконец оставила тебя в покое? Чтобы не навязывалась?!

– Скорее, чтобы не разрушала свой брак, потому что он крепкий и перспективный. У нас чересчур сложное прошлое, чересчур много взаимных претензий и обид. У нас уже ничего не может получиться! – восклицает он срывающимся голосом.

– Хочешь сделаться рогоносцем?

– Не в первый раз, правда? – парирует он, припоминая Марысе измену. – А теперь я знаю обо всем и просто хочу помочь арабской женщине в трудной ситуации, потому что минута забытья могла стоить ей жизни.

Марыся с досадой поднимает руки.

– Филантроп! Ты смотри! Что ж, если ты хотел, чтобы я тебя возненавидела, то ты этого добился.

Между ними повисает тишина, от которой после предшествующих криков просто звенит в ушах. Несчастные влюбленные смотрят друг другу в глаза и видят отчаяние и боль, которые охватили обоих. Им не уйти от мучений, и каждое последующее решение только усиливает их.

– Я буду сообщать по телефону через няньку или кого-то другого, когда и где я хочу встретиться с сыном. Но не здесь! Моей ноги больше не будет в этом доме!

У Марыси дрожит голос, сдерживаемые слезы душат:

– Прощай, Хамид. Будь счастлив.

– Прощай, Мириам…

Они подают друг другу руки и чувствуют дрожь удовольствия, которое охватывает их тела и души. Они замирают на эту короткую минуту, словно время остановилось, но уязвленная женщина быстро приходит в себя и решает прекратить их мучения.

– Надя, иди сюда! Имши бейт![71]

Марыся, разговаривая с Хамидом по-арабски, автоматически обращается к своей дочке на том же языке, хотя дома с Каримом они говорят с ней по-польски, а в межнациональном окружении девочка употребляет английский.

– Мамочка! Умми![72] – отвечает девочка на языке, который, видно, хранился в самых глубоких уголках ее памяти.

Она показывает ручками в направлении сада, из которого выбежала.

– Почему я знаю, где тут что находится? Почему я знаю, где бассейн и где стоят кресла, и помню этого голубого дельфинчика на кафельной плитке? Почему, мама? Неужели я уже тут когда-то была?

– Любимая… – У Марыси нет слов, ведь для посвящения девочки в перипетии их судьбы еще слишком рано. – Иногда у нас возникают странные ассоциации. Нам пора идти.

Она тянет малышку за руку, а Хамид стоит как вкопанный, у него перехватило дыхание. «Может, она меня тоже помнит?» – думает он с надеждой. Как он по-прежнему не может разлюбить Мириам, так не может забыть о своем глубоком отцовском чувстве к этой девочке.

– Пригласишь нас еще, дядя? – дергает Надя шокированного мужчину за тобу.

– Разумеется. Можете приходить когда хотите.

– А есть ли еще наверху те разноцветные попугайчики в клетках? – На этот вопрос она уже не получает ответа, потому что ее родителей душат слезы отчаяния и они не в состоянии выдавить из себя ни слова.

* * *

Когда Хамид немного обжился в Эр-Рияде, ему неожиданно позвонил Фахд.

– Привет, брат! Как дела? Как здоровье? – спрашивает он.

– Спасибо, хорошо, – без энтузиазма отвечает двоюродный брат.

– Знаешь что? У меня возникло одно небольшое затруднение в Джидде, и я обращаюсь с этим к тебе, потому что ты парень с характером и предан семье.

– Во что вы хотите меня втянуть на этот раз? С меня хватит. Вы дали мне расчудесную женушку, – в его голосе слышна ирония, – бешеное, злобно ворчащее существо и ничего более! – взрывается он гневом.

– Дорогой, но ты сам, по собственному желанию, женился на ней, – удивляется Фахд. – Я был поражен твоим внезапным решением, но не хотел вмешиваться. Подумал – может, ты чувствуешь себя одиноким после смерти жены и нуждаешься в ком-то, кто поможет тебе в воспитании маленького сына. Ты не посоветовался со мной, знающим о Сальме всю подноготную, поэтому можешь предъявлять претензии только себе. Но будет хорошо, если девушка родит, это полностью ее изменит, – под конец утешает он брата. – Некоторые женщины во время беременности становятся невыносимы.

Хамид не верит собственным ушам – его тайна молниеносно разлетелась по всей Саудовской Аравии.

– А откуда ты знаешь самые свежие новости?

– Фатима похвасталась, когда уезжала, на мое счастье, за границу.

– Как это? Ведь она не хотела никуда ехать.

– Передумала. Дала мне развод и улетела в Лондон. Видно, избавилась от своей обязанности в лице сестрички и облегченно вздохнула.

– А какая у тебя проблема? Все же складывается идеально, как ты и мечтал, – спрашивает Хамид, понимая, что сам, по собственной воле, взваливает на себя с каждым разом все большие хлопоты.

– Почти, потому что если я хочу сдать в аренду мою резиденцию, то должен ее полностью освободить от проживающих. А остается еще Омар, мой младший брат, если помнишь.

– Что?! Ты хочешь подсунуть мне этого морфиниста?! Этого наркомана-аноректика! – кроткий как овечка Хамид уже не владеет собой.

– Послушай! Ты не преувеличиваешь?! – Спокойный до сих пор Фахд тоже взрывается, в его голосе слышны злость и возмущение. – Да, он худой, но спокойный и хорошо воспитанный. Ты когда-нибудь слышал, чтобы он дерзил? Или вообще говорил?

Он успокаивается, потому что знает: если хочет уладить дело, то не должен показывать характер.

– Да нет! Пока я гостил у тебя, он за несколько недель и слова не сказал. Немой, что ли? – язвит двоюродный брат.

– Это неуверенный и растерянный подросток, которому немного не нравится жизнь в нашем прекрасном королевстве. Он не может найти в нем очарования.

– Если он такой тихенький, как зайчик, и добрый, почему ты не возьмешь его к себе? – парирует Хамид.

– В Мекку? Какие же тут есть школы? Одни религиозные, мусульманские. Какие развлечения для взрослого парня? Ничего, совсем ничего!

– Это нормально, как везде у нас в стране, – с издевкой констатирует Хамид.

– В Эр-Рияде, по крайней мере, есть международные школы, поселки для иностранцев-экспатриантов, отношения в которых более свободные, большие торговые центры, рестораны мирового уровня, много фастфудов…

– Ну и что из того? Ты можешь его оставить у кого-нибудь в современной приморской Джидде. Там еще лучше, чем в нашей засыпанной песком, жаркой столице посреди пустыни: служащих нравственно-религиозной полиции уже почти не увидишь. Говорят, какая-то отважная саудовская баба поколотила такого парня пару лет назад. Теперь не хотят рисковать и не гнобят людей. Полная свобода!

– У меня нет никого близкого в Джидде в силу возраста, в котором я там жил. Одна надежда на тебя, брат, – говорит Фахд умоляюще. – Парню остался последний год до аттестата, смилуйся. Потом он уедет учиться за границу, только его и видели.

– У меня что, на лбу написано – простофиля или олень?

Когда Хамид замолкает, ему хочется смеяться, потому что на этот раз он сам себя сделал рогоносцем.

– Не болтай! У тебя просто добрый характер…

– Я слабохарактерный, – исправляет его двоюродный брат, который постепенно теряет уверенность. – Поэтому я должен иметь твердую задницу, в которую все меня пинают.

– Что ты! Все тебя уважают и знают, что именно ты вскоре, бесспорно, будешь главой нашей большой семьи бен Ладенов, – льстит ему Фахд.

– А какая это должна быть школа? – смирившись, спрашивает наконец Хамид.

Фахд радуется, что не ошибся в нем.

– Может, американская? Я покрою все расходы на обучение и содержание Омара, его карманные деньги, проезд, каникулы и вообще… – радуется он как ребенок.

– Тоже мне! Не на того напал. Между прочим, надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что не все можно купить.

Хамид чувствует в предложении финансов укол, потому что у него денег куры не клюют и не на кого тратить.

– Спасибо. Аллах тебя вознаградит, – заканчивает Фахд, не желая ничего добавлять, чтобы неосмотрительно не ранить своего избавителя.

Переехав в дом Хамида, Омар производит впечатление вежливого и воспитанного парня. Хозяин радуется даже, что согласился его принять, потому что в большой, почти тысячеметровой, четырехэтажной резиденции всегда лучше быть с кем-нибудь. Сальма после последнего выступления перед Марысей отказалась выходить из комнаты и даже обед приказывает приносить к себе. Хамиду это на руку. Он проклинает себя за то, что дал себя связать этим браком, пусть только на бумаге. Мужчина не может дождаться рождения ребенка, чтобы сразу же развестись с нежеланной и нелюбимой женщиной. Его план не удался: он не перестал любить Марысю, только теперь она на него смертельно обиделась. Любви нелегко добиться, но еще труднее ее вырвать из сердца.

Хамид полностью посвящает себя работе – немного официальной, в бюро проектов семейной фирмы «Бен Ладен груп», но в основном тайной, поскольку ситуация на Ближнем Востоке все больше накаляется и неизвестно, к чему это все приведет. На войну в Сирии, которая длится с 2011 года между силами, преданными президенту Асаду, и вооруженной оппозицией, долгие годы никто не обращал внимания. Теперь же, когда проблема начинает переноситься на смежные государства и даже в Европу посредством все возрастающей волны беженцев, мир вдруг проснулся и понял, что с этим нужно что-то делать. Пожар, однако, уже чересчур силен, он так распространился, что его уже не погасить. Утраты огромны, а последствия могут быть еще более угрожающими, чем можно предвидеть. Нужно минимизировать эти самые последствия, чем и занимается Хамид бен Ладен – специалист по борьбе с терроризмом, а в данный момент с неистовыми джихадистами «Исламского государства».

После оформления Омара в американскую школу с парнем начинаются проблемы. Тихий, забитый, он тут же погружается в среду иностранцев и связывается с самыми большими скандалистами. На вечеринке в американском охраняемом поселке он пьет алкоголь как воду, мгновенно пьянеет, а потом ведет себя вызывающе, непристойно и грубо по отношению к девушкам. Этого даже американские и английские испорченные подростки не одобряют. Иностранцы его не принимают, он изолирован. Теперь Омар решает найти себе товарищей среди молодых озлобленных саудовцев, слоняющихся бесцельно по улицам столицы. Для них нет места в ортодоксальной стране, и они чувствуют себя в собственной отчизне отбросами. Не для них ведь международные поселки, где можно приятно провести время и развлечься, не для них также общество экспатриантов, которые абсолютно их не понимают.

Омар находится недалеко от торгового центра, где сразу замечает у Макдоналдса и на подземных парковках раздраженных парней, пьяных, или под кайфом, или и то и другое вместе, одетых не в соответствии с саудовскими нормами, ездящих на скейтах или роликах и занимающихся акробатикой для демонстрации разного рода трюков. Он решает к ним присоединиться, ведь в команде всегда надежнее и веселее, хотя и видит, что они не его круга. Юноше надоело одиночество в чужом городе среди чужих людей. Часто парни играют в кошки-мышки с мутаввами – это очень рискованная игра, за которую можно попасть за решетку. Бунтующие подростки в выходные встречаются в других местах, ведь среди бела дня в пятницу, субботу и воскресенье центр города словно вымирает и они были бы там как на ладони. Они находят прекрасный укромный уголок – на окраинах Эр-Рияда, в Вади Ханифа, дипломатическом районе. Там есть большой трехэтажный нежилой дом, в котором толчется весь сброд с окраины города и отбросы общества. Они пьют дешевый одеколон из горла, нюхают клей, курят гашиш или марихуану, а потом вытворяют разные сумасшедшие вещи. Поют, голося на всю долину, танцуют на крыше дома при лунном свете или предаются гомосексуальной любви, которая запрещена, но не так строго наказывается, как связь с женщиной.

Парни жалкие, это понятно Омару, который чувствует себя в этом обществе плохо. До этого он задыхался в Джидде под присмотром строгого дяди и его жены, но теперь и свобода его не удовлетворяет. Когда однажды ночью молодые мужчины демонстративно мастурбируют, а потом предаются общей мужской оргии, к которой стараются принудить Омара, еще девственника, парень убегает и решает никогда больше не связываться с этими типами. Он предпочитает снова добиваться расположения своих школьных друзей, среди которых есть также саудовцы из высших слоев общества. Они прохаживаются группами в пять или восемь человек. Это бунтующие юнцы, которые в школе одеты в элегантную форму, на занятиях спортом – в дорогие костюмы, а когда покидают стены школы, снова должны надевать ненавидимые ими и кажущиеся им смешными мужские белые платья. В знак протеста они чаще всего надевают абаи и прохаживаются в них по улице Тахлия в центре Эр-Рияда. Некоторые надевают европейские молодежные шмотки, широкие джинсы и рубашки с кричащими надписями, что тоже строго запрещено мутаввами. Омар (для куража и чтобы понравиться приятелям) иногда одалживает у Хамида его выходной черный широкий плащ с золотыми украшениями, похожий на плащ мутаввы, и ходит одетый таким образом в людные места, пугая обычных саудовских жителей. Однажды он даже ударяет молодую саудовку по открытому лицу, а в другой раз выливает красную масляную краску на стопы девушки в шлепанцах, крича как сумасшедший: «Харам, харам!»[73] Забавляясь, он чувствует себя безнаказанным: никто не осмеливается попросить предъявить документы у служащего нравственно-религиозной полиции. По ночам же саудовская мужская часть золотой молодежи развлекается по-другому. В этом участвует, конечно, и Омар. Хамид доверяет парню и не контролирует его – в конце концов, у него нет на это времени, он принимает участие в очередных антитеррористических тайных акциях. Юноши организовывают автомобильные гонки, преимущественно на автостраде, ведущей в аэропорт, или устраивают дрифтинг на автомагистралях, проходящих через центр города. Почти каждый такой рейд заканчивается разбитыми стеклами или столкновением, но парням из школьной группировки везет, и ни один из них пока не пострадал. Случается также, преимущественно в выходные, что они отправляются в пустыню и мчат по дюнам на квадроциклах и гоночных машинах. Когда они устают, из двустволок или другого оружия, которого на черных рынках в Саудовской Аравии предостаточно, стреляют в животных в пустыне или в воздух. Иногда они проводят ночи в песках и на скале, называемой «Краем света», поскольку расположена она в безлюдном месте. Там пьют беспрестанно алкоголь, принимают наркотики и поют грустные песни. Омар понимает, что попал в жалкую ситуацию, потому что он неглупый парень, но его засасывает это болото, он погружается в него все глубже.

Однажды после школы они все вместе едут к приятелю, который является прямым потомком правящей семьи и одновременно лидером группы. Парень может себе многое позволить, знает об этом и чувствует себя совершенно безнаказанным. На территории его резиденции, охраняемой людьми с автоматами, они садятся в огромный «хаммер», сделанный на заказ, пакуют в него «продукты» и направляются на трассу. На этот раз они прихватывают с собой маленькую симпатичную филиппинку, которая на саудовском спонсоринге работает прислугой и подрабатывает как представительница древнейшей профессии. Молодые богачи сложились на ее услуги, и благодаря этому у девушки сегодня будет неслыханный заработок. Поскольку стекла машины тонированы, никто не видит, что творится внутри. После пятнадцати минут езды, уже на окраине Эр-Рияда, они сворачивают на дорогу, ведущую в пустыню, доезжают до безлюдной территории, в небольшой оазис, заросший пальмами и густой растительностью. Они усаживаются удобнее на задних сиденьях машины и включают фильм на DVD. Это продукция, привезенная прямо из Азии и продаваемая на саудовском рынке за бешеные деньги, – самый модный фильм snuff movie – «фильм последнего дыхания». Зрители возбуждаются при виде порнографических сцен и смеются над наивным сценарием, но когда убивают героиню фильма, участвовавшую в сексуальной оргии, их возбуждение доходит до предела. Молодой принц, главарь группы и организатор наиболее экстремальных приключений, разумеется, первым вступает в сексуальный контакт с филиппинкой, а все остальные рьяно его поддерживают. На этот раз все же парень хочет попробовать что-то более экстраординарное – российскую порнорулетку, которую они видели пару минут назад в порнухе. Неизвестно откуда в машине появляется револьвер. Молодой жеребец крутит барабан кольта и всовывает маленькой женщине дуло оружия в рот. Она, ни о чем не подозревая и думая, что это очередная разнузданная выходка, движется еще более соблазнительно и ласкает металл. Но после того как любовник нажимает на курок, становится очевидно, что счастье не на ее стороне. В первой же случайно выбранной ячейке оказывается патрон, который разносит ее маленькую красивую головку на куски. Парни поражены и не знают, что делать. Размозженные кости и фрагменты тела облепили буквально все внутри автомобиля, как и их самих. Все вокруг покрывают алая кровь и сукровица. Первым срывается Омар, он выскакивает наружу и блюет. Потом начинается паника – крик, слезы и отчаяние. Сумасшествие прекращает главарь, который с помощью крика, уговоров и даже ударов принуждает товарищей убрать бардак, который сам же и устроил. Благо, что остановились они у оазиса с небольшим озерцом – воды хватает. Каждую минуту кто-нибудь из молокососов, сообщников в убийстве, обливается слезами или блюет. Наконец с отвращением и ужасом они заворачивают изувеченное тело молодой женщины в старый плед и прячут в неглубокой, выкопанной в песке яме.

Разумеется, результатом этого страшного события стал развал группы. Молодой принц той же ночью выезжает за границу, боясь обвинения, арабской тюрьмы и, прежде всего, высшей меры наказания, которую ему наверняка присудили бы и с которой семья (в назидание) должна была бы согласиться. Двух учеников перевели в другие школы, менее элитарные, но более спокойные, с обычными школьниками, зубрящими материал перед экзаменами, которым даже в голову не пришло бы то, что устраивали молодые хулиганы. Омар все же остается и с бешеным рвением предается науке, обещая себе, что больше никогда в жизни не войдет ни в какую банду, не совершит преступления, не убьет и не поспособствует, даже неумышленно, смерти человека.

Иногда Омар сидит в пустом доме, окончательно отказавшись от общества, в одиночестве бродит по запыленным тропкам в долине Вади-Ханифа, сидит на скалах и наблюдает за людьми и природой. Его овевает теплый ветер, окружает тишина, парень находит там успокоение для своей бунтующей неудовлетворенной души. Однажды он становится свидетелем нападения на несчастную девушку, которая совершала пробежку на специальной дорожке в двадцать пять километров, идущей вокруг дипломатического района.

Омар подбегает к машине и старается помешать мучителям втянуть внутрь автомобиля молодую иностранку.

– Эй, эй, что это значит?! Отвалите, а то позову полицию! – пугает он, крепко держа за руку незнакомку и видя ужас в ее голубых глазах.

– Полиция! Полиция! – слышит он за собой мужской бас и видит подбегающих молодых саудовцев, которые были на пикнике в ближайшем парке.

К ним присоединяется тоненький женский голосок, который клянет их с большим энтузиазмом и злостью.

– Имши барра![74] Мутаввов бы на вас наслать, а не на бедных людей! Извращенцы! – Девочка-подросток кричит мужчинам внутри машины, видя, что это ее земляки.

Молодая саудовка от бешенства бросается к двери водителя и старается ее открыть, но, разумеется, та заблокирована. Молодая задиристая женщина не сдается и стучит кулаком в стекло. Во всей этой суматохе у нее с головы спадает платок вместе с завесой, и глазам Омара открываются красивое, нежное типичное арабское личико и копна черных волос. Парень замирает от восхищения, но тут же приходит в себя – опускает взгляд и дает возможность девушке спокойно накрыться. Она в свою очередь реагирует на происшествие как любая девочка-подросток: хихикает тихонько себе под нос.

– Отпустите aджнабию![75] Сейчас же! – Товарищи отважной эмансипированной девушки бросаются на машину, пинают металл кузова и плюют на него. Это приводит к тому, что напавшие отступают и отпускают верещащую заплаканную иностранку, которая по инерции падает на землю.

Омар старается поднять женщину с каменистой дороги, но она настолько расстроена и взбудоражена, что едва держится на ногах.

– Извините. Как вы себя чувствуете? Может, вас отвезти в больницу? – предлагает он вежливо.

– За что же ты извиняешься передо мной? Это я должна тебя поблагодарить, потому что если бы не ты… Даже не хочу думать, где бы я сейчас была и что бы со мной сталось.

Она тихонько плачет, а по ее худенькой спине проходит дрожь. Саудовка подает ей салфетку, берет под руку и усаживает на каменную скамью в небольшом парке.

– Посидите с нами минутку, выпейте холодной воды и приведите себя в порядок. Мы должны извиниться за то, что такое творится в нашей стране, поверьте, нам стыдно за таких людей.

– Тут нет круговой поруки. – Голубоглазая женщина понемногу успокаивается. – Меня предостерегали, это я виновата, что, несмотря на это, вышла побегать.

– Предостерегали? О чем? – интересуется товарищ девушки.

– Чтобы женщины в одиночку тут не прогуливались и не бегали. Это уже не в первый раз, когда в дипломатическом районе, гетто, созданном для нас, иностранцев, на блондинок нападают и даже похищают. После их останки находят в пустыне или не находят вообще… – отвечает женщина.

Молодые саудовцы от удивления только таращат глаза, так как до сих пор не имели об этом ни малейшего представления.

– Но почему? Кто это делает? Какая-то шайка, банда? Террористы? – обретя дар речи, забрасывают они ее вопросами.

– Слышала, что организуют такие акции сами мутаввы, чтобы отбить охоту у женщин-иностранок ходить без абаи даже здесь, где это будто бы разрешено. Говорят, молодые верующие саудовцы развращаются и возбуждаются от такой спортивной одежды, – понижает голос иностранка и смотрит на них в ожидании, что они скажут.

– Но это же сущий бред! – первым возмущается Омар. – Я хожу в американскую школу, где мы носим форму, а в фитнес-клубе – то, что на вас сейчас. Девочки учатся вместе с нами, нет разделения полов, и никому это не мешает.

– Мне не так уж хорошо, потому что я учусь в частной саудовской школе, – продолжает признания другой парень. – Мне всегда было интересно, как вы одеваетесь. Как только я пересекаю границу или сажусь в самолет, тут же сбрасываю традиционную одежду и хожу как все.

– Моя мама – сирийка, поэтому дома и за границей я вообще не покрываю волос. Я долго не надевала чадру на лицо, но потом, когда получила от мутаввы розгой по щеке, к сожалению, начала придерживаться обычаев. А вообще-то меня зовут Аида.

– О, как красиво! – восторгается экспатриантка, которая с грустью слушает невеселую правду о жизни молодежи в королевстве. – Как из оперы…

– Джузеппе Верди, – добавляет девушка. – Мама любит музыку и в молодости была певицей. Когда она носила меня под сердцем, они поехали с отцом на этот спектакль в Каир. Отсюда мое имя.

– Меня родители назвали вполне обычно, я Абдул, – смеется друг решительной саудовки. – Эта неразговорчивая девушка – наша двоюродная сестра Абля, а это ее брат Мохамед, его зовут Моэ. Мы сейчас свободны, поэтому выбрались подышать свежим воздухом и хоть недолго насладиться прелестями весны, которая в Эр-Рияде очень коротка.

– А ты, мой избавитель и отважный человек? – расспрашивает спасенная женщина.

– Я Омар бен Ладен, – представляется парень, при этом у всех вытягиваются лица. – Да, я из тех бен Ладенов, но с деятельностью моего дальнего родственника у меня мало общего.

Он шутит, как всегда, вынужденный объясняться перед новыми знакомыми по поводу известной во всем мире фамилии.

– Пойдемте ко мне, выпьем сока со льдом. Я живу рядом, – приглашает женщина. – Я типичная американка Джейн. У меня также есть хрустящий картофель и гамбургеры, если хотите.

– Прекрасно! Спасибо! Конечно! – радуется молодежь как новому знакомству с иностранкой, так и тому, что они познакомились друг с другом. Им интересно вместе, потому что после совместного приключения, перебросившись несколькими словами, они чувствуют себя духовно близкими.

– Наша семья, по саудовским меркам, очень свободная, – рассказывает Омару по мобильному Аида после обмена телефонными номерами о себе и о своей жизни. – Папа – профессор университета, мама дает частные уроки пения, которые в Саудовской Аравии запрещены, а брат мечтает только о том, чтобы уехать учиться за границу. Это уже меньше чем через год. Тогда я останусь совсем одна. Тут все и начнется! Утром, когда в торговых центрах часы предназначены для женщин, я сижу в школе, а во второй половине дня и вечером без опекуна не могу выйти. Ведь папа не будет со мной ходить к парикмахеру или в косметический салон, куда Абдул меня подбрасывает на машине! А шмотки! О пицце и гамбургерах я могу вообще забыть, потому что в обществе родителей это сплошное «удовольствие»! Вот это жизнь! – говорит она.

– У меня было два выхода: или жить в священной Мекке у старшего брата, или в Эр-Рияде у странного и чужого мне двоюродного брата, – старается утешить ее Омар. – Каждый несет свою ношу.

– Ты знаешь, каково девушкам в нашей чудной стране. Им намного хуже, чем парням. Не хочу морочить голову Абдулу, он по-тихому подкатывается к Абле, но… может, нам удалось бы куда-нибудь вместе выйти вчетвером? У них бы тогда была возможность пообщаться открыто, а не дома, под надзором родителей или в обществе пронырливой прислуги, и мы сможем побыть вместе, – предлагает ловкая девушка, ведь молодость всегда, даже в неблагоприятных условиях, находит выход и может преодолеть препятствия. – Я спрошу их. Абля приехала из провинции, поэтому живет в нашем доме и ходит со мной в школу – стало быть, мы должны кооперироваться, – смеется она беззаботно. – А ты чем занимаешься?

– Как и говорил, хожу в американскую школу. В этом году – получение аттестата, а потом я должен поехать учиться за границу.

У девушки не хватает слов.

– Счастливчик! Такая школа! Ох! Там можно нормально одеваться и совместное обучение, – говорит она мечтательно. – Девушки и парни вместе – такой разврат под боком у династии Саудов!

Аида шутит над традициями их страны.

– У нас также есть арабские ученики. Я, например. Твой отец тоже мог бы тебя сюда записать, – предлагает Омар и думает, как это было бы хорошо.

– Он не настолько современный, – хихикает девушка. – Я хожу в хорошую саудовскую частную школу для девочек. У нас много интересных, нормальных предметов, например уроки английского семь раз в неделю. Благодаря этому я тоже смогу учиться за границей.

У Омара перед глазами уже проносятся их ежедневные свидания и общее обучение.

– Не хочешь хотя бы попробовать попросить его о переводе? Слишком дорого?

– Не в этом дело… – понижает голос Аида, боясь сказать лишнее. – У нас в семье есть несколько ортодоксов, и им лучше не попадаться, – признается она осторожно.

– Кто это? Твой отец ведь светский интеллектуал, а никакой не улем![76] Не понимаю.

– У меня есть еще один брат, кроме Абдула, намного старше. Я его вообще не помню, потому что он еще совсем юнцом уехал в Англию. Это сын моей мамы от первого брака. Так как она происходила из современной, симпатизирующей коммунистам сирийской семьи, то могла выйти замуж за иностранца, и даже не мусульманина. Этому британцу все же быстро надоел Восток, и через пару лет они развелись.

– Он потребовал опеки над сыном? Не мусульманин? Такие быстро улетучиваются! Это должен быть не совсем плохой человек.

– Ты прав, просто с мамой они не смогли найти общий язык. Мой отец из благодарности поддерживает с ним постоянный контакт, так как мужчина добровольно занялся моим строптивым братишкой, с которым уже смолоду сирийская семья не могла справиться, а оставлять его в Саудовской Аравии было безрассудно и, в общем, очень опасно. Говорят, он бунтует против всех и вся. Тут рано или поздно он попал бы в тюрьму.

– А пребывание на Западе его не изменило? Теперь он должен быть, пожалуй, открытым? – По мнению Омара, что-то в этой истории не вяжется.

– Он связался со странными людьми и исчез. Но мои родители все время боятся, что в любую минуту он может вернуться или вытворить что-то страшное.

На линии слышны странные шумы.

– Кто же он?! Что он такого сделал? – думает вслух юноша. – Каждый может ошибиться или даже неумышленно совершить проступок, но самое главное – вернуться на праведный путь.

Он вспоминает свое недавнее прошлое и образ размозженного выстрелом лица филиппинки, который возвращается к нему во снах, вновь встает перед его глазами.

– Нужно научиться прощать, как других, так и себя, – подытоживает он тихо.

– Недавно Ясем поехал в Сирию и там совершил какой-то недостойный поступок… – шепчет Аида, которую не посвящают в подробности жизни юноши, поскольку семья знала, что такая информация не пойдет девушке на пользу.

– Сирия?! – Омар даже повышает голос. – Ведь сейчас весь народ оттуда бежит! Действительно, он должен быть серьезно наколотым, чтобы сунуться туда. Но чтобы порядочные люди боялись какой-то сволочи, которая вас шантажирует самим своим существованием!

– Знаешь…

– Не знаю! Приедет и будет у вас принимать отчет, живете вы по Божьему закону или нет! У твоего уважаемого отца? У матери, которая родила его на свет?! – Парень нервничает, потому что это не укладывается у него в голове. – В какую ты ходишь школу, есть ли у тебя махрам, когда ты идешь в магазин, молишься ли ты пять раз в день… Это же ненормально!

– Что ж… Думаю, что выйти в какую-нибудь галерею, пожалуй, можно.

Аида меняет тему: она уже жалеет, что слишком доверилась. Она не должна была открывать тайну семьи, но любит этого воспитанного парня и хотела бы обсуждать с ним все.

Больше они не возвращаются к теме Ясема. Во время многочасовых телефонных разговоров и по скайпу они больше шутят, рассказывая об обычных вещах, благодаря чему лучше узнают друг друга.

– Ты любишь шопинг? – спрашивает однажды девушка.

– Знаешь… как парень, – кривится Омар.

– Мой брат любит. В последний раз он купил поразительную гутру от Гуччи и тобу от Армани, – рассказывает Аида, а парень таращит глаза.

– В самом деле? – не верится ему.

– Серьезно! А что ты думаешь? Что такие известные бренды упустят возможность выйти на большой и безумно платежеспособный саудовский рынок? Ты что! В каком мире ты живешь?

– Так, может, я тоже себе что-нибудь такое прикуплю? Но скажу тебе, что я не ношу платок, потому что он все время спадает с головы, а на рубашку я наступаю. Когда-нибудь наверняка в ней запутаюсь, упаду и выбью себе зубы.

– Думаешь, мне лучше с абаей? – посмеивается девушка над своими ежедневными проблемами. – Она такая длинная, что тянется за мной по земле, из-за этого ее нужно постоянно стирать, так как на черный материал собирается вся пыль и весь мусор столицы. Не говорю уже о чадре.

Аида тяжело вздыхает.

– Ну конечно. Как ты можешь в ней дышать? – спрашивает Омар, потому что так искренне с саудовской женщиной он говорит в первый раз, а есть много вещей, которые волнуют его с детства.

– Вопрос привычки, – девушка пожимает пренебрежительно плечами. – Нужно делать небольшие вдохи и не паниковать, когда кажется, что ты через секунду задохнешься. Самое худшее – это еда в людных местах.

– Это уже вообще какая-то акробатика! – шутит Омар, корча забавные рожи.

– Ты бы видел! Сколько же раз я попадала мороженым или пирожным с кремом в декольте, нос или подбородок! Эх, скорей бы следующая поездка за границу! Хорошо, что папа любит часто выезжать. Он говорит, что тут задыхается! Тоже мне! Мужчины в Саудовской Аравии катаются как сыр в масле! – Девушка недовольно кривит свое красивое личико.

– Не шути! – не соглашается с ней Омар. – Ты думаешь, что нас мутаввы не выслеживают?

– Ну конечно, конечно!

– Да, моя дорогая, – говорит он тепло, мечтая о том, что будет сидеть с этой красивой женщиной плечо к плечу и держать ее за руку. Ничего больше. Он и так рад, что у Аиды есть личный телефон, скайп и мессенджер – по крайней мере, у них есть возможность постоянно поддерживать контакт.

– Ты, наверное, знаешь, что каждое утро в торговых центрах – для вас, красивые женщины, – шутит парень, пытаясь совладать с чувствами. – С десяти утра до двенадцати, чуть ли не до главной молитвы, все заполоняете вы, и мы не вправе туда ступить. А с пяти вечера до ночи – время для семьи, и одинокому мужчине нельзя мешать степенным людям. Если бы я туда затащился в это время, мутавва мог бы в лучшем случае отхлестать меня розгой.

– Что правда, то правда…

Аида задумывается.

– Я всегда жаловалась на судьбу женщин в Саудовской Аравии и никогда не думала, что мужчинам тоже нелегко. Но все же лучше! – подытоживает она. – Вы можете водить машины!

– И куда я могу на ней поехать? В кино? В ресторан или паб? – Они снова смеются, но им не весело. – А может, заехать за своей девушкой и с ней – в парк, на свидание?

– В таком случае не остается ничего другого, как вытянуть тебя из дому, отшельник. Встретимся завтра утром в торговом центре.

Отважная Аида приближает красивое личико к камере. Волосы у нее закрыты, только непослушные единичные кудряшки выбиваются из-под цветного тонкого платка.

– Абдул и Абля приедут за мной, а ты подождешь нас у «Старбакса»? О’кей? – спрашивает она взволнованно. – Не здороваемся, идем вперед. Семейство из четырех человек в людном месте, предназначенном для богобоязненных семей! – хохочет она весело.

– Ох! Мы договорились о первом свидании, – страстным шепотом сообщает ей Омар, и от волнения и возбуждения у него перехватывает горло.

* * *

Марыся старается как можно меньше времени проводить дома. Она рано выходит на учебу, ланч у нее – в университетском городке, потом несколько пар, а во второй половине дня она почти каждый день ездит к Крысе, живущей возле больницы. По дороге она забирает Надю из международной школы и просиживает часами у польки, которая им как мать. Анджей и Карим работают целыми днями, а также берут дежурства в ночные смены или выходные, поэтому избегать мужа для Марыси не составляет труда. Поначалу пару раз приезжала к Крысе и Дарья, но потом перестала, поясняя это тем, что ей приходится много учить и она часто встречается с подругами.

Марыся чувствует себя виноватой: старшая подруга готовит к их приходу три блюда с десертом и компотом.

– Я тебе страшно морочу голову, Крыся. Мы добавляем тебе столько работы. Может, в следующий раз встретимся у меня? – предлагает она, но Кристина, как всегда, возражает.

– Дитя мое! Это для меня только развлечение! Не лишай меня его! – приветливо улыбается она, целуя гостью в щеки, а Надя обнимает ее в это время худенькими ручками. – Что мне еще делать? Я не слишком хороший специалист, чтобы получить здесь работу. В моем-то возрасте! Остается только сходить с ума дома, ездить в центр за покупками, слушать дурацкие сплетни женщин моложе меня и истории о том, как лезут зубки у их детей, сколько кучек те сделали в памперс. Сколько можно! Прошу тебя, не обрекай меня на это!

– А разве тебе интересно со мной? – спрашивает Марыся. – Конечно, может, я и не надоедаю с кучками, но…

– Я живу твоей жизнью, дитя мое! Правда, она не слишком бурная, – хохочет шутница, – но в ней всегда что-то происходит. Когда ты рассказываешь о занятиях в университете, я чувствую, словно я с тобой там побывала. Уношусь в свою молодость, вспоминая, как когда-то сама грызла гранит науки. Потом мы учимся, и я освежаю в своей старой голове знания, радуясь, что еще что-то в моей склеротической башке осталось. Еда вам нравится, вы не перебираете. Вы идеальны для выращивания, – дурачится она.

– А как же она может не нравиться! – восклицает Марыся. – Я все еще не умею готовить: меня избаловала прислуга, которая у меня всегда была. Но слуги никогда в жизни такого прекрасного домашнего обеда не приготовят. Эти азиатские хозяйки всегда сделают что-нибудь этакое (как бы это ни называлось), с привкусом рыбного соуса, который они добавляют ко всему.

Они смеются, беря еще по одному песочному пирожному со сливками.

– Ты, тетя-бабушка, делаешь самые вкусные сладости, – подтверждает Надя слова мамы, откусывая большой кусок десерта.

– Когда съешь, дорогая, может, посмотришь свою любимую программу на «Нэшнл джиогрэфик»? – предлагает Крыся.

– Так точно! – Малышка подхватывается с места, смешно отдает честь и выбегает в другую комнату.

– Ой, ты, наверное, хочешь со мной обсудить какую-то важную учебную тему? – старается пошутить Марыся, но в глазах Крыси видит серьезность и надеется, что та уже не будет говорить обиняками. Эта польская семья – в первую очередь друзья Карима и его покровители, и женщина знает: что бы ни случилось, они всегда будут на его стороне. «Это иллюзия, – думает она. – Я надеялась, что кто-то меня любит ради меня самой». У нее на лице кислая мина, она смотрит прямо и гневно.

– Марыся, что с вашим браком? – сразу задает Крыся главный вопрос. – Вы с Каримом вообще не видитесь? Только не говори мне об учебе и работе!

– Знаешь, как бы это сказать… – понижает голос Марыся, потому что и вправду не знает, как объяснить сложившуюся ситуацию.

– Ты не любишь его?

– Все не так просто. Я его люблю, но как родственника, родного брата, двоюродного… Как хорошего человека, которого не хочу обидеть. Я хотела бы, чтобы он остался моим другом.

– Это не очень хорошая перспектива для того, кто отдал сердце и умирает от любви, – говорит Крыся, поджимая губы.

– Я тебе уже говорила, что это так просто не объяснишь.

– А ты видишься со своим сыном Адилем? – меняет полька тему.

– Я здесь для этого, разве нет? Мне привезли его два раза на выходные, я беру его иногда на детскую площадку…

– А его отец? Что с ним?

– Не знаю. Видела его, когда забирала свои документы, уладили окончательно права опеки над ребенком – и все. Теперь у него в голове, пожалуй, совершенно другое. Как у молодожена и будущего отца.

В голосе Марыси звучит огорчение, которого она не в силах скрыть.

– А его ты любишь? Как мужчину, не как брата?

Крыся – искренняя и прямолинейная женщина, которая считает, что хватит уже этих недомолвок. Она хочет знать, на каком свете ее любимый приемный сын, и пытается найти выход из патовой ситуации.

– Почему ты так думаешь? – смотрит Марыся на нее в панике. – Мы развелись несколько лет назад, долго не виделись, а потом в конце концов, благодаря Кариму, снова встретились в Индонезии. Тогда у Хамида была добрая и красивая жена Зайнаб, а теперь – толстушка Сальма. Вот и все! Все изменилось.

– Меня не обманешь, милая. Когда я вас увидела рядом, то сразу поняла, что вы по-прежнему испытываете друг к другу сильное чувство.

– Когда это было?

– На приветственном ужине у Фейсала.

– Ты, наверное, шутишь! Я даже не смотрела на Хамида! – защищается Марыся.

– Ты могла на него и не смотреть, но на расстоянии десяти метров видно, что происходит между вами, видно ауру, которая окружает влюбленных людей, счастливых или несчастных, все равно, – излагает Крыся свою теорию, а молодая женщина не находит аргументов для возражения.

– Так что же делать? – искренне спрашивает она.

– Поставить все на одну карту и играть, не передергивая. Ты должна выбрать, – советует ей женщина.

– Ничего не получится, моя дорогая. У нас с Хамидом уже нет будущего. В конце концов, у нас с Каримом его тоже нет, значит… Закончу здесь, в Саудовской Аравии, еще один год учебы на медицинском, а потом уйду. Уеду в Польшу, в Европу. Наш брак с Хамидом распался, и мы уже не будем вместе. Мой брак с Каримом с самого начала был бесстрастным, рассудочным, в утешение разбитых сердец. Вся жизнь проиграна, вся жизнь несчастна…

В уголках глаз Марыси собираются слезы, но она старается взять себя в руки.

– Но Карим влюбился в тебя без памяти. И он любит твою дочь, как свою собственную. Ты заберешь у него двух самых дорогих его сердцу людей.

– Но, оставшись с ним, я только продлю агонию. Он сам, в конце концов, тоже ничего не хочет делать. Не старается оживить наши отношения, отодвинулся и спрятался за ширмой работы и обязанностей. Ведь можно куда-то вместе пойти: в ресторан, в часть для семей, в торговый центр на шопинг. Поехать за границу, хотя бы в соседний Бахрейн, и подышать воздухом свободы. Он ничего не делает для того, чтобы спасти нашу любовь, но все для того, чтобы ее убить.

– Таков он и есть, скрытный и замкнутый в себе, – подтверждает Крыся, которой обидно слышать это. – На лице его эта проклятая азиатская улыбочка, хотя сердце обливается кровью.

– У них так принято, – добавляет она, чтобы немного утешить расстроенную женщину.

– Когда-то он не был таким, но теперь у него все смешалось в голове… Он стал ревнивым, везде видит толпы поклонников. Это невозможно выдержать! – повышает голос молодая женщина.

– Что ж, Марыся, не сердись на меня за такой откровенный разговор, – обнимает ее Крыся, чувствуя дрожь ее тела под мокрой от пота блузкой. – Я тебя не критикую, не осуждаю, а хочу помочь. Я очень тебя люблю, помни, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. Я тебя поддержу в любой ситуации…

– Даже если скажу, что ухожу от Карима? Даже когда захочу на него пожаловаться и осудить? – спрашивает она: больнее всего ей от того, что полька, сколько бы ни старалась, всегда будет на стороне Карима, ведь он ей как сын, а она только невестка, чужая.

– Даже тогда. Ты всегда можешь ко мне прийти. Помни, что я твоя подруга, и никогда в жизни не думай, что я необъективна, – уверяет ее Крыся, словно читая мысли Марыси, а у той становится теплее на сердце. Она опускает голову, прижимается к женщине и выплакивает всю печаль на ее груди.

– Саида Кристина! Госпожа Кристина! – Без стука ни с того ни с сего в маленький домик поляков влетает саудовка в черной абае, наброшенной на докторскую униформу. На голове у нее – зеленая шапочка, из-под которой виден небольшой белый платок, закрывающий волосы и шею, а на лице – септическая маска.

– Ой! Попала как кур в компот, – говорит она, видя двух заплаканных обнимающихся женщин, а те неожиданно взрываются смехом.

– Как кур во щи, дорогая моя полиглотка, – утирает Крыся свои голубые глаза. – Хорошо, что пришла. Я давно о тебе рассказывала своей подруге и очень хотела, чтобы вы познакомились.

– Я Афра, – представляется по-польски женщина: видно, что очень хочет научиться говорить на этом сложном для нее языке.

– Я Мириам – Марыся. Наполовину полька, наполовину ливийка. – У женщины сразу светлеет лицо, потому что при Афре, излучающей энергию и энтузиазм, нельзя грустить.

– Так, может, с тобой тоже можно поупражняться в польском? – спрашивает сразу девушка, сбрасывая накидку. Потом снимает маску и открывает смуглое молодое лицо. – Если ты так красиво говоришь, то я тоже смогу.

Видно, что она верит в собственные силы, и никакие препятствия не отобьют у нее охоту.

– Конечно, подруга. Может, ты немножко поделишься со мной своей любовью к медицине, а то я только начинаю учиться и до сих пор не вижу в этом ничего увлекательного: зубрежка каждую ночь, к тому же профессора упорно доказывают нам, что никто из нас ни к чему не годен.

– Через это нужно просто пройти. «Переживи это сам…» – напевает Афра по-польски, и видно, что она всесторонне готовится к учебе в Польше. – Ты была уже у нас в отделениях?

– Да, с мужем и Анджеем. Но показывали мне в основном аппаратуру, которая стоит миллионы.

– Что за глупости… Упс, извини.

Афра кротко смотрит на Крысю, а та, ни на что не обращая внимания, кладет ей пирожное и наливает чаю.

– Сегодня у меня суточное дежурство, значит, вечером, уже после обхода, забегу за тобой и покажу тебе больных. Людей, которым мы спасаем жизнь, которым даем шанс и продлеваем их пребывание на нашей прекрасной земле. Утоляем боль и дарим счастье. Даже если недуг не отступает, мы стараемся его ослабить. То, что тебе приходится зубрить, кажется совершенно ненужным и придуманным садистами, чтобы нас, студентов, запугать и отбить у нас охоту учиться. Конечно, не все предметы необходимы, но никогда не знаешь, когда и что тебе пригодится. Это как с покупкой сумки или обуви. Берешь не того цвета, который нужен, потому что тебе просто захотелось, или потому что распродажа, а позже может оказаться, что именно они и станут любимыми. – Афра старается все объяснить Марысе типично женским способом.

– А ты умеешь уболтать, – девушка удивляется сообразительности саудовки.

– Хорошо, что я знаю, о чем вы говорите, – подключается вдруг к разговору Крыся. – Вы незаметно перешли на арабский, мои дорогие.

Крыся смеется, а они удивляются, что не заметили этого.

– Я посмотрю за Надей, а ты, Марыся, спокойно, без спешки постарайся разобраться, в чем состоит работа врача.

В семь вечера, когда на страну опустилась тьма, две арабские женщины-врача в зеленой форме, с покрытыми головами и лицами, скрытыми масками, входят через боковой служебный вход на территорию больницы медико-санитарной службы Национальной гвардии. Они сразу идут в женские и детские отделения, потому что не имеют права находиться в мужской части.

– У нас есть особенно интересный случай.

Афра берет Марысю за руку и ведет за собой.

– Женщина какое-то время назад была облита соляной кислотой…

– Но это же подлость! – возмущается Марыся, а когда через стекло видит под тонким пледом худое тело больной, кровь в ней кипит.

– С обычаями бороться мы не можем, но с их страшными последствиями – всегда пожалуйста. Мы не знаем, как зовут больную, не знаем ее фамилии, из какой она семьи, саудовка она или из другой страны арабка… Ничего. Мы только хотим облегчить ей жизнь, которая без нашей квалифицированной помощи долго не продлилась бы. Этим случаем занимаются ординатор этого отделения и директор больницы доктор Мустафа, преданный своей работе медик, и доктор Карим, феноменальный трансплантолог и исключительный человек, чудесный и доброжелательный коллега… наверное, твой муж… – понижает голос Афра: чувствует, что переборщила с похвалами.

Марыся видит на ее лице алый румянец от смущения. «Карим все же мог бы еще устроить свою жизнь. Оставаясь с ним, я ему только мешаю, – думает она. – Это идеальная партнерша для него! Поедут вместе в Польшу: она на учебу, он – на повышение квалификации…» – планирует она их судьбы.

– Ты меня слушаешь? – От размышлений ее отрывает взволнованный голос новой знакомой.

– Да, конечно, – возвращается Марыся к действительности.

– Что заставляет задуматься – это то, что бедной женщине, помещенной в государственную больницу на Бате как нищенка, была когда-то произведена трансплантация стопы.

– Что?! – не совладав с собой, вскрикивает Марыся.

– Да, и это наверняка было сделано в очень хорошей клинике и самыми лучшими специалистами. По этому можно бы ее идентифицировать.

– Могу я к ней войти?

Марыся вся трясется, боясь, что ее предположение может оказаться верным.

– Конечно, хотя не знаю зачем…

– Я знала когда-то женщину, которая потеряла стопу в автомобильной катастрофе, и ей пришили ее.

Афра держится позади, а Марыся сразу подходит к изголовью больничной кровати и пристально смотрит в изувеченное лицо пациентки. Ничего в ней не напоминает ту, о ком она думает.

– Ламия? – шепча ее имя, она склоняется над подушкой.

При этом слове пострадавшая поднимает тонкое как бумага обожженное веко единственного глаза и смотрит на давнюю соперницу. Теперь Марыся уже убеждена, что нашла ту, которую столько раз хотела убить.

– Ламия… Ты подлая женщина! Жизнь все же воздает по заслугам… Шаа Аллах, – говорит она, глядя на нее уже без жалости, с ненавистью, которую никогда не изгоняла и не изгонит из своего памятливого арабского сердца.

– Это она? – спокойно спрашивает Афра, которая, стоя поодаль, не слышала слов подруги.

– Нет, не думаю, – без стеснения врет Марыся.

– Что ж, может, когда она почувствует себя лучше, то расскажет нам, кто она.

– Жертва никогда не назовет имени палача. И лучше пусть все так и остается.

Всю вторую половину дня Марыся увлеченно играла с детьми, Адилем и Надей, в «Марина молл».[77] На третьем этаже этого торгового центра находится оборудованный городок для малышей. Как для Эр-Рияда, гениальный выход из положения: в холле есть кондиционер, потому убийственной наружной температуры в сорок пять градусов совсем не чувствуется. Все утопает в зелени: здесь поставлены большие пальмы, бугенвиллеи и цитрусовые деревья. Вокруг слышен шум воды в небольших прудах и фонтанах, а по большому озеру можно плавать на лодке. Адиль и Надя с ума сходят от радости, но, несмотря на веселье, не доставляют маме хлопот. Когда они уже накатались на лошадках, покружились на каруселях, натряслись на мельничных колесах и в кружащихся чашках, то решили, что пора и перекусить.

– Что съедим на этот раз? – спрашивает Марыся у малышей.

– Я голодная! Мне хочется шаурмы! – кричит Надя.

– Мням! – вторит ей по-своему Адиль.

– Супер, – смеется их мама. – Я тоже.

Она разговаривает со своими арабскими детьми по– польски, так как приходит к выводу, что лучше не смешивать все в голове у Нади. С Каримом, которого та считает отцом, с тетей Дарьей и любимой бабушкой Крысей девочка говорит на этом языке. Адилю же знакомство с еще одним языком тоже наверняка не повредит. Троица минует всевозможные фастфуды, в которых лакомятся толстые богачи Саудовской Аравии, и идет к менее осаждаемой части с арабскими блюдами быстрого приготовления, которые для них намного более полезны и вкусны. В Азии Марыся тосковала по этим блюдам. Ей надоел белый рис на пару, рыбный соус и пальмовое масло, которым сдабривали каждое блюдо и которое склеивало рот, забивало сосуды. Вкус шаурмы, особенно саудовской, с пикулями, майонезом, кетчупом и мясом, приправленным корицей, неповторим, его любит и она, и ее дочь. Даже маленький Адиль присоединяется к числу любителей этой еды и уплетает ее со смехом.

– Время собираться, – вздыхает Марыся, видя сонные глаза сыночка.

Как бы ей хотелось сейчас сесть в машину и забрать детей домой, но, к сожалению, одного из них она должна отвезти к отцу. Такое решение она приняла сразу же после рождения сына, и теперь ничего уже не изменить. Но сердце матери при каждом расставании будет кровоточить и рваться на части.

Приехав в район, где находится резиденция Хамида, Марыся на пороге передает няне спящего уже малыша и решает как-то поднять себе настроение.

– Заскочим на минутку в галерею? – спрашивает она у Нади, которая тоже уже немного устала.

– А зачем? – кривится девочка. – Ведь ты никогда не любила ходить по магазинам без цели.

– Может, что-нибудь себе купим? – искушает мама.

– Что? Мамуль! Это бессмысленно!

– Так что, снова весь вечер будем сидеть в четырех стенах? – Женщину все больше раздражает эта ситуация.

– Может, папочка приедет? – надеется Надя.

– Скорее всего, нет.

– Почему он все время сидит в клинике, а дома только тогда, когда ты на занятиях, а я в школе? – Сообразительная девочка прекрасно все замечает и понимает: некоторые вещи сразу бросаются ей в глаза. – Он что, нас уже не любит?

Марыся решает не настраивать дочку против человека, которого та любит и считает своим отцом:

– Любит, но у него много работы.

– Глупости, мама!

Надя опускает глаза и строит обиженную мину, как если бы знала, что это мама виновата в сложившейся ситуации:

– Ты делай что хочешь. Я, во всяком случае, иду домой, потому что через полчаса мой сериал на «Дисней плэнэт». Извини!

– В таком случае водитель завезет тебя и тут же сможет вернуться за мной, когда я сделаю покупки, – решает, разозлившись, Марыся, потому что не хочет очередной вечер проводить дома. Как, впрочем, не хочет идти и в торговый центр: прогулки женщины без сопровождения вечерней порой в Саудовской Аравии не приняты и могут плачевно закончиться. «Черт возьми! – бесится она. – Недостаточно того, что я замужем, но практически без мужа, так еще и эта маленькая засранка капризничает! Что за жизнь!»

Она выскакивает из автомобиля у входа в центр, так что у испуганного водителя нет возможности возразить. Он чувствует себя ответственным за жизнь пассажиров, а подобный сумасшедший поступок женщины слишком опасен. Водитель успевает только открыть рот, но не с кем уже говорить: женщина исчезает в толпе традиционно одетых саудовцев.

«Что за черно-белое домино!» – иронично улыбается Марыся себе под нос, видя женщин в черном, в большинстве своем с закрытыми лицами, и мужчин в белых длинных, до пола, рубашках. Днем с огнем тут можно искать кого-то в европейской одежде. Сама она всегда ходила в Саудовской Аравии с открытым лицом, но всегда была в чьем-то обществе, поэтому сейчас чувствует себя странно чужой, особенно под осуждающими, критическими взглядами арабских женщин. Она становится перед витриной большого магазина с фирменной обувью и сумочками и решает, что ей дальше делать. «Даже не могу переждать необходимые два часа в безопасном кафе или ресторане. Отделения для семей не предназначены для женщин, которые, по мнению общественности, ходят одни только с развратной целью – для того чтобы подцепить кого-нибудь». У Марыси шумит в голове, она не знает, куда идти. «Снова я приняла кретинское решение!» – проклинает она себя за безрассудность. Потом поворачивается и украдкой осматривает приятный уголок с французскими блинчиками, полный довольных людей. У столиков сидят или пары, или женщины с детьми, или большие семьи. Там нет для нее места. «А может, к кому-нибудь подсесть?» – проносится в ее голове шальная мысль.

– Что ты тут делаешь? Чего ищешь? – вдруг слышит она над ухом громкий резкий голос. Как из-под земли, вырастает перед ней мутавва в классической аскетической одежде, с головой, обвязанной платком и со всклокоченной длинной бородой. – Где твой махрам?! – орет мужчина, а проходящие мимо люди или смотрят в пол, делая вид, что ничего не видят, или обступают их широким полукругом. – Ходишь одна?! Где опекун?!

Сумасшедший мужчина одной рукой нервно дергает бороду, и розгой, которую держит в другой руке, бьет себя по щиколотке.

– Мой махрам в туалете, – врет не стесняясь Марыся. – Я уже иду к машине.

Она быстро поворачивается и хочет бежать к выходу, но фанатик хватает ее за плечо крепко, сдавливая до кости.

– В каком туалете? Что ты мне тут рассказываешь?

– Я что, должна была пойти с ним? В мужской сральник? – Марыся не выдерживает глупости и агрессии мужчины, в ней закипает бешенство.

– Полиция! Полиция! – орет во все горло мутавва. – Преступление!

Марыся чувствует, что, кроме тех проходящих мимо людей, кто опустил глаза, все ее рассматривают. Больше всего ей страшно, что никто не остановится и не поможет ей в абсурдной ситуации.

– Я уже здесь, халати,[78] – вдруг слышит она за спиной молодой мужской голос.

– Сколько можно! – ругает Марыся парня, единственного из толпы, кто хочет помочь ей вырваться из лап религиозного болвана. – Видишь, на что ты меня обрек!

– Кто ты? Что ты тут делаешь? – Мутавва сбит с толку и переступает с ноги на ногу, но когда видит направляющегося в их сторону служащего полиции, к нему возвращается решимость. – Предъяви документы! Сейчас же! – снова раскрывает он пасть, как будто они стоят на противоположной стороне улицы, а не нос к носу.

– Прошу. Омар бен Ладен. – Юноша с гордостью достает игаму, так как отдает себе отчет, что его семью никто не потревожит.

– Спасибо, Омар, – шепчет ему Марыся по-английски, потому что знает: служащие нравственно-религиозной полиции – это преимущественно необразованные олухи, ни один из них не понимает иностранного языка. – Ты тот самый двоюродный брат Хамида из Джидды?

– Ты так рьяно с ним пререкалась, что не заметила, как я подошел, – улыбается юноша, не обращая внимания на служаку, который таращится в его небольшой ID как баран на новые ворота.

– Ее документы, – неутомимый формалист обращается к мужчине, который хочет увидеть документы женщины: для него она не существует, и даже взгляд на такую, по его мнению, уже грех.

– Прошу.

Марыся благодарит Бога (и в то же время Хамида), что получила свои старые документы, в которых она числится женой бен Ладена.

– Напомни тетке, чтобы в будущем она не таскалась одна в общественных местах, а то будет наказана.

Последнее слово должно быть, конечно, за ортодоксом, хотя уходит он не солоно хлебавши, оставив свою жертву в покое.

– Что это тебе пришло в голову, тетя, одной прогуливаться по магазину, и к тому же с открытым лицом? – весело спрашивает Омар, ведя Марысю к столику, который он занимает со своими приятелями.

Женщина оглядывает всех и замечает, что молодой мужчина и одна из девушек взирают на все со скукой, несмотря на то что стали свидетелями такой сцены. Однако молоденькая девушка с черными пронзительными глазами живо этим заинтересована и взволнована.

– А ты что? С семьей тут сидишь? Не припомню таких среди бен Ладенов, – шутливо ворчит Марыся и тут же хохочет, прикрывая рот ладонью.

– Это Аида, ее брат Абдул и их двоюродная сестра Абля, – представляет Омар компанию. – Мы пьем кофе и ждем блинчики.

– Неплохо! Вы отважные!

Марыся удивляется молодому арабскому поколению, которое может свободно куда-то ходить в этой стране.

– Что же в этом плохого, что мы хотим вместе проводить время? – спрашивает Аида. – Это геройство – выпить кофе?

В ее голосе слышны возмущение и волнение.

– Это абсурд, знаю, но вы сами за минуту до этого видели, как тут соблюдаются закон и справедливость.

Омар выражает надежду:

– Может, нам удастся иногда встречаться. Аида попробует достать документ на кого-либо из членов семьи.

Абля смотрит на него, как на сумасшедшего, а Абдул в раздумье потирает модно подстриженную бородку.

– Не делайте этого! – предостерегает брат девушки. – Ты не можешь ходить с ID нашего отца! Во-первых, он старше тебя по меньшей мере на двадцать пять лет, кроме того, тяжелее на пятьдесят килограммов.

Он тихонько смеется, так как знает, что на его родине выказывание радости также запрещено.

– У вас ведь есть еще один брат, который, скорее всего, не вернется, потому что что-то серьезное натворил, – говорит Омар, а Абдул смотрит на сестру с упреком и злостью.

– У нас уже нет брата. Понимаешь? – почти кричит он. – Даже не упоминайте о нем.

Никто не понимает, что вывело мужчину из равновесия. Абдул же до конца жизни не забудет, как люди из разведки Саудовской Аравии вместе с ЦРУ, а потом и журналистами из СNN пришли к ним домой и показали фильм, в котором джихадист на территории исламского халифата в Сирии с лицом, закрытым балаклавой, рубит мачете голову какому-то несчастному. Мама сразу по глазам узнала сына, а когда заметила небольшую родинку на веке, уже была уверена. С этого времени все дрожат, боятся, что сумасшедший убийца захочет их навестить или станет принуждать к своей деятельности. Они цепенеют при мысли об общей ответственности и о том, что могут быть посажены за сочувствие движению, которое осуждают всем сердцем.

Абдул старается говорить спокойно, хотя по-прежнему у него все дрожит внутри.

– Лучше пусть твой дядя бен Ладен оформит какой-нибудь документ. Ведь у вас есть в этой системе свои люди, – улыбается он язвительно.

– Он и так оказал мне любезность тем, что я у него живу, поэтому просить его о большем я не буду.

Омар – гордый парень и понимает, что в принципе чужой мужчина без какой-либо выгоды помог ему и Сальме:

– В общем, можем встречаться иногда так, как сегодня, да?

– Как вы сами видели, это небезопасно, – такое положение не нравится Абдулу. – Не хочу подвергать сестру подобным неприятностям или, не дай бог, еще худшему.

Аида решает прекратить разговор:

– Ты меня ничему не подвергаешь! Успокойся!

Она не хочет, чтобы напряжение, которое висит в воздухе, помешало ее планам.

– Видите, как архаичные традиции могут затруднить жизнь человеку? – спрашивает она, и Марыся соглашается, кивнув головой, так как поддерживает молодую бунтарку всем сердцем.

– Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, буду рада ее оказать, – предлагает она.

Женщина благодарно смотрит в честные глаза Омара:

– Я твоя должница.

– Не преувеличивай! Каждый мужчина должен встать на защиту женщины, – говорит юноша, довольный удивлением и восхищением, которые видит во взгляде Аиды.

Хамид, стоящий невдалеке в тени столба, смотрит на группу и думает о том, что его желторотый двоюродный брат делает в обществе этой подозрительной семьи, за которой спецслужбы – с ним самим во главе – следят уже долгое время. И что делает с ними его Мириам?! Он не знает, поэтому решает не терять след и лично заняться этим делом.

На следующий день, с самого утра, Омар звонит своей девушке, просто лучась от счастья:

– Вчера все было прекрасно, правда?

– Да, но… – слышит в трубке ее грустный голос.

– Будешь в скайпе? Сможешь? – беспокоится парень, потому что предпочитает смотреть Аиде прямо в глаза, слыша плохие новости.

– Да, наверное.

Девушка отложила мобильный и мгновенно подключается к интернету.

– Что случилось, йа хабибти?![79] – спрашивает он в испуге, видя грустное выражение лица собеседницы, а она при таком обращении краснеет по самые края платка, плотно закрывающего волосы. – Я сделал что-то не так?

– Нет, это не твоя вина, но мой брат вчера очень нервничал.

– Из-за чего, черт возьми?

– Из-за всей этой ситуации. Он с самого начала был против того, чтобы к нам присоединиться, но я его упросила. Но когда дошло до стычки твоей родственницы с мутаввой, он очень испугался. Понял, что то же самое могло случиться с нами, а он, как мой и Абли опекун, не хочет допускать такой ситуации.

– Я не удивлен. Но что же делать в таком случае? Мы молоды, нуждаемся друг в друге и не хотим смириться с кретинской системой! – возмущается Омар; он думал, что Абдул более отважный, бойкий и современный парень.

– Знаешь, он боится прежде всего за нашу двоюродную сестру Аблю, в которую влюблен по уши. Они еще не помолвлены, но наверняка это вскоре случится. Думаю, что вчерашний вечер это ускорит.

– Мои поздравления…

– Нечему радоваться, потому что, когда они поженятся, наверняка будут жить отдельно. У них будет своя жизнь, а я потеряю молодого доброго махрама. У меня останется тогда только отец, а это не очень хорошо, ведь он постоянно занят, даже во второй половине дня у него пары. Кроме того, он ненавидит выходить из дому, когда уже туда возвращается.

– Как это? Это же тюрьма! – удивляется юноша, так как сам бывал в такой ситуации.

– Он так тоже считает. Наша богатая Саудовская Аравия – это золотая клетка как для женщин, так и для мужчин. Он все же говорит, что пару месяцев или даже полгода можно выдержать, а потом нужно ехать проветриться за границу. Ты не представляешь, как он радуется даже вылазкам в соседний Бахрейн.

– Представляю, дорогая. Я сам постоянно мечтаю о путешествиях.

– Но он буквально живет от одного путешествия до другого. Он любит ходить в нормальной одежде. А нас на чужбине никогда не принуждает носить абаю или закрывать лицо. Мы ходим в рестораны, родители шутят и громко смеются, а мама даже курит. Не знаю, почему мы туда не уедем совсем? – спрашивает Аида плачущим голосом. – Тут ведь невозможно жить!

– Теперь нужно будет что-то придумать, чтобы как-то продержаться. Потом, может, поедешь со мной учиться за границу? – Юноша впервые открывает девушке, что у него с ней все серьезно и что он планирует с ней будущее.

– Да? Ой… Не знаю… – У растроганной Аиды спирает дыхание. – Мне еще два года до получения аттестата.

– Я подожду. Начну учиться здесь, как положено. Но мне не хочется эти два долгих года видеть тебя только на экране компьютера или слышать только по телефону.

– Иногда мама все же вытягивает куда-нибудь отца, – сообщает юная конспираторша. – Мы могли бы тогда посидеть напротив и поговорить по телефону на более близком расстоянии.

– Вот видишь! Не все так плохо! – утешает ее влюбленный парень.

– Любишь ходить в «Икею»? В покупке нового письменного стола или стула мне не могут отказать, значит, есть шанс встретиться. В конце концов, мама, как и каждая женщина, любит такие места и всегда найдет что-нибудь интересное и нужное в хозяйстве.

Аида озорно смеется и уже не помнит о грусти, всю долгую ночь наполнявшей ее сердце и не дававшей заснуть.

– «Икея» во второй половине дня открыта исключительно для семей и, пожалуй, никогда для одиноких парней, – озвучивает Омар то, о чем они оба и так прекрасно знают. – Я слышал, что в магазине крутилось много таких ловкачей, как мы, и теперь там свирепствует полиция нравов.

– Валлахи! Что же делать?! – заламывает руки Аида. – Нужно прекратить свидания. Не знаю, зачем Бог нам дал встретиться, зачем мы узнали друг друга, если теперь не можем видеться?

Девушка вот-вот расплачется. Но у Омара уже готов план.

– Уж я-то что-нибудь придумаю, не бойся. Когда бы ты хотела со мной условиться, моя красавица? – спрашивает он игриво.

– В ближайшие выходные? – предлагает Аида тихо, так как не имеет понятия, что в этой ситуации можно сделать.

– Хорошо, мы еще не раз будем говорить до этого и уточним время, но будем считать, что предварительно договорились о свидании.

Омару сразу пришла в голову мысль о первой жене двоюродного брата Хамида – Марысе. Он никогда бы не подумал о возможной благодарности за свой галантный поступок – он считает свое поведение естественным, – но ситуация вынуждает его просить о помощи. Юноша почувствовал в женщине родственную бунтовскую душу и не боится к ней обратиться: знает, что встретит понимание. Но как с ней связаться? Где ее найти? Он часами выжидает, когда женщина приедет за ребенком, но как-то не везет ему с ней встретиться. Потом он проводит следствие, расспрашивая няньку Адиля, но, не желая возбудить нездоровые подозрения, должен от этого отказаться.

«Лучше всего стучаться с главного входа», – решает наконец он и планирует встретиться с Хамидом. Но это тоже не так просто. Похоже, мужчина в собственном доме редкий гость.

Проходит два дня. Посреди ночи Омар слышит тихие шаги по коридору и сразу выбегает из спальни.

– Привет, дядя, – ввиду большой разницы в возрасте и чтобы выказать почтение, так он обращается к двоюродному брату.

– Ох, Омар!

Хамид подскакивает от удивления: он не надеялся кого-нибудь встретить в эту пору.

– Ты почему еще не спишь?

– А ты, дядя? – спрашивает молодой человек игриво, так как подозревает, что у родственника роман на стороне, интрижка. Ему никогда бы не пришло в голову, что этот вежливый спокойный человек ведет двойную жизнь, но это связано с его профессией.

– В чем дело? – Тот не обращает внимания на укол. – Ты что-то хотел?

– Можешь мне дать номер телефона саиды Мириам? – спрашивает парень наивно.

– Что? Почему? Зачем? Откуда ты ее знаешь?

– Я видел ее когда-то у нас в доме, а потом мы случайно встретились в торговом центре, – говорит он чистую правду, и это видно по его большим темно-карим глазам.

– И что с того? – спрашивает упорный Хамид, стараясь добраться до существа дела.

– Моя школьная подруга жалуется, что тут нельзя найти хороших женских романов на английском, поэтому я думал, что, может, у саиды Мириам есть кое-какая частная библиотека или доступ к хорошей библиотеке в городке, где она живет.

Омар лжет и не краснеет, но начало было похоже на правду, поэтому Хамид не думает, что это жульничество.

– Что ж… – задумывается он. – А в школе у вас нет библиотеки?

– Там ведь тоже обязательная цензура. Только в сокращении можно достать драмы Шекспира, «Джейн Эйр». Еще «Унесенные ветром», – добавляет он с усмешкой.

– Ну хорошо, но не морочь ей голову. – Не глядя в базу контактов в телефоне, Хамид по памяти диктует юноше номер Марыси. – Будь вежлив и воспитан, а если будет отказываться, не настаивай.

– Конечно, дядя.

Омар должен владеть собой, чтобы не выказать бешеной радости. Теперь он уверен, что его план сработает.

Марыся реагирует так, как Омар и надеялся.

– Ну, ясно! Хорошо. Девушка эта симпатичная, хотя я, кроме глаз, ничего не видела. Но говорят же, что глаза – зеркало души. Это в Саудовской Аравии единственный способ узнать бедных женщин в чадре.

– Это гребаная страна! – взрывается Омар, который все больше ненавидит свою родину.

– Посмотри на это с другой стороны. – В голосе собеседницы слышно веселье. – Сколько же человек должен потрудиться, чтобы хотя бы приблизиться к запретному плоду, – поэтому он потом так будет лакомиться! Тут самые обычные вещи становятся особенными, ведь даже самое ничтожное запрещено. В большинстве стран мира договариваешься о свидании без проблем, и часто оно заканчивается сексом, после которого чувствуешь отвращение. Тут же можно благодарить Бога за осторожное касание, а разговор обещает почти сексуальное наслаждение, потому что запрещен. И притом все происходит тайно.

– Ой, тетя, как ты романтична! – смеется Омар. – Наверное, поэтому ты понимаешь наши с Аидой проблемы. Я не должен тебе врать и очень рад этому.

– Я тоже. Перестань ко мне обращаться «госпожа» или «тетя»! Я немного старше тебя, поэтому не состаривай меня, пожалуйста, – шутит Марыся. – Значит, договариваемся на субботу. Я заеду за тобой с шофером сразу же после двенадцати, потому что не слишком доверяю молодым саудовским водителям. Может, при случае куплю себе что-нибудь в дом? – радуется она, так как Карим ей уже сообщил, что он в эти выходные дежурит целые сутки.

Омар входит в большой комплекс «Икеа» с дрожью в сердце не из-за того, что боится, что его схватит мутавва, а потому, что он встретится с умной и красивой девушкой, в которую влюбился с первого взгляда. Марыся на этот раз все предусмотрела. Она взяла с собой все документы, из которых следует, что она жена бен Ладена, и соответственно оделась. В черном никабе ее не узнать, она сливается с толпой таких же, как она, тщательно закрытых с ног до головы несчастных женщин. Ей тяжело дышать, она ежеминутно впадает в панику, что задохнется, обливается холодным потом, но старается с этим справиться. Она довольна, что пришлось прибегнуть к конспирации и протянуть руку помощи влюбленным детям, потому что наконец хоть что-то происходит в ее жизни. Ежедневная рутина убивает ее, ей кажется, что дольше она не выдержит. Просьба Омара обрадовала ее и заняла мысли, вытеснив размышления о своей несчастливой судьбе и жалость к себе.

– Я на втором этаже, – взволнованно сообщает ей парень. – Отдел мебели.

Почти бегом он мчится к эскалатору, к Марысе и Наде, маша им рукой. Надя не может не удивляться тому, что ее мама с собой сделала, потому что в такой одежде она видит ее впервые. Но, оглянувшись, девочка успокаивается: ее окружают такие же призрачные фигуры, значит, в этом нет ничего особенного или странного.

– Ахлян ва сахлян, – говорит парень по телефону, стоя так близко возле знакомой девушки, что чувствует запах ее тела, смешанный с ароматом чудесных, одурманивающих цветочных духов.

Девушка шепчет в трубку и опасливо оглядывается.

– Привет. Ну и ловкач, – смеется она. – Скажи своей тете, что она прекрасно выглядит. Теперь она стопроцентная арабка.

Она прикрывает смеющийся рот рукой.

Марыся приближается к девушке и протягивает руку для приветствия:

– Аллах, йа Аида.[80] Как дела? Как здоровье? Как здоровье родителей? – задает она обычные вопросы из вежливости.

– Спасибо, саида устаза,[81] – поддерживает девушка игру, хотя и не знает, к чему это приведет.

Марыся в эту минуту решает стать учительницей:

– Как там домашнее задание? Вижу, что уже сделала, если проводишь время в магазинах.

Не будут же они тащиться за этой семьей как тень, – легче всего просто к ним присоединиться.

Аида представляет женщину родителям:

– Мама, папа! Это мой новый школьный преподаватель английского.

Те кланяются, прикладывая ладони к груди, но не протягивают все же руки для приветствия. Они вежливы, хотя и держат дистанцию.

– Очень приятно. Мы делаем покупки, так как постоянно чего-то не хватает, – поясняет мать Аиды.

– Кроме того, тут приятно проводить время, даже просто гуляя, правда? – спрашивает Марыся, а они только кивают головами, хотя у мужчины при этом не особо счастливое лицо. Марыся решила разрядить атмосферу, видя, что эти люди – типичные саудовцы, недоверчивые в отношении чужих людей и замкнутые в своих небольших мирках.

– Я слышала от Аиды, что вы профессионально пели.

Вместо того чтобы порадоваться, женщина еще больше отстраняется, как если бы кто-то вспомнил, что она в молодости работала в публичном доме:

– Ах, это было так давно!

– Не будем мешать. Аида, выбирай письменный стол – и едем домой! – внешне современный отец оказывается вдруг необычно строгим. Все время с бешенством он смотрит также на Омара, который как дурак строит глазки его дочери.

– Салям, – резко обрывает он разговор, берет девушку под руку и тянет в другую сторону.

– Салям, – отвечают в шоке Марыся и Омар.

– Почему этот господин так разволновался? – спрашивает наблюдательная Надя, а ее мама, смирившись, только машет рукой.

– Все профукали, – констатирует Марыся.

Когда она смотрит на грустное лицо Омара, ей становится страшно его жаль.

– Придумаем что-нибудь другое, – утешает она.

– Зачем ты их расспрашивала? – злится юноша. – Ты что, не знаешь, что в нашей стране это недопустимо? Нельзя кого-то встретить в магазине и сразу пойти с ним на кофе.

– Извини, забыла, где я. После стольких лет, проведенных в нормальной и открытой Азии, у меня все перемешалось в голове. Думала, что такое поведение естественно, мы ведь не совсем незнакомые люди. Они все же не сбежали бы от учительницы дочери. Все из-за тебя, осел! – У Марыси тоже сдают нервы.

– Почему из-за меня? – удивляется ни о чем не догадывающийся саудовец.

– Ты себя не видел, влюбленный! Смотрел на Аиду, может, не провоцирующе, но наверняка очень нежно. Любовь к ней написана у тебя на лице, дорогой!

– Боже мой! Это возможно, – кается Омар. – Какой же я глупец!

– Ничего, пойдем отсюда, а то сейчас изжарюсь в этих шмотках. Приглашаю тебя в наш городок на кофе и пирожные. Ведь здесь уже нечего делать. Продумаем новый план действий.

Звонят с незнакомого номера, Омар берет трубку:

– Да, слушаю!

– Это я, – слышит он шепот любимой, которая неделю не подавала признаков жизни. Он также не мог общаться с ней по скайпу или каким-либо другим способом.

– Отец забрал у меня мобильный и компьютер, – поясняет Аида. – К сожалению, не смогла удалить тебя из контактов, поэтому он знает о наших разговорах. Я под полным домашним арестом.

– Тебя не пускают даже в школу?!

– Нет, не так все плохо, но меня туда привозят и забирают или мама, или отец. Никуда не могу пойти.

– Извини. Мне жаль…

У парня разрывается сердце: он понимает, что это конец короткого, но такого многообещающего знакомства.

– Я не ожидала этого от папы, – грустно говорит Аида. – Никогда! Словно это не мой отец. Устроил какой-то строгий контроль во имя сохранения моей девственности и предотвращения поругания чести. Что он думает?! Уже даже и по телефону нельзя поговорить!

– А этот телефон у тебя откуда?

– Одолжила у подруги. У меня в школе есть одна красивая ливанка, обычная девушка из нормальной арабской страны. Ходит в класс с углубленным изучением французского: у нее дома все говорят только на этом языке, – объясняет девушка, после чего ни с того ни с сего спрашивает: – Где живет твоя тетка, Омар?

– В поселке «Техас».

– Не было бы счастья, так несчастье помогло, – тихонько смеется Аида. – Джоанна тоже снимает там дом. Ее мать – француженка – боится жить в городе.

– Ты можешь ее навестить?! – от радости Омар просто кричит.

– В ближайшую субботу ее родители устраивают вечеринку и приглашают полшколы, поэтому мои старики не смогут мне отказать. У тебя будет время?

– Что за вопрос! Для тебя – всегда. Без тебя время словно остановилось, – радуется парень, хотя и осознает, что это, может быть, их последнее свидание.

Омар, готовясь к свиданию, нервничает, как девушка перед первым рандеву. Он решает под тобу надеть нормальную европейскую одежду: в охраняемых поселках для иностранцев именно так заведено. Расхаживать в традиционной саудовской одежде там нежелательно: в такой одежде могут не впустить на территорию объекта. Иностранные граждане хотят чувствовать себя в своем гетто свободно. По крайней мере, тут за ними не должны следить коренные жители Саудовской Аравии. Парень покупает для Аиды мобильный телефон, пополняет его, чтобы та могла звонить ему без каких-либо ограничений, а когда у нее будет такая возможность, также поболтать по скайпу. Он чувствует, что им все же удастся выбраться из тупика, ведь, в конце концов, не может же отец девушки бесконечно держать ее под арестом. Им нужно только подождать. Омар устраивает себе также приглашение от Марыси, которое необходимо, чтобы он мог войти на территорию охраняемого поселка и получить пропуск как посетитель.

Прибыв на место, он мчится сломя голову, желая как можно скорее увидеть любимую.

– Ах, это та милая женщина, я ее знаю! – вспоминает Марыся всегда улыбающуюся соседку. – Я, пожалуй, даже получу приглашение на эту вечеринку, но предупреждаю: я слишком старая, чтобы скакать, как восемнадцатилетняя.

Парень использует очередной случай, чтобы быть еще ближе к Аиде.

– Пойдем со мной! Умоляю! Приведешь меня туда, и сама наверняка не будешь скучать. Может, они сделают две равноценные вечеринки: одну для детей, а другую – для взрослых?

Марыся не хочет в очередной раз попадать в неприятную ситуацию.

– Ну да! А если с Аидой придет ее папочка, то тут же при виде нас взбесится.

Юноша приходит в отчаяние:

– Я не подумал об этом… Все это ни к чему.

– Хорошо, – вздыхает Марыся, – я пойду первой и разведаю все. Больше не дам себя ни во что впутать, запомни! Моя соседка на самом деле не выносит саудовцев, но если она приглашает учениц, возможно, пригласит и их семьи. Никогда ничего не знаешь заранее. В конце концов, этот криптотрадиционалист – профессор университета и на людях может совершенно иначе себя вести. Такие двуличные типы надевают маску толерантного, современного и умеющего вести себя в обществе человека, а в своей собственной семье становятся настоящими ортодоксами. Черт побери это место и его жителей! – вырывается у нее, но через минуту она сокрушенно смотрит на Омара, не зная, что сказать. – Я не имела в виду тебя. Ты в порядке. Как и еще пару человек отсюда, немного.

Она невинно улыбается.

– Я того же мнения, не переживай. А сейчас скажи, как я выгляжу?

Омар разводит руками. Вид у него неуверенный, потому что в Саудовской Аравии в европейской одежде чувствует себя раздетым.

– Очень хорошо, дядя. – Сидящая над раскрасками Надя поднимает взгляд и улыбается. – Маме тоже намного лучше без этих черных тряпок. Я не знаю, почему люди тут такие странные? – говорит она, как старушка. – Если бы мне приказали надеть абаю, я бы наверняка не согласилась. Только через мой труп!

– Что же делать, любимая, – целует Марыся бойкую дочурку в макушку и смотрит на нее с гордостью. – С волками жить – по-волчьи выть.

– Я выть не буду! Пусть саудовцы воют, – смеется девочка, лучась необычной арабско-европейской красотой.

– Ты страшно худой, парень, – изучает Марыся субтильного юношу. – Типичный потомок бедуинов, невысокий и костлявый, высушенный пустынным ветром. У тебя никогда не будет хлопот с лишним весом, с этой точки зрения у тебя преимущество. Ты вообще что-нибудь ешь? Может, налить тебе супа?

Она спрашивает его как мать, хотя старше его всего на пару лет. Однако у нее побольше жизненного опыта, отчего она и чувствует себя шестидесятилетней.

– Сегодня у меня действительно крошки во рту не было, – признается парень, и при мысли о вкусной еде у него сосет под ложечкой.

– А вчера?

Омар делает невинное лицо.

– Съел шаурму…

– Не шути! – возмущается Марыся. – У Хамида разве нет кухарки? Никто в его доме не готовит обед? Эта толстая Сальма могла бы поднять задницу и взяться за работу!

Она тянет парня на кухню, усаживает за стол и подает большую миску супа.

– Еще горячий. Ешь давай!

В этот момент в дом входит Карим.

– Папочка! – Надя сразу взбирается мужчине на руки. – Наконец-то! У тебя выходные свободны? Пойдешь с нами на вечеринку?

– На какую вечеринку?

Карим не посвящен в планы Марыси и дочки, потому что не участвует в их жизни.

Мужчина выглядит очень плохо: бледный, с темными кругами под глазами и нездоровым цветом лица. Со времени приезда в Саудовскую Аравию он постарел и потерял интерес к жизни. Ситуация в семье полностью вышла из-под его контроля. Он, вместо того чтобы спасать свой брак с Марысей, отстранился от жены. Погружается в работу до такой степени, словно хочет уработаться насмерть. Но это ему не помогает: постоянно, без передышки, днем и ночью, наяву или во сне он представляет себе сценарии, в которых Марыся ему изменяет с Хамидом или с кем-то другим. Прошлое оставило на нем глубокий отпечаток, и он не может простить жене, что та когда-то любила Хамида. Кроме того, в порыве искренности женщина призналась ему во всем и сообщила тот постыдный факт, что Надя – плод греха и измены. Карим теряет доверие к жене и видит в ее глазах глубокую любовь к первому мужу. Никогда он уже не поверит ей и всегда будет винить за грехи, совершенные и несовершенные. Он предложил ей вернуться в Саудовскую Аравию, но это был необдуманный шаг, самая глупая идея, которая могла прийти ему в голову. Теперь же он не знает, как выбраться из этого тупика. Он рассчитывает на то, что его жена долго не выдержит и сама от него уйдет.

– А кто это? У нас к обеду гость? – с иронией и гневом в глазах смотрит он на Омара.

– Я двоюродный брат Хамида бен Ладена. Познакомился с вашей женой, когда она отвозила Адиля домой, – протягивает руку юноша. – Очень приятно.

– И по этому поводу ты у нас обедаешь? – насмешливо спрашивает Карим.

– Извините… – вдруг отодвигается от стола парень.

– Какая муха тебя укусила? – смотрит на мужа исподлобья Марыся. – У тебя все в больной башке перемешалось! Подросток не может у меня поесть супа?! Ты не имеешь понятия о том, что я делаю, потому что тебя постоянно нет, ты не знаешь моих знакомых, потому что не хочешь их знать. Поэтому не цепляйся теперь беспричинно к ни в чем не повинному человеку!

Она восклицает это на одном дыхании, но по-польски, чтобы не ставить Омара в глупое положение.

– Папочка, пойдешь с нами на вечеринку? – глаза у Нади полны слез, лицо ее грустно кривится.

– Нет, любимая. Мамочке есть с кем пойти, не буду ей мешать, – говорит Карим, после чего быстро поворачивается и уходит из дому, хлопнув дверью.

– Мириам, извини, пожалуйста… Я не думал, что у тебя из-за меня будут неприятности. Ведь я всего лишь безобидный лицеист, – поясняет Омар со смирением, потому что догадался, в чем дело. – Может, попробуешь это еще раз объяснить мужу?

– Не стоит. Успокойся. Он просто с ума сошел, вот что.

– Может, он не хочет, чтобы ты общалась с бывшим мужем? Но ведь ты вообще не видишь его, правда?

– Он даже об этом не спросил, его это не интересует. Не заморачивай себе этим голову, думай о чем-то более приятном, например о своем свидании, – говорит Омару Марыся, после чего обращается к дочери: – Надя, готовься. Красиво оденься и идем на вечеринку.

Она смотрит на девчушку, и у нее сжимается сердце: Карим ранит не только ее, но и ее дочь, а ведь та любит его и считает отцом.

– Мамочка, я говорила тебе, что папочка нас не любит… Может, вернемся в Джакарту и все будет как раньше? – предлагает малышка.

– Любимая, нельзя повернуть время вспять. Нужно идти только вперед, и даже иногда не стоит оглядываться. Так лучше.

Мать разговаривает с дочерью как с равной, и, может быть, поэтому Надя кажется взрослой для своего возраста. Марыся рассчитывает, что когда-нибудь малышка станет ее лучшей подругой.

Улыбающаяся троица, несмотря на то что их сердца терзают различные душевные муки, идет на вечеринку с надеждой, что там им удастся немного развлечься и забыть о проблемах. Омар дрожит при мысли о свидании с любимой и боится, что встретит ее отца. Марыся не знает, что и думать о поведении Карима, которое день ото дня становится все более странным и наводит ее на мысль о разводе и отъезде в Польшу. Надя уже обо всем забыла и подскакивает, радуясь, что идет в гости.

Марыся стоит у двери красивого дома и улыбается обворожительной соседке:

– Привет, Джоанна! Спасибо за приглашение. Привела с собой двоюродного брата и мою доченьку. Это не будет проблемой?

– В принципе, это женская вечеринка, не знаю, как к присутствию мужчины отнесутся родители приглашенных моей дочерью подруг, – поясняет с улыбкой женщина. – Молодой человек может пойти в сад, там мой муж в обществе нескольких мужчин. Извините, но это такая страна, вы сами, пожалуй, лучше меня знаете, какие тут царят порядки.

– Конечно, нет проблем, – соглашается Марыся с хозяйкой.

У Омара горло сжимается при мысли о возможной встрече с отцом Аиды.

– Иди к мужчинам, юноша, а я все улажу, – шепчет парню Марыся и протягивает ему руку. – Давай телефон. По крайней мере, этот пункт плана удастся реализовать.

Как только Марыся с дочерью входят в гостиную, их оглушает арабская музыка, доносящаяся из колонок. Девушки, однако, говорят еще громче: их звонкие голоса и смех заглушают шум.

Женщина сразу узнает любимую Омара, хотя впервые видит ее лицо. Она признает, что это очень красивая саудовка со светлой кожей, огромными черными глазами и приятной улыбкой. Она ведет себя скромно, отличаясь этим от школьных подруг, которые сейчас сильно накрашены и оделись слишком откровенно. На Аиде джинсы, цветная туника с длинными рукавами и цветастый платок, закрывающий волосы. Уже этот факт убеждает Марысю в том, что девушка происходит из традиционного арабского дома. Сомнительно, что ее родители современные и прогрессивные люди.

– Привет, Аида, – подходит к ней Марыся и пожимает ее маленькую нежную руку. – Как дела?

Девушка нервничает:

– Омар здесь?! Мой папа в саду! Если он его увидит, я пропала!

Марыся поддается панике и поспешно оглядывается.

– Надеюсь, он будет настолько рассудителен, что вначале разведает обстановку. У меня для тебя есть телефон, который купил твой парень.

При этих словах Аида краснеет как рак, вздыхает и скромно опускает глаза.

– Спасибо. Это хотя бы что-то. Мы сможем по крайней мере на расстоянии друг с другом поговорить. Не знаю, что произошло с моим отцом! С ума сошел! Он никогда таким не был! – В ее красивых глазах сквозит отчаяние.

– До сих пор ты была ребенком. Наверное, у тебя не было любовных историй, вот у него и не было повода тебя контролировать, – подытоживает Марыся.

– Пойдите, пожалуйста, туда и помогите Омару, – умоляет девушка. – Скажите, что я позже ему позвоню, хорошо?

– Конечно. Отошлем его домой, а я еще вернусь, и мы поговорим.

Молодые не замечают, как летит время, ведь они живут полной жизнью с тех пор, как вырвались из неприветливого ваххабитского мира. Они счастливы. Теперь им достаточно того, что они могут часами друг с другом разговаривать, хотя Аида должна таиться от отца под одеялом, шепча по телефону. Но это не имеет значения – важнее то, что она отыскала родную, такую же, как она, одинокую душу, к тому же мужчину, с которым хотела бы прожить всю жизнь. Они строят долговременные планы на будущее и уже без стыда говорят о том, как они обручатся, где состоится их свадьба и где они будут потом жить. Они оба хотят уехать из Саудовской Аравии.

Однажды вечером Аида радостно сообщает Омару:

– Папа отдал мне телефон. Через два месяца. – Она состроила забавную мину и хохочет, показывая в камеру скайпа свою старую мобилку.

– Мои поздравления, – также посмеивается Омар, благодаря Бога за то, что ему в голову пришла гениальная мысль купить для девушки телефон.

– Однако он предостерег меня, что каждый день я буду показывать, с кем разговаривала и как долго. Он также хочет проверять мои биллинги – значит, по-прежнему будет жестко меня контролировать.

– Ну, он, пожалуй, немного не рассчитал. – Юноша уверен в себе и убежден, что уже выиграл баталию у старого зашоренного ортодокса.

– У меня также есть компьютер, и я уже не должна делать записи для школы вручную. Невероятно, правда, любимый? – Девушка снова озорно улыбается. – Сюда он, правда, снова сунул свои холодные ваххабитские лапы. Удалил скайп, не понимая, что его можно скачать в Сети. В своем дурацком профессорском закоснелом мозгу он убежден, что оградил меня от любых посягательств со стороны мужчин.

После выяснения отношений с отцом Аида разуверилась в его современности и любви к ней. Она перестала по-детски наивно ему доверять. Вместо этого появились глубокая неприязнь и обида, которые уже никогда не исчезнут из ее сердца.

– Что ж, любимая, мы не сдадимся. Я хотел бы еще когда-нибудь тебя лично увидеть.

Омар уже не может продолжать это общение на расстоянии. Конечно, это лучше, чем ничего, но это не соответствует ни его, ни ее ожиданиям и мечтам.

– Если я говорю, что наказание закончилось, то оно закончилось, – уверила его Аида. – Теперь я снова могу съездить с подругами по школе в торговый центр и даже пойти потом на ланч. Конечно, все это во время, предназначенное для женщин, – деликатно предупреждает она парня. Поскольку они понимают друг друга с полуслова, его реакция последовала незамедлительно.

– Знаешь, я очень хрупкий и слабый парень, – юноша демонстрирует на камеру слабые бицепсы, и они вместе прыскают смехом. – Ростом я тоже не вышел.

Он строит глупую гримасу, кривляясь, как при бритье.

– Поэтому…

– Поэтому спокойно могу сойти за женщину, и даже за анорексичку. Так куда мы завтра пойдем?

– В «Сахара молл»? – предлагает девушка самый большой торговый центр в Эр-Рияде. – Встретимся перед полуденной молитвой в книжном магазине «Джарир». Когда богобоязненные господа пойдут в мечеть, они нас закроют на час. Потом, моя новая арабская подруга, можно пойти пообедать в «Нафуру». Любишь дары моря?

У Аиды уже готов план, а Омару не остается ничего другого, как радостно на него согласиться. Юноша решает рискнуть – он самостоятельно купил абаю, платок и завесу на лицо, сказав продавцу, что это для двоюродной сестры, которая прилетает из-за границы и у которой примерно такая же комплекция. Омар переодевается в женщину: он ведь столько раз видел, как это делают женщины из его семьи – мать, тетки или двоюродные сестры. Все как по мановению волшебной палочки из обычных, нормальных красивых женщин превращались в черные безликие и бездушные тени. Трансформацию Омар совершает дома, ведь, возможно, что Сальму, которая не выходит из комнаты уже несколько месяцев, пришла навестить какая-нибудь родственница или подруга, а спящие по углам слуги и беспечная охрана не заметила ее прихода. Хамида никогда нет, поэтому парню нечего бояться. Наконец он вызывает такси и осторожно, шаг за шагом, чтобы не споткнуться и не запутаться в длинном, до земли, широком одеянии, направляется на свидание.

Аида в первый раз для смелости берет с собой школьную подругу, которая не имеет понятия, что под абаей незнакомки скрывается парень. Конспираторша объясняет ей, что это немного недоразвитая тетка, которую ей приказали взять, чтобы та сделала закупки. После удачного свидания Аида отвозит вначале подругу, потом парня. Молодые, видя свою безнаказанность, становятся все менее осторожными.

– Завтра жди меня на парковке у школы, – руководит влюбленная девушка.

– Как же я тебя узнаю среди сотен девушек? – беспокоится Омар.

– По обуви. Я надену ярко-красные мокасины. Ты их не сможешь не заметить. А ты?

– Белые адидасы. Женскую обувь меня уже не уговоришь надеть.

Аида просит водителя везти ее по городу, а сама, счастливая, сидит на заднем сиденье, держа любимого за руку. Им ничего больше не нужно для счастья.

Иногда они ездят поесть шаурмы в турецкий ресторан, который находится в традиционном арабском районе. Дамы в чадрах должны оставаться в машине, а шофер покупает им еду, которой те позже объедаются во время езды. В другой раз они отмечаются во французском кафе на улице Тахлия, где подают отличный кофе и замечательные сладости. Там они могут уже выйти из автомобиля и направиться в отделение для семей. Все чаще они гуляют вместе по парку и изредка по жарким и пыльным улицам центра. Им не хочется быть на виду, они ищут наиболее уединенные места. Вместе они приходят к выводу, что лучше всего направиться в дипломатический район, где, кроме резиденций и посольств, есть множество учреждений, в которых днем саудовцы улаживают свои дела. Когда темнеет, вход на территорию этого поселка строго охраняется и знатные жители города могут пройти через заграждения, охраняющие экспатриантов, только по пропускам или приглашению. Поселок для иностранцев производит впечатление идеального места, ведь темнее всего под фонарем. Они узнали, что это место считается очень сентиментальным. Чаще всего люди ходят по дорожке вокруг поселка, прилегающие к ней многочисленные парки хорошо просматриваются и патрулируются полицейскими машинами. Молодые не обращают на это внимания, так как оба соответственно одеты и скрывают свое настоящее естество под складками черной абаи. Они пренебрегают также существованием махрама, потому что им кажется, что лица одного и того же пола, особенно в этой части города, могут находиться друг с другом без компаньонки. Влюбленным кажется, что никто их не видит, никто не следит за ними, потому что ослеплены любовью.

Они не замечают и мужчину, который сидит на каменной скамейке неподалеку от сада, в котором они остановились, и внимательно за ними наблюдает. На нем светло-коричневая галабия, на голове – арафатка. Цвет кожи у него не арабский, а светло-розовый, глаза светло-зеленые. На одном веке – не то родимое пятно, не то большая родинка. Мужчина потирает лоб, а через минуту с неодобрением крутит головой. Он достает мобильный телефон и куда-то звонит. Потом следит за развитием ситуации. Видно, что он зол, хмурится и стискивает зубы.

Через несколько минут на небольшую площадку у входа в парк въезжают две полицейские машины. Службисты замечают пару неосторожных влюбленных, потому что их поведение выделяется на фоне других. Кроме того, они находятся в уединенном месте. В жаркие полуденные часы немного желающих находиться на свежем воздухе. Аида чересчур громко смеется. Омар в большого размера адидасах и двигается твердым мужским шагом. Единственное преступление, которое они совершают, – это пребывание вместе, страстные взгляды и выказывание радости и счастья, что в ортодоксальной стране строго запрещено, так как это попирает законы шариата. Такой фортель молодым людям не пройдет даром.

Бригада служащих нравственно-религиозной полиции в обычной гражданской одежде входит на территорию парка. Вначале они подходят к Омару и снимают с него женскую одежду. Юноша предстает перед ними в джинсах и хлопчатобумажной рубашке, чувствуя себя беззащитным и голым в обычной мужской одежде. Несмотря на высокую температуру воздуха, он дрожит как осиновый лист, и холодный пот стекает по его спине. Потом стражи нравственности приближаются к девушке и срывают с ее головы платок, из-под которого рассыпается копна черных локонов, украшенных светлыми прядками. Они плюют в нее, бьют розгами по лицу, а когда Аида падает на землю, пинают ногами в живот. Омару заламывают руки. Через минуту мутаввы бросают девушку на заднее сиденье машины, а сами без раздумий садятся рядом. Омар, которого впихнули в другую машину, едет с обычными полицейскими. Выезжая из дипломатического квартала, машина стражей нравственности сворачивает влево, в вади,[82] и направляется к окраинам Эр-Рияда. Полицейские же направляются в центр. Парень извивается в машине как уж, кричит. Наконец от одного из полицейских он получает кулаком в висок и теряет сознание. В последнюю минуту он успевает нажать в телефоне кнопку с номером «2», под которым у него закодировано быстрое соединение с Хамидом.

Хамид благодаря GPS находит Омара в тот же день. Парень выглядит страшно: подбитый глаз у него запух, нос сломан, кровь запеклась в ноздрях, разбита губа и выбиты два зуба. Его хлопчатобумажная рубашка разорвана на лоскуты: служащих нравственно-религиозной полиции так разозлила его западная одежда, что они хотели ее с него содрать. Все тело у него в синяках, он едва ходит после ударов розгами, которые достались его худым ногам и пояснице.

Хамид, узнав на посту, что его двоюродный брат изнасиловал невинную шестнадцатилетнюю саудовку, не может в это поверить. Омар не признает этого, потому что никогда не трогал Аиду. На фотографиях, которые ему показали, у девушки разорвана одежда, обезображено посиневшее лицо, в глазах застыл ужас. Он очень хорошо знает, кто это сделал.

– Дядя, я тебе клянусь на всех святынях, клянусь Аллахом, на прахе матери и отца, что это не я! – восклицает он уже в машине. – Поверь мне!

– Так что же ты с ней делал? – спрашивает Хамид, пристально глядя в невинные и наивные глаза юноши.

– Я люблю ее чистейшей из возможных платонической любовью, – признается Омар. – Единственный наш грех – это непреодолимое желание видеться и смотреть друг другу в глаза. Ничего кроме этого! Ничего больше!

– Я видел тебя когда-то с этой девушкой в торговом центре. Там с вами сидела Мириам… – Мужчина хочет узнать, не вмешивалась ли она в этот роман.

– Тетя немного мне помогала, но только сначала. Позже все пошло своим чередом. Я не хотел подвергать ее неприятностям.

– Вот в этом вся Мириам! – нервничает Хамид. – Не может уладить свои сердечные дела, так еще и другим осложняет жизнь.

– Не говори так, пожалуйста. У нее очень тяжелая семейная ситуация. Я думаю, что ее брак расстроится. – Парень говорит так намеренно: он чувствует молодым сердцем, что эти два человека предназначены друг другу, поэтому им не нужно пытаться от этого бежать.

Хамид меняет тему, потому что при разговоре о его любимой он по-прежнему испытывает боль:

– Вернемся к твоим проблемам. Что теперь будем делать? У тебя приговор отсрочен, но, поверь мне, хранители чистоты и добродетели тебе этого не простят. Не говоря уже о твоей девушке…

– Дядя, спаси нас! – впервые в жизни Омар просит опекуна о помощи. – Мы невиновны. Валлахи!

Уже не владея собой, он кричит и рвет на себе волосы, а его глаза наполняются слезами.

– Я по этой части не много могу сделать, но знаю кое-кого, кто, если захочет, вытянет вас из этого.

Хамид задерживается около виллы соседа, которую охраняют вооруженные люди.

Не покидая машины, саудовец звонит, представляется и просит о разговоре, не упоминая о существе дела. В арабской культуре это не принято, считается признаком дурного воспитания.

Большие железные ворота открываются, и машина медленно въезжает внутрь. У дома их ждет высокий, красивый пожилой хозяин в традиционной бедуинской одежде – галабие и тюрбане на голове.

– Привет, Хамид! – протягивает он ему руку в знак приветствия. – Рад, что ты пожелал меня проведать.

– Салям алейкум, йа сабани,[83] Фейсал. Как здоровье?

– Спасибо. В моем возрасте, если человек жив, то нечего и жаловаться.

Мужчины входят в дом, приобняв друг друга. На едва поспевающего за ними Омара никто не обращает внимания.

– Присаживайтесь, выпьем чаю, – старик показывает на удобное кожаное канапе. – Что слышно?

Только теперь он бросает взгляд на юношу, хотя полумрак комнаты немного скрывает увечья парня.

Хамид переходит к подробностям.

– Случилось некоторое недоразумение, участником которого, к сожалению, был мой двоюродный брат.

Выслушав историю любви молодых саудовцев, Фейсал в раздумье потирает себе бороду.

– Это выглядит не самым лучшим образом. И что ты собираешься делать, молодой человек? – впервые обращается он к Омару.

– Как это – что собираюсь делать? А что я могу? Ничего! Это все не зависит от меня! – Парень в отчаянии, и по впалым щекам катятся слезы.

– Разумеется, можешь кое-что сделать. Судьба, и не только твоя, в твоих руках! – Фейсал похлопывает его по плечу и смотрит ему пристально в глаза. – Я наведу с этими псевдомутаввами порядок, и обвинение в отношении тебя наверняка будет снято. Но это не вернет честь твоей девушке.

– Ну конечно, – всхлипывает юноша.

– Поэтому возьми себя, черт возьми, в руки и прими решение: хочешь ли ты вернуть ей честь?! – восклицает Фейсал, так как ему хочется задать Омару трепку, как маленькому избалованному ребенку.

– Что я могу сделать? – повторяет юнец, глядя на старшего с огромным уважением: он видит, что мужчина – высокопоставленный человек в иерархической лестнице стражей добродетели, а говорит как обычный человек, без религиозного пафоса.

– Мою жену, Ретну, тоже изнасиловали. Это сделал ее спонсор, господин и владелец, который давал ей работу прислуги и не только. Ей присудили наказание в двести ударов плетью, которых она бы не пережила, – рассказывает о своей семейной тайне спокойным, ровным голосом пожилой мужчина. – Но все закончилось хорошо.

Омар от удивления, что все так просто, таращит глаза и подскакивает, готовый бежать к любимой.

– Значит, я мог бы жениться на Аиде? Ведь мы так и планировали!

– Спокойно, парень, – усаживает его на место Фейсал. – Прежде нужно узнать, что планирует с ней делать семья, точнее сказать, махрам.

– Мириам говорит, что это криптоортодоксы… – Влюбленный снова теряет надежду.

– Даже самые отчаянные фанатики падки на деньги, – подключается к разговору Хамид. – А от больших денег никто не откажется. Я возмещу им все. Ведь в соответствии с нашим прекрасным законом шариата даже убийцу можно откупить от наказания. Расскажи мне все же, двоюродный брат, любишь ли ты эту девушку настолько, чтобы забыть о ее позоре. Сможешь ли ты без отвращения дотрагиваться до нее, смотреть ей в глаза, быть ей верным и преданным мужем?

– Ну конечно, Хамид! Ведь это не ее вина! И даже если бы она была виновата в том, что не соблюдала глупый закон и средневековые правила, то я ее прощаю, – клянется Омар.

Юноша вначале и не представлял, что после всего этого мог бы жениться на Аиде и всю жизнь у него перед глазами возникала бы картина, как ее насилуют чужие мужчины, а она стонет и кричит. Неизвестно, от боли или, может, немного и от удовольствия. Но уже через минуту он отбросил эти подлые мысли: ведь Аида – его самая большая любовь, чистая как слеза и беззащитная как голубица. «Не дай ее у себя отнять и не позволь еще больше обидеть!»

– В таком случае мчитесь к ней домой и все уладьте, – при этих словах Фейсал выразительно смотрит на Омара, – а я позвоню и узнаю, что с ней. Нужно спешить: семья в гневе и сразу исполнит наказание за потерю чести, желая смыть с себя стыд и позор.

– Валлахи! Быстрее! – Юноша без оглядки бежит к двери.

На полпути он останавливается, опомнившись, возвращается, обнимает смущенного этим жестом Фейсала, целует в обе щеки и с надеждой в сердце направляется вперед.

Хамид тоже взволнован. После искреннего признания молодого человека и его отважного решения жениться на изнасилованной, но любимой им женщине, он решает взять все в свои руки и любой ценой помочь им.

– Девушку забрал сегодня утром ее брат, – через некоторое время сообщает ему по телефону Фейсал. – Наверняка днем с ней ничего не сделают, но нужно спешить.

Аиду выпускают из тюрьмы после того, как ее махрам заверил, что фатва[84] и наказание за преступление чести будут исполнены. Исполнителем будет старший брат Ясем, которого в этот день девушка видит впервые с детства.

– Где папа? – спрашивает она беспокойно, сидя полностью закрытая чадрой на заднем сиденье машины.

– Поехал домой, – ворчит мужчина, не поднимая глаз.

– Почему он за мной не пришел? Почему за меня не вступился? Почему меня не защитил?! Ведь он мой опекун?! – спрашивает Аида жалобным, полным слез голосом. – Мы живем не так далеко, чтобы он не мог прийти.

В ее голосе звучит обида.

– Теперь я твой махрам, девушка.

– Но я тебя не знаю! У меня еще есть брат Абдул. Где он?

– Его уже нет. Уехал.

– Как это?…

Мужчина вдруг останавливается и поворачивается к ней. Он хватает ее пятерней через тонкую ткань никаба за волосы и смотрит сумасшедшим, злым взглядом.

– Заткнись, черт возьми! Еще одно слово – и я зарежу тебя тут, на месте! – хрипит он.

У Аиды сжимается горло. Она ничего не понимает, но решает сидеть тихо как мышка. «Как только приеду домой, папа мне все объяснит, – пытается она успокоить себя. – Может, просто плохо себя чувствует, а мама ведь не могла меня забрать».

– Папа! Где ты?! – вырывается она из рук палача, вбегает в дом и мчится к лестнице.

В ответ – гробовая тишина, и она кричит уже в полный голос:

– Мама!

Мужчина догоняет ее и хватает за шею стальной хваткой:

– Говорил же, что их нет!

От удушья девушка хрипит:

– Ты говорил, что они дома.

– Да, дома – в Дамаске, в Сирии. Там их место. – Парень саркастично улыбается, а у Аиды при этих словах замирает сердце.

Вся энергия и жажда жизни из нее уходят: она уже знает, что ее ждет. Она не выберется из этой ситуации, вокруг нее пустота. Отец и мать оставили ее на попечение садиста, который в двадцать первом веке придерживается средневековых обычаев. «Кто же они? Я так плохо их знала… Никогда такого от них не ожидала! Моя слепота меня погубила. Мои родители – это не современные люди, а косные примитивы! – злится она, разочаровавшись. – Ведь это я жертва, я пострадавшая, меня нужно жалеть, а не наказывать!» – убеждает она сама себя мысленно, но знает, что нельзя произносить эти слова вслух: больной, одурманенный жаждой мести брат и так не склонен менять план и проявлять милость. Она читала о наказаниях за преступления чести в книгах и прессе, но считала, что это вздор или что журналисты сгущают краски. Теперь же она видит, что это правда – страшная, ужасная.

В центре гостиной она видит веревку и большой пустотелый кирпич. Она догадывается, что палач приготовил это для нее. Аида идет на верную смерть, покорная, как барашек.

– Ты будешь жариться в пекле, ты ханзира! Шармута![85] – восклицает у девушки над ухом Ясем. – И твой любовник тоже!

– Что? А он тут при чем? – спрашивает Аида, как будто очнувшись от забытья.

– Захотелось ему девки, захотелось ему секса, так получит свое. Не уйдет от палача, – сообщает ей брат с выражением удовлетворения на лице.

– Как это? За что? Этот мужчина в жизни меня не касался, даже не поцеловал. В чем вы его обвиняете? – дрожащая от возмущения девушка не верит собственным ушам.

– А кто же тебя употребил? Вас сцапали на горячем, да еще в общественном месте.

– Ложь, ложь и еще раз ложь! Ты прекрасно знаешь, кто это сделал, пройдоха! – После этих отважных слов Аида получает пощечину за пощечиной, но открытой ладонью, так как палач хочет, чтобы его жертва была в сознании в момент исполнения приговора.

– Изнасиловали меня полицейские, защитники добродетели, такие же фанатики, как и ты, обсос!

Аида уже не боится: чего бояться, если смерть стоит у нее уже за плечами? Под конец она, по крайней мере, покажет этому сумасшедшему, что не согласна с тем, что в преступлении обвинен порядочный человек.

– Омар невиновен! – восклицает она снова.

– Замолчи, грешница! Ты не будешь очернять моих благородных братьев!

С этими словами Ясем начинает связывать девушку, затягивая на шее петлю.

– Свершится неизбежное. Решение принято. Ты и твой любовник отправитесь в ад и будете гореть там в огне вечно. А мутаввы останутся чистыми людьми.

Он охотно задушил бы ее уже в эту минуту, но хочет продлить ее мучения, возбуждаясь от испуга и беззащитности молодой женщины.

– Не знаешь, против кого прешь! – хрипит жертва из-за того, что ей сдавили горло. – Омар из семьи бен Ладенов, а им не попадайся. Они съедят тебя на завтрак, подлый ты пройдоха!

– Перестань молоть языком!

Ясем сдавливает ее все сильнее, а когда его смердящее потом тело приближается к девушке, та чувствует через одежду его набухший член.

– Ты извращенец… – хрипит она из последних сил. – Тебя возбуждает убийство. Теперь я знаю, почему родители от тебя отреклись, почему они так тебя боялись. Неудивительно, ты – урод! Для тебя адский огонь – слабое наказание…

Мужчине надоедает слушать оскорбления. Он тянет девушку к бассейну, и вдруг до его ушей доносится стук в ворота и крики.

– Сиди тут и не рыпайся! – приказывает он Аиде, которая не может даже выпрямиться, не говоря уже о том, чтобы сбежать.

– Здравствуйте. – У калитки стоит элегантно одетый Хамид. – Я представляю Омара бен Ладена. Не могли бы мы с вами поговорить внутри? Отец Аиды дома?

– Уехал…

Палач оглядывается вокруг, пытаясь сориентироваться, один ли гость, нет ли случайно в округе полицейских машин.

Наблюдательный взгляд Хамида замечает это. Перед ним был джихадист, за которым долгие месяцы охотится его антитеррористическая бригада. Он видит его темно-зеленые холодные глаза и родинку на левом веке. «Значит, я был прав, говоря, что он вернется домой, – проносится в его в голове. – Но не думал, что при таких обстоятельствах».

– Передайте ему, что я приду завтра, – быстро заканчивает он визит, поворачивается и направляется к машине.

Ему хотелось бы сразу задержать преступника, но он профессионал и не собирается совершать элементарных ошибок, решив взять его в одиночку. В доме могут быть еще бандиты из «Исламского государства», тогда он сам себя обрек бы на смерть.

Он берет мобильный и кому-то звонит. Раздается короткий звук соединения. Омар, сидящий в машине, хочет выйти, но Хамид толчком впихивает его назад, внутрь.

– Сиди тут и не рыпайся! Не высовывай отсюда носа ни под каким предлогом! – приказывает он голосом, не терпящим возражений.

– Что случилось? Что-то не так с Аидой? Что с ней сделали? – Парень забрасывает его вопросами, но, видя, что Хамид снимает черный выходной плащ, потом тобу, под которой у него военный мундир и бронежилет, умолкает и только смотрит на него округлившимися глазами. Когда бен Ладен вынимает из багажника автомат и пару гранат, он шепчет:

– Дядя… Что ты собираешься делать? Ради бога!

– Сынок, повторяю, сиди в машине и ничего не бойся.

Вдруг возле них с визгом останавливаются три больших полноприводных «форда» с военными номерами. Из них выскакивают вооруженные до зубов коммандос в балаклавах и молча, жестами, передают друг другу информацию. Они молниеносно перемахивают через ворота, снимают их с петель и направляются во двор. Все службисты с Хамидом во главе вваливаются внутрь.

Брат Аиды, почуяв опасность, сбрасывает свою традиционную арабскую одежду, под которой у него джинсы и рубашка с длинными рукавами, и, потирая глаза, перед зеркалом надевает цветные контактные линзы. Потом прилизывает гелем волнистые волосы, маскирует корректором характерную родинку, хватает папку и делает прыжок в сторону ограждения, где деревянная лесенка подпирает цветущую бугенвиллею. Он ловко взбирается по ступенькам и исчезает по другую сторону забора. Еще раньше он презрительно смотрит в сторону входа.

– Бен Ладен, собака. Ты еще меня попомнишь, грешник, – шепчет в упоении он и насмешливо улыбается.

После обыска дома коммандос не находят ни единой живой души. Не раздалось ни единого выстрела, нет никаких следов или доказательств преступления. Один из службистов прыгает в воду и вытаскивает мертвую жертву преступления. Красивые темные глаза молодой женщины застлала мгла, но они по-прежнему смотрят в пространство, полные отчаяния и страха. Длинные черные волосы обрамляют ее лицо, а мокрая абая окутывает худенькое девичье тело.

Труп Аиды кладут на краю бассейна в ожидании коронера. Омар, не слыша никаких звуков борьбы, наконец входит внутрь. Он сразу видит любимую. Подходит к ней, садится на землю и осторожно кладет ее голову себе на колени.

– Я люблю тебя, Аида. Ты любовь моей жизни… – шепчет он, сдерживая рыдание. – Для меня вместе с тобой умер весь мир. Счастье на земле невозможно. Я буду ждать встречи с тобой, моя дорогая. Мой ты беззащитный, чистый цветочек.

Он наклоняется и осторожно целует девушку в лоб.

– Дарья, пойдем со мной к Крысе. Ты была там, может, два раза и сразу уходила. Ведь это милая, чудесная женщина, – просит Марыся. – У нее можно прекрасно провести время.

– Не слишком, – буркает сестра. – У меня в планах кое-что другое.

– Но что ты тут можешь делать? Это же Саудовская Аравия! Университет, дом, покупки, дом, дом, дом… Я не заметила, чтобы у тебя было много подруг по учебе.

– С чего ты взяла?

– Когда мы вместе с тобой ходим на учебу или у нас общие пары, ты сидишь одна и только что-то строчишь в телефоне.

– Это что, запрещено? – хмурится Дарья и смотрит на сестру исподлобья.

– Надеюсь, что ты знаешь, где живешь. В этой стране нельзя заводить любовные отношения вне брака.

Марыся опасается, что Дарья поддерживает знакомство с англичанином-хамом, с которым та познакомилась в самолете.

– Для немусульман нет исключений. Нужно приспосабливаться к местным условиям, иначе можно попасть в переплет, любимая, – заканчивает она уже сладким голосом, но видит, что тратит слова впустую: ее младшая сестра только поджимает губы.

– Слушай, ты здесь под нашей опекой и на нашем попечении. Ты же не хочешь принести хлопоты Кариму? – прибегает женщина к главному аргументу.

– Больших, чем принесла ему ты, наверняка не принесу, – злобно укоряет ее Дарья, после чего демонстративно уходит из дома, не отчитываясь, куда идет и с кем.

Марыся одна идет к Крысе, чтобы ей пожаловаться. Мать она не хочет беспокоить, так как у Дороты до сих пор проблемы со здоровьем, хотя, к счастью, оказалось, что болезнь, которая ее точит, – это не опухоль, а нарушение в аутоиммунной системе и при соответствующей терапии можно с этим нормально жить долгие годы.

– Крыся, эта засранка так меня нервирует, что иногда я бы охотно перебросила ее через колено и отшлепала!

– Увы, она уже не ребенок и так ничего не решишь, – спокойно отвечает ей женщина.

– К сожалению, – вздыхает Марыся. – Неужели она не понимает, что подвергает себя опасности? И где они вообще встречаются? В том, что они видятся, я совершенно уверена.

– Если их сцапают без семейной игамы, у них будут большие проблемы.

– Крыся! Это грозит тюрьмой! А если узнает о том, что в Дарье есть капля арабской, мусульманской крови, то могут даже наказать кнутом. Это страшно! Она с ума сошла!

– Не паникуй, хорошо? – Полька хватает ее за руки. – Не придумывай сразу самые трагические сценарии. Может, она просто встречается с подругами?

– Нет! У нее нет подруг. Кроме того, я знаю, как выглядит влюбленная девушка. Такое состояние души сразу видно: в задумчивых глазах с поволокой, способе жизни, загадочной улыбке… Она сияет!

– Ты ее поймала, – слегка улыбается Крыся. – Нужно, чтобы Карим с ней поговорил.

– Скажешь ему? На самом деле я не хочу, чтобы у него были хлопоты из-за моей семьи. Хватит того, что он не выносит меня и не знает, как от меня избавиться.

– Грустно то, что ты говоришь: я помню, как сильно он тебя любил.

– Именно, любил. Время прошло. Если моя сестра будет так же счастлива в любви, как и я, то я ей сочувствую.

Дарья никому не дает себя переубедить, а сама уже давно потеряла рассудок. Она не понимает, что с ней творится и почему она так рискует, но какая-то неведомая сила толкает ее в объятия Джона, и она не может ей противостоять. Этот мужчина не в ее вкусе, он нервирует ее, иногда даже обижает, но, несмотря на это, она чувствует, что должна с ним быть. Без него она погибает, сохнет, не может найти себе места, тоскует и плачет. Когда же она рядом с ним, желание овладевает ее телом, мысли путаются, в голове только одно – Джонни, Джонни, Джонни…

А он придумывает все более головокружительные, как для Саудовской Аравии, планы.

– Едем в поселок «Сальва» под Эр-Риядом, – говорит он ей голосом, не терпящим возражений. – Там в основном живут англичане, но встречаются и американцы, даже есть одна полька. Тебе там понравится, вот увидишь.

– А как я туда доберусь? – беспокоится Дарья.

– Со мной. Только должна будешь соответственно одеться.

– Что это значит?

– В дорогу закроешься с головы до ног, а на парковке для посетителей сбросишь саудовские шмотки и войдешь внутрь уже как европейка. Арабку в чадре в тот поселок не впустят, – смеется он.

– Как же я в традиционной одежде могу ехать с белым парнем? Ты будешь за водителя? Никто в это не поверит! Нас задержат на первом же перекрестке. Немусульманин с мусульманкой в одном автомобиле? Тюрьма, если не смертная казнь! – сообщает ему Дарья, и горло ее сжимается от страха. – Для меня, как для женщины, побивание камнями, а для тебя – палач с мечом. Красивая смерть, – прыснула она.

– Боже, какая же ты глупая! – Мужчина часто награждает ее такого рода эпитетами, а она покорно это сносит. – Я переоденусь в араба.

– С твоими глазами цвета васильков? У тебя не все дома?

– Уже так не боишься, моя ты курочка.

Джон привлекает девушку к себе, а та чуть не теряет сознание: они в торговом центре, где в каждую минуту их может увидеть служащий нравственно-религиозной полиции. Опасная ситуация как у Дарьи, так и у Джона провоцирует внезапный выброс адреналина и вызывает желание. Она одуревает от запаха его резкого мужского пота, а он упивается запахом ее цветочных духов, которые овевают легким ароматом все ее тело.

– Пусть будет «Сальва», – решает рискнуть Дарья. – А что мы будем там делать?

– Мы будем свободны, поэтому можем делать что захотим, чего душа пожелает! – шутит мужчина, а в его хриплом голосе слышно вожделение. – Будет большая вечеринка с грилем, водкой и порошком…

– Я наркотиков не употребляю и употреблять не буду! – сразу перебивает его Дарья. – Совершенно!

Она становится серьезной, вырывается и идет к витрине ближайшего магазина.

– Никто тебя к этому не принуждает, – становится тут же рядом с ней Джон. – Говорю тебе только, чтобы знала. Я тоже не употребляю. Не могу отуплять себя, принимая допинг. Я всегда знаю, что делаю, и хочу это делать в полном сознании.

Дарья успокаивается, но не уверена, действительно ли хочет туда идти. Более или менее она знает, где находится этот поселок. Там полное безлюдье, и выбраться оттуда очень сложно. Что делать, если ей там не понравится? Взять такси? Одинокая женщина, которая ловит попутку на автостраде, пересекающей пески самой большой пустыни на Аравийском полуострове? Каждый водитель тут же ее изнасилует, а тело выбросит у дороги. До утра от него останутся только кости. У девушки есть голова на плечах. Она составляет план за планом, один кошмарнее другого. «Может, Марыся права? – думает она. – Может, я должна разорвать эту больную связь, потому что этот парень ведет себя так, как будто не знает, где живет. А я стараюсь идти с ним в ногу и соглашаюсь на каждую его глупую идею. Глупо!»

Все же к выходным у Дарьи уже готов никаб. Она знает, что в очередной раз рискнет ради Джона. Когда они встречаются у входа в магазин «Тамими» в центре, где англичанин будто бы должен забрать ее из магазина, Дарья стоит как вкопанная. Она не может сделать и шага, чтобы сесть в его машину. Она видит, что за рулем сидит типичный араб, не саудовец в белой тобе, но неопределенной нации мусульманин в галабие и арафатке на голове. Поглядывая на нее, он оценивает ее холодным взглядом темно-зеленых глаз. «Это не он, – думает с тревогой девушка. – Это не может быть он!»

Вдруг перед ней открывается дверь, и чужой мужчина кричит ей по-арабски:

– Йалла![86] Влезай же, черт возьми!

Девушка, уже не мешкая и ни о чем не спрашивая, садится в машину. «Решение принято. Этот парень из меня веревки вьет, – вздыхает она, недовольная своей покладистостью. – Откуда он знает арабский? – проносится у нее в голове. – Это не заучено, это естественно, без акцента, прекрасное произношение».

Они едут более получаса молча. Когда по обеим сторонам дороги проносятся оранжевые пески пустыни, на горизонте вырастает огромный комплекс, окруженный высокой, в пять метров, оградой, заканчивающейся колючей проволокой и толченым стеклом, с камерами наблюдения и лампами, ослепляющими на много километров. «Даже крыса туда не проникнет незамеченной, – вздыхает с облегчением Дарья. – Все записано, все под контролем. Слава богу!» Она немного успокаивается, но по-прежнему взбудоражена, так как не может понять, как Джон так легко перевоплотился в араба.

Пока она решает его не расспрашивать, потому что не чувствует себя в безопасности. Если бы мужчина ее бросил тут, ей не осталось бы ничего другого, как позвонить Марысе, доставив ей удовольствие осознать, что все же она была права. Кроме того, сестры пребывают фактически без махрама: Карим дома – гость, и для Марыси тоже не было бы безопасно плутать ночью одной с водителем по вымершему Эр-Рияду. «Я уже хочу вернуться домой, – грустно думает Дарья, и ее душит плач. – Почему он толкает меня на такие вещи?»

– Было не так уж плохо, правда?

Джон выглядит довольным, сбрасывая с себя традиционную арабскую одежду, под которой у него элегантный европейский костюм.

– Ну, не знаю…

– Ты ничего не знаешь, моя маленькая, – хохочет он и крепко ее обнимает. – Подожди минутку снаружи, я должен вытянуть из глаз контактные линзы, а то сейчас ослепну.

Джон приближает лицо к зеркалу заднего вида. Потом вытягивает Дарью из машины.

– Ну, иди же, не бойся, никто тебя здесь не съест! Я не буду при тебе строить глупые рожи, – смягчает он тон.

Через мгновение пара идет к главным воротам, которые выглядят как въезд в Синг-Синг.[87] Большие железные охраняемые ворота раздвигаются автоматически, но на бетоне закреплены механические шипы, которые в случае опасности выдвигаются из асфальта и дырявят шины въезжающего автомобиля.

– Документы, – ворчит дежурный саудовец, осматривая их с ног до головы. – Приглашение.

Он продолжает проверку с отталкивающим, презрительным выражением лица.

– Отпечатки пальцев. Приложите палец сюда, – показывает он на небольшой аппарат.

– Это не слишком ли? – накидывается на него Джон. – Мы же не выезжаем за границу!

– Если вам не нравится, то можете не входить, – дерзит охранник.

– Хорошо, я первая.

Дарью не раздражает, даже радует такой скрупулезный контроль: это значит, что поселок – самое безопасное место во всей Саудовской Аравии. «Наверняка никакой террорист сюда не проскользнет», – вздыхает она с облегчением.

Когда они наконец входят внутрь, их глазам предстает другой мир. Поселок «Техас», в котором живут сестры, в подметки не годится английскому. Отсюда можно вообще не выходить: здесь есть все удобства, которые нужны западному человеку. Больших вилл, пожалуй, триста, часть эксклюзивных, с садами и бассейнами, а часть – типичные здания для менее богатых людей. Кроме этого, тут есть обычные блочные здания, в которых можно снять одно– или двухуровневые апартаменты с лоджией или балконом. На всей территории – три открытых бассейна и один крытый размером с олимпийский. Магазинов, ресторанов и кафе – пропасть. Есть где проводить время, не скучая: можно пойти на фитнес, в кино, на концерт или в паб, который открыт всю ночь.

Собственно, в пабе сегодня и состоится прием: хозяева пригласили, наверное, человек двести гостей, поэтому должны их как-то разместить. В клубе часть гостей сидит за столиками. Бар с высокими барными стульями, а около них – сцена для группы, место для диджея и паркетная площадка для танцев. Из огромных колонок раздается оглушительно громкая музыка, самые популярные мировые хиты. Джон представляет Дарью, пожалуй, сотне людей. Оказывается, она знает тут почти каждого, поэтому чувствует себя как рыба в воде. Девушка никогда не видела мужчину таким счастливым и доброжелательным к окружающим. При ней он преимущественно ведет себя отталкивающе. Теперь Дарья узнает его с другой стороны. «Он как хамелеон. Иногда стопроцентный гордый и надменный англичанин, иногда – обаятельный и обворожительный европейский жиголо. Что за человек? Доктор Джекил и мистер Хайд.[88] Страх берет», – подытоживает она, гордо держа под руку видного, красивого парня и ежеминутно ловя завистливые взгляды окружающих их женщин. Голубые глаза Джона производят фурор и очаровывают слабый пол, а его искренняя улыбка вызывает дрожь и волну желания. То же происходит и с Дарьей, которая желает этого мужчину больше всего на свете. Она хочет быть рядом с ним несмотря ни на что. Вот если сегодня, после такого короткого знакомства, он признается ей в любви, она без колебаний скажет заветное «да». Англичанин, однако, признания не делает и наливает себе и девушке алкоголь одну рюмку за другой. Через минуту у них шумит в головах, на лицах расцветает румянец, а тела покрываются потом. В этом климате градусы никому не идут на пользу. Пара одной из первых идет на паркет и переступает с ноги на ногу в ритме медленной мелодии. Их тела еще никогда не были так близко, еще никогда не соприкасались, не ощущали до боли сильного желания. Джон хватает Дарью за маленькие ягодицы и без стеснения прижимает ее к себе. Девушка чувствует его большой твердый член под натянутой тканью брюк. Его дыхание ласкает ей шею, через минуту она чувствует за ухом его губы, а потом на шее теплый и скользкий язык. Она не отдает себе отчета, что их танец пронизан сексуальностью. Мир вокруг перестал для них существовать. Только они и их желание.

– Идем отсюда, – говорит Джон хрипло. – Давай!

Он крепко обнимает девушку за талию, а она, едва держась на подкашивающихся ногах, беспрекословно подчиняется ему и идет за ним. Мужчина знает путь. Они поднимаются на третий этаж жилого блока. Он вынимает из кармана ключ, открывает дверь и одним сильным движением вталкивает Дарью внутрь. Темно, но Джон знает, где выключатель и как расположена мебель. Он тянет ее за руку в спальню, бросает на нерасстеленную кровать. Потом быстро стягивает одежду, оставшись в одних плавках. Теперь Дарья видит размер его мужского достоинства и дрожит от похоти, удовольствия и немного страха.

Она протягивает к нему руки.

– Джонни, иди сюда… Не заставляй меня ждать… – шепчет она.

Мужчина одним движением лишает ее платья, срывает бюстгальтер и трусы, а потом без предварительной игры, без нежного словечка и без средств безопасности грубо вдирается в нее. Сексуальный акт длится, может, две минуты, после которых парень издает стон и выходит из девушки. Он ни разу ее не поцеловал, ни разу ласково к ней не обратился, нежно не дотронулся. Дарья тихонько, как мышка, приближается к нему и кладет голову в углубление его плеча. Она не знает, что обо всем этом думать. В голове у нее пустота. Краем глаза, прежде чем мужчина успел накрыться, она видит, что он обрезан. Однако сейчас ее ничто не беспокоит, ничто не заставляет задуматься. Она желает только одного – чтобы Джон ее полюбил.

Джон все реже обсуждает с Дарьей планы, все чаще выдает готовое решение.

– Встретимся сегодня сразу же после твоих занятий. Я подъеду на парковку перед университетом и буду тебя ждать. Оденься соответственно.

Девушка не может не удивляться, что англичанину не мешает такая трансформация.

– Снова? Как я тебя узнаю? В кого ты на этот раз переоденешься?

– Стандарт. У меня тут не слишком большой выбор. Я приеду на «мицубиси паджеро». На переднем стекле в левом углу наклейка с черепом на черном фоне. Если ты до этого не заметила.

Мужчина посмеивается над рассеянностью любовницы.

– У тебя убойный автомобиль! – шутит она по телефону и умиляется. – С убойным парнем внутри.

– Если бы!

– Я должна подвести глаза кохлем?

– Разумеется, ведь в тебе течет арабская кровь, а если соответственно оденешься и накрасишься, то уже никто не будет сомневаться. Надеюсь, что мои соседи тоже на это купятся.

– Ты забираешь меня к себе домой? – все больше возбуждается Дарья. – Это чудесно!

– Знаешь, я живу не на вилле, а в обычном кирпичном доме с соседями за стеной, поэтому постарайся вести себя скромно. Как и пристало арабской жене.

– Что? – Сердце в молодой груди девушки начинает трепетать.

– Ведь должен же я был как-то объяснить им визит женщины в квартиру, которую до сих пор снимал одинокий мужчина. Я сказал, что ты прилетишь из Сирии и присоединишься ко мне на некоторое время.

– А если не поверят? Если найдется какой-нибудь формалист и попросит показать брачный контракт или другой наш общий документ, удостоверяющий личность?

– Так я ему в морду дам! – взрывается Джон своим обычным непринужденным смехом, и Дарья понимает, что хотела бы это видеть.

– Если ты так говоришь, я спокойна, – шепчет она страстно. – Я буду играть роль арабской жены… Кстати, где ты так хорошо научился говорить по-арабски? Это нелегкий язык, – решает она выяснить хотя бы что-то, что волнует ее в таинственном мужчине.

– Дела с арабами – это моя специальность и большие деньги, – в голосе англичанина слышна искренность. – Когда с ними говоришь на их языке, они счастливы и перестают контролировать кошелек. Мне оплачиваются старания, ломание языка и износ горла. А ты умеешь говорить хоть что-нибудь на своем родном языке? – спрашивает он мимоходом.

– Каком родном? Мой родной язык польский и только польский. Своего биологического отца я вообще не помню. И слава богу! Я ведь тебе говорила!

– Но в арабских странах ты ведь живешь почти всю свою жизнь. Если с тобой заговорит какая-нибудь соседка, то хорошо было бы, чтобы ты могла ответить.

– О, не беспокойся, – обещает Дарья.

Худо-бедно она говорит по-арабски, но просто, как настоящая жительница пустыни.

Развлечение с переодеванием нравится Дарье все больше. Она меньше переживает, чувствует себя увереннее, хотя теперь это уже перестало быть невинной игрой: она входит просто в пасть льва. В кирпичных доходных домах в Саудовской Аравии живет преимущественно местная беднота. Нет никакой охраны, сторожей, ворота всегда открыты, из-за чего коридоры воняют фекалиями, а в воздухе висит дым выкуренной марихуаны. В таких местах, охотнее всего под лестницей на первом этаже, собираются бомжи со всего района. Они сидят или лежат на плитке, едят и спят. Время от времени появляется какой-нибудь убогий, просящий милостыню, без ноги, руки или глаза. Но чаще всего его выбрасывают, потому что такие районы относятся к самым лучшим местам оседлости для местных нищих. Попрошайки же преимущественно приезжие, чаще всего из Йемена или убогой Сирии.

– Имши барра! – орет Джон арабу, замахивается на бездомных рукой и бьет по чему попало.

Дарье становится неприятно.

– Ой-ой! Оставь их в покое. Это несчастные. – Она открывает сумочку, достает кошелек, типично по-арабски вынимает из него, не считая, пачку денег и подает женщине, которая сидит на земле с ребенком на руках. – Купи малышу молока.

– Ты очень добрая. – Бедолага целует кончики пальцев и прикладывает к сердцу, что означает самую большую благодарность.

Джон недоволен и быстро тянет Дарью по ступенькам.

– Думаешь, тебе кто-нибудь поможет?

– Конечно! – не сомневаясь, отвечает девушка.

– И какой же идиот? – смеется он неприятно, снова становясь отталкивающим.

– Хотя бы моя сестра, хам!

Дарью все больнее ранят его уколы.

– В ней течет арабская кровь, и, если кто-то меня обидит, она собственными руками раздерет ему горло, – говорит она вполне серьезно.

Грубый мужчина уже не разговаривает. Он вдруг становится серьезным и молча ведет любовницу в свою нору.

Квартира избранника поражает Дарью. Она состоит из двух спален и приличных размеров гостиной, небольшой кухни, чистой, и большой душевой с ванной с гидромассажем.

Мебель и утварь новые и современные, а бытовая техника и аудио-видео– самого высшего качества. Под стеной стоит библиотека, заполненная книгами. Девушка сразу заметила Коран в кожаном переплете с золотым тиснением, сборники хадисов и работы на тему джихада. Все это написано по-арабски, что ее поражает: иностранцам трудно говорить на этом языке, не то что читать, да еще и религиозные, научные или юридические книги. У нее нет времени на размышления: в конце концов, она не за тем сюда пришла.

Джон снова мило обращается с Дарьей и ласкает ей низ живота.

– Снимай эти шмотки. Я пойду переоденусь.

Через минуту мужчина возвращается в одних плавках, совершенно преображенный: он снова смотрит на нее теплыми голубыми глазами, от которых она окончательно тает.

– Иди-ка сюда, маленькая, – протягивает он ей волосатую мускулистую руку, крепко прижимает как девочку к груди, так что ее ребра скрипят и у нее перехватывает дыхание.

– Ты как? Есть желание кое-чем заняться?

– С тобой в любую пору дня и ночи, – отвечает на его объятие Дарья.

Они идут, прижавшись друг к другу, в затемненную спальню, где падают на кровать и долгое временя с нее не встают.

На этот раз Джон оказывается намного более нежным, искусным любовником, решительно доминирующим и обладающим женщиной без каких-либо ограничений, до конца, до последнего дыхания. Целуя ее, он будто глотает ее язык, а заканчивая любовный акт, не задумываясь, немилосердно вдирается в мягкое и нежное нутро мощным членом. В другой раз он решает заняться оральным сексом, не спрашивая на это согласия партнерши. Он держит ее голову на уровне своей промежности и разрывает ей рот фаллосом. Когда доходит дело до семяизвержения, любовнице почти нечем дышать: излишек спермы вытекает у нее через нос. В этот момент мужчина вдруг взрывается хриплым смехом и сцеловывает поток с ее лица. Дарья испытывает один оргазм за другим, кричит, плачет, рвет на себе волосы и царапает широкую спину мужчины своей жизни. Мужчины, который ее заворожил, доминирует над ней, подсадил ее на себя как телесно, так и духовно.

После двух недель Джон меняет их ритуал.

– Сегодня придешь сама. У меня нет времени забирать тебя около университета, потому что мы закрываем сраный план бюджета, – поясняет он ей. – В центре спокойно можешь взять такси. Только оденься соответственно.

«Что он носится с этим переодеванием? – думает девушка. – Пожалуй, Саудовская Аравия его подменила. Ведь если я иду в университет, в торговые центры или рестораны с Марысей, мы не закрываем волосы или лица, только надеваем абаи, которые тут все же обязательны. Уже даже мои подруги-саудовки все реже надевают никаб, ограничиваясь хиджабом. Эх!» Но она не решается противоречить ему: знает уже, что с Джоном не поспоришь.

Водитель не хочет верить, что одинокая элегантная арабская женщина просит отвезти ее в место, где полно орущих детей, воспитывающихся на улице, нищих, бомжей разного рода, в том числе и наркоманов, безработных бедных саудовцев. Он поминутно беспокойно поглядывает на нее в зеркало заднего вида, а Дарья боится, что он сейчас привезет ее на пост полиции.

– Остановите здесь! – восклицает она на улице, перпендикулярной той, на которой находится дом Джона, и, когда шофер притормаживает на лежачем полицейском, решает: – Я выйду.

Она бросает ему деньги и выскакивает из машины: под деревом она видит женщину, которой в первый день посещения любовника давала деньги. Снова у той ребенок на руках, впереди – корзиночка для подаяния, почти пустая.

– Ахлян ва сахлян, – здоровается Дарья. – Кейфа халеки?[89]

– Йа саида, йа устаза! – Нищенка в знак уважения склоняет голову перед девушкой. – Шукрам джазилян. Куллу тамам.[90]

– Пройдешь со мной в дом? – спрашивает Дарья, кладя не жалея пару сотен в корзинку.

Женщина тут же поднимается с земли и утиной походкой семенит рядом с ней.

– Вам здесь не стоит находиться, моя дорогая, – говорит она через минуту. – Почему ваш муж не снимет квартиру в лучшем районе?

– Это временно. Для начала.

– Плохо, потому что начало иногда становится постоянным, мадам.

– Это верно…

– Какие-то странные люди навещают твоего парня… – понижает голос женщина, – когда ты выходишь на ночь из дому.

Она смотрит слезящимися глазами на девушку, но без малейшего осуждения, только с глубоким беспокойством и сочувствием.

– Расскажешь?

До Дарьи вдруг доходит, что стены имеют глаза и уши, и при таком множестве скучающих бездомных каждый шаг встречающейся пары просматривается и отмечается. «Что будет, если кто-то на нас донесет? – дрожит она от ужаса. – Черт возьми!»

– Знаешь, моя добрая госпожа с голубиным сердцем… – продолжает нищенка. – Я тоже когда-то вела нормальную жизнь, жила в красивом доме с садом… Но мой муж связался не с тем, кем нужно, и все пропало.

– Кого ты имеешь в виду?

– Тех, которые угрожают нашему королевству. Названия этих группировок я даже не вспомню. Будь бдительна и подумай о том, что с тобой будет, – говорит она как человек умный и образованный, а выглядит так, как будто ее вытянули из сточной канавы. – Как бы тебе не попасть из-за этого типа в переделку, дорогая.

– Спасибо за совет, матушка.

Дарья похлопывает женщину по сгорбленной спине, после чего бежит по лестнице через две ступеньки в квартиру Джона. В голове у нее стучит, она не в состоянии собраться с мыслями и едва дышит, но не от усилий, а от панического страха.

– Послушай! – кричит она, переступая порог квартиры. – Они все видят! Все знают, что я не твоя жена, что я прихожу только на пару часов во второй половине дня, а после исчезаю. Это все плохо закончится!

– Что случилось? – спрашивает мужчина, удивленный таким неожиданным поведением. – Успокойся!

– Я больше не смогу тебя посещать. Если думаешь, что если ты живешь в таком нищенском районе, то никто не будет за тобой наблюдать, так ты кретин! Не знаю, что ты тут делаешь, но меня в это болото не втянешь.

Джон неожиданно бьет Дарью по лицу.

– Ускут![91] Перестань орать, женщина!

– Я ухожу отсюда. И наверняка сюда не вернусь. Если придумаешь какой-нибудь способ получше, чтобы поддерживать со мной связь, дай знать.

Слезы текут ручьем из накрашенных глаз расстроенной женщины и сразу впитываются в черную чадру, не оставляя даже темных следов на ее лице. Дарья срывается бежать, но Джон останавливает ее в коридоре и затягивает назад. Приперев ее к стене, он спрашивает:

– Хочешь одна тут бродить, когда через минуту стемнеет? Думаешь, в этом районе легко поймать такси? А может, сразу сядешь на улице и будешь просить подаяние, как та щедро вознагражденная тобой подруга? – иронизирует он. – У меня для тебя был сюрприз, но если уж ты не хочешь иметь со мной ничего общего, то дай мне, по крайней мере, отвезти тебя домой.

– Почему ты, англичанин, живешь в таком неблагополучном арабском районе? Почему тебе так легко удается превратиться в араба? Почему ты носишь контактные линзы? Почему скрываешь родинку на веке? – забрасывает его девушка вопросами, которые накопились за весь период их знакомства.

– Я могу рассеять все твои сомнения, но не буду этого делать в такой нервной атмосфере.

Он отодвигает ее от себя и смотрит изучающе.

– Подумай, я приготовил хороший арабский обед, – улыбается Джон с издевкой. – Коль ты уже здесь и стольких нервов тебе стоило добраться сюда, так, может, съедим вместе, по крайней мере, последний ужин?

Дарья медленно стягивает повязку с лица и абаю, после чего направляется в ванную. Там тихо рыдает от отчаяния, но наконец берет себя в руки и умывается. «Наверняка можно все объяснить, но я ничего не смогу доказать служащим нравственно-религиозной полиции. Я не хочу попасть в тюрьму!» – кричит она мысленно.

После того как она вернулась, хозяин продолжает:

– Я сам вижу, что наши тайные свидания не имеют будущего. И что твоя семья не слишком меня любит, поэтому нет и речи о том, чтобы она дала нам кров в поселке, где вы живете.

Джон имеет в виду Марысю, которая еще в аэропорту очень неприязненно к нему отнеслась, а он таких баб не выносит.

– Поэтому я тоже подумал… – Он делает паузу, а Дарья скромно, с ладонями, сплетенными на коленях, слушает его внимательно, – что мы могли бы уехать куда-нибудь за границу.

– Правда?! – вдруг оживает девушка. – А куда?

– Я запланировал небольшой тур по Европе: Франция и Испания. Потом мы могли бы выбраться на праздники куда-нибудь в Северную Африку.

Девушка сразу забывает о сомнениях, предостережении и угрожающей им опасности и, как легковерное дитя, садится на колени любимого, забрасывая ему руки на шею.

– Ох, Джонни, ты это говоришь серьезно? Может, мы будем где-нибудь там жить? Ведь с твоей профессией ты найдешь работу везде, – предлагает она нескромно.

– Чтоб ты знала! Мою миссию я могу выполнять по всему миру, – говорит Джон, но эти странные слова не заставляют девушку задуматься. – Я уже купил для нас два билета. Это именно тот сюрприз.

– На когда?

– На конец недели. У тебя есть выездная виза?

– Не знаю. Пожалуй, да. Или нет…

Дарья еще немного всхлипывает, ее голос дрожит, но осторожная улыбка, полная счастья и недоверия, появляется на ее лице.

– Дай мне свой паспорт. Я займусь этим.

Англичанин всем заправляет уверенно и крепко держит нить судьбы в своих руках.

– Я должна буду еще убедить Марысю в том, что это хорошая идея, – вспоминает вдруг девушка о сестре.

– Ты разве не совершеннолетняя? Кроме того, у тебя есть право на двух– или трехнедельные каникулы, правда?

– Да, конечно. Но с семьей тоже нужно ладить, да? – смотрит она умильно на Джона, после чего добавляет: – Спасибо тебе, любовь моя…

Она кладет ему голову на плечо, а мужчина с удовлетворением берет ее на руки и вносит в спальню.

Дарья мчится домой сломя голову, так как хочет побыстрее поговорить с Марысей. Она думает, что сестра будет против этой идеи, будет ее отговаривать и попробует остановить. До девушки ничего не доходит, потому что она чувствует огромную радость после предложения Джона. Когда они уедут, все изменится и нормализуется. Саудовская Аравия не для людей, а тем более не для иностранцев. Дарья мечтает, что они осядут где-нибудь в Европе и начнут вести совместную жизнь, не боясь оказаться в тюрьме только потому, что видятся, что она посещает мужчину в его доме. «Это ужасно! – решает она. – Я еще никогда не чувствовала себя такой загнанной и зависимой. Просто когда-то я была маленькой девочкой, которой достаточно было песочницы, а как раз песка здесь было предостаточно».

Она входит в темный дом, в котором царит звенящая тишина.

– Марыся, ты дома?

«Бедная моя сестра, – думает она. – Ничего в ее жизни не складывается. Все пропало!»

– Мы ужинаем. Раз ты так рано вернулась, может, присоединишься к нам? – доносится голос из кухни.

Дарья быстро снимает абаю, моет руки, омывает холодной водой припухшее лицо и бежит к сестре.

– Привет, Надя, – здоровается она с племянницей, которая уминает блинчик с творогом, обильно политый сметаной. – Как дела?

– Хорошо, а у тебя, тетя? Ты плакала?

От внимательного взгляда ребенка ничего не укроется.

– Нет, из-за противной пыли в воздухе у меня воспалились веки.

– У мамы это тоже часто бывает, – отвечает, удовлетворившись, девочка и возвращается к поглощению вкусностей.

Марыся наблюдает краем глаза за сестрой и приходит к выводу, что девушка за пару месяцев бурной жизни в Саудовской Аравии повзрослела и осунулась. Лицо у нее землистого цвета, под глазами мешки, губы едва розовые и потрескавшиеся, а взгляд тусклый и отсутствующий. Под влиянием любовных переживаний, вместо того чтобы расцвести, она поблекла, скукожилась и ослабла. Ручки у нее стали как палочки, живот впал, а волосы ломаные и бесцветные. «Что он с ней вытворяет? Это какая-то мужская версия богомола! – возмущается любящая сестра. – Это никакая не любовь, потому что чувство должно не уничтожать, а наоборот – придавать крылья».

– Что случилось, что ты так рано вернулась? – спрашивает она, собирая со стола тарелки.

– Мы должны поговорить. Но вначале мы уложим Надю, – предлагает Дарья. – Я не хочу ссориться при ребенке, а что мы будем препираться, я на сто процентов уверена.

– Ты права. Надюша, любимая, сегодня ты сама почитай, – говорит мать, и девочка безропотно идет в свою комнату.

Когда они остаются одни, Марыся спрашивает жестко:

– Ну что там? Ты плохо выглядишь, скажу тебе.

Они усаживаются в гостиной. У каждой в руках чашка чая, и каждая ждет от этого разговора одних неприятностей.

– Спасибо, – кривится Дарья. – Ты все же можешь вдохновить на признания.

– Тебя бы никто не заставил, если бы ты сама этого не захотела, поэтому уговоры все равно были бы бесполезны.

– Я знаю еще кое-кого, кто так же упрям, как осел, – выразительно смотрит на сестру девушка, и ей уже не хочется с ней говорить.

– Что ж, оказывается, мы все же чем-то похожи друг на друга, – грустно посмеивается Марыся. – Надеюсь, ты не повторишь моей судьбы и будешь счастлива.

– Я тоже этого хотела бы, поэтому так рискую. Ради любви разве не стоит?

– А он испытывает к тебе подобное чувство? Подставляет ли он за тебя свою голову? Знаешь, мужчина в соответствии с законом шариата может намного больше, чем женщина. Если согрешит, то ему только сделают замечание, а женщину накажут кнутом или побьют камнями.

Дарья еще больше бледнеет.

– Перестань меня пугать! Мне и так хватает стресса!

– Как он к тебе относится?

– Очень хорошо.

– Не знаю, сестричка: выглядишь ты заезженной.

Марыся смягчает тон, но не отказывается от откровенности.

– Зае… что?

– Затраханной, если тебе нужно говорить прямо!

– Каждый нуждается в сексе, ты тоже, хотя не знаю, помнишь ли ты, как это делается, – огрызается на такую прямолинейность Дарья.

– В начале вашего знакомства ты сияла и лучилась счастьем. Я даже говорила об этом Крысе. Но какое-то время ты выглядишь как бедная затравленная собака, поэтому что-то не так, сестричка.

– Не знаю, к чему ты клонишь…

– Я не хочу тебе докучать, а только поделюсь своим горьким опытом. Посмотри на меня! У меня на лице написано несчастье, – признается Марыся, так как, стараясь спасти самого близкого сердцу человека, она знает, что нужно говорить начистоту.

– Все будет хорошо, как только мы отсюда уедем, – плавно переходит к существу дела Дарья. – Примерно через неделю мы отправляемся покорять Европу.

Старшая сестра смотрит на младшую в оцепенении.

– Ты с ним? А как ты отсюда уедешь? Махрам должен дать согласие, поэтому нужно посвятить в это Карима.

– Я сюда въехала по польскому паспорту, потому что, представь себе, у меня он только один, а не как у тебя: ливийский, саудовский, польский и бог знает какой еще. Будучи европейкой и христианкой, я могу отсюда выехать без стража моей добродетели!

– Я бы не была в этом так уверена. А что с выездной визой? У нас не открыта.

– Джон все организует: визы, билеты, ночлег, развлечения…

– А на какое время ты хочешь взять себе каникулы?

– Не знаю… Может, и на более долгий срок, – беззаботно отвечает Дарья.

– Ты начала заниматься, к тому же платно, а теперь бросаешь? – не скрывает неодобрения Марыся. – Кроме того, ты хочешь быть зависима от чужого человека и опекаема им? Ведь у тебя нет никакой профессии, нет денег, знакомых… Ты хочешь свою судьбу так просто вложить в руки не слишком порядочного незнакомца?

– А ты что делала всю свою жизнь? Чья бы корова мычала! – парирует девушка. – Какая у тебя профессия? У тебя есть доход? Когда-то ты решила поставить все не на одну лошадь. Когда же тебе попался супердорогой жеребец, ты умудрилась все молниеносно просрать.

Марыся даже топает ногой.

– Перестань! Я боюсь за тебя, вот что! Ты разговаривала об отъезде с мамой? – хватается она за соломинку.

– Ты что, с ума сошла?! Мне больше делать нечего? В конце концов, она очередная глупая баба в нашей семье, которая принимала только кретинские решения. Мы все друг друга стоим!

– А теперь и ты хочешь присоединиться к нашему кругу идиоток из клуба разбитых сердец, да?

– Если мне не удастся, то, по крайней мере, я буду знать, что попробовала. Я не буду прятать голову в песок, это не в моем стиле!

– Твой стиль в последнее время очень изменился, потому что именно ты из нас троих была самая рассудительная, всегда перестраховывалась.

– Это уже в прошлом. Теперь на пару недель я еду в Европу, а потом в какое-то пятизвездочное эксклюзивное заведение в Тунисе, Марокко или Египте.

– Ну, это супер.

Марыся признает себя побежденной, потому что дольше не имеет смысла ссориться. Жаль также портить удовольствие влюбленной девушке, до которой все равно ничего не доходит.

– Садись и рассказывай, где вы будете.

Она берет сестру за руку и серьезно смотрит в ее растерянные и еще такие детские глаза.

– Не знаю! – взрывается бешеным смехом Дарья, снимая долгий стресс и волнение, а Марыся ей вторит.

Отсмеявшись, отсморкавшись и поплакав, они прижимаются друг к другу плечо к плечу, голова к голове и сидят так долгое время молча.

– Отсылай имейлы, эсэмэски, чаться или выходи в твиттер, – просит старшая сестра. – Если что-то пойдет не так, сразу дай знать. Я полечу даже на другой конец света и заберу тебя домой. Помни об этом, дорогая.

– Да, я прекрасно это знаю.

* * *

Через неделю после страшной смерти Аиды от рук ее старшего брата Хамид бен Ладен вдруг просыпается посреди ночи и широко открывает глаза.

Он кричит в темноту:

– Точно, я его знаю! Валлахи! Как это могло от меня ускользнуть?! Как это возможно?! Ясем Альзани, так называемый джихади Джон[92], – это тот самый парень, с которым мы летели из Дубая в Эр-Рияд! – Он хватается за голову: – Дарья поддерживает с ним связь? Боже, какая же опасность ей грозит!

Хамид ждет до самого утра, что требует от него немалого терпения. Наконец в семь утра он звонит Марысе.

– Привет. Может, я задам странный вопрос, но твоя сестра сейчас в Саудовской Аравии? – спрашивает он сдавленным голосом.

– А что? – с неохотой отвечает бывшая жена.

– Это очень важно, Мириам. Дарья по-прежнему в Саудовской Аравии?

– Нет. Уехала в далекое путешествие со своим приятелем-англичанином. Она познакомилась с ним во время нашего полета из Дубая в Эр-Рияд, – признается наконец Марыся, потому что слышит серьезность в голосе бывшего мужа.

– Куда? Когда?!

– С неделю назад. Не помню сейчас точно дату и время, я должна посмотреть в календарь. А что случилось? Почему ты интересуешься моей сестрой?! Ты что, подозреваешь ее в связях с «Аль-Каидой»? – шутит женщина, зная пунктик саудовца.

– Еще хуже. С «Исламским государством», – глухо отвечает Хамид.

– С тем, которое появилось на территории Сирии и Ирака? – повышает голос женщина. – С тем, из которого бегут сейчас миллионы людей? И где джихадисты рубят головы неверным, насилуют езидок и христианок? Ты говоришь о современном халифате, которым правят ортодоксальные исламские фанатики?!

– К сожалению. Сейчас я к тебе приеду, и мы поговорим.

Марыся не раздумывает.

– Нет. Я приеду к тебе.

ІІІ. Исламское искушение

(Мы дозволяем вам) неверных убивать

Везде, где б вы их ни нашли:

Захватывайте (в плен) их, осаждайте (их дома)

И ставьте им засады.[93]

Убойные каникулы

– Марыся, извини меня, пожалуйста! – слышит сестра по телефону взволнованный голос Дарьи. – Мы должны были еще поехать за покупками, навести мне красоту и наконец поговорить, а Джон позвонил и сказал, что нам нужно срочно ехать в аэропорт, так как сегодня мы вылетаем.

– Как это? Прямо сейчас, теперь, немедленно? – удивляется старшая сестра, опытная женщина. – Но ведь если вы едете в долгую поездку, то нужно тщательно все упаковать, приготовиться к путешествию. Ты вообще знаешь, куда вы едете? Куда именно?

– Нет, не расспрашивала, да и для чего? Ведь не я буду покупать билеты и резервировать отели. Это будет сюрприз для меня.

– Ты что, сдурела? А если тебе что-то не понравится? Если ты захочешь что-нибудь другое? Это же должны быть общие решения.

– Успокойся, не усложняй себе жизнь, о’кей? Я ловлю такси и еду. Ничего страшного! Может, в Европе прикуплю себе модные шмотки, – беззаботно говорит Дарья.

– Не смей! Я уже подъезжаю к дому. Мы вместе быстро соберем чемоданы, и я отвезу тебя в аэропорт. Пусть не думает, что ты какая-нибудь сирота и что с тобой можно делать что хочешь.

По голосу Марыси чувствуется, насколько она против этой связи и как не любит избранника Дарьи. У нее душа болит от мысли, что ее младшая глупенькая и неопытная сестричка находится под влиянием такого невоспитанного хама, к тому же намного старше ее.

– Возьми мои шмотки – я купила их буквально неделю назад и еще не надевала, – сует она ей фирменные платья, брюки и блузки.

– Ты с ума сошла? Это стоит уйму денег! – противится Дарья, так как ей на самом деле достаточно поношенных джинсов и бесформенной рубашки.

– Это все с распродажи, не беспокойся, – успокаивает ее Марыся. – На восемьдесят пять процентов дешевле. Я заплатила как за тампакс.

Сестры смеются – перед отъездом у них хорошее настроение. Они чувствуют себя так, словно вместе едут на каникулы, но в глубине души у каждой из них затаился страх. Марыся беспокоится о сестре. Видно, что та очарована, поэтому зависима от мужчины, который Марысе не симпатичен и пугает все больше. Она отдает себе отчет, что младшая сестра сделает для него все. Дарья же чувствует себя странно, потому что ее сердце на самом деле полно любви, но это не чистое и открытое чувство, о котором она мечтала, в нем много недомолвок и тайн. Она знает, что Джон не говорит ей обо всем. Он не говорит почти ни о чем, а она не спрашивает и считает, что во время отпуска они сблизятся и мужчина откроет ей свое сердце.

– Когда ты должна быть в аэропорту? – спрашивает Марыся.

– Он сказал, чтобы я вызвала такси и приехала.

– Но в котором часу у вас вылет? Какой авиалинией? – спрашивает сестра, а Дарья только неуверенно пожимает плечами. – Позвони ему и спроси. Может, еще успеем быстро тебя накрасить.

Марыся грустно улыбается. Звоня любовнику, Дарья задает лишь один вопрос, а потом только кивает головой. Даже на расстоянии Марыся слышит крик, доносящийся из телефона.

– Но я хочу с тобой лететь, Джон. В самом деле… извини… Уже еду!

Сестры не комментируют разговор, поспешно в молчании впихивая вещи в чемодан, закрывают его и направляются к двери.

– Иди, присядем на минутку. Говорят, так нужно делать перед дорогой.

Марыся задерживает Дарью у двери и смотрит ей в глаза – в них паника, растерянность.

– Но…

– Пять секунд! – Она тянет ее на канапе в гостиной и осторожно подталкивает. – Помни, сестричка: когда тебе будет плохо или что-нибудь пойдет не так, как тебе хотелось бы, напиши, и я помогу тебе вернуться домой.

– Марыся! Это же только каникулы! – восклицает Дарья, закатывая глаза. – Ты с ума сошла? Хуже мамы!

– Я тоже когда-то упрекала ее в чрезмерной опеке, – спокойно возражает та, беря младшую сестру за руку и крепко сжимая. – Но теперь я знаю, что это бесценно.

Женщины едут в аэропорт настолько быстро, насколько это возможно. Они выскакивают из машины и бегут с багажом к паспортному контролю. Джон вырастает перед ними как из-под земли и смотрит на Марысю неприязненно, а в сторону Дарьи его голубые глаза мечут молнии.

– Ты не можешь приехать сама и не опоздать?! – спрашивает он осуждающе.

– Ты торопил меня. Откуда я могла знать, что уже сегодня должна быть готова… – слабо защищается молодая женщина.

– Не знаю, что еще я за тебя должен делать?! – продолжает ворчать парень, бросая чемоданы на линию досмотра багажа, и говорит с претензией: – Виза, билеты, отели…

– Если это чересчур дорого для тебя, то не нужно было ее приглашать, – вмешивается возмущенная Марыся. – Если у кого-то нет денег, он не заводит любовницу. Девушка еще учится. Кроме того, не нуждается в таком старом пердуне, как ты! – Она дает волю нервам.

Джон наклоняется к Марысе и грозно шепчет:

– Я с тобой не разговариваю, поэтому не вмешивайся.

– Это моя семья, моя сестра, и я не позволю с ней так обращаться! – отвечает она без страха, с гордо поднятой головой, а Дарья, дрожа всем телом, уже почти плачет.

Джон отходит в сторону и только сжимает зубы. Он должен выдержать эту зловредную бешеную бабу, потому что уже через минуту Дарья будет принадлежать только ему. От этой мысли он иронично улыбается. «Эта стерва получала бы у меня с утра до вечера», – думает он, и эта мысль сразу же улучшает ему настроение.

– Даруся, держись, – обнимает за плечи любимую сестричку Марыся. – Вот тебе немного денег на всякий случай.

Она сует ей в руки пачку евро.

– Напиши, когда прилетишь. Присылай фотографии и заходи в фейсбук.

– Конечно! – У девушки несчастное выражение лица, как если бы они расставались навеки.

– Чем вы летите? – спрашивает Марыся у Джона, но тот, не обращая на нее внимания, поворачивается спиной и проходит через рамку детектора. – Куда вы летите?!

На прощание она видит только его наглую шельмовскую ухмылку и злой блеск в глазах.

– Почему ты так отнесся к моей сестре? – спрашивает Дарья во время перелета в Дубай. – Кроме того, ты говорил, что забираешь меня в Европу, в Париж, а мы снова премся на Ближний Восток, – добавляет она обиженно.

– Не нравится – можешь вернуться тем же самолетом домой, – резко отвечает Джон. – Лучше сделать это раньше, а не позже. Меня никто не похвалит за то, что ты вперлась без приглашения в мою свободную холостяцкую жизнь и не давала покоя даже в ортодоксальной Саудовской Аравии, – характеризует он их связь; Дарья широко открывает глаза, глотая слезы.

«А может, действительно вернуться на этом же самолете? – думает она. – Как он ко мне относится? Как к дерьму! У Марыси нюх на людей, и у нее есть причина, если она так его не переносит. Я не должна позволять мужчине говорить в мой адрес такие слова и так вести себя по отношению ко мне, потому что сама потеряю к себе уважение». Она все больше убеждается в том, что должна свернуть с дороги, которой следует.

Неожиданно Джон меняет тон и обнимает ее сильной рукой, под тяжестью которой худенькая девушка просто теряется:

– Что повесила нос, малышка? Не тушуйся. Твоя сестра настроила тебя против меня, потому что у нее самой жизнь исковеркана и она хотела бы, чтобы ты была так же несчастна, как она и ваша мамочка. Чтобы присоединилась к семейному клубу разбитых сердец.

Мужчина в совершенстве может использовать собранную информацию и манипулировать людьми. Он ни минуты не задумывается, ранит ли он кого-нибудь, – все его действия преследуют одну цель. Каждый в его окружении должен ему подчиняться, а он будет использовать все доступные средства и не останавливаться ни перед чем, чтобы этого достичь. Это Джон принимает решение, он раздает карты, он решает судьбу людей: дает счастье или забирает жизнь.

– Перестань же хмуриться. Выпьем шампанского, о’кей? – усмехается он сладко, но Дарья не улыбается. Нехорошее предчувствие охватило ее и не отпускает.

– Успокойся! Это ведь наши каникулы! Ты уже не должна носить абаю и кого-либо изображать. Будет супер! – убеждает ее любовник, заказывая бутылку «Дом Периньон».

Когда они выпивают очередной бокал, мужчина ластится к партнерше, укрывает ее тонким пледом и бесстыдно лапает, не обращая внимания на пассажиров, сидящих вокруг. Он наклоняется над Дарьей и открыто целует ее в губы, беря то, что ему принадлежит. Ведь, в конце концов, это он ее спонсор, он все организовал, и теперь девушка от него зависит. Ему очень нравится такое положение вещей. Джон, возбудившийся под влиянием алкоголя и переживаний в Эр-Рияде, наконец затягивает Дарью в тесный туалет и пользуется ею в свое удовольствие. Девушка не проявляет ни радости, ни интереса, но ему это не мешает. Самое главное, что она не отказывает ему и выполняет все, к чему он ее склоняет. Удобнее всего брать ее сзади, поэтому он так и делает, а на десерт – оральный секс. Девушка снова давится его большим набухшим членом, который он жестоко впихивает ей в самое горло и под конец душит ее спермой. Мужчина кончает, вытирается бумажными полотенцами, застегивает брюки, взъерошивает спутавшиеся волосы Дарьи и выходит, оставляя ее одну в туалете. Девушка заливается слезами, как маленький ребенок. «Почему он ко мне так относится? – спрашивает она себя. – Наверное, он меня не любит». Сделав такой вывод, она расстраивается и не может успокоиться. Она вытягивает из сумочки деньги, которые получила от Марыси, и только сейчас видит, что это солидная сумма. «Я всегда смогу на них вернуться», – радуется она, но решает дать любовнику еще один шанс. Она убеждена, что его поведение объясняется дурным влиянием Саудовской Аравии, где мужчина по отношению к женщине может позволить себе все.

Джон снял номер в скромном отельчике в районе Дейра, чем шокировал Дарью, потому что она в жизни не останавливалась в таких местах.

– Северная часть Дубая несколько напоминает мне район Квинс в Нью-Йорке. Это торговая и жилая часть большой агломерации, – поясняет он испуганной девушке, которая не привыкла плутать по таким неблагополучным районам.

– Ты был в Нью-Йорке? – спрашивает Дарья, по– прежнему ничего не знающая о своем партнере и понимающая, что время, проведенное вместе, только подчеркивает недостатки мужчины, которые она заметила еще в Саудовской Аравии.

– Да, был, ничего интересного. Здесь мне больше нравится. – На его лице написано удовольствие. – Тут не видно небоскребов, выделяющихся на фоне остальной части города, а широкие тротуары полны спешащих людей и велосипедистов. Благодаря запруженным улицам можно ощутить ближневосточную атмосферу. Остальной Дубай мертв!

– Как по мне, здесь слишком много эмигрантов со всего мира, – хмурится Дарья, глядя на людей через окно такси. – Это настоящий котел: пакистанцы, сикхи, филиппинцы, арабы, черные – не известно, из Африки или из других мест… Это, пожалуй, не слишком безопасное место для белого, ты так не считаешь?

Наконец-то она выражает свои опасения. Джон критически смотрит на нее, и сразу вся радость исчезает с его лица.

– Единственное, что ты можешь, – это бояться и жаловаться. Ты еще нигде не была, ни с кем не познакомилась, а уже критикуешь и боишься! Я не знаю, как можно быть такой трусихой!

– Я думала, что англичане – это народ конформистов, людей, уверенно ступающих по земле, – отважно говорит недовольная, обиженная девушка. – Не нужно рисковать, если ты не должен.

– Ты знаешь о Дубае и Ближнем Востоке только дерьмо! – повышает голос Джон. – Живущие в этом районе люди – самая порядочная часть жителей этого города. Их проблема заключается лишь в том, что у них нет денег, потому что они не родились богачами. Я слышал, что Польша – это демократическая страна, что вы боретесь за свободу под флагами солидарности, а ты обычная расистка.

– Может быть, но зато ты, господин англичанин, о моей стране не много знаешь. Конечно, мы демократы, но в то же время и чертовские снобы и националисты.

Дарья, желая наконец разрядить обстановку, иронично критикует свою родину.

– Это потому вы так воротите нос от беженцев из Сирии или Ирака? – сжимает челюсти Джон: видно, что эта тема его тоже волнует.

– О боже! Давай не лезть в политику, потому что точно загрызем друг друга во время этой поездки. – С нее достаточно уколов и ссор. – Мы должны мило провести пару недель – так постараемся, чтобы этот отпуск был незабываемым.

– Что ж, так наверняка и будет, – обещает ей Джон с таинственной улыбкой.

Оставив багаж на ресепшене, они выходят в город. У Дарьи на душе неспокойно, но она с интересом оглядывается вокруг. Действительно, это настоящий восточный мир, но, летя сюда, она хотела увидеть сияющее богатство Дубая, лоск этого города и невероятные вещи, о которых она столько слышала, а не бедность и нужду. Она думала, что, по крайней мере, на выходные или хотя бы на одну ночь они остановятся в люксе «Бурдж-эль-Араб» или в отеле «Атлантис», что будут спускаться на лыжах по снежному склону в «Эмирейтс молл» или поплавают с дельфинами в красивом бассейне на искусственном острове в виде пальмы. Она рассчитывала также на выход в один из эксклюзивных ресторанов в Мадинат Джумейра, который является местом встреч богачей из Арабских Эмиратов и европейских туристов, таких как они. Джон не кажется ей бедным, поэтому она рассчитывала на все эти радости, думая, что, может, хоть как-то сравнится с Марысей, которая купалась в богатстве, будучи женой Хамида, да и при Кариме ей неплохо живется.

Джон чувствует себя как рыба в воде и ничего не боится.

– Видишь, малышка? Все эти эмигранты, которыми ты пренебрегаешь и которых так боишься, привезли с собой сюда также своих поваров, благодаря чему на Дейре появился настоящий рай для гурманов. Тут есть забегаловки индусские, пакистанские, филиппинские, тайские и много-много других.

Он показывает на ресторанчики и столовые, мимо которых они идут, а Дарья старается не выказывать недовольства и отвращения. Выставленные на тротуаре столы прикрыты клеенками или отвратительными, в пятнах, полотенцами, на которых жируют мухи. Под стенами мрачных ободранных домов лежит мусор, среди которого шныряют коты или крысы тех же размеров. Видно, при таком количестве выброшенных на улицу отходов им тут хорошо живется.

– Если кто-то интересующийся миром задержится в Дубае подольше, то выберется на эти окраины за дешевой прекрасной едой, а также за покупками, потому что тут можно найти недорогие сувениры и восточные продукты, такие как халва, кофе, чай или финики буквально за гроши.

Джон нахваливает окружающую их убогость, а Дарья начинает сомневаться в толщине его кошелька и все больше опасается. «Если он хочет перебиваться со мной две или три недели каникул в таких условиях, то я, пожалуй, этого не вынесу, – думает она расстроенно. – Если уже вначале он экономит и мы останавливаемся на мусорнике, то что же будет в дорогой как не знаю что Европе? Может, попрошу Марысю, чтобы она сразу купила мне обратный билет?» Она убита своим положением и начинает тревожиться. В ортодоксальной Саудовской Аравии она рисковала для любовника всем, даже свободой и жизнью, и теперь не в силах безмятежно принять все эти разочарования.

Они сворачивают на боковую улочку, еще более грязную и полную противных типов, сидящих под стенами грязных, покрытых плесенью домов. Девушке в нос ударяет смрад гнили и забитой канализации. Она все больше ужасается.

– Входим, – сообщает ей Джон, таща ее за руку к неприглядным воротам, от которых остался только деревянный каркас, а двери нет. Из-под ног разбегаются крысы и быстро прячутся в щелях пола.

– На лестницу, – направляет мужчина. – Несмотря на вид, тут самая лучшая индусско-пакистанская еда на всем Ближнем Востоке.

– Правда?

У Дарьи нет сил слушать объяснения. В эту минуту она принимает решение вернуться домой. И как можно скорее!

– Кроме того, у меня для тебя сюрприз, – сообщает Джон с широкой улыбкой. Девушка молчит, закрывая нос от всепроникающего смрада. Англичанин в очередной раз бросает на нее критический взгляд:

– Ну ты и принцесса на горошине! Я и не подозревал об этом!

Они входят в какую-то квартиру. С порога их окутывает жар и острый, сильный запах жареного карри. Дарья чувствует, что через минуту ее вырвет, но ее любовник, не обращая внимания, подталкивает ее вперед, за заслонку из пластика. О чудо! Следующее помещение светлее, чем мрачный коридор и прихожая, потому что здесь есть балкон, закрытый от улицы ажурной ширмой. На полу лежат грязные маты, под стенами – цветные подушки, а по центру стоит низкий деревянный стол.

– Ну что? Как в гареме в давние добрые времена халифата, – сообщает с энтузиазмом Джон. – Снимай обувь и заскакивай внутрь.

Дарья смотрит через деревянную, ручной работы, словно кружевную ширму на оживленную улицу. Она делает глубокий вдох и старается успокоиться. К ней мгновенно возвращаются силы. Выпив одним глотком поданную ей Джоном холодную колу в стакане с инеем, Дарья оживает полностью.

– Постой, тут что, был алкоголь? – спрашивает она, едва дыша и цокая языком о небо.

– Ну да… – смеется Джон иронично. – Видно, твой организм этого требовал. Я и не знал, что ты можешь в таком темпе опрокинуть рюмашку.

Он весело хлопает себя по бердам, потом берет открытую бутылку дешевого виски, которая неизвестно с каких пор стояла на столике, и снова делает девушке коктейль.

– Пей, будешь полегче! – добавляет он чувственно.

– Я могу быть еще легче? – тихо спрашивает Дарья, но решительно не хочет ссориться. – Мы съедим что-нибудь или ты посадил меня на голодную диету? У меня урчит в животе.

– Выбирай, что тебе нравится, в любом количестве. – Мужчина вручает ей меню, которое представляет собой один лист бумаги. Он такой залапанный и жирный, что мало что на нем видно, но цены удается разглядеть. Они настолько низкие, что даже в индонезийском варунге было бы дороже.

– Я не знаю этой кухни. – Девушка кладет кустарное меню на стол и вытирает руки о брюки. – Я везде чувствую карри, значит, каждое местное блюдо приготовлено на его основе.

– Что ж, это любимая индусская приправа. В конце концов, не только индусская – вся Азия обожает карри. Здесь есть прекрасное ананасное карри из Карнатаки, керальское карри из цыпленка. Или можешь заказать также бириани с фаршем или обычные кебабы с мясом птицы. Это все нужно есть с дхалом[94] из зеленой, красной или черной чечевицы и теплым хлебцем наан. Для любителей более традиционной кухни есть цыпленок, приготовленный в печи и называемый «тандури», «тикка масала», британские блюда на основе индийской кухни, а для отважных – видоизмененная португальская говядина виндалу из региона Гоа, которую готовят адски острой. Это самые пикантные блюда в мире.

– А ты в этом разбираешься!

Дарья в шоке, потому что Джон говорит о готовке и еде с большей нежностью, чем обращаясь к ней.

– А что с запретами? Они тоже не едят свинины?

– По большей части жители Индии являются индуистами и вегетарианцами, а пакистанцы, будучи мусульманами, питаются в соответствии с принципами, прописанными в Коране:

О Вы, кто верует!

Берите в пищу ту благую снедь,

Которой вас Мы наделили,

Будьте Аллаху благодарны,

Коль вы, поистине, Ему предались.

Он запретил вам в пищу только мертвечину,

Кровь и свинину, и всякую живую тварь,

Что с именем других, а не Аллаха

была заколота (для пищи).

Но кто принужден будет к этой пище

Без нечестивости и своевольного непослушанья,

На том греха не будет…[95]

– Эй! Ты цитируешь поэзию!

Дарью это забавляет, и она глупо хохочет, наверное, из-за того, что Джон постоянно подливает ей алкоголь, а еще потому, что ничего не ела. У нее шумит в голове, а язык начинает заплетаться.

– Это священный Коран, а не какая-то там поэзия! Это слово Божье! – Любовник хмурится, словно девушка совершила святотатство.

В этот момент в двери появляется невысокий худой и смуглый мужчина с арабскими чертами лица.

– Официант! Принесите тикку масала и дхал, – машет ему Дарья рукой, желая обратить на себя внимание, хотя в помещении больше никого нет. – И как можно быстрее, потому что я сейчас упаду под этот низкий столик и начну лаять.

Она глупо шутит, смеясь при этом до слез, на что мужчина только таращит большие черные глаза.

– Что она делает? – подходя к Джону, спрашивает он осуждающе. – Для чего тебе эта деваха, гм?

– Моэ?!

Дарья наконец узнает своего пакистанского шефа из Англии.

– А ты что здесь делаешь? Ты тоже хочешь что-нибудь съесть? Но в этой забегаловке все пересрут, говорю тебе! – Она не следит за словами, бормоча проклятия, за чем оба мужчины следят с отвращением. – Сколько буду жить, в такую рыгаловку не зайду.

– Привет, молодая госпожа!

Пакистанец не пожимает протянутую ему ладонь, а прикладывает руки к груди и наклоняет голову. Дарья никогда за ним не замечала такого поведения. Напротив, он всегда тискал работниц и охотнее всего светлокожих блондинок из-за восточной границы.

– Привет! Это твоя пивнушка? Не слишком она тебе удалась по сравнению с теми, которые принадлежат тебе в Европе!

– Пивнушка?

Мухамад смотрит с удивлением на Джона, а тот только улыбается уголками губ, но Дарья ничего не замечает.

– Ты пьешь алкоголь, брат? – шепотом спрашивает пакистанец, хотя они могли бы запросто кричать у девушки над ухом, потому что сейчас она мало что понимает.

– Что же было в этих напитках… – Полька склоняется набок, после чего падает на подушки, совершенно опьяненная.

Джон здоровается с коллегой как с родственником, крепко обнимая его за плечи и целуя в обе щеки.

– Теперь мы можем поговорить. А пить алкоголь мы можем вынужденно, если у нас есть оправдание – высшая цель. Знаешь, что тогда это не считается грехом.

– Зачем же ты ее взял в такую дорогу, выполняя настолько тяжелую миссию? – снова задает вопрос Мухамад.

– Всегда может для чего-нибудь пригодиться.

– Ты случайно не влюбился в неверную?! – возмущается глубоко верующий мусульманин, в Европе слывший кобелем и закладывавший за воротник, особенно виски с джином.

– Она наполовину арабка, а если наша религия доминирующая и вскоре заполонит весь мир, значит, теперь ее можно причислить к приверженцам ислама. Еще немного подрессирую, изменю привычки и будет о’кей.

– Для чего она тебе нужна? У тебя таких и намного лучше, чем она, толпы. Во Франции и в Испании тысячи мусульманок.

– Но я люблю риск и обожаю предопределять человеческие судьбы.

Пакистанец приходит к выводу, что его единоверец и товарищ, известное лицо в «Исламском государстве», человек-хамелеон и ужас строптивых сирийцев и иракцев, а также всех неверных в их регионе, особа, поднявшая бурю в мировых медиа, – человек надменный и пробует играть роль Бога. Но они зашли уже вместе так далеко, что Мухамад не может отступить. Да и джихади Джон в жизни бы ему этого не позволил.

На следующий день Дарья просыпается с сильной головной болью. Слышен настойчивый звук, и только через некоторое время она понимает, что это телефонный звонок. Звук не смолкает, и она открывает один глаз, берет телефон с прикроватной тумбочки и прикладывает к уху.

– Ты жива, молодая пьянчужка? – слышит она веселый голос Джона. – На тумбочке стоит то, чем можно похмелиться. Выпей это скорее, потом тебя охватит слабость.

– Что это за дерьмо? – хрипит Дарья. – Если я выпью молоко, то блевону.

– Это индийский йогурт райта, антидот с приятным вкусом азиатских блюд, применяется при различного рода отравлениях. Приведи себя в чувство, потому что под отелем тебя ждет машина с водителем. Он отвезет тебя развлечься в центр Дубая, чтобы ты не слишком разочаровалась в этой поездке.

– Он меня отвезет? А что с тобой? Где ты вообще? – Девушка садится на постели и оглядывается, не узнавая ни места, ни обстановки. – Мы разве не вместе проведем эти чертовы каникулы?

– Мне нужно уладить кое-какие дела, но мы встретимся позже.

– Постой-постой, а где мой телефон?! – кричит она, не давая ему прервать разговор. – Это не мой аппарат!

– Не знаю, любимая, – шутливо отвечает Джон. – Не имею понятия, где ты посеяла сумочку. Может, ты помнишь?

Дарья чувствует иронию в его голосе. События прошлого вечера не отпечатались в ее памяти, а номер в отеле она увидела только сегодня. Вчера после прилета они оставили багаж на ресепшене и сразу направились в город. Сумочка все же была при ней в этой паршивой забегаловке, где ей подали только выпивку и не дали поесть. Как же она могла ее не взять? Или как это Джон мог ее оставить? Ведь он не мог ее не заметить?

– Нужно туда пойти и спросить, не находили ли они, – предлагает она самое простое решение, но ее снова забрасывают грубыми оскорблениями.

– Ради бога! Ты идиотка! Это Ближний Восток и азиатская забегаловка. Там если что-то теряется, то так тому и быть. Нужно хранить ценные вещи в жопе!

– Но у меня в сумочке был паспорт, кошелек с кредитной карточкой и деньгами и мой новенький смартфон…

Девушка начинает плакать, и слезы струями текут по ее опухшему лицу.

– Паспорт, слава богу, был у меня, а остальное ты просрала, – грубо говорит Джон. – А откуда у тебя вообще деньги?

– Марыся дала.

– Да? Дала тебе на обратный билет? – доносится до Дарьи взбешенный голос любовника. – Гребаная перестраховщица!

Парень орет во все горло, но через минуту берет себя в руки.

– Не стоит об этом думать. Сейчас же собирайся и езжай в город, – снова говорит он спокойно. – Водитель тебя отвезет, а я не буду экономить на твоих удовольствиях.

Дарья думает о том, что ее партнер непредсказуемый и неуравновешенный. Сначала кричит и оскорбляет ее, а через минуту его уже можно прикладывать к ране. «Такие мужчины делают из женщин рабынь, потому что у тех нет возможности их бросить, – проносится у нее в голове. – Они не могут от них отвязаться. Когда женщины уже принимают решение от них уйти, они показывают себя с лучшей стороны. Женщины остаются, чтобы через минуту снова мучиться из-за своей глупости».

Девушка выпивает йогурт, который действительно творит чудеса. Она быстро принимает душ и набрасывает летние вещи, которые получила от Марыси. В кармане юбки она находит двести евро с небольшой карточкой, на которой по-арабски сестра написала: «Мабрук».[96] «Ты даже не знаешь, любимая, как эти деньги мне сейчас пригодятся, – говорит она мысленно и решает ей позвонить, пока еще есть решимость вернуться домой. – Может, буду об этом жалеть, но я должна это сделать. Я не могу терпеть такое отношение к себе! Кроме того, для меня слишком много неясностей!» Номер телефона Марыси она знает наизусть, так как считает, что пару вещей в жизни она должна запомнить: нельзя полагаться только на электронику, в чем она имела возможность снова убедиться. Соединение, однако, какое-то странное: один короткий сигнал – и все. Девушка пробует раз пять, но безрезультатно. Она решает позже разобраться, в чем же дело. Сейчас она радуется поездке по сказочному городу, хотя ей немного грустно, что Джон не хочет к ней присоединиться.

Едва Дарья спускается в маленький холл отеля, как замечает азиата, одетого в униформу шофера, который лениво встает со стула, смотрит на нее исподлобья и молча идет к двери. Можно только догадываться, что это ее водитель. Машина неплохая: есть мощный кондиционер, она полноприводная. В странах Персидского залива на таких преимущественно и ездят, значит, это не какой-то особенный люкс. Хамский водитель не спрашивает, куда Дарья хочет поехать, а сразу включает мотор и едет в одному ему известном направлении. «Правильно ли я сделала? Может, это какой-то похититель?» Только теперь девушка начинает об этом думать, впадая в панику.

Она обращается к парню на переднем сиденье:

– Мистер! Кто тебя прислал? От кого вы? От Джона Смита? – взволнованно спрашивает она, но не слышит ответа. – Немедленно остановись!

Она кричит от ужаса, проклиная собственную глупость и легковерность:

– Остановись, а то выскочу на ходу!

Она снимает фиксатор с боковой двери и тянет за ручку. Водитель внезапно тормозит и съезжает на обочину. Как немой, он показывает ей пальцем на телефон, при этом еще более неприязненно смотрит на нее бешеным взглядом. «Такие сукины сыны побивают своих жен и дочерей камнями. Этот обрезанный член считает, что женщина – ничто, воздух, незаметный атом праха. Я ему еще дам прикурить!» – решает она – в ней играет горячая арабская кровь.

– Джон, кого ты прислал? – спрашивает она по телефону в раздражении. – Парень ничего не говорит, не представился, у него не было даже карточки с моим именем. Не знаю, в нужную ли я машину села!

– Успокойся и дай ему трубку, – говорит Джон.

Девушка слышит взволнованный голос любовника, азиат скукоживается. Он наклоняет голову и, если бы мог, то, пожалуй, пал бы на колени и бил лбом о землю. Он отвечает односложно, жужжат они по-арабски, поэтому девушка догадывается, что говнюк не знает никакого языка, кроме своего родного и языка страны, в которой работает.

– Маршрут я определил сам, потому что достаточно хорошо знаю этот город и хочу, чтобы ты увидела все самое интересное, – впервые поясняет ей Джон, когда водитель отдает Дарье трубку. – Можешь с ним говорить по– арабски, потому что этот подлец на самом деле не говорит ни на каком цивилизованном языке. – Он добродушно смеется. – Держись и наслаждайся приключением. Этот парень ничего тебе не сделает, даже если ты плюнешь ему в лицо или дашь в зубы.

– Как это? Он смотрит на меня с такой ненавистью, что я его даже боюсь, – жалуется девушка, выражая свои опасения.

– Хорошо тебе развлечься! Позже увидимся под Бурдж-Халифа. Оттуда уже вместе поедем на ланч-сюрприз.

– Под тем самым высоким зданием в мире?! – вскрикивает она в волнении.

– Именно, – подтверждает Джон довольно, потому что любит, когда его любовница реагирует как маленькая девочка.

– Я уже боялась, что ты снова возьмешь меня в какую-нибудь пакистанскую малину с домашнего приготовления пивом в качестве выпивки.

– Нет, сегодня будет то, на что ты надеялась и рассчитывала. Ничего не бойся.

О чудо, он не отчитал ее за критику и не обозвал идиоткой! Таким милым Джона Дарья еще не знала. Ей очень нравится эта перемена, а ее юное сердце просто тает от любви.

– Это прекрасно, – отвечает она нежно. – А не приоткроешь ли мне тайну, где мы будем обедать? В этой невероятной башне?

– Тогда не будет сюрприза, любимая. Наберись терпения.

Джон говорит так, как будто это и не он. Дарья мечтает теперь только об одном – прижаться к груди этого чудесного парня.

– Дай на минутку телефон этому пакистанскому сопляку, – просит в завершение любовник.

После последних наставлений пакистанец открывает ей дверь и смиренно наклоняет голову, опуская взгляд. Женщина сразу чувствует себя лучше и гордо задирает нос. Она улыбается, как госпожа.

– «Эмирэйтс молл», – ворчит шофер, что, пожалуй, должно означать направление езды.

Дарья разглядывает все вокруг, наслаждаясь пейзажем. Город – огромная метрополия. Везде что-то разрушается и строится новое. Панорама Дубая – это башни, а над ними сотни подъемных кранов.

Дороги также модернизируют, но, несмотря на это, движение осуществляется без заторов. Нет пробок, и машины мчатся на всех парах. И какие машины! Туристка заметила уже «порше», «феррари», «бентли» и пару «роллс-ройсов», в том числе и один кабриолет голубого цвета с белой обивкой. За рулем наверняка сидит знатный житель Арабских Эмиратов, одетый в белую тобу, на голове – тонкий белый платок. Блестят на солнце драгоценные бриллианты на манжетах его рубашки и пальцах, украшенных большими перстнями-печатками. Девушка в восхищении. «Вот им везет! У них в Коране или в хадисах должно быть записано: умеренность в еде, алкоголе и богатстве. Но кто в Средние века надеялся, что из песков пустыни забьет струей черное золото? – размышляет девушка. – В то же время Саудовская Аравия выглядит по сравнению с ними убогой страной, потому что ваххабиты не могут радоваться даже огромным деньгам. Они должны делать вид, что истязают себя, потому что в соответствии с их принципами всякое веселье грешно. При таком подходе к вере и образу правоверного мусульманина сказочный Дубай должен быть проклятым городом», – посмеивается она в душе.

Когда они приезжают к «Пирамид молл», у Дарьи просто вытягивается лицо. Она видит построенные в виде египетских святынь торговые центры – один больше другого. «Эмирейтс молл» – это огромный комплекс с самым большим рынком золота не только на Ближнем Востоке, но и в мире. Здесь можно увидеть многочисленные фонтаны, некоторые из них с подсветкой, другие скрыты среди тропических растений. Самое большое впечатление на нее производит каскад воды, текущей с высоты четырех этажей по внутренней стене здания.

Выясняется, что Дарья обречена на помощь своего водителя, вонючего пакистанца в сальвар камиз[97] и небольшой ермолке на голове. Чтобы освободиться от нежелательного общества, ей пришлось бы снова морочить Джону голову и, быть может, испортить ему настроение, которое для него редкость, поэтому она лишь смиренно вздыхает. Слуга хочет ее куда-то отвести, потому что все время на нее оглядывается и кружит около, как верный пес. В конце концов он показывает ей на магазин, который просто сверкает от золота и драгоценных камней, выставленных в витринах.

– Чем могу служить, мадам? – Услужливая женщина-продавец широко улыбается, хотя одежда Дарьи и не предвещает высокого выторга. – Не хотите ли посмотреть на серьги, перстни или браслеты?

– Я просто смотрю, – тихо говорит Дарья, не знающая, на чем остановить глаз, потому что тут столько красивых и дорогих вещей. Она теперь очень жалеет, что потеряла сумочку и осталась без гроша в кармане. Она не может также потратить двести евро от Марыси, потому что решила отложить их на черный день. «Зачем мне таскаться по таким местам, когда все для меня недоступно, – грустно думает она. – Я беднее самых бедных нищих: у меня нет ни цента на капризы!»

Вдруг в магазин входит шофер и что-то шепчет девушке за прилавком.

– Подойдите, пожалуйста! – машет Дарье продавец. – Прошу примерить, ваш ли это размер.

Она вынимает больших размеров прекрасные велюровые футляры, открывает их, и глазам девушки предстают нежная цепочка с подвеской в виде верблюда с бриллиантовым глазом и в комплекте – сережки в подобном стиле. Также есть браслет с камнем и два чудесных перстня из трехцветного золота.

– Я не понимаю… Вы меня с кем-то спутали…

Дарья уже хочет выйти из магазина и бежать со всех ног, но в дверях встает шофер и преграждает ей путь.

– За все заплачено, а госпожа должна только проверить, идет ли ей, – по-прежнему вежливо смотрит клиентке в глаза продавец.

– Точно? А кто это купил?

– Ваш муж, Джон Смит. А вы госпожа Дарья Новицкая, да? – проверяет она данные, а девушка хватается за горло, слыша, что любовник представился ее мужем.

– Мой муж сделал мне сюрприз совершенно неожиданно, – вздыхает девушка с облегчением, по-прежнему в шоке, так как не ожидала такой щедрости от грубоватого англичанина. «Может, еще что-то из нашей связи и выйдет? Может, первый блин комом мы уже съели? – думает она безмятежно. – Просто Саудовская Аравия и моя семейка доводили его до стресса. Надеюсь, что не должна буду выбирать между ними».

Все сидит на девушке как влитое, но она не хочет выходить из магазина в украшениях, так как планирует отдать их Джону, чтобы тот сам решил, когда ей их надеть. Теперь она уже следует за пакистанцем: видно, таким способом Джон распланировал ее покупки. Так, собственно, и есть. Они посещают еще пару фирменных магазинов, в которых ее ждут сумки с вещами для примерки, – все уже оплачено. «Не лучше ли было прийти сюда вдвоем и вместе выбрать и купить?» Удивительный прогресс мужчины будит подозрения Дарьи: «Подготовка всего этого заняла у него много времени. Я уже ничего не понимаю».

В перерыве между покупками пакистанец препровождает туристку к месту, где находится искусственный лыжный спуск. Он снова показывает ей пальцем на вход, а сам забирает сумки у нее из рук и быстро поворачивается.

Дарья кричит ему вдогонку:

– Эй, парень! А как же я туда войду?

Она говорит по-арабски, зная уже, что это единственный язык, на котором они худо-бедно могут понять друг друга.

– Абонемент на вашу фамилию ждет, – отвечает тот, не глядя ей в глаза.

– Но у меня нет теплых вещей, а там, внутри, пожалуй, минусовая температура.

– Все готово, – повторяет он, тяжело вздыхая: видно, обязанности гида белой женщины для него мучительны.

Дарья как по мановению волшебной палочки получает необходимое для снежного удовольствия снаряжение. У обозначенных секций выбирают подходящие ей пуховую куртку, лыжи, палки и даже шарфик, шапку и рукавицы. Ее шокирует женщина, которая предлагает полагающиеся ей в рамках пакета теплые шерстяные носки. «Невероятно! – не может прийти в себя девушка. – Какое-то катание на лыжах доведено здесь до совершенства!»

Внутри, разумеется, холодно, даже пар идет изо рта. Дарья, еще ребенком, выезжала зимой с родителями в горы и неплохо справлялась со скоростным спуском со склонов, но теперь боится, не потеряла ли сноровку. Кроме того, склон достаточно крутой, ездят на нем профессионалы. Коль скоро она уже здесь, грех было бы не попробовать. «Как жаль, что у меня нет моего смартфона. Я могла бы сделать снимок и переслать Марысе и маме. Вот бы мне завидовали!» Они все втроем всегда мечтали приехать сюда, но постоянно не хватало времени задержаться в Дубае надолго, чаще всего они находились только в транзитной зоне в аэропорту. Привыкнув к температуре и снаряжению, Дарья решается наконец и садится в подъемник, но соскакивает с него уже на первом холме: другие спуски крутые, как для самоубийц, и лыжника увидишь на них лишь изредка.

– Эй, ты одна? – цепляет ее молодой эмиратец, потому что белая женщина без компании всегда лакомый кусок для жителей Персидского залива. – Может, съедем вместе?

Предлагает он это, любезно улыбаясь.

– Почему бы и нет! Я давно этого не делала, – соглашается Дарья, ведь заниматься спортом в группе всегда приятнее, чем одному. – Надеюсь, что не сломаю ноги.

– Не бойся! – успокаивает ее парень. – Это невозможно забыть. Как езду на велосипеде.

Конечно, он прав. После двух спусков Дарья может похвастаться даже неплохим слаломом и одним невысоким прыжком.

– А говорила, что не умеешь ездить!

Араб стоит около нее, похлопывая ее по спине, потому что видит, что партнерша уже сильно замерзла.

– Может, хочешь выпить горячего шоколада? Можно отсюда выйти, а потом снова вернуться. Ты на сколько часов пришла?

– Время вот-вот закончится. В конце концов, я дольше на этом морозе, пожалуй, и не выдержала бы.

– Жаль. У меня открытый абонемент. Я здесь живу, поэтому он окупится. Так или иначе, шоколада мы могли бы выпить. Ты куда-то спешишь?

– Вообще-то у меня есть еще час до ланча, поэтому почему бы и нет…

– А где ты будешь есть? Одна пойдешь? – продолжает расспрашивать парень, чем отбивает у нее охоту с ним связываться. Видно, что он ее клеит.

– Послушай! Я только для того пошла кататься на лыжах одна, чтобы время скоротать. Мой муж улаживает кое-какие дела, а позже мы вместе пойдем на обед в Бурдж-Халифа, поэтому относись ко мне, как к подружке, а не как к сексуальному объекту, о’кей?

Свою реплику Дарья заканчивает раздраженно, после чего парень молча исчезает и заскакивает на сиденье электрического подъемника.

– Мадам… – Пакистанец ждет ее у выхода и снова ведет в только ему известном направлении.

На этот раз они входят в очень дорогой фирменный бутик, где девушку снова ждут подобранные наряды, которые ей предлагают примерить. Среди элегантной одежды она находит записку: «Переоденься в это и приезжай на ланч. Я очень голоден. Джон».

Платье как на нее шито, к тому же и цвет подобран к ее цвету кожи и волос. Обувь идеальна, сумочка идет к ее вещам – все самое модное и с этикеткой фирмы, одежду которой Дарья никогда даже не мечтала приобрести. На дне бумажного пакета лежит еще косметичка с кохлем, тушью для ресниц, духами новой линии «Шанель», а также блеском и помадой для губ. «Какой же перфекционист мой парень!» – не может не удивиться она. Ведь мужчины в большинстве своем не имеют понятия о женской одежде или косметике. Да к тому же еще чтобы сами ходили покупать и выбирать – это невообразимо! «И хотелось же ему посвятить мне столько времени! Жаль, что не со мной, но и так нечего жаловаться». Она решает даже не вспоминать об этом маленьком неудобстве.

Дарья не имеет понятия, что над этими покупками работал штаб мусульманских женщин, приспешниц джихадиста Джона и привержениц «Исламского государства», обожающих мужчину как божество и считающих его религиозным лидером и героем. По его поручению они реализовали только небольшой пункт искусного плана опутывания в сети Дарьи, в отношении которой Джон имеет виды. Он постоянно твердит, что эта светлокожая полуарабка пригодится ему во время совершения их миссии, что она даже необходима. У нескольких людей из его окружения зародилась мысль, что их герой влюбился, но они тут же пришли к выводу, что это невозможно. Этот человек живет, чтобы совершить миссию – ради Аллаха, ислама и халифата. Он всегда говорил, что женщины служат только для того, чтобы выполнять самые легкие или же самые трудные задания, что они созданы служить Богу и мужчинам. На этом их роль заканчивается. Глубоко религиозный, Джон-Ясем верит каждому слову, начертанному в святой книге и в хадисах, где о слабом поле все сказано крайне определенно. Этими средневековыми заповедями он руководствовался всегда. Он не допускал никаких нововведений или усовершенствований, которые были бы логичны с точки зрения времени и изменений, связанных с прогрессом. Но когда он работает над тем, чтобы опутать какого-либо человека, то часто сам нарушает заповеди: цель оправдывает средства. Он может тогда есть свинину, пить алкоголь, модно одеваться, пользоваться духами. Тогда его пренебрежительное отношение к женщинам диаметрально противоположно и он становится обворожительным и любящим джентльменом.

– Привет, драгоценная! – шокирует любовницу Джон как своим видом, так и обращением. – Как прошел день?

– Волнительно, – признается Дарья, глядя влюбленными глазами на ухажера, которому точно об этом известно.

Мужчина неузнаваем. За исключением моментов, когда Джон переодевается в арабскую одежду, в которой выглядит чрезвычайно естественно, в Саудовской Аравии он одевался в спортивном стиле и как можно более современно. Он надевал брюки и хлопчатобумажную рубашку с длинными рукавами. Дарья никогда не видела его в костюме, галстуке, элегантной обуви. Именно так он оделся сегодня. И выглядит шикарно. Девушка тоже ошеломительна: она сильно накрашена – по-арабски – и подобрала волосы, сбрызнув их оттеночным лаком с частичками золота. Никто бы не узнал в этой красивой женщине запуганной девушки из Дейры.

– Сейчас пойдем выпьем немного, но очень хорошего алкоголя, – говорит Джон с нажимом. – В клуб «Атмосфер» на сто двадцать втором этаже, – смеется он озорно, видя, как у девушки от радости сияют глаза, которые благодаря арабской косметике стали почти черными. – А потом съедим хорошие французские блюда.

– Тоже там?

– Нет, в другом необычном месте. – Он по-прежнему держит все в тайне.

Они поднимаются наверх на скоростном лифте, который тихонько шумит, быстро преодолевая дистанцию. Когда они из него выходят, их ошеломляет вид на Персидский залив. Дарья, как непослушная ученица, подбегает к окнам от потолка до пола и с бешеным биением сердца осматривает панораму до горизонта. Высота берет свое – ноги у нее дрожат. Поэтому она судорожно хватается за поручни, чтобы чувствовать себя хоть немного в безопасности.

– Я не могу! – вскрикивает она, смеясь. – Это необыкновенно!

– Поэтому это место вписано в книгу рекордов Гиннесса как самый высоко расположенный ресторан в мире, – с гордостью сообщает Джон. – Четыреста двадцать два метра над уровнем моря. Это что-то!

– Даже выше, чем «Бурдж-эль-Араб»?

– Тот отель славится другим, но об этом позже. – Он делает загадочное выражение лица и таинственно улыбается. – Присядем, а то у меня уже в желудке урчит, а мы еще должны кое-что выпить для повышения аппетита.

– Как жаль, что у нас нет ни фотоаппарата, ни телефона!

Дарья оглядывается вокруг и видит людей, которые пришли сюда не только ради красивого интерьера, превосходных напитков или еды, но, пожалуй, прежде всего из-за вида и возможности пофотографировать. Все щелкают фотоаппаратами.

– Я бы так хотела увековечить эту минуту… – признается она грустно.

– А кто сказал, что мы не сделаем себе фото? – спрашивает Джон. – В аппарате, который я тебе оставил, есть такая возможность, и в моем тоже.

Он вынимает мобильный, становится рядом с женщиной и делает селфи. Потом еще одно, с другой перспективы, и наконец просит официанта, который с радостью запечатлевает их вместе, когда они сидят в удобных креслах у красивого столика красного дерева.

– Знаешь что? Тот, другой, сюрприз отложим на завтра, – решает Джон, когда им приносят прекрасные алкогольные коктейли. – Сегодня поедим здесь: нет смысла морить себя голодом, правда?

Он берет Дарью за руку и ведет в ресторан, находящийся здесь же.

– Так мы завтра тоже будем в Дубае? Так долго? – расспрашивает молодая женщина: ей хочется все же побольше узнать о своем отдыхе.

– Завтра да, но как долго, сам не знаю. Мой рабочий план меняется.

– Ты ничего не говорил о том, что будешь работать. Я думала, что мы вдвоем… – ластясь, она полным любви взглядом смотрит в глаза любимому.

– К сожалению, я незаменим на этой работе, они без меня не справятся, – говорит открыто мужчина. – Если бы я валялся вверх животом, то всю программу угробил бы.

Джон говорит так, словно спасает годовой план фирмы или ее бюджет.

– Жаль…

– При случае мы можем все же быть вместе, немного осмотреть достопримечательности, а я организую тебе множество приятных вещей и развлечений, – обещает он, и у Дарьи сразу же проясняется лицо.

– Что ты планируешь для меня на завтра?

– Ты что-то говорила о том, чтобы полежать вверх животом. Может, поехала бы на пляж? – предлагает он.

– А они здесь безопасны для женщин? – интересуется девушка. – Ведь это арабская страна, а в таких загорать на пляже для женщин достаточно затруднительно.

– Любимая! Дубай – это город, протянувшийся вдоль пляжа почти на сорок километров. К сожалению, общественные пляжи, не относящиеся к отельным комплексам, достаточно многолюдны, замусорены и неухоженны. Для сравнения: обслуга некоторых отелей просеивает песок раз в неделю, чтобы туристы были довольны. Ты должна наконец искупаться в море, потому что вода в заливе очень теплая, а дно чистое, хотя, к сожалению, иногда к берегу прибивает мусор.

– А куда я могу пойти купаться? – спрашивает все более заинтересованная этой идеей Дарья. – Я не хотела бы вынырнуть с памперсом на голове.

– Пляж при «Джумейра бич резидент» очень популярен, но, к сожалению, всегда битком набит; там можно позагорать, недалеко расположены рестораны, кафе и магазины. Я не бывал там часто – такие толпы не для меня.

Не обращая внимания на официанта, который переступает с ноги на ногу, ожидая, пока они сделают заказ, мужчина продолжает:

– На этом пляже можно мило провести время с семьей или приятелями, приготовить барбекю или покурить кальян. Это, пожалуй, самое безопасное место для того, чтобы позагорать: там часто вдоль берега курсирует полиция, по воде и по суше, чтобы охранять загорающих. Вид оттуда открывается тоже неплохой: прямо напротив – «Бурдж-эль-Араб».

– Семьи у меня нет, поэтому расскажи еще о каком-нибудь пляже, – говорит Дарья.

– При «Ум Сукейм» песка мало, кот наплакал, зато огромная толпа вокруг яхт-клуба и до черта кайтсёрферов.[98] Там тоже можно щелкнуть себя на фоне роскошного отеля. Но это отвратительное место! – кривится Джон.

– Ну хорошо. Теперь скажи, что бы ты мне посоветовал и куда сам ездишь, бывая здесь, – говорит наконец девушка нетерпеливо.

– Я? В Дубае? – отпирается Джон, чувствуя, что слишком много ей рассказал.

– Ну конечно, Джон. Это твой город, я в этом убеждена. Ты живешь здесь, и достаточно долго, чтобы знать все особенности.

– Джумейра-3 – это мой любимый пляж. Очень широкий, достаточно чистый и не переполненный даже на выходные, с фантастическим видом на весь бизнес-центр Дубая и Бурдж-Халифа, – пренебрегает разумными выводами женщины парень. – Я любил проводить там время днем и ночью. После заката люди часто устраивают там гриль, плавают в заливе, дети бегают, а романтически настроенные пары прогуливаются вдоль побережья. Ночью там можно лежать на песке и смотреть на звезды или приземляющиеся самолеты.

Вдруг его охватывает сентиментальное настроение, в котором он никогда бы не признался даже самому себе.

– Рядом – множество мечетей, поэтому призывы к молитве придают этому месту необычную атмосферу.

– Эй, мы туда должны пойти вместе! – хватает его за руку Дарья, потому что под влиянием рассказа и необычной перемены, которая произошла с мужчиной, ее охватывает дрожь.

– Может, удастся, – подает ей надежду Джон. – Последний красивый общественный пляж находится между Джумейрой-1 и Бурдж-Дубай. Там мощный волнорез, магазинчики, игровая площадка для детей, душ, туалеты, а также десятикилометровая дорожка для бега трусцой с мягким покрытием и разметкой через каждые пятьдесят метров. По ней можно, разумеется, и бегать, и ходить, и ездить на роликах. Днем это место пусто, но вечером и ночью там полно народа. Даже арабы осознали пользу здорового образа жизни и, несмотря на страшную жару и высокую влажность воздуха, дубайцы мучаются, чтобы быть в форме.

Джон заканчивает монолог смехом, а потом обращается к терпеливому официанту и наконец делает заказ. Не глядя в меню, и Дарья это сразу замечает. Это значит, что здесь он также является завсегдатаем.

– Я должна была остановиться в этом городе на месяц или два, чтобы увидеть все. Если бы у меня была возможность проводить время у моря в безопасности и с наслаждением.

Она снова предоставляет все Джону: она знает, что тот наверняка уже распланировал и завтрашний день.

– Тут же около района Джумейра-3 находится «Джумейра бич парк», платный пляж с ресторанами и другими удобствами. На чистеньком песке стоят шезлонги и пластиковые столики, там можно спокойно загорать до волдырей или прятаться в тени под пальмой.

– Он охраняемый? Полиция охраняет территорию? Потому что, сам знаешь, что, если какой-нибудь араб увидит кусочек голого женского тела, тем более белого, его хватит торчок.

Джон с минуту молчит, стараясь совладать с возмущением. Когда он начинает говорить, его голос по-прежнему спокойный и нежный – в конце концов, он же профессионал.

– Не слышал о нападениях на женщин даже на общественных пляжах, не говоря уже о частном клубе. Наверняка будешь в безопасности и ничем не стеснена, потому что в понедельник и среду эта территория доступна только для женщин.

– Что?! Как если бы я была в Саудовской Аравии! – возмущается девушка, хотя за минуту до этого утверждала, что на совместном пляже не будет чувствовать себя в безопасности. – Разделение полов даже здесь! – говорит она негодуя.

– Никакого разделения полов, – спокойно поясняет мужчина, чувствуя, что кровь уже пульсирует у него в висках. – Предписания эти имеют целью создать из Дубая город, наиболее благоприятный для женщин, – они приобщают их к активному образу жизни и проведению времени на воздухе. Это касается в основном местных женщин, которые часто происходят из традиционных семей. Кроме того, принципы эти ограничивают не прекрасный пол, а, скорее, мужчин.

– В чем это? Они не могут таращиться безнаказанно? – говорит вполне свободно Дарья, потому что наконец-то чувствует себя с Джоном непринужденно. – Они не могут грубо задеть или украсть бабу?

– Речь идет о том, моя дорогая, что женщины всю долгую неделю и в пятницу, субботу и воскресенье имеют возможность позагорать на пляже как в общественных местах, так и в частных, а мужчин пару дней не впускают в два элитарных клуба. Это мы должны возмущаться! Это нас дискриминируют, а не вас! – Джон разъясняет феминистке факт, который сбивает ее с толку.

– А как же я должна одеться в этот бабский день? – отмахивается от абсолютно правдивых фактов женщина, переходя к другому вопросу.

– Если речь идет о купальном костюме, то он свободный, без каких-либо предписаний и запретов, хоть я однажды был свидетелем ситуации, когда полиция вывела женщину, которая вместо нижней части купальника надела стринги.

– Что ж, меня это не удивляет, потому что даже в Польше это шокирует.

– Вот видишь! На общественном пляже можно увидеть полностью одетых арабок и почти полностью раздетых женщин в купальниках. Разумеется, загорание топлес – это харам, поэтому грудь лучше не выставляй, – шутит под конец мужчина.

Любовники с большим аппетитом едят прекрасные изысканные блюда – их подали почти через час. Но они не пожалели об этом: беседа была милой и занимательной. Дарье открылся совершенно новый мир. Девушка предается мечтаниям, как было бы чудесно, если бы они сюда переехали и жили вместе. Если Джон работал в этой стране, значит, у него есть контакты и он мог бы сюда вернуться, если бы захотел. Она решает поговорить с ним об этом, но потом: вначале пусть закончится их первое длительное и волнительное совместное путешествие. Оно началось с неприятностей, и Дарья даже хотела вернуться домой, но теперь она благодарит Бога за то, что не сделала этого: сейчас она счастлива как никогда.

Вторую ночь в Дубае пара проводит уже в другом районе и в новом отеле. Когда они к нему подъезжают, молодая женщина приходит в восторг, а ее сердце переполняется надеждой на совместную счастливую жизнь с этим чудесно преображенным мужчиной. Впервые они любят друг друга спокойно, без доминирования и подчинения, благодаря чему их исключительная любовь не становится хуже, а, наоборот, одухотворена и приносит больше удовольствия как одной, так и другой стороне. Уже почти рассвело, когда Джон кладет Дарье на грудь коробочку с украшениями, которые она примеряла в «Эмирейтс молл».

– Это в знак хорошего начала нашего волнующего отдыха, – говорит он тепло, после чего они прижимаются друг к другу и засыпают глубоким сном.

Дарья уже знает, что, когда утром она откроет глаза, Джона не будет, но сегодня ее это не раздражает, потому что она искренне верит каждому слову мужчины. Перемена в поведении была с его стороны верным начинанием. Он ведь человек-хамелеон, роль обворожительного джентльмена дается ему без труда.

Женщину снова везет пакистанец-шофер, к которому она начинает понемногу привыкать, но никогда не научится доверять, – она отдает себе отчет, что его теперешнее подобострастие по отношению к ней вызвано страхом перед ее любовником.

Пляж при «Джумейра бич парк» оказывается волшебным оазисом, полным как свободных жительниц Объединенных Арабских Эмиратов, так и женщин-традиционалисток, которые только раскрывают свои абаи и подтягивают рукава, выставляя руки на солнце. Для них уже и это жест распущенности, большего они себе наверняка не позволят. Они все же смеются, рассказывают анекдоты, и видно, как счастливы проводить время на свежем воздухе, на берегу залива, без опасности поругания – взглядов мужских развратных глаз.

– Это место только для арабок! – этими словами была встречена Дарья, когда хотела разместиться на свободном пластиковом лежаке под пальмой. – Иностранки слева.

Женщина в черном критически окидывает ее взглядом.

– Так иностранки или немусульманки, ты определись! – не дает себя Дарья в обиду и резко отвечает на прекрасном арабском языке.

– Афлан, афлан![99]

Толстая баба смотрит на нее умильно и нежно улыбается.

– Что нужно сделать, чтобы так отбелить кожу? – спрашивает ее подруга помоложе, которая не закрывает тела и носит нескромное бикини.

– Наверняка мать ее в молоке держала, – отвечает та, что постарше. – Но мне на такую развратницу, как ты, жаль было бы выбрасывать деньги. Ты и сейчас лакомый кусочек.

– Ты пользуешься отбеливающими кремами? – хихикает молодая, не обращая внимания на уколы, – ее можно считать классической арабской красавицей, с копной вьющихся черных волос и черными как уголь глазами. Кожа у нее очень смуглая, удивительно, зачем она ее выставляет на солнце. – Наверняка пользуешься косметикой на основе козьего молока. Я приобрела уже серию средств, но как-то не очень помогают.

– А я, наоборот, хотела бы быть немного смуглее, – отвечает весело Дарья, – потому что в сравнении с моей сестрой я как альбинос. Нам не раз говорили, что мы не из одной семьи. Она – в папу-араба, а я светлокожая – в польку-маму.

– Поделились. – Старшая женщина кивает головой, тянется к пляжному холодильнику и достает из него сладости.

Она обращается к Дарье, держа поднос с пирожными, истекающими медом и маслом.

– Любишь баклаву?[100] У нас она самая вкусная, – нахваливает местная патриотка.

– Мамуль, почему ты так обжираешься? Это вредно! – делает замечание дочка, а та смотрит на нее с улыбкой, довольная заботой, но наминает одно пирожное за другим.

– Бери, а то сейчас не будет, – торопит новая знакомая, и все три женщины поглощают лакомство молниеносно.

Женщина постарше предлагает услуги иностранке, с которой они только что познакомились:

– Если хочешь сделать какие-либо косметические процедуры в Дубае, то приходи к нам.

– Да, ты решительно должна с собой что-то сделать, – поддерживает молодая, протягивая руку к сумке за визиткой и буклетом фирмы. – Я уже с первого взгляда вижу, что тебе нужен маникюр и педикюр.

Она делает губы бантиком, осматривая Дарью.

– Хуже всего волосы! Валлахи, ты что, никогда не пользуешься укрепляющими препаратами? – Женщина постарше тоже беспардонно критикует. – О таких тонких перышках нужно заботиться!

– И кожа, – вторит ей дочь. – У тебя кожа как терка!

Она проводит ладонью по плечу Дарьи, и та вздрагивает.

– Не смогла за собой поухаживать, так как мой друг поспешил с отъездом.

Дарья оправдывается как ученица, но без обиды, потому что чувствует, что замечания сделаны добродушно и совершенно не ехидны.

– Послушай, посидишь тут с нами часа два, а потом йалла[101] в наш спа-салон, – решает хозяйка. – Если ты будешь такая неухоженная, то каждый парень в конце концов будет в претензии к тебе. Знаешь, что в обязанности женщины входит быть красивой?

Она подмигивает и заливается озорным смехом.

– А какой национальности твой любовник? – интересуется старшая.

– Англичанин, – гордо сообщает Дарья.

– А! При таком можешь даже в мешке ходить. Они ни на что не обращают внимания, – говорит молодая арабка, презрительно надувая губы.

– Он немусульманин?! – возмущается мать.

Но через минуту она пренебрежительно машет рукой и только говорит:

– Моя младшая дочь Нура тоже с таким связалась. Мир перевернулся, что делать. В конце концов, мы все люди святой книги, а в Библии и Коране много общего, – констатирует она.

Дарья видит, что эта традиционная арабская женщина толерантна. «Откуда в людях берется ненависть к приверженцам другой религии, когда, в общем-то, мы друг другу так близки?» – проносится у нее в голове мысль, но сейчас нет времени на ней сосредоточиться.

Девушка мило проводит вторую половину дня в обществе местных женщин, которые окружают ее, удивляясь ее внешности и происхождению, и с интересом слушают рассказы о Ливии, которую не выносят, о Саудовской Аравии, которой они боятся, и о Бали, о котором мечтают. Несмотря на разницу в происхождении, культуре и опыте, они прекрасно понимают друг друга, хотя порой их мнения расходятся.

Позже Дарья мчится сломя голову к «Марина молл», в котором находится спа-салон новых знакомых – эмираток. Это современнейший центр высшего уровня, и девушка убеждена, что охотно провела бы там весь день, хотя до сих пор выход в косметический салон был для нее сущей каторгой.

Когда через два часа закончились процедуры, которые выполнялись одновременно, чтобы быстро справиться, оказывается, что она ничего не должна платить: услуги были гратис – в рамках промоции. Она понимает, что это чушь, и удивляется щедрости арабской нации, тому, как они проявляют доброжелательность. Такой щедрый жест на Западе невозможно и представить!

После всего Дарья забегает в номер отеля, чтобы переодеться к ланчу. Она застает там Джона. О чудо, мужчину не разбудил шум открываемой двери, он по-прежнему лежит с закрытыми глазами. Видно, что он измучен и встревожен: дыхание у него неровное, а на лице волнами идут напрягающиеся мускулы. Кожа уже не белая, а белоснежная, с синими тенями вокруг глаз и желтоватая на висках, где видны пульсирующие фиолетовые вены. Видно, что его мучат какие-то кошмары. Это беспокоит его любовницу, и она решает уговорить его взять наконец-то отпуск и отдохнуть. Сколько же можно работать? Фирма не рухнет, если его не будет две или три недели. Дарья не понимает, почему работа в телефонной компании настолько нервная, и искренне этому удивляется.

Мужчина медленно просыпается и смотрит на наблюдавшую за ним девушку мутными темно-зелеными глазами.

– Ты… Ты прекрасно выглядишь… бомбезно… – шепчет он, как будто еще во сне, протягивая к Дарье свои мускулистые руки. – Иди-ка сюда.

Он затаскивает ее в постель и крепко прижимает, а она смотрит внимательно и с испугом в настоящее лицо любовника. Она сдерживает дыхание и не знает, с чего начать, но в конце концов поддается вожделению и любви. Она прижимает лицо к его шее, и думает, что наверняка найдет какое-то объяснение этой ситуации. Ее Джон все же голубоглазый англичанин.

На ланч они едут в незнакомое Дарье место – это очередной сюрприз, который запланировал Джон. Только когда они въезжают на плотину, соединяющую материк с отелем на острове, девушка догадывается и бросается своему чудесному парню на шею.

– «Бурдж-эль-Араб»! – восклицает она радостно. – Однако!

– Я рад, что смог исполнить твою мечту, – говорит любовник, как герой сказки или дешевого романчика, глядя на свою избранницу с необычайной нежностью.

– Всегда об этом мечтала. Марыся, кстати, тоже! Как она удивится, когда я ей пришлю фото с видом сверху!

– В данную минуту у тебя нет такой возможности, но, думаю, дешевле будет показать ей весь маршрут, когда ты вернешься.

– Но почему? Я всегда была в фейсбуке, твиттере или скайпе. Если я буду молчать, она страшно обеспокоится, – объясняет Дарья человеку, который о своей семье не рассказал до сих пор ни слова и который наверняка должен быть страшно одиноким.

– Ты не должна разрешать ей доминировать над тобой! – разволновался ни с того ни с сего Джон. – Она хочет держать тебя под каблуком! Ведет себя так, словно она твоя мать, да еще страшная эгоистка.

– Успокойся! Марыся меня любит, правда, очень эгоистично, но делает все для моего блага, – спокойно говорит девушка, не понимая, почему Джон так злится. – Если в ближайшее время я не дам о себе знать, она перевернет все с ног на голову и подключит к моим поискам Интерпол.

Дарья беззаботно смеется. Она не знает, как близка к правде в своих шутливых предположениях. Псевдоангличанин же убеждается, что выбрал не ту женщину для своей миссии, хотя она казалась идеальной. Нерешительная, зависимая, запуганная. Он проклинает себя в душе за то, что не разузнал все о ее семейке, особенно об этой упрямой арабской суке, ее сестре.

Теперь пара воссоединилась на контроле у входа в самый роскошный отель в мире.

– Ну тут и проверяют! Скрупулезнее, чем в аэропорту, – говорит молодая женщина.

– У нас забронировано.

Джон предъявляет распечатку и смотрит своими голубыми глазами на вышколенного охранника в форме. Тот сосредоточивается на стороне его паспорта с фотографией, а потом внимательно и с удивительной серьезностью сравнивает ее с оригиналом.

– У вас есть другой документ? – спрашивает он достаточно холодно, но по-прежнему вежливо.

– Да, разумеется.

Джон тянется к дорогому кожаному кошельку и вынимает английские водительские права.

– О’кей. Спасибо и извините за беспокойство.

Шлагбаум открыт, заграждения с шипами автоматически прячутся в асфальт, и пара может уже въехать, как говорят, в самое тщательно охраняемое место на Аравийском полуострове. Еще перед входом в главное фойе они проходят через рамку сканера, который пищит, сигнализируя о наличии металла у одного из проходящих, но это никого не смущает, и после еще одного небрежного досмотра ручным детектором их впускают внутрь.

– Сегодня мы будет наслаждаться французской кухней на двадцать седьмом этаже, – говорит любовнице Джон, ведя ее к лифту.

Девушка с удивлением замечает небольшие капельки пота на его лбу, хотя в отеле работает кондиционер и поэтому даже слишком прохладно.

Пара проводит почти три часа в ресторане «Аль– Мунтаха», где наслаждается блюдами, приготовленными одним из лучших мастеров французской кухни, и напитками из далекой Шампани. Джон с удовлетворением оглядывается вокруг и чувствует себя все более свободно, хотя сначала нервничал и с трудом взял себя в руки. Теперь он убеждается, что нет в мире идеально охраняемых мест и всюду можно проскользнуть. Он считает, что тренинг успешно завершен, и решает, что уже на следующий день он отправится выполнять миссию в Европу.

Дарья не понимает, почему они приехали в аэропорт настолько раньше, ведь у них не сквозной полет и не транзитный, значит, им не нужно будет часами просиживать в зале ожидания. Они могли приехать вовремя и сразу пойти на посадку через свой gate.[102] Поскольку они путешествуют бизнес-классом, еда и напитки для них бесплатны. Они снова сидят в лаунже Мархаба, там, где познакомились пару месяцев назад, но женщине кажется, словно прошли века. Ей досадно при вспоминании, что в последний раз она была здесь со всей семьей, с близкими ей людьми, а теперь одна как перст. Ее доверие к любовнику все больше ослабевает, хотя, к сожалению, любовь по-прежнему ранит ей сердце и ум, лишая возможности мыслить объективно. Много неясного, она по-прежнему ничего не знает о своем друге, только выдвигает ничем не подтвержденные домыслы. Она лелеет в себе убеждение, что Джон – человек изнервничавшийся, с переменами настроения, возбудимая личность. Иногда он груб и обращается с ней как с наложницей; в другой раз становится обаятельным, щедрым любовником. Поездка в Дубай все смешала в ее голове, и теперь она не имеет понятия, что ей делать дальше. Все началось с неприятного опыта в неприглядной азиатской забегаловке в опасном районе, когда она хотела сразу же вернуться домой, а закончилось сказочно романтическими событиями и упоительными ночами, которые еще больше привязали ее к Джону. Она все еще не знает, любит ли он ее хоть немного, потому что никогда не слышала из его уст волшебного признания. Она все же любит его всем своим молодым сердцем и невинной душой. Девушка рассчитывает на поездку в Париж, город влюбленных. Но если и там англичанин будет по-прежнему странно себя вести или плохо к ней относиться, она за гроши долетит к маме в Польшу. Этот запасной план ее немного успокаивает.

– Ахлян ва сахлян, – слышит она знакомый голос. Дарья поднимает взгляд и снова видит пакистанца Мухамада. Теперь он выглядит намного хуже, чем в последний раз: похудел, щеки – с двухдневной щетиной – запали, а глаза лучатся грустью.

– Привет, Моэ, – снова бездумно протягивает она ему руку, но сразу ее отдергивает. – Как дела? Ты летишь с нами?

Девушка спрашивает учтиво, но мужчина поджимает губы, а у Джона на лице читается бешенство.

– Если это тайна, то не говори. Нет проблем.

Дарья обижается и решает больше с ним не говорить.

– Я еду в другую часть мира, – поясняет все же мужчина слабым голосом. – Лечу домой, в Индию.

– А я думала, что твоя родина – Пакистан, – не может смолчать девушка.

– Это искусственное разделение, Дарин. А ты летишь с Джоном в Европу? У тебя будут незабываемые каникулы.

– Я тоже на это рассчитываю!

– Принести вам что-нибудь выпить? – предлагает Мухамад. – Я хочу взять себе воды.

– Я пойду, сиди, – мило предлагает Джон. – Хочешь еще бокал вина? – обращается он к Дарье, а та только кивает головой.

Когда англичанин исчезает, Мухамад тут же наклоняется к девушке.

– Дарин… Я знаю тебя, ты для этого не подходишь.

– Я не подхожу Джону? – спрашивает она удивленно, потому что вообще не понимает, о чем речь.

– Для этого тоже. Но я имею в виду такую жизнь. Возвращайся в свой спокойный христианский мир! – повышает он голос, чтобы тут же прикрыть рот и со страхом осмотреться вокруг.

– Ты добрая, нежная и милая девушка, – добавляет он уже тише. – Я всегда очень тебя любил и относился как к невинному и беззаботному ребенку, которым ты являешься и до сегодняшнего дня.

– Очень приятно это слышать. Но я не понимаю, почему вначале моя сестра, а теперь и ты стараетесь оттолкнуть меня от моего парня? Это странно! – теряет терпение девушка. – Я не понимаю, почему вам так это не нравится. Конечно, Джон немного нервный и иногда невоспитанно себя ведет, но теперь он уже намного лучше и, возможно, именно наша связь поможет ему остепениться.

Мухамад с грустной улыбкой только крутит головой. Дарья наконец спрашивает обеспокоенно:

– Или есть что-то, о чем я не знаю?!

– Дарин, эта миссия не для тебя! – говорит с жаром мужчина. – Это не твоя история! Оставь это другим, предназначенным или избранным, закаленным в боях…

– Какая миссия? О чем ты говоришь?! – Женщина начинает нервничать и с надеждой высматривает Джона: она боится, что пакистанец сошел с ума.

– Вот немного денег для тебя.

Мухамад берет в ладони ее руку, словно вдруг забыл, что для глубоко верующего мусульманина касание чужой женщины категорически запрещено.

– Воспользуйся ими, когда уже все поймешь. Надеюсь только, что тогда еще сможешь соответственно среагировать. Не дай себя одурманить и обмануть…

– По-прежнему не понимаю, о чем ты говоришь! – бесится Дарья. – И не могу принять деньги от чужого мужчины!

– Он не должен знать!

Мужчина дрожит, видя непонимание со стороны собеседницы, а ведь у него нет сейчас времени на долгие объяснения.

– Спрячь их на черный день. Для меня это добрый поступок, закят, это мне зачтется в раю.

Он смотрит на нее умоляюще, и шокированная девушка наконец прячет стопку стодолларовых купюр в карман джинсов.

– Возьми также этот мини-смартфон. Его тоже спрячь и храни как зеницу ока: это твое окно в мир и путь спасения. Телефон, который тебе дал Джон, заблокирован на международное подключение и избранные номера.

– Я по-прежнему ничего не понимаю! Кто его заблокировал и для чего? О чем ты говоришь?

– Кто о чем говорит? – услышал Джон последние слова разговора.

Конспираторы отпрянули друг от друга при звуке его голоса.

– Я говорю ей, что в Париже красиво круглый год, а она не хочет мне верить, – лжет и не краснеет Мухамад.

– Она просто глупенькая!

Англичанин садится рядом со своей любовницей и крепко ее обнимает: видно, считает свои слова ласкательными, а не оскорбительными.

Выпив воды, пакистанец через минуту встает и направляется к выходу.

– Я буду собираться. Прощай, йа ахи![103]

Мужчины обнимаются как родные братья и словно прощаются на долгое время.

– Желаю тебе исполнения миссии и прекрасного возрождения, – покровительственно похлопывает Мухамада по щеке Джон, а потом кладет ему руку на голову, словно благословляет в дорогу.

* * *

Дарья проспала все долгое время полета, не зная о том, что Джон был не столько милым, сколько хитрым. Он принес ей вино только затем, чтобы украдкой подсыпать ей снотворное. Он хочет избежать вопросов, споров, отступлений, пояснений, так как время полета решает использовать для разработки следующего искусного плана. В последнее время Дарья морочит ему голову до такой степени, что он ни на чем не может сосредоточиться. К тому же ему претит быть сладким джентльменом, ведь это не в его хищной натуре, хотя обожание любовницы все больше ласкает его больное эго и приносит удовлетворение.

Пара останавливается в типичном французском отельчике, размещенном в высоком четырехэтажном узком каменном здании на Монмартре. Эта часть Парижа застроена именно такими старыми каменными домами, протянувшимися вдоль крутых, стремящихся вверх мощеных улочек и узких переходов со ступенями, разительно отличающихся по характеру от остального города. Некогда этот район был центром развлечений и главным местом пребывания богемы. Сейчас из-за туристической индустрии сохранилось не многое, но художники по-прежнему тут.

Дарья просто скачет от радости: наконец она находится в городе влюбленных, атмосфера его необычная. Она планирует посетить кафедральный собор Нотр-Дам над Сеной, Версаль и Лувр. Девушка столько об этих местах слышала, столько читала, что теперь не может усидеть в отеле и охотнее всего сразу же побежала бы в город. Джон смеется.

– Подожди! Нужно все распланировать. Нельзя бросаться вслепую, так ничего не увидишь, – убеждает ее создатель самых грозных планов двадцать первого века. – Куда ты хочешь пойти в первую очередь?

– Не знаю! Всюду! – смеется женщина как ребенок. – Но теперь мы будем гулять уже вместе, правда?

– Не обязательно, моя маленькая, – милым спокойным тоном отвечает мужчина, а у Дарьи потухает лицо, хорошее настроение сразу же исчезает. – Тут у меня тоже есть дела, обязанности…

– Ты же говорил, что это будет отпуск! – восклицает возмущенная девушка дрожащим голосом. – Отпуск означает свободное время, а не работу. Я не знаю, для чего тебе в таком случае нужна здесь я! Мухамад был прав, уговаривая меня, чтобы я возвращалась домой.

Она пробалтывается и выдает тайну, которую должна была хранить.

– Да? Что еще говорил тебе этот проклятый пес? – вдруг теряет самообладание Джон.

Он подскакивает к уже лежащей женщине, но в последнюю минуту берет себя в руки, чтобы ее не ударить. «Еще не время, – говорит он себе мысленно и стискивает зубы, пару раз глубоко вздыхая. – Я тебя еще научу послушанию!»

– Ничего не говорил… – рыдает Дарья. – Только то, что этот путь и какая-то миссия не для меня. Какая еще миссия?!

Она задает лишний вопрос: у мужчины глаза сужаются в щелки, но он держит язык за зубами, чтобы не вызвать у нее худших предположений.

– Моя миссия – исправить мир… – признается он, играя словами. – Весь наш современный мир – это электроника и медиа, а я как-никак являюсь специалистом в этой области.

– Такой себе спец, что у меня телефон без интернета и даже имейл я сестре не могу отправить! – говорит Дарья обвиняющим тоном.

– Не беспокойся, еще сможешь.

– Ты работаешь в телефонии и не можешь обеспечить меня каким-нибудь порядочным аппаратом? А может, просто не хочешь?

– Сейчас придет моя французская знакомая, которая будет твоим гидом по Парижу, – меняет тему мужчина. – Иди в ванную и приведи себя в порядок. Мы не должны сразу же посвящать ее в тайну наших отношений и проблем.

Девушка молча закрывается в большом помещении с огромной антикварной ванной на ножках, умывальником и унитазом. Она садится у окна и смотрит на улицу. У всех улыбчивые лица, даже нищий, который расположился на противоположной стороне улицы, ласково разговаривает со своей собакой, почесывая ее за ухом. Люди ходят поодиночке, парами или группами. Все громко разговаривают и размахивают руками. Она разочарованно всхлипывает. «Наверняка приятно проводят время. Туристы осматривают достопримечательности, потом идут в ресторанчики поесть восхитительной французской еды, а вечером – в паб, клуб или кабаре. А я снова буду одна, – жалеет она себя. – Изоляция и одиночество женщин в арабских странах не бросается в глаза так, как в Европе. Там это обычай, рутина, а здесь такое положение просто невозможно пережить».

Слыша приглушенные голоса в комнате, она принимает ванну, освежается, делает легкий макияж, после чего присоединяется к любовнику и молодой худенькой женщине.

– Ясмин, – представляется брюнетка.

Она смотрит на Дарью с неприязнью, изучая ее взглядом, как врага, соперницу или незваного гостя.

– Буду эти пару дней тебе компаньонкой, чтобы ты не чувствовала себе одиноко, – сообщает она холодно, не слишком доброжелательно. Видно, что сопровождение молодой туристки будет для нее досадной обязанностью.

– Нет потребности себя принуждать, – гордо возражает Дарья. – Ведь это Европа. Никто меня здесь не съест, не нападет и не изнасилует средь бела дня. Кроме того, я не какая-нибудь забитая темная девушка, которая нигде не была и ничего не видела. В придачу я знаю пару языков, а значит, поверь мне, не нуждаюсь в таком сомнительном обществе, тем более по принуждению.

Она хватает сумочку, которую получила в подарок от Джона в Дубае, и хочет выйти, но Джон неожиданно толкает ее на кровать.

– Как ты, черт возьми, себя ведешь! Кто-то жертвует ради тебя своим временем, а ты отвечаешь ему такой неблагодарностью? Где ж тебя воспитывали? Разве что на мусорнике этой прогнившей испорченной Европы! – орет он во все горло, и Дарья видит в глазах незнакомки удовлетворение. – Ты не знаешь Ясмин, а уже относишься к ней, как черт знает к чему. Подумать только!

Парень берет себя в руки, но мысленно признает правоту Мухамада: эта засранка непригодна для его миссии, надел только себе ярмо на шею.

– Я принесла входные билеты.

Теперь француженка просто излучает дружественность, а ее лицо – спокойствие и добродушие.

– Значит, для нас… – она показывает головой на Дарью и неуверенно сдвигает плечами, – билеты в музеи и галереи, а для вас, – смотрит она с преданностью на Джона, – в «Мулен Руж», клуб «Бразилиана» и ваучер на ужин в Эйфелевой башне. Не знаю, сможете ли больше обегать.

Она сладко улыбается.

Дарья чувствует себя стервой. Джон так о ней заботится, обеспечивает ей развлечения, не жалеет ни денег, ни труда, а она чем ему отвечает? «Что на меня нашло?» – задает она себе вопрос, не смея поднять взгляд на своих благодетелей.

– Извини меня за мое поведение, Ясмин, – говорит она тихо. – Это, скорее всего, из-за разницы во времени и климате.

Женщина садится рядом с ней на кровать и обнимает ее.

– Наверное, да! Мы, девушки, пробежимся еще по блошиному рынку в этом районе. Ты не представляешь, какие цацки там можно иногда найти! За гроши!

Ясмин оказывается наилучшей приятельницей и веселой компаньонкой. Она типичная француженка – видно, имя получила в честь известного во всем мире цветка, а не потому, что оно арабское. Может, теперь и в Европе такие дают? Дарья уже сталкивалась с разного рода странностями и не хочет об этом думать.

На блошином рынке новая приятельница уговаривает Дарью:

– Примерь этот парик!

– Но его кто-то носил. Я еще вшей каких-нибудь подхвачу… – брезгует девушка.

– Что ты! Здесь часто попадаются совсем новые вещи, – поясняет Ясмин, показывая на бирку. – Хорошо иногда переодеваться, да?

– Джон, пожалуй, это любит. Я предпочитаю собственное лицо, хотя, может, и не самое красивое и не идеальное.

Женщина смотрит ей игриво в глаза.

– Успокойся! Нужно иметь фантазию, а если твой парень любит такие цацки-пецки, то почему к нему не присоединиться? Ну посмотри, как тебе идут черные волосы! – восклицает она, надевая парик на голову скривившейся Дарьи. – Ты создана для такой прически и такого цвета. Сделаешь Джону сюрприз.

– Хорошо, почему бы и нет, – наконец соглашается Дарья на уговоры.

После того как они побывали в Лувре, где не должны были ни минуты стоять в километровой очереди у входа (билеты были куплены через интернет), шопинга и многочасовых пеших экскурсий приятельницы падают с ног.

– Нужно что-то съесть, – говорит Ясмин, и Дарья охотно поддакивает, потому что от голода у нее урчит в животе. – Любишь устриц?

– Конечно! Ты угадала мое любимое блюдо.

– Прекрасно, потому что Париж славится этими дарами моря, приготовленными в морском соусе, – забавно облизывается она.

– Это в каком же? – расспрашивает из интереса Дарья.

– В томатном с луком, чесноком, большим количеством майорана и петрушки.

Теперь они уже вдвоем глотают слюнки.

– К этому прилагается теплый багет и пиво или бокал вина. Неплохо, правда? – смеется Ясмин, берет Дарью за руку и тянет в маленький ресторанчик недалеко от их отеля.

Они усаживаются на террасе, потому что там можно курить, а Ясмин не вынимает сигареты изо рта. Дарья не такая заядлая курильщица и до сих пор курила только за компанию, но подражает щуплой француженке. Когда приходит официант, они заказывают блюдо, о котором говорили.

– Ты здесь родилась? – Дарья пытается что-нибудь узнать о приятельнице. – Франция чудесна, а Париж – у меня нет слов! Я хотела бы здесь жить.

– Да, я местная, – отвечает женщина, но не развивает тему.

– А чем занимаешься? Не работаешь, что у тебя есть столько времени на меня?

– Это, собственно, и есть моя работа, – говорит она серьезно, глядя собеседнице в глаза.

– Ты переводчик? – по-прежнему бездумно затрагивает щекотливую тему Дарья.

– Да, организую экскурсии. Для тех, кто едет с Ближнего Востока на Запад и в другую сторону.

– Ой, это прекрасно! Какая интересная работа! Ежеминутно узнаешь новых людей, завязываешь знакомства… Твои маршруты только по Парижу или ты делаешь выезды?

– Теперь популярнее всего, как ты называешь, выезды, но большинство моих клиентов направляются в Германию и Скандинавию, – поясняет Ясмин спокойно, ее, видно, забавляет говорить намеками одно, когда собеседница понимает другое.

– В Германию? А что там смотреть? Ничего интересного, – говорит сама себе Дарья. – Пейзажи Скандинавии, конечно, чудесны, но там холодно и чертовски дорого. Зачем они туда едут?

– За хлебом и работой, – отвечает Ясмин коротко.

Полька обалдевает: что это за экскурсия, когда едешь искать работу? Можно устроиться через посредника. Ведь это самый богатый регион мира! Вдруг до нее доходит смысл странных слов собеседницы. Наверное, она имеет в виду жителей бедных или охваченных войной арабских стран, потому что оттуда приезжают сейчас больше всего. На всякий случай она решает сменить тему.

– А люди из Европы куда охотнее всего путешествуют?

– К наиболее популярным местам относятся те, в которых пересекаются Азия, Европа и Африка.

– Неужели это края, где нефть льется рекой? Турция, Кувейт, Саудовская Аравия, Бахрейн, Катар, Объединенные Арабские Эмираты, Оман, Иордания, Израиль, Египет или Судан…

Дарья произносит все это на одном дыхании – видно, что у нее по географии была пятерка.

– Нет, Судан наверняка нет, потому что там народ терпит бедствие и права человека систематически попираются. А Сирия, Ирак, Йемен или Палестинская автономия – это опасные регионы, охваченные войной, поэтому, пожалуй, никто в здравом уме туда не поедет. Саудовская же Аравия не выдает туристических виз, туда можно выехать только на паломничество в Мекку, на работу или в гости к родственникам.

– Ты хорошо разбираешься в политике. А Джон говорил, что ты маменькина дочка, – смотрит на собеседницу с беспокойством Ясмин. – Как бы он не удивился!

Она хмурится, а Дарья не понимает, о чем речь.

Вдруг женщины слышат доносящиеся из ресторана крики. Толпа посетителей с террасы пытается протолкнуться внутрь.

– Что случилось? – спрашивают все вокруг. – Что происходит?

В маленьком ресторанчике полно людей, и все с ужасом уставились в экран телевизора. В последних новостях сообщают об ужасном теракте самоубийцы, который совершен в наиболее известном мавзолее мира, самом прекрасном мусульманском здании в Индии, которое включено в список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

«Тадж-Махал, индийский мавзолей, созданный падишахом Империи Великих Моголов Шах-Джаханом в память о преждевременно умершей любимой жене Мумтаз-Махал, называемый святыней любви, сегодня безвозвратно уничтожен, – с грустью и возмущением говорит диктор. – Ответственность за теракт взяло на себя “Исламское государство”, но исполнитель еще не идентифицирован. Скорее всего, это пакистанец, постоянно живущий в Великобритании».

– Мухамад? – шепчет Дарья, но тут же говорит: – Это невозможно… Что это мне взбрело в голову!

В плохом настроении, уже без аппетита, женщины принялись за обед. Они молчат, не комментируют трагические события, даже не хотят по-дружески, откровенно поговорить. У Дарьи шумит в ушах, ей кажется, что что-то от нее ускользнуло, чего-то она не заметила и теперь не может собрать все воедино. Только и слышит слова Мухамада, который все время повторял о ее миссии. «Какая, черт возьми, миссия? Я выполняю какую-то миссию или Джон?» – разговаривает она сама с собой, думая, что начинает сходить с ума. А Ясмин решает предостеречь Джона о том, что его избранница не такая глупая гусыня, как он надеялся. Он должен быть бдительным, потому что эта неверная может нарушить все их планы и помешать миссии, которую они должны выполнить.

Вечером Дарья и Джон готовятся идти в «Мулен Руж», или кабаре «Красная мельница», – самое прекрасное и самое известное место развлечений в Париже. Расположено оно в районе красных фонарей, недалеко от Монмартра, где находится их отель. Его можно узнать издалека по большому макету красной мельницы на крыше. Со времени возникновения кабаре ставит танцевальные спектакли, в которых на сцене выступают танцоры и танцовщицы, одетые в разноцветные откровенные костюмы. Танцовщицы часто появляются топлес, они украшены бижутерией или цветными перьями.

На протяжении многих лет «Мулен Руж» славится исполнением канкана, который является одним из символов Парижа и Франции.

– Я слышал, что у тебя есть какой-то красивый парик, в котором ты выглядишь ошеломительно. – Джон становится у двери в ванную, и у Дарьи отваливается челюсть. Она видит перед собой типичного свободного художника с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост, в просторной одежде и невероятной шляпе.

– А что – идем в кабаре, поэтому немного подурачимся.

Женщине эта ситуация явно не нравится.

– Ничего не понимаю! Не нравится мне это! Ты что, от кого-то скрываешься? Что ты натворил? Ты из всего делаешь какие-то чертовы секреты.

– Ты не умеешь веселиться. Здорово быть то одним человеком, то совершенно другим.

Любовник подходит к ней и нежно обнимает, но теперь это не действует.

– Нет! Не здорово! Я – Дарья Новицкая – не должна ни от кого скрываться.

– Это не укрывательство, это преображение, – спокойно поясняет Джон.

Однако внутри у него все дрожит: если и дальше так пойдет, он должен будет избавиться от этой девушки, а он, сам не зная почему, не хотел бы этого делать. Он не допускает мысли, что привязался к ней, тем более – полюбил.

– Это игра. Ты никогда не хотела быть актрисой? – уговаривает он ее нежно.

– Нет, я хотела иметь красивого нормального парня и большую любовь. Это в последний раз, Джон. Даже когда вернемся в Саудовскую Аравию, я не буду уже кем-то, не знаю кем. С этим покончено!

– Хорошо, любимая…

– И включи телевизор! – кричит она из ванной. – Страшные вещи творятся в мире! Эти фанатики снова нанесли удар!

– Кто-кто?

– Как это кто? Исламисты, джихадисты, «Аль-Каида» или какие-то другие сукины сыны. Попросту террористы! – возбужденно кричит Дарья. – Для них нет ничего святого! Если можно безнаказанно убивать женщин и детей, то что их остановит от уничтожения памятников прошлого и ценностей, культуры нашего мира?!

– Ну ты и прониклась! Да ты бешеная! – смеется над горячностью девушки Джон, неожиданно узнающий ее с новой стороны. – Видно, таков ход вещей.

– Не понимаю! Какой такой ход? Да они замахнулись на конец света!

Мужчина решает не продолжать бессмысленную дискуссию. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь он расскажет ей, каково его мнение на этот счет, но только дома, в Сирии. До этого времени он должен все же реализовать свой план, и хорошо бы, чтобы эта вспыльчивая женщина не испортила все. Он включает на минуту телевизор и, когда на фоне Тадж-Махала видит знакомое лицо пакистанца, чувствует невыразимую радость. Потом он решает, что нужно спешить. Хватит уже осматривать достопримечательности, притворяться и черт знает что. Сегодня точно закончатся каникулы и начнется работа. Чтобы Дарья ни о чем не догадалась, они должны в отношении ее принять решительные меры. Он подгоняет ее к выходу, чтобы она случайно не увидела по телевизору их общего знакомого: не дай бог она сопоставит факты и придет к правильным выводам. Это будет означать для нее смертный приговор.

– Почему ты не заказал ужин?

Женщина недовольна, но старается совладать со своим голосом и мимикой, чтобы не слишком выказывать эмоции.

– Там, внизу, хорошо. Сидишь себе в первых рядах и ешь прекрасную французскую еду.

– Не слишком хорошо… – недовольно поглядывает на нее Джон. – Убедишься, когда начнется выступление.

– Зато они все увидят.

– А вот и нет. Эти богачи будут выворачивать себе шеи, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Однако они не оценят выступление и хореографию в целом. Канкан будут танцевать у них на голове, а пыль со сцены будет лететь им прямо в глаза.

– Наверняка им подадут прекрасную еду, – говорит Дарья, не находя других аргументов.

– Все холодное, мясо как подошва, а морепродукты пованивают так, что слышно даже здесь, – смеется Джон, замечая, что женщина становится все более требовательной.

– В таком случае хорошо, что мы сидит тут.

У критиканки улучшается настроение, она берет парня под руку и прекращает спор. Она так хотела бы сидеть в первых рядах и пить дешевое шампанское! А больше всего хотела бы, чтобы закончилось это притворство и они могли бы провести хоть немного времени вместе. Без сопровождающих, без нервов и спешки. Дарья, ни о чем не подозревая, надеется, что остаток каникул пройдет под знаком любви и понимания.

Однако в этот вечер, после удачной миссии в Индии Мухамада, друга и брата по Аллаху, Джон-Ясем решает начать претворять в жизнь план, который готовил долгое время. Вся сеть конспираторов и исполнителей наготове и ждет только приказа. Самым ловким даже удалось завербовать несколько новоприбывших беженцев из Сирии, чтобы те усилили их ряды и пошли дорогой мучеников. Достаточно найти наиболее обиженных судьбой, у которых война забрала всю семью, любимых жен и детей, лишила домов, надежды и достоинства. Нужно было все же искать желающих не среди покорных баранов, которые страшатся за свою жизнь, готовые целовать неверных в жопу за ложку теплого супа и тонкий пледик в приюте. Необходимо было найти готовых на все бешеных волков, которые больше благополучия ценят сладкий вкус мести.

Нужно быть неплохим психологом, чтобы из многотысячной человеческой массы выловить до такой степени подавленных и злобных. Идеально для этого задания подошла Ясмин, психолог с дипломом магистра, работающая в одном из лагерей для беженцев. Так же хорошо она проявила себя в Испании и Англии, а выполнение задания облегчает ей то, что она полиглот от рождения. Три языка – нидерландский, французский и немецкий – она всосала с молоком матери-бельгийки, а арабский усвоила от отца-англичанина. Пару других она подучила во время научной работы. Присутствие этой женщины в оперативной группе, действующей на территории Европы, для джихадистов бесценно. Теперь же земля начинает гореть у нее под ногами, поэтому она решила уехать вместе с Ясемом и завербованными ею добровольцами в «Исламское государство». Их путь ведет в Сирию.

У Ясмин многолетние отношения с этим необычным человеком, наполовину англичанином, наполовину сирийцем, и она рассчитывала на то, что предназначена ему. Она не может поверить, что он так подло с ней поступил. Теперь она не знает, кого больше ненавидит: бывшего любовника или эту неверную-потаскуху. Все же она решает типично по– арабски вооружиться терпением, потому что не пророчит слабой, невоспитанной и ни во что не посвященной девушке долгой жизни.

Ясем надеется, что после его парижской акции джихадисты перестанут дезертировать из рядов боевиков в Сирии и Ираке, рассчитывая на благополучие на гнилом Западе. Даже если они не захотят остаться на поле битвы по собственной воле, у них не будет иного пути. Европа наконец-то прозреет и закроет границы, чтобы нельзя было их перейти так легко, как теперь, затерявшись в толпе беззащитных беженцев. Еще мужчина думает, как дальше замыливать глаза девушке, проклиная себя за то, что взвалил на плечи дополнительный груз, который постепенно начинает его тяготить. Зачем ему это было нужно? Сначала он делал это с мыслью о славе в медиа и о том, чтобы утереть нос надменному саудовцу бен Ладену. Теперь же он убежден, что не стоило так усложнять жизнь, но сам не знает, почему и дальше тащит за собой эту девушку. Он отдает себе отчет, что ее присутствие представляет для него риск и угрожает провалить искусный план. Гордыня и самоуверенность толкают его на усложнение задачи и еще более дерзкое ее решение. Он ведет себя как парень, играющий в компьютерные игры и мечтающий пройти на высший уровень, справившись с самыми сложными проблемами. Этим наивысшим уровнем для преступника-джихадиста становится Дарья – женщина, которую он жаждет и которой не позволит уйти. Она непременно должна принадлежать ему.

На следующий день Дарья собирается выйти в город самостоятельно. Джон, конечно, уже успел улетучиться. Нет при ней и Ясмин, которая вчера целый день ходила за ней тенью. Она включает телевизор, но он, оказывается, перестал работать. Она закрывает дверь на задвижку и достает телефон, который получила от Мухамада. «Посмотрю в интернете, что говорят о теракте в Тадж-Махале», – решает она, и ее сердце бьется от страха, что Джон может ее за этим застать. Она не знает, почему пакистанец дал ей деньги и мобильный телефон и сказал держать это в тайне, но ее любовник наверняка не был бы доволен тем, что она приняла подарок. Телефон от Джона действительно звонит на один-единственный номер – его собственный. Девушка многократно пробовала дозвониться до Марыси и матери, но соединение сразу срывалось. В пакете нет также интернета, поэтому до сих пор у нее не было ни одного контакта с внешним миром. Но в мобильном пакистанца есть все. Через минуту подключения к Сети Дарья на первой попавшейся информационной странице находит дополнительные сведения, касающиеся вчерашнего теракта в Индии. В здании мавзолея было убито более ста человек и около двухсот раненых – тех, кто находился снаружи. Когда она видит фото подозреваемого самоубийцы-террориста, совершившего ужасное преступление, у нее перехватывает дыхание. С фотографии на нее смотрит спокойное, невозмутимое лицо Мухамада. «Что делать?» – паникует она, кусая губы и хрустя пальцами, потому что ничего не понимает. Она знала человека, обычного парня, доброго и мягкого, еще два дня назад разговаривала с ним, а теперь он оказался преступником. Джон тоже его знал, и даже лучше нее, и относился к нему как к брату и другу. «Что это значит? Во что я вляпалась?» – спрашивает она себя. «Бежать!» – кричит ее подсознание, но прежде чем она успела сделать какое-либо движение, кто-то начинает стучать в дверь.

– Открывай! – слышит она раздраженный голос Ясмин. – Что ты вытворяешь?

– А ты чего орешь?!

Дарья знает, что самая лучшая защита – это нападение, поэтому тоже кричит как сумасшедшая, открывая дверь.

– Кто-то тарабанил в дверь! Я должна была открыть дверь незнакомцу? Он не хотел уходить! – на ходу придумывает она правдоподобную историю.

– Собирайся! Быстро!

Дарья не рассчитывала на такое, но не спорит с женщиной, лицо которой перекошено злобой, взгляд тяжелый.

– Переезжаем в другой отель или сразу едем еще куда-нибудь. Ясем… – Она прикусывает язык. – Так решил Джон.

– Какой Ясем? – останавливается Дарья на расстоянии полушага.

– Я обмолвилась. У меня брат Ясем. Я только что, перед тем как сюда прийти, с ним разговаривала.

– Джон, кто-то хотел войти в вашу комнату, – тут же информирует своего шефа об инциденте Ясмин. – Мы уже покинули отель. У тебя есть идеи, что теперь делать? Какой-то запасной план?

– Езжайте прямо в аэропорт, – приказывает мужчина. – Придумай какую-то сказочку для девушки и не зли ее. Если у нее возникнут подозрения и я буду вынужден ее убить, вы обе ляжете в песок.

Джон шантажирует женщину, потому что знает характер своей бывшей и понимает, что только страх может ее удержать. И то не всегда.

– Орли или де Голля? – спрашивает Ясмин.

– Де Голля. Он больше. Можете там часами ходить как по торговому центру, не возбуждая ничьих подозрений.

– А ты? Присоединишься к нам?

– Посмотрим. У меня билетов много, да и выкуплены они на разные авиалинии, поэтому увидим, что знают здешние спецслужбы обо всем этом и как сложится ситуация. Не думаю все же, что эти копухи так быстро сопоставили факты и вообще чего-то ожидают. А потом будет уже только плач и скрежет зубовный. Они всегда горюют после, обвиняя друг друга, а в обычном состоянии это недобросовестные, небрежные и ленивые дебилы. Их убивает надменность: им кажется, что они неприкасаемы и находятся в безопасности в своем небольшом европейском мирке, – критикует он ненавистных иноверцев. – Суют свой нос в наши дела и думают, что мы будем это покорно терпеть, так как, по их мнению, мы все просто недоразвитые козо…бы! – вульгарно заканчивает он свою тираду и отсоединяется.

– Посидим минуту и выпьем кофе, – решает Ясмин: она не знает, что делать с грудой багажа, сумками и сумочками, которые они поспешно сгребли в отеле. – Мы должны обдумать, как это все упаковать. Не будем же мы ехать в аэропорт с пакетами и черными мешками, как какие-то нищенки!

– Какой аэропорт? Сегодня мы идем с Джоном в клуб «Бразилиана», а завтра – на Эйфелеву башню.

Дарья не может поверить, что решение было принято без ее участия, как всегда, как будто она дешевая марионетка, которую перебрасывают с места на место. С нее хватит.

– Я поговорю с ним! – Она вынимает телефон из сумочки, но Ясмин вырывает его из ее рук.

– Я только что с ним говорила. Таково его решение. Не морочь ему голову: у него есть дела поважнее, – говорит она язвительно. – Не перегибай палку!

Дарья просто кипит от злости.

– Что? Как?! Это должен был быть наш совместный отдых, а теперь я чувствую себя так, словно мы участвуем в гонках без складу и ладу. Меня это не устраивает! Я на это не подписывалась! – сообщает она холодно и уже хочет встать, но женщина резко осаживает ее.

– Не нервируй его, – говорит она грубо, в голосе слышна угроза. – Он выбрал тебя среди сотен тех, кто рвался к нему в постель…

– Ты имеешь в виду себя?…

Дарья уже давно заметила, что эта женщина чувствует к ее партнеру.

– Да, среди прочих. Поэтому радуйся привилегии быть его избранницей: Джон – это не абы кто…

– Ну конечно! – прерывает ее Дарья. – А кто же он? Компьютерщик? Менеджер компании сотовой связи? И не в состоянии обеспечить меня приличным телефоном? Друг парня, который подорвался в Тадж-Махале?

Ясмин закрывает ей рот холодной маленькой, но сильной ладонью.

– Молчи! – шипит она.

– Может, наконец, мне кто-то объяснит, что тут происходит?!

– Узнаешь в свое время.

– У меня нет желания дольше ждать! Меня это не интересует! Я еду в Польшу, к маме, – принимает внезапно решение Дарья.

– Значит, ты лишишь себя Барселоны и Египта в чудесном пятизвездочном отеле? Именно там он хотел с тобой развлечься.

Ясмин знает, что должна сбавить обороты и задержать эту девушку, ведь, если та уйдет, Джон действительно убьет свою приспешницу.

Кто из окружения Ясема мог предположить, что их сильный лидер, ужас всех – друзей и врагов, – неуловимый джихади Джон западет на какую-то бледнолицую европейку? «Сердцу не прикажешь», – думает Ясмин, и ей становится очень грустно: даже такое твердое и жестокое сердце, как ее, может смягчиться под влиянием чувства, под влиянием любви, которую она дарит только одному человеку под солнцем – Ясему.

Дарья снова не знает, что ей дальше делать.

– Хорошо… Еще минуту подожду разъяснений. Но как только Джон появится в аэропорту, то, будь добра, проваливай и дай нам поговорить, – требует Дарья.

Девушка поначалу была зависима от англичанина, хотя он ей даже не нравился и относился к ней пренебрежительно – только как к объекту секса и вожделения. Но потом неизвестно откуда пришла любовь. Когда же Джон проявил щедрость и решил очаровывать ее обаянием, она попала в его сети, сети худшей зависимости. Она верит, что все можно объяснить, даже знакомство Джона с Мухамадом. Она ведь тоже знала этого человека и, несмотря на это, не чувствует себя виноватой. Никогда не знаешь, что кому стукнет в голову и с кем ты свяжешься. За грехи одного не может отвечать вся семья, друзья и сотрудники. «Это глупо! – думает она. – Джон меня любит, он добрый и щедрый. Он даже назвал меня своей женой…» Влюбленное сердце бьется в груди, а добродушие, искренность и легковерность девушки направляют ее шаги на путь, ведущий прямо в пасть льва. Льва, которого знают в Сирии и Ираке как джихади Джона.

* * *

Все готово, застегнута последняя пуговица. Двое людей Джона входят в клуб «Бразилиана» без проблем – как техники, – потому что сейчас каждая фирма, желая проявить толерантность и доброжелательность к беженцам, дает работу приезжим, не проверяя документов, удостоверяющих личность или квалификацию: бедолаги все потеряли на своей родине, охваченной огнем войны. Один араб быстро покорил сердце артистки – специалистки по пусканию пыли в глаза, игривым улыбкам и ночным сверхурочным – самой дорогой, эксклюзивной девочки по вызову. Необычайно красивый восточный любовник делает ей сюрприз, придя перед спектаклем с цветами, шоколадом и собранной дорожной сумкой. Он уверенно входит через артистический вход, никто его не проверяет и не задерживает.

Три исламских боевика сидят в зрительном зале, а еще двое – во внутренней галерее, откуда лучше всего видна сцена и набитый зрителями как сельдями в бочке зал. Они видят также счастливчиков, которые выкупили полный пакет с закуской и вином и сидят у столиков рядом со сценой. Сегодня, однако, сердца наблюдающих не переполняет зависть к достатку и свободе, в каких купаются богачи европейцы. Сегодня сердца боевиков и шахидов таят горечь и боль, их заливает ненависть, которую пробудили в них исламские вожди – люди, управляющие их жизнью и смертью. Они поверили им на слово, что когда они убьют безоружных невинных неверных, то будут благословенны. Если же при проведении этой акции насилия они отдадут свою жизнь, то будут святыми мучениками. Им за это положен рай, страна, истекающая молоком, медом и вином, где их ждут гурии – райские черноокие девы, предлагающие нескончаемый секс и удовольствие. Там не будет боли, страха и мучений, не будет никаких утрат, ежедневных проблем. Их семьи будут с гордостью носить титул шахида, и тогда на них снизойдет милость Аллаха и благосклонность ближних. Это им вбили в головы, убеждая уговорами и посулами во время многократных встреч. Это говорили уважаемые и умные люди – как тут не поверить? Боевики хотят прервать нить своей несчастной изгнаннической жизни и наконец-то стать счастливыми. А во всех их трагедиях виноваты неверные, так что они не колеблясь лишают их жизни.

Джихади Джон не этот тип мученика – он маджахедин, боевик, борющийся за правду, ислам и справедливость. Он не собирается подвергать себя опасности, а только хочет координировать акции. Поэтому, когда пробил их час и началась стрельба и убийство невинных людей, он на мгновение появляется на сцене и дает очередь из автомата, который без проблем пронес в зал. Паника охватывает толпу, слышны крики, стоны и рыдания. Удовлетворение приносит мужчине факт полной власти над жизнью и смертью. Он чувствует себя карающей рукой Бога и изливает горечь и болезненную ненависть, выпуская пули из смертоносного оружия. Вдруг он видит в зрительном зале целящегося в него мужчину, который неизвестно почему пришел на латиноамериканское представление с оружием. Его лицо кажется ему знакомым, хотя и облик, и фигура другие. Когда пуля попадает в грудь Джону, его вдруг осеняет. «Это же проклятый бен Ладен из Саудовской Аравии! Что он тут делает?! А рядом с ним его въедливая с…ка Мириам – жена, любовница и наложница. Проклятая грешница! Он меня запеленговал? Неужели шпионил, следил и наконец настиг в центре Европы? Теперь конец успешной карьере и прекрасной жизни? Или это случайность?» Мысли роятся в голове Джона, но он не намерен сейчас искать ответы на вопросы. Он не собирается дать себя убить. Воздаст с лихвой.

Щупальца «Исламского государства»

Марыся спешит отправить Надю в школу и с дрожью в сердце едет к Хамиду. «Что же на этот раз случилось? Во что замешан этот паршивый англичанин? К чему он принудил или может принудить бедную влюбленную в него по уши Дарью? Я чувствовала, что он какой-то скользкий, – негодует она. – Почему мы выбираем таких мужчин?!»

– Привет, Мириам.

Хамид приглашает ее в дом и указывает на удобное кожаное кресло в гостиной. На этот раз он в европейской одежде – в джинсах и рубашке.

– Я уже «добыл языка» и задействовал разведывательные службы Саудовской Аравии и Дубая. Не знаю, куда это нас приведет: наверняка этот хитрый убийца заметает следы.

Марыся поражена до такой степени, что у нее начинает шуметь в голове и звенеть в ушах.

– Убийца?! Какой убийца?! Понимаю: хам, подозреваемый в каком-то мошенничестве, но чтобы сразу обвинять его в преступлении! И почему ты связываешь его с проклятым «Исламским государством»?! Ты не преувеличиваешь?!

– Нет, моя дорогая, – спокойно отвечает Хамид, который прекрасно понимает ее волнение. – Верь мне, я тоже, учитывая, что это касается тебя и Дарьи, хотел бы, чтобы это был обычный бандит.

– Кто он, черт возьми, и в чем ты его подозреваешь? – вздыхает она глубоко, пытаясь успокоиться.

Мужчина, видя, что она расстроена, наливает ей холодной воды, которую Марыся выпивает одним глотком.

– Въехал сюда по британскому паспорту на имя Джона Смита, чистому как слеза.

– Достаточно распространенная фамилия, ты не находишь?

– Да, но ему ее дал его отец-англичанин, как дал хорошее образование, любовь и терпение. Его мать, сирийка, происходит из достаточно современной семьи, поэтому она могла выйти замуж на немусульманина. Событие в арабских странах.

– И что дальше? – подгоняет женщина, желая наконец услышать самое худшее.

– Родители развелись. Неизвестно почему спустя некоторое время европеец взял ребенка к себе. Наверное, молодая мама не справлялась с ним. Он определил его в частный колледж в Лондоне. Позже этот способный мерзавец окончил Вестминстерский университет и получил диплом магистра с отличием.

– Пока что звучит неплохо. Почему же ты меня пугал «Исламским государством»? В этом весь ты! – высказывает претензии вспыльчивая женщина, хотя Хамид старается просто спокойно ввести ее в курс дела.

– У Джона Смита есть также другое лицо – Ясем Альзани. Мать и сирийская семья называли его в детстве Ясемом, а фамилию он взял по дедушке. У мужчины два паспорта: европейский – для Запада, по которому он путешествует беспрепятственно как житель Европы, другой – для арабских стран. Ясем Альзани – это исключительный изверг, который к тому же любит появляться на публике и светиться в медиа. Вот пара фотографий, которые я выудил в интернете. Фильм не буду показывать…

– Снова какая-то твоя глупая цензура?! – возмущается Марыся, потому что создается впечатление, что Хамид сошел с ума в поисках терроризма и джихада.

– Как хочешь.

Мужчина, знающий бывшую жену, понимает, что она захочет получить от него подтверждение, поэтому предусмотрительно приготовил ролик на ютьюбе. Но по привычке начинает с более приемлемого.

– Вот снимки. Узнаешь его? – показывает он фото типичного, хоть и со светлой кожей араба в традиционной одежде.

– Нет, нет, не очень… – всматривается в фотографию Марыся. – У него другие глаза. Эти его голубые зенки сразу врезаются в память.

– Об этом, собственно, и речь. Он изменяет цвет глаз – и мы уже говорим, что это совершенно другой человек, потому что запомнили его с голубыми глазами, которые являются его особой приметой.

– Кроме того, здесь у него другая особая примета. Эту родинку над глазом невозможно не заметить, да?

– Ты женщина и должна знать, что с помощью косметики подобный недостаток легко можно скрыть, – говорит Хамид с улыбкой.

– Меня это по-прежнему не убеждает. Я не вижу сходства.

Марыся склоняет голову то в одну, то в другую сторону.

– Ты себе что-то навыдумывал, парень.

– А что ты скажешь на это?

В том же окне рядом Хамид открывает портретную фотографию Джона в европейской одежде и другой снимок, на котором Ясем с зелеными глазами, в тюрбане на голове и в галабие. Он увеличивает их, и теперь все становится ясно. Скулы, лоб, очертания подбородка те же. И этот противный изгиб губ, который Марысю приводил в бешенство.

Марыся рассчитывала на то, что домыслы Хамида ошибочны, но сейчас не может ничего возразить. Джон Смит – это Ясем Альзани.

– Включай фильм, я готова. Хочу увидеть, с каким человеком Дарья имеет дело, пусть даже я больше не буду спать спокойно.

– Выключи, когда захочешь, – предостерегает Хамид, после чего показывает на место рядом с собой, ставит лэптоп на кофейный столик и включает фильм, наверняка снятый дорогим мобильным телефоном, поскольку качество безупречно.

На экране появляется мужчина с длинной саблей в руке, в балаклаве и черном комбинезоне. Он восклицает: «Аллах акбар!» – а его пособники, стоящие вокруг, вторят ему. За его спиной развеваются черные флаги «Исламского государства» с напечатанной белой краской шахадой: «Ла Илла иль Алла, Мухаммед расуль Алла».[104] Под девизами ислама группа террористов приводит в исполнение приговор над безоружным белым мужчиной. Жертва стоит на коленях на песке с руками, связанными за спиной; у него намеренно открыто лицо, чтобы можно было его узнать.

– Это журналист СNN, который снимал репортаж о братоубийственной войне в Сирии, длящейся со времен Арабской весны, с 2011 года. Его схватили, – монотонным хриплым голосом сообщает Хамид.

– Кто он по национальности? – спрашивает Марыся, у нее перехватывает горло.

– Англичанин. Не считаешь, что это исключительно вероломное преступление? – Вопрос, конечно, риторический.

Кто-то, кто снимал этот фильм, со знанием дела подошел к вопросу. Он запечатлел все в мельчайших подробностях, чтобы поразить и запугать зрителя. Приговоренный наклоняет голову и плачет, бормочет что-то тихо, может, молитву, а может, произносит последние слова семье, которой уже никогда не увидит. Палач исполняет свою работу с большим удовольствием, обдуманно, как профессиональный мусульманский палач, приводящий в исполнение смертную кару – отсечение головы. Он или работал палачом, или должен был неоднократно присутствовать на подобных публичных экзекуциях. Человек в черном буквально танцует за спиной приговоренного, под конец с разбегу делает пару скачков, размахивается, по широкой дуге рисует петлю над европейцем и последним движением отсекает ему голову. Она катится по желтому песку, оставляя за собой кровавый след. Из шеи убитого в ритме последних сокращений сердца брызжет алая кровь. Через минуту, которая кажется вечностью, тело приговоренного валится на землю. Тогда снова раздаются крики «Аллах акбар!», которые в данных обстоятельствах оскорбляют слух каждого доброго мусульманина и порочат имя Аллаха.

– Это он? – спрашивает Марыся.

И в этот момент убийца в возбуждении и экстазе срывает с головы балаклаву, открываясь и расписываясь в преступлении.

– Теперь видишь сходство?

– Да, – шепчет Марыся, стараясь изо всех сил не блевануть или не потерять сознание.

Она делает один глубокий вдох за другим. Она потрясена тем, что увидела, но еще больше ее ужасает то, что ее сестра сейчас в руках этого преступника.

– Почему ты раньше его не выследил? Почему не сопоставил факты? – обвиняет она Хамида.

– Как же мне это могло прийти в голову? Я не смотрю под этим углом зрения на каждого случайно встреченного человека, не ищу в каждом путешественнике террориста. Иначе дошел бы уже до сумасшествия.

– Ты прав…

– Я только один раз увидел его голубоглазым англичанином, а потом забыл, – признается он грустно. – Извини, Мириам.

– Успокойся, за что?… – смиряется и меняет тон Марыся. – А когда ты это понял? Когда увидел его настоящее лицо?

– Невезение для Омара, для меня – наоборот, – вздыхает Хамид. – Мы пошли с ним просить руки Аиды. Ее изнасиловали, а этот добрый парень, мой двоюродный брат, несмотря на это, хотел на ней жениться и смыть позор.

– Боже мой! Я ее знаю! – кричит, не помня себя, Марыся. – Такая красивая!

– Была. Ясем, ее старший брат, привел в исполнение смертный приговор за поругание чести, – мертвым голосом сообщает Хамид.

– Валлахи! – не выдерживает женщина, закрывает лицо руками и громко плачет. – Валлахи! – вскрикивает она поминутно.

– Увидев эту преступную морду, я понял, что откуда-то его знаю, но не помнил откуда. Только сегодня ночью я осознал, что это тот самый человек, с которым мы познакомились в самолете. Он ускользнул от меня в Эр-Рияде, вылетев с Дарьей неизвестно куда. Теперь настало время его искать, но в Европе он наверняка сможет затеряться как иголка в стоге сена. Может, ты поможешь его найти, поддерживая контакт с сестрой? Подозрения мы должны будем держать в тайне, чтобы не испугать ее. Тогда отследим их маршрут и затянем петлю на его преступной шее.

– Что ты планируешь?

– Завтра вылетаю в Дубай. Там узнаю, как он добрался до Объединенных Арабских Эмиратов. Я должен исследовать его маршрут до того, как встречусь с ним в Эр-Рияде, чтобы знать о его контактах, осведомителях и базах. Также нужно будет контролировать, куда он на этот раз направляется. Мы должны также узнать, для чего ему нужна Дарья.

– Ну конечно! – снова взрывается Марыся. – Баба при такой миссии только хлопоты, лишний груз! Может, он ее отпустит? Пока что он только пилил ее до упаду! А эта идиотка влюбилась в него до смерти и приняла секс за любовь.

Женщина настолько взбешена, что почти не следит за словами.

– Успокойся, – старается угомонить ее Хамид, но его трогает и даже забавляет то, что Марыся ничуть не изменилась, за семью по-прежнему готова отдать жизнь и наверняка неустанно будет разыскивать сестру. В этом отношении они остались прежними.

– Я лечу с тобой, – говорит твердо женщина, словно это они уже обсудили.

– А как же Надя и Карим? – спрашивает Хамид не потому, что нуждается в ее обществе, а потому, что заботится о ней и о ее маленькой семье.

– Карим… Карим не чувствует уже себя ни моим мужем, ни отцом моей дочери, поэтому я только сниму груз с его плеч. А что твоя жена? – Марыся делает особый упор на этих словах. – И что с бедным Омаром?

– Сальма родила недоношенного ребенка. Четырехкилограммового, – озорно кривит губы Хамид, а Марыся сдерживает себя, чтобы не рассмеяться.

– Пожалуй, тяжело было поместить его в барокамеру.

– Даже не пробовали. В самолет его также взяли без проблем: двухнедельный мальчик выглядел так, словно ему два месяца. Несмотря на все это, я рад, что малыш жив и что никто не поставлен к стенке, чтобы исполнить над глупой девушкой, его матерью, приговор за преступление чести.

При этих словах оба становятся серьезными, а Марыся впервые за долгое время смотрит в глаза бывшего мужа, удивляясь его добродушию и порядочности.

– Ты хорошо поступил, – говорит она искренне, а мужчина только неуверенно пожимает плечами. – Я тобой горжусь. Ты рисковал собственным достоинством, чтобы спасти чужую женщину.

И теперь они уже смеются до слез.

– Омар в качестве махрама улетел с Сальмой. Они присоединятся к Фатиме в Лондоне. Я оплатил ему приличное обучение и надеюсь, что он выйдет в люди. Уверен, что на родину он уже никогда не вернется.

– Я этому не удивлюсь.

– Я тоже. Хотя люблю эту удивительную страну. Но, может, я ненормальный.

– Побольше бы таких ненормальных. Не бери все на себя, – утешающее похлопывает его по руке Марыся.

– Надя, любимая, сегодня мы перебираемся к дяде Хамиду, – сообщает Марыся.

Девочка молчит и ждет, что будет дальше.

– Я должна буду на какое-то время поехать с дядей за границу, чтобы привезти тетю Дарью домой.

– А что с ней случилось? Она заболела на этих своих каникулах?

– Климат ей не подошел, – отвечает мать туманно, а ребенок принимает объяснение без дальнейших расспросов. – Беги в комнату и собери свои игрушки и книжечки. Позже я упакую остальное.

– Все забирать?

– Да, все.

– А папочка едет с нами? – наконец все же спрашивает она о человеке, которого полюбила, хотя тот отверг ее чистое детское чувство.

– Нет, папочка занят. Сама знаешь.

Девочка кивает головой и, не капризничая, идет к себе.

Марыся решает достойно закончить фарс, которым стало ее супружество, и открыть карты. Она не будет, как Карим, прятать голову в песок, считая, что все как-то утрясется само собой. Сам кашу заварил – сам и расхлебывай. Она не хочет отсылать на имейл слова о том, что она уходит, а решает написать письмо. Марыся не знает, как к нему приступить: такое письмо должно быть красивым, написанным полными предложениями, а не короткими фразами, какими преимущественно перебрасываются в интернете.

«Любимый Карим», – начинает она, но сразу же одергивает себя.

– Я ведь не могу ему писать, что люблю его, если ухожу и фактически его бросаю. А может, все же?…

Она глубоко задумывается и продолжает: «Ты всегда был для меня дорогим другом, любимым братом и заботливым опекуном, а некогда и любовником. Но это уже в далеком прошлом. Не знаю, что изменило наши отношения, – наверняка в этом есть моя вина, ведь всегда виноваты оба. Сложившаяся ситуация меня не устраивает, я не могу ее дольше терпеть. Ты избегаешь не только меня, но также мою дочь, которая считает тебя отцом. Я не позволю ранить ребенка, поэтому нужно покончить с этой гротескной ситуацией. Я убеждена, что как только ты прочитаешь это письмо, то вздохнешь с облегчением: выглядит это так, как будто ты не знаешь, как разорвать со мной отношения. Знаю, что ты наверняка устроишь себе счастливую жизнь: ты красивый и добрый мужчина. Со мной ничего хорошего у тебя не получится: чересчур много недомолвок, сожалений. Желаю тебе, Карим, всего хорошего, пусть Бог тебя благословит. Марыся».

Женщина читает письмо еще несколько раз, но не исправляет в нем ни буквы. «Нечего ни прибавить, ни убавить», – думает она, прячет лист в конверт и кладет на лэптоп в кабинете Карима. Чтобы быть уверенной в том, что письмо найдет адресата, она высылает письмо: «Карим, я уезжаю из Саудовской Аравии. Направляюсь разыскивать Дарью, которая впуталась в опасные дела. Прошу тебя отнестись с пониманием. Дома я оставила тебе письмо. С уважением. Мириам».

Подъезжая на машине к дому на Муджама Нахил, она вспоминает, что забыла о самом важном. Марыся быстро открывает фейсбук и коротко информирует Карима: «Бумаги на развод подпишу в любое время. Дай знать, когда будут готовы».

Надя неуверенно входит в дом Хамида. Она очень стесняется и боится. Не так, как в первый раз, когда чувствовала себя свободно, как дома. Она понимает, что что-то в ее жизни изменится, и переживает, к лучшему ли эти перемены. Для нее это место новое, у нее остались только несколько смутных воспоминаний, которые неизвестно откуда возникают в ее голове.

– Твоя комната наверху, – подает ей руку Хамид, желая проводить малышку наверх.

– Наверное, я знаю где, – отвечает девочка и, минуя его, мчится по лестнице.

Она подходит к нужной двери, открывает ее и не может поверить своим глазам. Она помнит большую куклу с огромными глазами, которые кажутся страшными, тянется за Барби в саудовской абае и с черной завесой на голове, за плюшевым мишкой, у которого нет одной лапки, наконец садится на кровать и выжидающе смотрит на своих родителей, которые как вкопанные стоят в дверном проеме.

– Я уже жила здесь когда-то? – снова задает она вопрос, который задавала матери пару месяцев назад.

– Да, любимая. Поговорим об этом за ужином.

Марыся отворачивается, потому что не может совладать со слезами, безудержно текущими из ее глаз.

– Это невозможно, Мириам… – слышит она шепот бывшего мужа. – Она не может помнить. Она была двухлетним карапузом, когда ее похитили, а потом уже никогда сюда не возвращалась.

– Я тоже храню в сердце воспоминания, – отвечает Марыся. – Моя мама не хотела верить, что я помню квартиру моей бабушки в Польше, потому что мне было тогда полтора года. Я приехала туда спустя годы и уверено рассказывала о событиях, о которых никто и словом при мне не обмолвился.

– Что ж, вы особенные, – говорит Хамид – нельзя дискутировать о неоспоримых фактах.

– А вот и твоя спальня.

Он показывает Марысе гостиную, потому что никому из них и в голову бы не пришло, что они вот так сразу вернутся в свое гнездышко, которое Марыся покинула вечность назад и которое позже занимала Зайнаб.

– Увидимся за ужином через полчаса.

Надя сидит за столом тихо как мышка и смотрит перед собой отсутствующим взглядом. Родители знают, что должны наконец рассказать девочке правду. Как она это примет, как отреагирует, что будет к ним чувствовать и что думать, они не знают, но не хотят мешкать. Они не могут бесконечно ее обманывать, потому что очень ее любят и считают умной, не по возрасту развитой девочкой. Но это известие может полностью нарушить психику шестилетнего ребенка. Мир маленькой Нади перевернулся вверх ногами.

– Вкусная шаурма? – спрашивает Хамид, желая нарушить гнетущую тишину. – Ты любишь ее?

– Конечно! – оживает Надя. – Адиль тоже. Всегда после игры в веселом городке мама кормила нас такой едой. Мы не любим гамбургеры и пиццу, потому что это плохая еда.

Она говорит серьезно, а мужчине хочется смеяться от этих слов.

– Ты заказал ее в ресторане? Действительно прекрасная, – подключается Марыся, взяв очередной кусок любимого мяса.

– Я купил домашний мини-тостер, чтобы всегда было свежее и поджаренное так, как мне нравится.

– Прекрасная идея!

– Я здесь когда-то жила? – повторяет Надя вопрос, как мантру.

– Да, любимая.

Марыся откладывает столовый прибор. Ее голос дрожит:

– Сразу после того, как ты родилась, мы привезли тебя сюда из больницы.

– Почему сюда? Разве я родилась не в Польше или Джакарте?

– Тогда мы жили здесь.

– В этом доме?

– Да.

– С дядей Хамидом?

– Да.

– Он мой настоящий отец? – задает малышка главный вопрос, который уже некоторое время будоражит ее детскую головку и сердце.

– Да, Хамид – твой папа. Ты носила фамилию бен Ладен.

Марыся каменеет и страшно бледнеет.

– Я помню твои духи… дядя, – обращается Надя уже непосредственно к мужчине, у которого от радости сердце выскакивает из груди. – И глаза… они снились мне когда-то давно. И как я ловила попугайчиков, которые вылетали из клетки.

Марыся рассказывает уже свободно, как забавную историю.

– Мы жили счастливо в этом доме до того времени, когда злая тетя, снежная королева, похитила тебя у нас, – решила одним махом поведать Марыся обо всех недомолвках прошлого.

– Как это? Как это возможно? Это звучит как сказка! – волнуется девочка. – Прекрасный дворец, королева… А что было потом?

– Этого мы не знаем. Но я поехала за тридевять земель, за высокие горы, чтобы тебя отыскать.

– Вот так мама! – гордо восклицает Надя. – А что делал папа?

– Папа искал тебя здесь, в Саудовской Аравии, любимая.

– И в конце концов нашли! – сладко смеется девочка. – Happy end![105]

– Ну конечно.

Марыся ждет, будто взрыва, вопроса о Кариме, но Надя не затрагивает эту тему.

– Теперь же мы вместе с Хамидом должны поехать на поиски тети Дарьи, – кует она железо, пока горячо.

– Ее тоже похитила злая снежная королева? – становится серьезной Надя.

– Нет, скорее, подлый бандит, из лап которого мы должны ее вырвать.

– Тот, из-за которого вы постоянно ссорились? – слыша это, Хамид гордо улыбается себе под нос. Малышка – неплохой наблюдатель.

– Да, именно, – подтверждает ее догадки Марыся.

– Так куда вы поедете? За синее море, за широкие реки?

– Вначале в Дубай, – тоже хочет участвовать в разговоре Хамид, потому что до сих пор только с удивлением смотрел на бойкую доченьку, которая так неожиданно к нему вернулась. – Это такой город, как из сказки «Тысяча и одна ночь»…

– Почему? Волшебный? – перебивает его Надя, как любой нетерпеливый и любознательный малыш.

– Скорее, необычный! Там находится все, о чем только можно мечтать. Лишь подумал – и уже через минуту мечта исполнится.

– Как это возможно? Вот оно, волшебство!

– Происходит это благодаря большим деньгам, которыми располагает эта страна. К сожалению, магия с этим не имеет ничего общего. Там находится самый большой холодильник в мире, огромный как гора и высокий – наверное, этажей шесть.

– И что в нем хранят? Столько колы?

– Нет. Кое-кто хотел иметь лыжный спуск в стране, где средняя температура воздуха превышает тридцать два градуса по Цельсию. Внутри того холодильника – минус четыре, снег и сугробы, можно даже замерзнуть. Ведет туда канатная дорога, привозящая лыжников на самый высокий холм.

– Невероятно! – крутит головой девочка, а Марыся с замиранием сердца слушает разговор дочки с отцом.

– Другое чудо – это копия Венеции среди пустыни. По каналам, заполненным водой, плавают гондолы, перевозя туристов в отели и рестораны, находящиеся у их берегов.

– В пустыне нет воды, а там ее чересчур много? Ой! – удивляется ребенок. – Как будто кто-то волшебной палочкой ударил о камень, из которого забил источник. Я уже об этом когда-то слышала…

Задумавшись, она хмурит лобик, стараясь вспомнить.

– Это одна из известных историй в Коране. Очень красивая, кстати. Легенда о Замзам – священном колодце в Мекке, рядом со святыней аль-Кааба. По легенде, колодец появился в древние времена Ибрахима. В этом месте давным– давно забил источник, когда Хаджар, оставленная в пустыне с маленьким сыном Исмаилом, в отчаянии искала воду, а малыш случайно ударил прутиком о скалу. Название этого источника происходит от арабского слова зам,[106] которое означает «довольно». Когда вода хлынула из-под земли с огромным напором, Хаджар закричала: «Довольно, довольно!» Позже колодец был забыт и засыпан песком. Заново его открыл дедушка пророка Мухаммеда, Абд аль-Мутталиб. Сейчас во время хаджа его посещают мусульманские паломники. Питье воды из Замзама – религиозный обычай, обеспечивающий правоверному здоровье и долголетие. Воду эту содержат в специальных бутылочках, называемых замзамийя. Когда я вижу паломников, везущих на самолете пятилитровые бутылки с водой, у меня просто волосы дыбом становятся. Ведь на борт нельзя вносить даже бутылочку, правда? – Ребенок умнее служащих саудовских аэропортов, для которых слова «святая вода» открывают каждую дверь.

– Правда, – шутит Хамид, делая выразительное лицо, и продолжает рассказ о городе в Эмиратах: – В Дубае, кроме искусственного горного спуска и каналов, полных воды, есть остров, созданный в море в виде пальмы. Мы его видели с твоей мамой, стоя в одной из башен, называемой «Бурдж-эль-Араб», построенной в виде паруса. Башня вписана в Книгу рекордов Гиннесса как самый высокий и роскошный отель в мире: у него целых семь звезд!

– Это правда? – даже Марыся удивляется. – В Эр-Рияде у нас только шестизвездочные, но я всегда думала, что это преувеличение.

– На этот раз такая оценка вполне заслуженна, – становится серьезным Хамид. – Это космос, а не отель!

Он усаживается удобнее и набирает в легкие воздуха, чтобы сообщить женщине о восьмом чуде света.

– Две тысячи квадратных метров площади позолочены двадцатидвухкаратным золотом.[107] Танцевальный зал эль– Фалак практически весь покрыт этим драгоценным металлом. Вытканные вручную ковры богатой расцветки были изготовлены в Индии, Южноафриканской республике и Великобритании и привезены сюда. Гранит, использованный для отделки, добыт в Бразилии. Фундамент и стены покрывает греческий мрамор; это тот самый материал, который использовал Микеланджело для своих скульптур. Разноцветные мозаики сделаны из редкого стекла сичис, которое производят только в одном месте – в Северной Италии. Настенные панели в специальных апартаментах украшены ручной росписью. Все двери деревянные, окна и витражи сделаны на заказ. Роспись, картины, скульптуры, которые отражают арабский стиль отеля от пейзажей до разного рода арабесок и абстракций, спроектированы и сделаны специально для «Бурдж-эль-Араб» художниками из разных уголков мира. А чтобы было не просто удобно, но и безопасно, конструкция отеля защищена от землетрясений, ураганов и других природных явлений, которые могут вызвать колебания здания.

– Ты что, выучил на память? – смеется Марыся. – Для чего тебе это?

– Я собираю никому не нужную информацию, – шутит над собой Хамид. – Никогда не знаешь, когда что пригодится. Вот как теперь.

– Как тебе удалось все это запомнить? – удивляется Надя. – Я уже ничего из этого не помню.

Девочка смеется и корчит смешную рожицу.

– Я ходил на курсы скорочтения. В моей профессии это необходимо. Но дайте же мне закончить: самое интересное я оставил на потом! В отеле есть также аквариумы, в которых плавает более пятисот видов тропических рыб. Для любителей спорта тоже кое-что есть. Теннисные корты находятся на двадцать втором этаже на специальной боковой террасе. Площадка выглядит так, словно ограждения нет! Играешь мячом в облаках! То же с бассейном. Вода переливается через его стены, и создается впечатление, что люди вместе с волной выплеснутся и полетят вниз сломя голову. Другая акватория также находится на высоте. Ее дно и стены сделаны из толстого стекла. В ней можно нырять и сквозь толщу воды наблюдать панораму Дубая.

– Ужасно! В жизни бы ни во что такое не вошла! – Марысю берет оторопь. – Мне не нужно столько адреналина. Его предостаточно в обычной жизни.

Хамид продолжает:

– Для ценителей в отеле также есть очень красивый центральный фонтан, называемый «Вулкан», – это изумительное чудо. Каскады воды спадают по его ступеням и выбрасываются в небо в виде фонтанчиков разной формы. В самом центре вода ключом бьет вверх и стекает по лабиринтам. Вечером все дополнительно освещено огнем, полыхающим изнутри кратера, иногда сияющие шары вылетают из четырех башен у входа в отель.

– Ну, это неплохо! Кто все это в состоянии обслужить? Для этого требуется целая армия. – Рассудительная Марыся знает: для того чтобы один купался в роскоши, сотни должны на него горбатиться.

– Соотношение обслуги «Бурдж-эль-Араб» к количеству гостей – шесть к одному, – сообщает со знанием дела Хамид. – Шесть работников на одного богача! Отель предлагает обслугу со знанием нескольких языков мира, в том числе японского, немецкого и русского. Может, там будут говорить и по-польски? Наверняка!

– А сколько стоит это удовольствие? – спрашивает женщина, чувствуя подвох.

– Цены за ночлег для одного человека начинаются от тысячи трехсот американских долларов за сутки, а в высотных апартаментах доходят до тридцати пяти кусков.

– Ты что, хочешь остановиться в таком месте?

Марыся чувствует, что возвращается в старые добрые времена.

– А ты думаешь, для чего я все это штудировал? – делает забавное выражение лица Хамид.

– А эти тысячи – это много или мало? – спрашивает Надя, вызывая у родителей взрыв смеха.

Хамид привык к жизни на чемоданах, поэтому ему не нужно много времени, чтобы подготовиться к отъезду. Марыся тоже давно мечтала об изменениях, поэтому сейчас радуется как ребенок и со всем соглашается. Ее бывший муж не может не удивляться переменам: ее вспыльчивость и упрямство сменились кротостью и послушанием. «До первой стычки, – думает он, потому что знает: люди так быстро не меняются.

Женщина проверяет свою электронную почту несколько раз в день, но никаких вестей от Дарьи нет. Она входит на фейсбук, но видит там только техническую информацию: девушка не в Сети со дня отъезда. «Это невозможно! – беспокоится Марыся. – Ведь она без чата жить не может! Где селфи, которых она столько всегда выкладывала в Сеть, где фуд-порны,[108] забавные комментарии, добавление в друзья, шутки, демотиваторы, ссылки на интересные или спорные статьи?» Расстроенная, Марыся заходит на страницы сестры. Действительно, неделю от девушки нет ничего. Вообще со времени приезда в Эр-Рияд вестей от нее все меньше. Пару снимков с банальным комментарием, несколько фоток с учебы – все саудовки с закрытыми лицами, снабженные подписями, критикующими систему и покорность местных женщин. Одно фото заинтересовало Марысю. Оно выглядит как селфи, но представляет классическую арабку с глазами, подведенными кохлем, в абае и черном никабе. «Это Дарья или ее ближневосточное воплощение. Гены не обманешь, – думает она. – Такая беленькая, такая европейская, нейтральная, – но шила в мешке не утаишь». На фоне видны какие-то обшарпанные здания, дети на улице и горы мусора, высыпавшиеся из большого контейнера.

«У тебя тот же имейл, что и раньше? Я хотела бы тебе кое-что переслать», – пишет она в чате Хамида, который сидит в комнате рядом. «Мохаммед аль-Араби на gmail», – молниеносно получает она ответ.

Марыся прикрепляет фотографию и пишет: «Возможно, мы недолго будем искать этого человека. Дарин Салими или даже Духа Альзани».

Через минуту слышит, как хлопнула дверь.

– Ничего, кроме этого, нет? – спрашивает Хамид, но она только мотает головой. – Это и так много, но я надеюсь, что до такой трансформации не дойдет. Зато мы знаем место, где они могли встречаться. Это бедный традиционный район Эр-Рияда. Я уже сообщил об этом нашим следователям.

– Почему она не дает о себе знать? Когда-то она без связи не могла жить! – удивляется Марыся. – Смотри, сколько у нее друзей. Более трехсот!

– Напиши ей. Ведь наверняка у нее есть интернет на телефоне.

– Да, конечно. Я должна найти что-то, что ее заинтересует, напугает или застанет врасплох. Охотнее всего я выслала бы ей тот ролик с ютьюба, который ты мне показывал последним. Но это может плохо закончиться.

– Ни в коем случае не делай этого! – повышает голос специалист по терроризму. – Если он об этом узнает, то может ее даже убить, чтобы только не выдать себя.

– Знаю, я не сделаю этого. Теперь я уже понимаю твои опасения, – обещает женщина, глядя ему выразительно в глаза. – А ты что-то нашел? Какой-то след Джона Смита, или Ясема Альзани?

– Неизвестно, почему он сидел в зале ожидания Мархаба в аэропорту в Дубае, где он познакомился с Дарьей, с этого города он начинал путешествие, – говорит Хамид уверенно. – Зачем он столько часов бродил по залу вылетов? Ведь большую часть времени с ним был мужчина, похожий на индуса или пакистанца – это почти то же самое, но другое гражданство и вероисповедание. У нас есть материалы с камер наблюдения.

– Постой, постой… Она мне его представляла. Его имя Мухамад… Мохаммед, Махмед, Моэ или что-то в этом роде. Я вспомнила: он был ее работодателем в Великобритании, в Хай-Уикоме. Этот небольшой городок контролирует пакистанская мафия. Это старый друг ее приятеля, которого мы ищем.

– Понятно. Господа должны быть из одной и той же исламистской организации. Возможно, на Британских островах агитируют бедных неудачников в «Исламское государство».

– Щупальца халифата везде! – хватается за голову Марыся. – Как же от них уберечься?

– Попробуй вспомнить все подробности облика, какие-либо особые приметы – тик, необычные украшения, печатку или браслет, способ произносить слова этого хитрого лиса. В какой отрасли он работал в Британии?

– Он хозяин отеля, мотеля или апартаментов, что-то в этом роде, – быстро находит в памяти Марыся нужную информацию, все, что рассказывала ей сестра. – У него есть, кажется, кейтеринговая фирма, потому что Дарья работала на него на стадионах для регби, разносила пиво и еду во время матчей.

– Неплохо. В этой дыре наверняка его найдем! Проработаем его мгновенно. Я уже сообщил в центр об этом следе, и мои коллеги в Англии занимаются им. Надеюсь, он не провалился сквозь землю.

– Я тоже. Он мог бы нам много рассказать о Джоне. Как он себя называет?

– Джихади Джон.

– Скорее, сукин сын Джон! Мерзавец! – снова нервничает Марыся, представляя себе наивную беззащитную сестру в его руках.

– Все будет хорошо, – утешает ее Хамид.

Он не упоминает о том, что вытягивание какой-либо информации из людей типа Джона-Ясема или Мухамада подобно чуду. Они предпочитают умереть, чем сболтнуть лишнее.

– Ты точно хочешь лететь со мной? – спрашивает он ее еще раз. – Эта поездка может быть опасной.

– Если ты только меня с собой возьмешь, я готова. Я не буду лезть за линию фронта, но, может, мне удастся как-то помочь Дарье.

После принятия окончательного решения Хамид считает правильным посвятить женщину в подробности:

– Потихоньку начинает складываться маршрут. Вначале Объединенные Арабские Эмираты.

– Значит, все же летим в Дубай, где ты собирался потратить состояние в семизвездочном отеле? – спрашивает Марыся с издевкой, но улыбаясь, потому что очень довольна таким неожиданным поворотом событий.

Ее печалит ситуация с Дарьей. Она жалеет, что ее собственное счастье и возвращение к любви всей жизни связаны с несчастьем ее маленькой безрассудной сестрички.

– Что я там буду делать? – спрашивает она, потому что отдает себе отчет, что помощница из нее плохая. Электронную почту она ведь могла бы проверять и здесь, в Эр-Рияде, и в случае чего информировать Хамида.

– Будешь моей ассистенткой, но в целом ты не должна играть в служащего полиции или участвовать в разведывательной акции. Можем по дороге наткнуться на Дарью. Кто знает, куда они на самом деле поедут? Из Эр-Рияда они снова летели через Дубай. Там по материалам камер наблюдения мы увидим, в самом ли деле они вошли в самолет и в какую страну полетели.

– Боже мой! Есть возможность встретиться с этим убийцей лицом к лицу? Думаешь, этот человек остановится в «Бурдж-эль-Араб», одном из самых дорогих отелей в мире?

– Денег у него хватает, но тратит он их на менее приятные вещи, – насупился Хамид, вспоминая о спонсировании джихадистов, подкупе и терактах. – Этот отель – самое безопасное место на земле, потому что никто без документов и тщательного досмотра туда не войдет. Даже мышь не проскочит – тут же включатся сирены, – шутит он, желая разрядить атмосферу.

Хамид выразительно смотрит Марысе в глаза:

– Моя цель – ловить террористов и религиозных фанатиков, но прежде всего – обеспечить безопасность моей семьи. Всегда, когда расслаблялся и ехал в непроверенное место, я терял контроль над ситуацией. Однажды это закончилось похищением нашего ребенка, а в другой раз – смертью Зайнаб. Больше таких ошибок я не намерен совершать, – говорит он серьезно.

– С тобой я бы чувствовала себя в безопасности даже в пасти льва, – произносит Марыся с такой верой, что у Хамида сердце бьется быстрее. Он решает уже никогда не покидать любимую женщину.

* * *

Снова они приземляются в аэропорту в Дубае, но на этот раз в совершенно другой ситуации и с другими намерениями. Несмотря на трагические события, сопровождавшие их воссоединение, они рады, что снова вместе. Как черная туча висит над ними огромная угроза, какой подвергается Дарья. «И с ней тоже должно было такое случиться! – думает Марыся. – Наверное, какое-то проклятие лежит на женщинах из семьи Салими». В очередной раз она вспоминает своих теток, бабушку и наконец маму. «Если бы она узнала о ситуации, в которой находится Дарья, то, наверное, умерла бы!» Дочь беспокоится о любимой больной матери и решает не допустить утечки информации.

Пара сразу начинает действовать, потому что нельзя терять времени.

– Посмотрите на экран, – говорит работник охраны аэропорта. – Вы узнаете сестру?

– Да, это она! – В глаза Марысе сразу бросается голубоглазый англичанин, а рядом с ним ее похудевшая, но счастливая сестра.

– Вы уверены?

– Да, это ее характерный жест, только она так отбрасывает волосы. И снова она начала грызть ногти, – смущается Марыся, помня, что сестра делала так всегда в сильном волнении. «Во что ты вляпалась?» – спрашивает она мысленно.

– В таком случае они в Париже. Они вылетели из Дубая сегодня утром, – говорит Хамид. – Посмотри еще на то, что здесь, – пересаживает он ее к другому экрану. – Узнаешь этого типа?

– Ну конечно! Это Мухамад, так называемый Моэ. Так мне его представила Дарья, – восклицает Марыся. – Так он полетел с ними?

– Нет, подался в Нью-Дели, – присоединяется к разговору эмиратский служащий полиции Фарид. – Они плетут сеть, которой опутывают весь мир. Мы выслеживаем только двоих, но сколько же их уже в разных странах! Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты, Великобритания, Индия, теперь Франция… Где еще?

– Их миллионы, а нас мало. Но мы мыслим аналитически, а ими руководит желание убить, – убеждает его Хамид. – Действуя под влиянием эмоций, они наверняка совершат ошибку. Кроме того, Аллах с нами, а они только очерняют его имя. Он им воздаст по заслугам.

– У нас есть еще одно преимущество, – добавляет Марыся, и мужчины смотрят на нее с удивлением: им что-то хочет сказать дилетант, да к тому же женщина. – Они не знают, что мы за ними следим. Мы от них в полушаге, но надеюсь, что это расстояние станет меньше.

Лицо Фарида, который еще за минуту до этого выглядел понурым, прояснилось:

– Ты говоришь, как моя жена Аруба, которая тоже занимается этой неблагодарной работой. Нам везет, Хамид, потому что мы нашли женщин, которые нас понимают.

– Увидимся вечером за ужином, – подтверждает саудовец предварительную договоренность, о которой Марыся не имеет понятия.

– Да, Мадинат Джумейра. Для наших дам это будет приятным сюрпризом: можно побродить по традиционному арабскому рынку и опустошить наши кошельки.

Фарид искренне смеется, и Марыся уже знает, что полюбит эту арабскую пару.

Измученные ранним пробуждением, полетом и переживаниями, связанными с идентификацией террористов, они едут в отель, чтобы освежиться и хоть немного отдохнуть перед вечерним выходом. Марыся понимает, что это путешествие будет не отдыхом, а тяжелой работой и постоянной гонкой. Сейчас террористические отделы не выслеживают преступников, которые находятся в конкретном месте и привязаны к своей стране. Они имеют дело с членами международных террористических организаций, которые перемещаются с места на место с молниеносной быстротой и используют электронику в организационных и логистических целях. Когда же их выслеживают, они отключаются от Сети, опасаясь преследования, и контактируют при помощи связных, изменяют лица, паспорта, национальность, становясь неуловимыми. Хамид считает, что, имея в самом центре событий ни о чем не подозревающего агента в лице Дарьи, им, возможно, удастся на время обезвредить известного террориста, организатора терактов и агитатора наивных добровольцев в «Исламское государство». Однако самое худшее, что теперь в руках джихадиста Джона, изощренного убийцы и садиста, жаждущего мести, находится невинная наивная Дарья.

Несмотря на бронирование мест, въезд в отель «Бурдж-эль-Араб» занимает у них много времени, они неоднократно задерживаются на пунктах контроля, где у них проверяют паспорта, визы, ваучеры. Машину досматривают снаружи и внутри. Они не морщатся при этом, даже радуются, потому что благодаря этому смогут чувствовать себя здесь в безопасности. Чемоданы просвечивают на рамке детектора, телефоны открывают и просматривают так же, как компьютеры и планшеты. Когда охранник уже уверен, что у гостей нет спрятанной бомбы или других опасных материалов, пара может пройти к ресепшену и зарегистрироваться. В знак приветствия они получают сладкий восточный напиток с декоративным зонтиком, консьерж забирает их багаж, и наконец-то они располагаются в прекрасных двуместных апартаментах на двадцатом этаже с ошеломляющим видом на искусственный остров в виде пальмы.

Марыся занимает одну огромных размеров комнату, а Хамид – вторую. И вот наступил момент, когда они не знают, что делать. Они должны всегда быть вместе, никогда не разлучаться, но они прожили отрезок времени, когда с каждым из них так много происходило. Должны ли они об этом поговорить? Ведь разговор получится очень болезненным, у них столько претензий друг к другу: их оттолкнули, бросили, они не смогли понять друг друга и вместе пройти через трагедию похищения дочери. «Не стоит к этому возвращаться, – решает Марыся. – Нужно отделить толстой чертой то, что было, и идти вперед». И Хамид мысленно просит: «Пусть она не говорит о времени нашего расставания! Если мы должны начать совместную жизнь, то начнем ее здесь и сейчас. Без оглядки на прошлое!»

Марыся входит в душ, открывает воду и становится под мощные струи. Она хочет смыть с себя тревогу, переживания, страх. Она жаждет очистить мысли и душу и принять будущие вызовы как ребенок, как табула раса.[109] Через минуту она слышит, как в ванную открывается дверь, и сразу чувствует запах мужских духов на основе сандалового дерева. Из-под прикрытых век она видит Хамида, стоящего за стеклянной дверью душевой кабинки. Она открывает ее и протягивает к нему руки. Ей не нужно ничего говорить, потому что они уже давно понимают друг друга без слов. Просто раньше у них не было такого багажа опыта, зато они остались верны друг другу и полны гордости. Жизнь неоднократно подвергала их испытаниям и научила смирению. Сейчас они уже смогут оценить взаимное чувство и преданность в надежде сохранить свое маленькое счастье навсегда. Любовь заполняет их сердца, нежность сквозит в их движениях, а уста полны желания.

Ранний вечер застает их в кровати нагими, где они уснули, тесно переплетя руки и ноги.

– Черт возьми! Я не завел будильник! – вскакивает Хамид как ошпаренный. – Не очень хорошо начнется мое сотрудничество с Фаридом, если мы опоздаем на званый ужин.

– Просто не поедем на шопинг, – пробует найти выход из ситуации Марыся. – В конце концов, мне этого даже не хочется. Я не очень люблю традиционные арабские изделия.

– Знаю. Но, может, они хотели похвастаться своей культурой и искусством, столь же безнадежно примитивным, как и саудовское.

Мужчина посмеивается себе под нос, а Марысю удивляет в нем недостаток патриотизма и критицизм.

Быстро одевшись (женщина даже успела подвести глаза кохлем), они бегут к лифту, который с тихим шумом преодолевает высоту множества этажей и через две секунды останавливается внизу. Марыся хочет задержаться, чтобы посмотреть на фонтан, о котором рассказывал Хамид: теперь, в сумерках, он действительно выглядит роскошно и сказочно. Мужчина же хватает ее за руку и тянет к машине. Это никакой ни «мерседес», «порше», «роллс-ройс» или «астон мартин», стоящие у входа на стоянку, а большой, как танк, «хаммер» с затемненными стеклами, которые выглядят как пуленепробиваемые.

– Неплохая тачка, – посмеивается с гордостью женщина.

– Безопасность прежде всего.

– Ты не думаешь, что на нас обратят внимание? – спрашивает она, переживая, что данное обстоятельство осторожный мужчина не принял во внимание. – Или ты хочешь на такой махине двигаться по старому городу, где улочки настолько узенькие, что на них едва поместится тележка, запряженная мулом?

– С водителем?

– И что? Этот бедолага должен из-за нас подвергаться опасности? Ой, Хамид! Как тебе удалось до сих пор остаться в живых? – крутит головой Марыся, не чувствуя себя в безопасности в этой крепости на колесах.

– Поворачиваем! – похлопывает по плечу водителя мужчина, но теперь им нужно проехать всю узкую дамбу, чтобы повернуть обратно. – Меняем автомобиль.

Однозначно опаздывая на ужин, они садятся в «форд мустанг шелби» классического красного цвета с двумя белыми полосками вдоль капота, от переднего буфера через крышу до самого бампера.

– Эту машину я уже никому не дам вести, поэтому ты будешь обречена стать свидетелем моих автомобильных рекордов, – говорит уверенным голосом Хамид, а возбужденная Марыся шутливо поднимает бровь.

– Вот это звук! – кричит она, когда мужчина включает двигатель.

– Пристегни ремни. Эта машина разгоняется до ста за две секунды.

– Но, пожалуй, не на улицах Дубая, не в пределах города…

Она замолкает, так как ее вжимает в сиденье космической машины и слова заталкиваются назад в стиснутое от ужаса горло. Она не успела пристегнуться, но, похоже, если на такой скорости с ними случится авария, то пояс ей не поможет.

– Можешь немного сбавить скорость? – кричит она в панике, но в то же время с радостным возбуждением.

– Женщина, этот автомобиль палит почти тридцать литров на сто километров! Не проси меня тащиться на шестидесяти. Некоторые для экономии выключают мотор, стоя на светофоре.

– Не понимаю. Ты говоришь о тех, кто украл такой автомобиль, потому что бедняки, скорее всего, не водят такие дорогие машины, правда?

– Скорее нет! Но все же… На ней просто нужно ехать быстро! – улыбается, как подросток, от волнения кусая губы, саудовец.

– Но почему двести?! – вскрикивает Марыся, а потом ни с того ни с сего начинает бешено смеяться, потому что чувствует, как адреналин наполняет ее сердце, а кровь пульсирует в каждой частичке ее тела.

Они доезжают до места головокружительно быстро. Хамид останавливается у парковки для вип-персон, бросает ключ портье, берет квитанцию и быстро идет ко входу.

– Что? Пришли? – без тени гнева спрашивает Фарид, сидящий в отдельном помещении ресторана.

Марысе приходит в голову мысль, что ей снова придется ужинать как в Саудовской Аравии, в закрытой части для семей! Она рассчитывала, что в Объединенных Арабских Эмиратах сможет вздохнуть полной грудью и сидеть со всеми в баре у стойки или в саду, а не за тонированными стеклами только потому, что она женщина.

– К сожалению, мы проспали, – объясняя ситуацию, Марыся непроизвольно краснеет, а женщина за столом сразу это замечает и тихо посмеивается. – Извините за опоздание.

Жена служащего протягивает руку и с силой пожимает ладонь гостьи, показывая тем самым, что она женщина с характером, а не курочка под крылышком у мужа.

– Не за что, любимая. Я Аруба. Тоже работаю в этой отрасли, – сообщает она, а Марыся не может не удивиться тому, что женщина в абае может ловить террористов.

Она представляется, держа дистанцию:

– Я Мириам. Не знала, как нужно одеться, – объясняет она, почему так скромно, но по-европейски оделась. – Надеюсь, это не создаст проблем. Знаешь, после жизни в Саудовской Аравии я с удовольствием снимаю черные шмотки…

Она поздно спохватывается, а развеселившаяся Аруба таращит глаза и через минуту давится от смеха.

– У нас каждый может ходить в чем хочет. По крайней мере, здесь, в Дубае. Одни носят одежду на западный манер, другие – на арабский, а третьи делают из себя посмешище. Я же иногда так, иногда иначе.

– Красивая у тебя абая, – старается исправить положение Марыся. – В Саудовской Аравии ты бы могла получить за нее наказание розгами.

Марыся показывает на букетики розочек, украшающие расклешенные рукава, и на цветные аппликации у шеи.

– Знаю, но я купила ее в Индонезии, в Джакарте, – смотрит на нее понимающе Аруба. – Ты жила там какое-то время, правда?

– Да, – отвечает Марыся неприязненно, понимая, что эти люди все знают о ней и о ее отношениях с Хамидом.

– Расскажете о себе? – спрашивает она открыто.

– Разумеется, моя дорогая, – естественно и без раздумий отвечает собеседница. – Как же иначе?

– Это, наверное, какая-то профессиональная деформация!

– Да, согласна, но мы не имеем права на ошибку. И не будь такой импульсивной, потому что это затрудняет жизнь и до добра не доведет. Сейчас расскажу тебе о себе и Фариде – и будем квиты. Тебе дым не мешает? – спрашивает она учтиво, когда ее муж закуривает сигарету.

– Наверняка знаешь, что… – Марыся ворча тянется к сумочке за пачкой «Мaльборо».

– Я тоже курю, прямо как паровоз, – смеется Аруба. – Что ж, наша просвещенная подруга… Пару слов о нас: мой муж – уроженец Дубая до мозга костей, из богатой семьи, балованный донельзя. В армии его хотели немного приструнить, но это не вполне удалось.

– Только когда меня жена взяла под каблук, все и закончилось, – признается Фарид. – Но мне нечего стыдиться, потому что еще больший барчук из известной на весь мир арабской семейки – мой партнер, – он показывает пальцем на Хамида. – Он носит перстни с бриллиантами, браслеты, как у гея, и ездит, как полоумный, сбивая охрану.

После такой характеристики он заразительно хохочет, а саудовец, смутившись, смотрит на свою щегольскую одежду и украшения.

– А что? Я хотел быть элегантным, – защищается он, размахивая руками. – Ты тоже в этом белом платье, правда?

Он шутит над тобой, которую надел коллега, хотя каждый день ходит в форме или костюме.

– Это моя домашняя одежда, – признается эмиратец. – Я не должен париться в галстуке. Знаешь, что я это ненавижу.

– О’кей, дорогой! При вашей говорливости вы никогда не дойдете до существа дела. Мириам нас убьет за то, что мы знаем о ней все, а она о нас – ничего, – шутит Аруба над темпераментом новой приятельницы. – Теперь пару слов обо мне. Я, взрослая женщина, в детстве была упрямым невыносимым ребенком.

– Это мало сказано, – вмешивается ее муж, но она бросает на него строгий взгляд.

– Я родилась в маленьком оазисе недалеко от границы с Катаром. Вокруг были одни пески, а у нас – колодец, небольшое озерцо и пара пальм. Наше племя занималось выпасом верблюдов, коз и баранов. Когда мне было шесть лет, правительство вспомнило, что, кроме мегаполисов вроде Дубая или Абу-Даби, есть еще другие места, где живут их граждане. У нас построили школу, центр здравоохранения, несколько приличных домов с конюшнями и со всем хозяйством, усадьбой. Нам было приказано выбраться из палаток. Было проведено электричество, обеспечены занятия в школах и основы медпомощи. С этой целью всех детей в оазисе привили от всех возможных заболеваний. Некоторые такой дозы не выдержали и умерли, что привело к тому, что мои земляки перестали пользоваться услугами медцентра на долгие годы. Осталось здание, оно опустело и становилось все более неухоженным. Наконец во время одной из песчаных бурь крыша обрушилась – и проблема решилась сама собой. Нас и дальше лечили знахарки, применявшие примитивные натуральные средства. Роды принимали необразованные повитухи, из-за чего моя мама, после того как родила на свет десятого ребенка, умерла от инфекции половых органов. Многие роженицы или умирали, или имели страшные проблемы. Смертность детей тоже была высокой. Из моей семьи, например, выжило только пятеро.

Все слушают рассказ Арубы так, словно речь идет о доисторических временах или истории из Средневековья. Никто ее не прерывает, потому что все видят в ее глазах безысходность и грусть. Богатые до неприличия господа снова чувствуют себя еще более глупо, складывают руки, пряча драгоценные запонки на манжетах. Марыся же прикуривает сигарету от сигареты, думая, что, в общем, ей жилось не так уж плохо.

– Я пошла в школу, но без согласия на то отца, – продолжает Аруба. – Однако когда я принесла свидетельство в красной обложке, не то что все остальные, особенно мальчики, которых едва переводили из класса в класс, он с пониманием отнесся в моим «капризам», поскольку я выполняла все свои обязанности. Не знаю, почему слабых девочек, которых мужчины будто бы должны защищать, так угнетают? Не понимаю! В первой половине дня у меня была учеба, а потом тяжелый труд дотемна. Я пасла только коз и баранов, потому что меня, девочку, не допускали к драгоценным верблюдам. Кроме того, я должна была заменять маму, которая почти все время была или беременна, или рожала. С детьми было много работы, а я, будучи подростком, должна была быть им матерью. А также, разумеется, стирка, уборка и готовка. С этим точно не было проблем, потому что по большей части ели мы один раз в день.

– Как же ты из этого вырвалась? – не может удержаться Марыся.

– Через пару лет на крыше школы была установлена спутниковая антенна. Наш шейх купил телевизор, и по вечерам можно было смотреть фильмы. Конечно, не женщинам и детям, потому что только избранные из старейшин могли пользоваться этим благом. Но я подсматривала, спрятавшись за окном. Бедуины, разумеется, ничего не понимали: большинство программ транслировались по-английски, только с арабскими субтитрами. Но ведь они и читать не умели, даже на своем родном языке! – говорит она, издевательски посмеиваясь. – Тогда я начала учить английский как сумасшедшая. На украденные у отца деньги я купила небольшой словарик с рук и молниеносно вызубрила его на память. Однажды по телевизору показывали фильм «Выход дракона» с Брюсом Ли. И если раньше я хотела стать врачом или учительницей, то после просмотра этого культового фильма поняла свое истинное предназначение. Бешенство и гнев я носила в себе с детства и безнаказанно могла их применить только в спортивной борьбе. Я сама тайно начала тренироваться, но ничего не получалось. А когда власти нашего региона избрали меня как единственного кандидата для обучения в лицее, я продолжила учиться боевым искусствам там.

– Аруба – мастер спорта Ближнего Востока по карате, она взяла золото в соревнованиях Азии и Африки, – с гордостью сообщает Фарид.

– Как-то не видно в тебе такой силы, – не может поверить Марыся.

– Если бы ты переодела Брюса Ли в просторные шмотки, то сказала бы: «Неужели это мастер по искусству борьбы?» – говорит непобедимая Аруба. – Кроме того, я сейчас не так интенсивно тренируюсь, не буду преувеличивать. Я не хочу умереть такой же молодой, как мой кумир. Спорт дает здоровье, если им заниматься разумно.

– Мне тоже нужно начать чем-то заниматься, – кивает головой Марыся: она уже простила полицейских, копавшихся в ее грязном белье.

– Это необходимо, чтобы быть эффективнее, – соглашается женщина. – Я старший следователь по борьбе с организованной преступностью и терроризмом, веду полицейские курсы. Но начинала как ночной надзиратель в женской тюрьме и тюремщик в исправительно-трудовой колонии. Как женщина, я могла заниматься только женскими делами. Но времена меняются, да и к «Исламскому государству» все больше примыкают женщины, которые взрывают себя и своих детей в терактах. Вот я и понадобилась, – утверждает она иронично.

Фарид прерывает ее:

– Хорошо, дамы. Мы пришли сюда поужинать, поэтому хватит этих грустных рассказов. Берите меню и выбирайте. Что будете пить? – спрашивает он учтиво.

– Ну, не знаю… – После саудовского воздержания Марыся мечтает о красном вине, но одежда хозяев свидетельствует о том, что ничего из этого не выйдет.

– Красное или белое? – конкретизирует Аруба, понимающе подмигивая.

– Правда? А это вам не помешает?

– «О вы, которые уверовали! Вино, майсир, жертвенники, стрелы – мерзость из деяния сатаны. Сторонитесь же этого, – может быть, вы окажетесь счастливыми!»,[110] – разговорчивая женщина цитирует Коран. – Мы должны этого избегать, но нам это однозначно не запрещено, правда? – Все поддакивают, им смешно. – Возможно, запрет на питье кого-то осчастливит, но если эти «кто-то» не мы, давайте расслабимся.

– Слава богу, что в нашей святой книге о виски вообще ничего не говорится, поэтому моя совесть чиста! – кричит радостно Фарид и заказывает «Шивас Ригал» со льдом.

Атмосфера постепенно теплеет. Уже совершенно расслабившись, они рассказывают истории из своей жизни, правда, иногда вдруг всплывает что-то серьезное и возникает неловкая ситуация. Аруба невольно вспоминает, что Марыся и Хамид счастливы, потому что снова с ними их ребенок, а она не может иметь детей, потому что так ее «подлечила» в оазисе повитуха. Фарид говорит что-то о бывшей глупой жене, а у Хамида тут же возникает в памяти трагически погибшая Зайнаб. Но они должны научиться говорить об этом и относиться к таким вещам, как к неизбежному, тому, с чем нужно смириться. Во время десерта они снова возвращаются к теме работы и гнусному человеку – джихади Джону.

– Почему твою сестру ничто не насторожило? – удивляется Аруба. – Ведь она умная девушка, живущая в цивилизованном мире, в современных реалиях.

– Этот район, в котором сделан снимок в образе арабки! Как она могла туда ходить? И не боялась же! – присоединяется Хамид, который начал уже расследование в Эр-Рияде. – От одной нищенки, которая живет на улице, мы узнали, что Дарья была там постоянной гостьей. Все знали, что она приходит только на пару часов днем, а на ночь исчезает.

– Если об этом не донесли, не вызвали мутаввов – это значит только одно, – говорит Фарид, – они знали, кто такой Джон, и чертовски его боялись.

– К сожалению, с этой минуты ваш отпуск закончился, – серьезно говорит Аруба. – Нужно отправляться в погоню. Я предлагаю вам вылететь в Индию за этим хитрым лисом – индусом: там он наверняка действует под такой личиной, а мы отправимся во Францию. Выглядите вы как итальянец и смуглая европейка неопределенной национальности. Вам будет легче в индусской среде: они там чертовски не любят мусульман. И их можно понять.

– Хамид – итальянец? – переспрашивает, опешив, Марыся, потому что видит в нем стопроцентного саудовца со светлой кожей.

– Да. В конце концов, он уже им был, у него это прекрасно получалось, – подтверждает сотрудник-эмиратец.

– А что с языком?

– Я говорю по-итальянски. Это одно из умений, приобретенных в течение последних лет, – вполне обыденно говорит Хамид – нечего делать тайну из их разлуки, когда они среди людей, которые знают о них все.

– У меня есть польский паспорт, значит, в этом нет ничего подозрительного. Я – европейка, – соглашается с предложенным планом Марыся. – А вам в Париже будет легче? Теперь Европа тоже недолюбливает исповедующих ислам. Теракты в лондонском метро, нападение на редакцию сатирического еженедельника «Шарли Эбдо», где убили двенадцать человек, погромы в магазинах и кафе. Берет на себя это или «Аль-Каида», или «Исламское государство». Все теракты были на совести арабов.

– Разумеется, – признает Аруба, – но натурализованных французов арабского происхождения у них не счесть, и 99,9 % – это обычные порядочные и нормальные люди из Туниса, Алжира и Марокко. Там еще нет арабофобии.

– Если выследим джихади Джона и Дарью, то сразу же дадим вам знать. Тогда вы к нам присоединитесь, – обещает Фарид. – Задействованы все камеры наблюдения, сотни полицейских стараются напасть на их след.

– А если мы накроем Мухамада, друга Джона, то, может, добьемся от него, где их искать, – говорит Хамид. – Этот парень, наполовину индус, наполовину пакистанец, вероятно, главный спонсор деятельности разыскиваемого нами.

– Ты должна лететь с нами, – обращается к Марысе Аруба. – Ты в этом расследовании – наши глаза и интернет-связь с Дарьей. Хотя мы и боимся брать на себя ответственность.

– Помни, Хамид, что Мириам не профессионалка, а всего лишь человек, желающий нам помочь и поддержать. – Береги ее как зеницу ока и оберегай от опасных ситуаций. Впрочем, чему я тебя буду учить! Тебе самому важна ее безопасность.

* * *

На следующий день с самого утра Марыся и Хамид покидают прекрасный семизвездочный отель «Бурдж-эль-Араб», обещая себе, что вернутся сюда при более благоприятных обстоятельствах, чтобы иметь возможность спокойно насладиться невероятными для обычного смертного удобствами. На этот раз у них забронированы билеты на дешевые авиалинии, потому что только с их помощью можно добраться из Дубая в Нью-Дели за три часа, и это без пересадки. Проверенные перевозчики предлагали многочасовой полет «вокруг стола». А им ведь нужно спешить: женщина и ее партнер хотели бы быть уже в Париже, у цели. Но они отдают себе все же отчет, что задержание Мухамада было бы ключевым моментом в расследовании и могло бы значительно облегчить выслеживание Джона, который удерживает ни о чем не подозревающую Дарью.

– Если уж у нас есть минутка, расскажи мне о том богатом сукином сыне, – просит Марыся, усаживаясь в не очень удобное узкое сиденье в самолете.

– Ты знаешь что-нибудь об истории этого региона? – спрашивает Хамид, так как считает, что не о чем говорить с людьми, если они не имеют понятия об истоках.

– Глупо признаться, но немного. Знаю только фамилию и имя Индира Ганди – и это, пожалуй, все.

– В случае Мухамада нужно бы знать что-нибудь и об Индии, и о Пакистане, – начинает рассказ Хамид. – В 1947 году в результате раздела Британской Индии появились две независимые страны: Пакистан, где в большинстве своем живут мусульмане, и Индия, в которой главным образом живут индусы. Следствием раздела колоний Британской империи был исход около десяти миллионов мусульман на север, в новообразованное государство Пакистан, а индусов – на юг, в Индию. Представь, в ходе этого обмена народностями, – иронично говорит мужчина, – в результате неразберихи и стычек между мусульманами и индусами погибло до миллиона человек. Предметом спора между новыми государствами стало разделение приграничной провинции Пенджаб и вопрос о статусе королевства Кашмир. Конфликты переросли в постоянные войны, а битвы за Кашмир между индийцами и пакистанцами длились годами и были очень кровопролитны: оба государства располагают ядерным оружием, и не известно, что им придет в голову. Существует мнение, что именно в этом месте земного шара может разгореться третья мировая война, хотя сейчас, пожалуй, пальму первенства переняло «Исламское государство».

– Неплохо. Из этого следует, что пакистанцы и индусы должны друг друга ненавидеть, – приходит к выводу Марыся. – Другая вера, миграция, и, наверное, не совсем добровольная, этнические чистки… Как этот человек может без проблем перемещаться между этими двумя враждующими государствами? Получение визы должно быть подобно чуду.

– У парня удивительно интересная судьба, – подхватывает Хамид. – Начну с его семьи, потому что нужно рассказывать сначала. Его мамочка, красивая и возмутительно богатая госпожа Аниша, была индуской. Происходила она из высшей касты и в ней должна была оставаться до смерти. Когда же отец Аниши умер и она стала единственной наследницей огромного поместья, девушка приняла рискованное решение. Она продала дом и все движимое добро, забрала денежки и уехала. Неизвестно, как она познакомилась со своим мужем, убогим необразованным мусульманином из Карачи. Может, он был ее слугой, молочником или мусорщиком, потому что именно такую работу чаще всего выполняют в Индии несчастные пакистанцы, предпочитая ее голодной смерти в своей бедной стране. В Пакистане она приняла ислам, вышла замуж и каждый год рожала на свет ребенка, то есть отношение к ней было как в Средневековье. В Индии семья заочно приговорила женщину к смерти – и она не могла туда вернуться.

– Ну она себе и жизнь выбрала! Кошмар! – удивляется такой уничтожающей силе любви и глупости угнетенных женщин Марыся.

– Их дети умирали от нищеты и болезней: ее любимый муж забирал у нее деньги, чтобы отдавать собственной семье. Со дня свадьбы она не распоряжалась своим имуществом. Наконец этот мерзавец погиб в автомобильной катастрофе, а вместе с ним их дочь и сын. Мухамад – единственный, кто выжил из всей семьи. Аниша была чрезвычайно твердая женщина. Она выдержала и осталась жива после страшных лет в Пакистане. Неизвестно, не она ли часом помогла отправить мужа в рай и дала ему возможность встретиться с гуриями. Но после его смерти она каким-то образом вернула малую часть своих денег, которые, вероятно, пакистанец держал дома под матрасом, и сбежала, на этот раз в Лондон. Там она начала с мелких инвестиций, чтобы сколотить капитал. Пять лет назад она умерла от рака и оставила все наследнику, который, скорее всего, только этого и ждал. Теперь у Мухамада – пакистанца, индуса и англичанина в одном лице – руки были уже ничем не связаны. У парня три гражданства и три отчизны – пожалуй, ни к одной из них он эмоционально не привязан. Прекрасный пример раздвоения, а в данном случае даже растроения личности. Он ко всем одинаково враждебно настроен. Возможно, его цель – разрушение ненавидимого им мира. Он, скорее всего, не зависит от «Исламского государства» и не поклоняется идеям джихадистов, муджахеддинов и экстремистского ислама, а добродушными индуистами пренебрегает.

– И мы с этим типом будем иметь дело? – Дрожь пробегает по спине у Марыси.

– Поэтому мы должны быть очень осторожны, Мириам, – предостерегает Хамид, глядя на нее серьезно. – Не высовывайся и не рискуй. Ты только консультантка. Я начинаю жалеть, что втянул тебя в это.

– Не шути! Я желаю только вырвать сестру из лап террориста. Обещаю не путаться у тебя под ногами и быть послушной.

– Опасность кроется в том, что джихади Джон или Мухамад могут встать на нашем пути. И тогда это будет борьба не на жизнь, а на смерть.

* * *

Нью-Дели смогом, смрадом, высокой температурой, высокой влажностью воздуха и какофонией изнуряет прибывших. Выйдя из аэропорта, они уже знают, что находятся в Индии, в мире, которого совершенно не знают.

Полицейский индийской разведки, который забирает их из аэропорта, говорит на смешном английском, меняя гласные и при каждом слове вертя во все стороны головой:

– Приветствуем вас в Дели. Надеюсь, вам здесь понравится.

– Наверняка, – поддакивает Хамид, а Марыся удивляется тому, что он говорит.

– Не понимаю, почему вы хотите остановиться в отеле, а не в нашей квартире? – По лицу мужчины видно, что он очень недоволен и обеспокоен: он все сильнее крутит головой, что типично для этой нации. – У нас такие процедуры…

– Я поступаю в соответствии с другими процедурами, – категорически возражает Хамид. – Это уже обговорено с вышестоящим начальством.

– О’кей, – соглашается человек, заметно испугавшись. – Я только вас сопровожу. Наверное, у вас есть и другие директивы саудовского королевского дома?

Марыся понимает, что спецслужбы во всем мире все друг о друге знают. Ей интересно, посвящен ли в тайны их семейной жизни этот смуглый индус. «Что за эксгибиционизм!» – думает она – ей это не нравится.

Как только они зарегистрировались в пятизвездочном отеле в туристическом районе, который выглядит как трущобы, Хамид исчезает по служебным делам, а Марыся получает задание проверить, не разместила ли Дарья что-либо в Сети. От сестры нет известий, она находит только пару имейлов от обеспокоенной Дороты, которая жалуется, что ни одна из дочерей не хочет поддерживать с ней связь.

Марыся ловит мать на фейсбуке и тут же получает от нее известие: «Знаешь что, Марыся, страшные вещи творятся в Европе и Польше. Не знаю, то ли это уже конец света, то ли он наступит через минуту. В прессе гордо пишут о расистском поведении поляков, и мне стыдно за моих земляков. Европа принимает тысячи беженцев из арабских стран, а мы боимся принять пару сотен мигрантов. Да мы просто ксенофобы! Неужели одна мусульманская семья, которая поселится в польском городке, лишит нас идентичности и послужит воцарению мусульманской веры? Если да, то чего стоит наше христианство, не говоря об идеях, веками провозглашаемых в костелах: возлюби ближнего своего как самого себя? Не говори, что если кто-то признает другую веру, то он уже не является нашим ближним. Мы по-прежнему отличаемся не только вероисповеданием, но и цветом кожи, ментальностью или культурой, но нельзя же возвышать одних над другими. Нужно оценивать нас по тому, что у нас в сердце, сколько в нем добра и гуманизма. Мы боимся, но ведь поляки – это народ героев, а не трусов, правда ведь? Хуже всего то, что начало уже доходить до явных проявлений ненависти. В последнее время на улице было избито двое арабских профессоров, которые приехали в Польшу на научный конгресс. И никто не отреагировал! Никто им не помог, даже полиция. Какая же репутация у нас будет в мире? Как мы себя показываем? Разве это христианские поступки?»

Возмущенная Дорота обеспокоена проблемами Европы и неизвестных ей беженцев или иностранцев с восточными чертами лица, к которым плохо относятся, ничего не зная об исчезновении младшей дочери, путешествующей с одним из самых опасных террористов современности. «Если бы она это знала, может, первой бросалась бы на каждого встречного араба», – думает Марыся, но пишет Дороте: «Мамуль! Поляки не единственные, если речь идет о враждебном отношении к иноверцам и мерзком поведении. Венгры тоже не отстают, даже в Германии создается оппозиция. Я сейчас и сама боюсь приехать в Польшу хотя бы на каникулы, потому что с моей арабской физиономией у меня могут быть неприятности. Европа добровольно и неожиданно для многих своих граждан открыла границы для всей нищеты и убожества Ближнего Востока, хотя до этого не впускала даже сотни беженцев из Черной Африки или Ливии. Это большая политика, и мы, ничтожные обыватели, никогда не узнаем, почему так случилось. Расскажу тебе все же, что меня удивляет. Почему богатые страны Персидского залива не пригрели своих братьев, арабов, и не помогли им в беде и горе? Ведь так было бы лучше для сирийцев, иракцев или афганцев. Тот же язык, культура, религия… И даже климат, полезный для жизни и здоровья! В самой Саудовской Аравии и ближайших к ней богатых странах дают работу миллионам пакистанцев, филиппинцев или индусов. Почему не дать работу своим? Почему Саудовская Аравия, Катар, Кувейт и Объединенные Арабские Эмираты не пригласили их к себе? Как ты говоришь, мамуль, мы этого не поймем нашими обычными неполитизированными скромными мозгами. Жаль, что поляки не способны помочь Европе в эту трудную для нее минуту».

На слова поддержки дочери Дорота быстро отвечает: «Да, любимая. Надеюсь, что они прислушаются к голосу добрых людей и победит разум. Нужно уйти от крайностей и не сойти с ума. Для арабов все же Европа, несмотря на чужую культуру и противную осенне-зимнюю погоду, – это Мекка, рай, и если уже при жизни они могут туда попасть, то лезут через двери и окна».

Марыся отвечает: «Так почему же они, стремящиеся попасть на наш загнивающий Запад, жалуются, что наши реалии оскорбляют их религиозные чувства?! Пусть едут в Саудовскую Аравию!»

Дорота, желая осудить дочь за такие разговоры, включает заглавные буквы: «МОЖЕТ, ОРТОДОКСАЛЬНАЯ САУДОВСКАЯ АРАВИЯ ИХ НЕ ПРИВЛЕКАЕТ ТАК, КАК ГЕРМАНИЯ ИЛИ СКАНДИНАВИЯ. ЭТО ВСЕ РАВНО ЧТО МЫ ВО ВРЕМЕНА КОММУНИСТОВ БЕЖАЛИ БЫ В СОВЕТСКИЙ СОЮЗ!»

Марыся заканчивает спор полюбовно: «Мечтала бы я о том, чтобы вернуться домой, в безопасный уголок мира, но, наверное, должна буду подождать. Не было бы хуже».

Она говорит о тоске и страхе, ей не хватает разговоров с матерью хотя бы по скайпу и бурных дискуссий с Дарьей. Она тоскует также по Наде и Адилю и не знает, как долго выдержит без детей. Факт, что они оставили их под опекой только филиппинки-няни и водителя-пакистанца, не дает Марысе спать по ночам. Наученная пережитыми страшными событиями, она боится за дочь и сына. Но она не могла взять их с собой. Она понимает, что только что уехала, а уже паникует. Марыся старается сама себя убедить, что сейчас ей нужно выполнить очень серьезное задание, но сердцу матери не прикажешь. Она не перестает волноваться.

Дорота тоже чувствует какое-то смутное беспокойство. «А куда подевалась моя младшая бунтарка-доченька? – спрашивает она. – Почему она не напишет матери ни словечка, не говоря уже о разговоре, на который действительно нужно иметь больше времени. Марыся, что происходит?»

Дочь отвечает, не желая вызывать каких-либо подозрений: «Все о’кей, мамуль. Дарья страшно забегалась. Она ведь начала учебу на медицинском отделении, а это сложное дело. Помнишь, как я была измучена на первом курсе?»

«Это правда, Марыся? – волнуется Дорота. – Скажи ей, чтобы написала мне».

«Разумеется, скажу, – уверила Марыся. – Но сейчас я должна бежать. Пока». Она ставит в конце смайлик и пару забавных рожиц, как всегда.

«Нужно спешить! Я должна спасать свою сестру так быстро, как только возможно, чтобы она не исчезла в этом огромном мире. И это сейчас мое приоритетное задание», – говорит она себе, пытаясь собраться с мыслями. Она решает также найти какой-нибудь интересный текст, чтобы поместить его в фейсбуке. Это должно быть что-то важное, чтобы девушка не могла не написать комментарий. И тогда она быстренько наберет номер ее телефона и вырвет из лап преступника.

Хамид вваливается в маленькую темную комнатку, вытирая пот со лба.

– Извини, Мириам, но мы должны спешить. Быстро поужинаем, освежимся немного, поспим в полглаза, так как через пару часов нужно ехать в Агру.

– Почему? Что происходит? – Женщине снова предстоит задание, а она надеялась на короткий отдых в Дели.

– У Мухамада Мунира на завтрашнее утро выкуплен билет в Тадж-экспресс. Мы должны быть на железнодорожном вокзале в Агре: его можно взять прямо в купе этого поезда.

– А не легче его сцапать здесь? Зачем куда-то переться, если он должен сесть в Дели? – рассуждает Марыся логически.

– Это Индия. Коллеги-индусы сказали, что среди тысяч путешествующих он, скорее всего, уйдет от нас при посадке. Но уже на месте можно будет окружить поезд кордоном, и ему труднее будет ускользнуть, – поясняет Хамид, хотя он тоже хотел бы выследить птичку здесь. – Страшно его спугнуть и навсегда потерять в этой многомиллионной метрополии – Дели.

– К сожалению, ты прав. Но этот темп невозможно выдержать! – жалуется измученная женщина.

– Если хочешь остаться, нет проблем. Я сниму тебе номер в отеле в лучшем районе. Когда мы его схватим, ты только подтвердишь его личность. Сейчас у нас ничего на него нет, он чист как слеза. Подозрительно только, что ты видела его в зале ожидания Мархаба в аэропорту Дубая в обществе джихади Джона. И только это позволяет нам допускать, что этот бандит его друг.

– Только бы он был всего лишь спонсором, а не убийцей, как любовник Дарьи, – высказывает опасение Марыся. – Раз уж я перелетела с тобой эту часть мира, поеду и дальше. Может, при случае удастся хоть бросить взгляд на Тадж-Махал. Увидеть это место для меня всегда было мечтой. Это такой вневременной символ любви! – восхищается Марыся, как всегда, полная романтики.

– Соберем немного информации или найдем какой-нибудь путеводитель в интернете и прочитаем в дороге, – предлагает Хамид. – У нас будет достаточно времени.

– Супер! Как только забываю, почему мы здесь, радуюсь, – добавляет Марыся, направляясь в ванную. – Сейчас буду готова, и закажем тандури или какое-нибудь невероятно острое карри. Я слышала, что индусская кухня очень острая!

Марыся беззаботно смеется.

Хамид и Марыся наелись до отвала, так как индийская кухня им очень нравится. Из ресторана на крыше отеля невероятный вид на типичный район Дели, полный пешеходов и торговцев, машин, автобусов, тележек, рикш, ларьков с едой и всякими товарами, выставленными на неровных лесенках. После еды измученные путешественники падают в кровать, но не могут заснуть. Они смущены близостью, ведь после сильного глубокого чувства они стали чужими на годы, и не так порывисты, как когда-то. Они не знают, о чем могли бы в такой ситуации побеседовать, хотя, конечно, каждый день говорят об исчезновении Дарьи и грозящей ей опасности. Они хотели бы говорить также о вещах, которые стали для них табу, которые они не хотят затрагивать, чтобы не причинять друг другу боли и не бередить старые раны. Женщина подвигается ближе к мужчине, присутствие которого по-прежнему вызывает в ней дрожь наслаждения, и осторожно прижимается к его боку, кладя красивую голову с копной волнистых кудрей на его плечо. Он, желая ее поцеловать, отодвигает длинные волосы и смотрит ей в глаза, утопая в них. Марыся принимает любовь этого сильного мужчины, настоящего человека без страха в сердце, как самый большой дар жизни. Она клянется себе уже никогда от него не отдаляться, быть рядом, как теперь, быть ему подругой в горе и радости до конца своих дней. Не только Бог их соединил, но теперь и судьба дала им еще один шанс, которым оба решили воспользоваться. Шаа Аллах.

Хамид пробуждается от неглубокого сна без будильника, тихонько встает и решает дать отдохнуть еще пару минут Марысе, которая не привыкла к такой жизни. Его удивляет, что она хочет ему быть подругой и выдерживает все, практически не жалуясь. Его волнует только одно: ради кого она это делает – ради сестры или ради него?

Хамид выглядывает в окно и от удивления таращит глаза. Все вокруг затянула густая, как молоко, мгла. Вывески соседних отелей, такие цветастые и яркие еще пару часов назад, теперь размыты или вообще не видны. На улице нельзя разглядеть ничего: ни людей, ни мусор, ни собак, ни священных коров, которых тут полно. Со второго этажа с трудом можно разглядеть асфальтированную дорогу. Мужчина быстро одевается и беззвучно выходит из комнаты. В коридоре тут же перед их дверью он видит сидящего с кислой миной полицейского, того самого, который забирал их из аэропорта.

– Что происходит? Это смог или что-то рядом горит? – спрашивает Хамид обеспокоенно.

– Так выглядит зима в Нью-Дели, коллега, – поджимает губы индус. – Пока туман хоть немного не рассеется, нечего садиться в машину.

– Как это? Ведь мы должны ехать! – нервничает Хамид. – Сбежит террорист, которого мы с таким трудом выследили.

– Если мы разобьемся, никто не будет от этого в выигрыше, – логически заключает тот. – Если выедем в шесть или шесть тридцать, то при нормальной видимости еще есть шанс успеть.

– Но это только шанс! Я иду на поезд, – решает саудовец. – Я не позволю провалить эту операцию! Не за тем мы летели на край света, чтобы теперь сидеть в номере отеля, пропахшем нафталином!

– Нафталин хорош, он отпугивает насекомых…

– Туристов тоже! Но я не буду сейчас с тобой дискутировать на тему тараканов, блох и вшей в матрасах этого заведения.

Полицейский преграждает Хамиду, который словно хочет рвануть бегом на железнодорожный вокзал, путь.

– В поезде небезопасно. Если у парня есть сообщники, то они прирежут тебя в толпе, и никто ничего не заметит.

Саудовец выразительно касается своего глока за поясом:

– Ты, наверное, шутишь!

– Это в нашей культуре не много значит. Не успеешь потянуться за оружием, а уже будешь лежать с отравленной иглой в боку или смертоносной пылью на носу, – улыбается с гордостью индус, довольный сообразительностью своих земляков.

– Ну и что? Мы должны его отпустить?! – повышает голос Хамид, потому что смуглый человек в тюрбане сикха своей фантастической флегматичностью действует ему на нервы.

– Нет, господин. Мы успеем и будем действовать в соответствии с планом. Вокзалы, поезда или автобусы – это наиболее людные и потому самые опасные места. Мы не хотим, чтобы случилось несчастье, особенно если речь идет о таком высокопоставленном коллеге по профессии.

– Увидимся через час.

Хамид хотел бы хлопнуть дверью перед носом у этого чванливого самоуверенного типа, но в последнюю минуту останавливается, потому что так он разбудит измученную Марысю, а она должна набраться сил перед очередным тяжелым днем.

Мужчина отдает себе отчет, что такой способ жизни для любимой внове, это огромный вызов, и гордится, что она прекрасно справляется. Она сладко спит, а он смотрит на нее с большой нежностью. Стараясь не разбудить ее, он садится на софу у окна и наблюдает за нереальным, залитым туманом миром. Неотступные мысли преследуют его, и он сам не знает, сколько времени проходит, как вдруг слышит голос Марыси.

– Проспала! – Женщина подхватывается, и задумавшийся Хамид тут же подскакивает. – Ой! Мы должны уже быть в пути!

– Спокойно, – смеется он добродушно. – Посмотри в окно.

Он прижимает ее к себе, обнимая, что приводит Марысю в состояние блаженства.

– Кто-то разлил молоко? – Она садится ему на колени и прижимается щекой к его плечу.

– Если бы. Мы выедем только через полчаса – значит, у тебя полно времени.

– В таком случае пока поищу информацию в интернете, чтобы нам было чем заняться во время долгого путешествия.

Через минуту ее довольное лицо хмурится.

– Мы сцапаем его? Сможем? – беспокоится она, потому что арест Мухамада поможет пролить свет на планы Джона во время его маршрута по Европе и как можно быстрее вырвать из его лап невинную, наверняка ни о чем не подозревающую влюбленную девушку.

– Постараемся. Все будет хорошо, – утешает Хамид. – Иди в ванную: скоро выходим. Лучше тащиться двадцать километров в час, но вперед, чем стоять на месте.

Сев в машину, они признают, что уравновешенный индус-полицейский прав. В городе еще как-то можно ехать, но когда они выезжают на неплохую двухполосную дорогу, вместо того чтобы мчаться, замедляются и двигаются в черепашьем темпе. Максимальная видимость – пятнадцать метров. Хамид мысленно ругается, думая, что все же не успеет на поезд. «Пугает! Тебя сразу убьют! Как будто я никогда не видел толпы и не имел дела с убийцами. С самыми страшными бандитами справлялся – что со мной могут сделать эти слабаки-вегетарианцы!» – критикует он нацию, которую толком не знает. Он все же не высказывает своих опасений: не хочет еще больше нервировать Марысю, нервно кусающую губы и сидящую словно кол проглотила.

– Давай посмотрим, что ты нашла в интернете об этом роскошном творении, созданном из любви к женщине, – шутит он, подавая планшет, чтобы было чем заняться.

Марыся начинает читать, сосредоточиваясь на тексте и рассматривая фотографии, хотя по-прежнему поминутно вздрагивает от громких сигналов машин, грузовиков и фастфудов на дороге:

– «Тадж-Махал, памятник эпохи Великих Моголов, является символом Индии, известным каждому туристу. Этот прекрасный мавзолей Шах-Джахан воздвиг для своей любимой супруги Мумтаз-Махал, которая целых девятнадцать лет была его единственной женой».

– Бедненький, у него не было гарема, – жалеет его Хамид. – Достаточно нетипично для тех времен, правда?

– О том же здесь и речь! – восхищается женщина, вздыхает и обводит все вокруг туманным взглядом. – Это любовь! Он мог иметь сотни наложниц со всего мира, белых, черных, коричневых, которые ублажали бы его каждый день и каждую ночь, но ограничился одной-единственной.

– Ты знаешь, что Мумтаз умерла, рожая их четырнадцатого ребенка? – спрашивает мужчина иронично.

– Несчастная! И что тебя в этом так забавляет? – хмурится Марыся, чувствуя, что он сейчас будет подшучивать.

– Если бы она разделила обязанности и… – понижает голос Хамид, – удовольствия с другими женщинами, то еще бы пожила.

– Ты циник! – в шутку толкает его кулаком в бок женщина. – Как ты можешь?!

– Такова действительность. Потом шах так расстроился, говорят, что поседел за одну ночь и потратил на ее необычный склеп около шестидесяти миллионов долларов. Его украшают пятьсот килограммов золота, драгоценные и полудрагоценные камни, а количество белого, самого дорогого, мрамора, пожалуй, никто и не считал.

– Вот видишь, как он ее любил! – теперь она тоже развеселилась.

– Созвал строителей со всей Индии и Средней Азии, а главным архитектором был перс, – снова сообщает Хамид факты, о которых Марыся и не подозревала. – Склеп возведен руками двухсот тысяч рабочих и художников, которые, говорят, работали даром, то есть за еду и крышу над головой. Ты думаешь, они делали это добровольно?

– Мне так не кажется, особенно после того, что тут написано: по окончании строительства, продолжавшегося долгие годы, им отрубили руки или большие пальцы рук, чтобы они не могли уже создать творение, которое могло бы сравниться с мавзолеем Мумтаз-Махал.

Они дружно хохочут, избавляясь от стресса последних дней.

– Ну, теперь мне уже не хочется осматривать это чудо архитектуры с идеальными пропорциями, которое называют сном или поэмой. Говорят, его создали в соответствии с представлениями о мусульманском рае. Ох! – вскрикивает вдруг Марыся.

Им опасно преграждает дорогу автобус. Машина пошла юзом, из чего, к счастью, ее выводит хороший водитель.

– А все же интересно! – говорит она, когда уже можно перевести дух, и прижимается к мужчине, а тот нежно обнимает ее одной рукой.

– Надеюсь, что мы найдем минутку, чтобы туда пойти! – говорит Хамид. – А если не смогу пойти я, то пошлю тебя туда с охраной.

На железнодорожную станцию они приезжают уже перед прибытием поезда из Нью-Дели. Марыся остается в машине в сопровождении сикха – она не «светится», не рвется принимать участие в операции. Прошло почти полчаса, но оказывается, что Мухамад сошел с поезда перед конечной станцией. Неизвестно, как это было возможно, принимая во внимание то, что по дороге было всего три двухминутные остановки и все выходы отслеживались и контролировались работниками разведывательной службы.

– Черт возьми! – взбешен саудовец. – Не говорил ли я, что нужно взять его в столице? Или поехать в том же поезде? Что за черт!

По рации доносится треск и поток слов на незнакомом языке.

– Мы нашли его! Направляется в Тадж-Махал, – поясняет сикх. – Значит, сукин сын хочет посетить еще и наши достопримечательности, – смеется он, довольный, что все же его не потеряли. – Или, скорее, встретиться с кем-нибудь в толпе.

Сикх характерно крутит во все стороны головой, а значит, несмотря на улыбку на губах, он сильно нервничает.

– Нужно было арестовать его в Дели! – проявляет недовольство Хамид, импульсивно крича во все горло, и приветливое выражение исчезает с лица мужчины, а в его глазах появляется злость, презрение и неодобрение.

– Но за что? В чем бы ты его обвинил? Что он сюда приехал в отпуск? – спрашивает он твердо. – У нас арест пакистанца не приветствуется по политическим соображениям и сразу вызывает критику. Мы можем их не любить, но не можем это демонстрировать.

Они снова садятся в машину и с полицейским эскортом протискиваются через людный город. Марыся уже даже не вскрикивает, потому что не в состоянии издать ни звука. Главную угрозу представляют собой переезжающие дорогу рикши и животные, пробегающие перед капотом. Количество машин разной конструкции не ограничено. Кроме обычных автомобилей, автобусов, грузовиков, преимущественно старых и разбитых, здесь ездят транспортные велосипеды, нагруженные горой товаров или перевозящие людей, дымящие выхлопными газами фастфуды, в которые подчас может войти до десяти взрослых людей. На дороге можно встретить и двухколесные повозки, запряженные волами или ослами, телеги, которые тянут верблюды, и среди всего этого гордо вышагивают священные коровы.

– Что за суета? – шепчет Марыся, хватая мокрой от пота рукой плечо Хамида. – Как они тут живут? Внимание, пешеход!

Марыся кричит, а водитель, не обращая ни на что внимания, спокойно объезжает какого-то бедняка.

В Тадж-Махал они входят вместе с туристами, которых тут тысячи, но через боковой вход для иностранцев. Службист из охраны не хочет их впускать без досмотра служб безопасности, проводимого с помощью детекторной рамки, а потом еще и личного досмотра.

– Такая у нас процедура! – кричит он так, словно хочет избить Хамида, который смотрит на него черными, горящими огнем глазами.

– Что за муха укусила этого парня? – спрашивает у сикха взбешенный Хамид, за которым стоит его пять коллег по профессии, специально делегированных охранять это самое ценное в Индии место. – Он ненормальный? Ведь мы же сотрудничаем друг с другом, мы же из той же отрасли! У нас в любое место есть пропуска! Я тут рискую из-за вас ради международной безопасности. Я не войду сюда без оружия!

– Приятель, подойди на минутку. – Индус оттягивает своего друга-службиста и что-то шепчет ему на ухо, но тот по-прежнему отрицательно мотает головой, а потом отхаркивает и громко сплевывает зеленую слизь, и Марыся начинает быстро глотать слюну, чувствуя приступ рвоты.

Переговоры длятся, а подозреваемый Мухамад прогуливается себе неизвестно где. Хамида вот-вот хватит удар. Теперь он с удовольствием применил бы свой глок, чтобы пробить местному военному его глупый лоб.

– За арабами нужно следить, – слышит он шепот не поддающегося давлению формалиста. – Он не будет тут ходить куда захочет, как хочет и вносить что хочет. Это мой объект! – глупо заключает он, используя последний аргумент.

– Тем, у кого есть фобия по поводу моей нации, я не докажу, что я итальянец. Даже имея соответствующий паспорт, – шепчет он Марысе, беря ее за руку. – Пошли вы на хрен! – кричит он службистам и, не оглядываясь, проталкивается сквозь толпу. – Стоите здесь, как кретины, а подозреваемый снова от вас сбежит или сделает то, зачем приехал!

– А ты откуда знаешь, зачем он сюда приехал? – спрашивает оттесненный в сторону охранник. – Может, ты это с ним планировал, а?!

При этих словах Хамид делает шаг назад, чтобы дать парню в зубы. Но через минуту он раздумывает и, быстро повернувшись, проходит через большие ворота из красного песчаника, чтобы войти на площадь с ошеломляющим видом на необычайное чудо света.

Сикх хватает саудовца за рукав рубашки.

– Действуем так, как договаривались на рабочей встрече. Ты только эксперт и не участвуешь в операции. Ты подтверждаешь его личность, а потом можешь присутствовать на допросе, чтобы собрать нужную тебе информацию. Помни об этом, – говорит он серьезно.

– Я держу слово, – подтверждает приезжий.

Индус показывает на пакистанца в традиционной одежде, который направляется к мавзолею не по главной дороге – над прудом с лотосами, – а появляется из-под аркад и тихонько движется по боковой дорожке.

– Вон твой типчик.

– Да, это он! – подтверждает взволнованно Марыся.

– Что он там искал? – спрашивает Хамид. – Где он был?

– Не имеем понятия. Может, купил себе воды в ларьке или воспользовался туалетом. Он на это тоже имеет право. За то, что поссал, мы его не арестуем, – посмеивается индус издевательски.

Опытный арабский борец с терроризмом беспокоится:

– Там что, туалеты? Он прошел контроль безопасности, во время которого был чист, значит, возможно, товар доставили ему на место… – размышляет он вслух.

– Какой товар? О чем ты говоришь? – Сикх в ужасе машет рукой своим товарищам, и они группой двигаются за подозреваемым.

– Это только предположение, скорее всего, ложное! – предупреждает Хамид, но ни один из них даже не поворачивает головы.

Хамид не хотел их так напугать, потому что сам не был уверен, что Мухамад является террористом-самоубийцей. «Он слишком хорошо устроился, – думает он. – Он в этой игре является спонсором, значит, не стоит рассчитывать, что они сцапают его на горячем с бомбой в руке, но нужно задержать его и выжать из него правду. В наших странах не запрещены пытки, особенно если дело касается общественной безопасности, поэтому у нас развязаны руки».

Хамид делает выводы мысленно, он, в общем, не является приверженцем таких методов работы для получения информации. Но к террористам у мужчины жалости нет.

– Пойдем посмотрим на эту игрушку, – обнимает он Марысю за талию, притягивая к себе. Они делают снимок на фоне Тадж-Махала и медленно идут вперед.

– Теперь мы должны предоставить поле деятельности разведывательным службам индусов. Мы в это не вмешиваемся.

И все же они не спускают глаз с подозреваемого, который петляет в толпе туристов, неуклонно продвигаясь вперед. За ним, не таясь и не скрываясь, направляются военные, а также большая группа полицейских в гражданском, у которых нет даже фотоаппаратов в руках, чтобы затеряться в толпе, зато они держат руки на поясе, где у них спрятано оружие. Военная охрана объекта с тяжелыми автоматами выстроилась во фронт для преследования, и часть из них уже берет пакистанца на мушку. Опытный глаз Хамида замечает на крыше здания, тянущегося по обеим сторонам больших входных ворот, блеск металла. Мужчина думает, что наверняка там размещен снайпер. «Они неплохо подготовились, но я на их месте подождал бы, пока тот не свернет к главному входу на объект. Чересчур велик риск», – думает он и в ту же минуту чувствует, как под ногами задрожала земля. Не ожидая сигнала, он тянет Марысю с мраморной платформы, на которой стоит мавзолей, заслоняет своим телом и закрывает ей голову, прижимая ее к груди. Только через минуту до их ушей доносится мощный звук взрыва. Над ними взлетают фрагменты мраморных стен, башен, мозаики и расписных панелей. Сжавшись в позе эмбриона и инстинктивно закрыв глаза, женщина, к счастью, не видит частей человеческих тел, вылетающих вместе с фрагментами уничтоженного склепа. У гроба Мумтаз-Махал и Шах-Джахана, символической пары влюбленных, всегда самая большая толпа, поэтому для убийцы это идеальное место, чтобы лишить жизни как можно большее количество людей.

* * *

Хамид и Марыся слышат в телефоне хриплый прокуренный голос Арубы:

– Дорогие! С вами ничего не случилось? Страшно подумать, что эти типы вытворяют! – возмущается она.

– Вскоре они, может быть, примутся за пирамиды в Египте или Эйфелеву башню?! – присоединяется Фарид. – Конец света!

– У нас было больше везения, чем расчета, – говорит Хамид. – Мы не упускали его из виду. Когда я передал дело в руки местных служб, так как не было смысла дольше рисковать, те решили его арестовать. Тогда исламский террорист пустился бежать, ворвался в мавзолей и, скорее всего, встал под главным куполом. После чего раздался большой взрыв.

– Как же он это пронес? Откуда взял взрывчатку? Ведь туда не пронесешь даже шпильку или зажигалку! – думает вслух Марыся.

– Дело ясное. Как я и предвидел, у него был сообщник, все ждало его на месте, – говорит Хамид. – Слишком поздно я об этом догадался.

– Мы видели, что четыре или пять полицейских в форме и неизвестно сколько в гражданском мчат за ним, поэтому немного расслабились и успокоились. Да к тому же Хамиду нельзя было непосредственно участвовать в операции, – волнуется Марыся. – Мы измучены до смерти, потому что не спим уже второй день, – объясняет она собеседникам причины своего чудесного спасения. – Я думала, что потеряю сознание от жары, влажности воздуха и толпы.

– Благодаря женской слабости вы остались живы! – радостно соглашается эмиратец. – Без тебя Хамид так легко не согласился бы не вмешиваться. Но нечего плакать: у нас для вас прекрасная новость.

– Какая? – радуется Марыся. – Вы нашли их? Видели Дарью?

– Не так быстро, – остужает ее пыл Аруба. – Мы думаем, что выследили его. Если это он, то мы знаем о его планах на сегодня, завтра и, скорее всего, на послезавтра.

– Как вам это удалось? – не может поверить в удачу Хамид.

– Разумеется, камеры наблюдения ничего не дали. Голубые глаза, которые являются его особой приметой в арабских странах, не выделяют его среди европейцев, – сообщает им Фарид. – Кроме того, его глазищи ведь не на лбу. Тут нужна была помощь сотен людей, чтобы добыть информацию. Разведывательные службы Парижа очень рьяны и работают без отдыха.

– Фантастическая работа! Расскажи, как вы напали на его след и где мы его найдем? – нетерпеливо спрашивает саудовец.

– Парижане хорошо знают, где у них самые важные и болевые точки. Если Джон и Дарья поехали на каникулы, мы пришли к выводу, что парень, желая скрыть от любовницы настоящее лицо, должен ее повести в какие-нибудь известные в Париже места.

– И?!. – почти кричит бен Ладен, знающий этот типично арабский стиль повествования намеками, который его раздражает. – О деле!

– «Мулен Руж», клуб «Бразилиана» и ресторан «Жюль Верн» на втором уровне Эйфелевой башни.

– Что? Когда они там будут? – Марыся не верит, что скрывающийся много лет хитрый преступник вдруг дал себя просчитать. – Здесь какой-то подвох!

– В латиноамериканский клуб он пришел лично, не таясь, и там его опознала очарованная парнем кассирша. Он выкупил шесть билетов в разных местах зала. Странно, правда? Остальные забронировал через интернет – эта информация нам известна, потому что билеты на оставшиеся два мероприятия оплачены той же французской кредитной карточкой на имя Ясмин Райм, наполовину арабки, работающей в лагерях для беженцев.

– Может, парижанка хочет развлечься? Это ни о чем не говорит, – сомневается Марыся.

– Ясмин бросила работу две недели назад. Продала квартиру и машину и как сквозь землю провалилась. – Видно, спецслужбы этот след уже хорошо отработали.

– Ну и что с того? Это ни о чем не говорит.

– Эта женщина последние пять лет была любовницей нашего Джона Смита. До его отъезда в Саудовскую Аравию.

– Черт возьми! – восклицает Хамид, догадываясь, что петля затягивается на шее террориста медленно, но неуклонно. – Высший пилотаж!

– Спасибо, но это французская разведка выполнила всю работу, – признается Аруба. – Поэтому, если приметы верные, наши ближневосточные туристы в кабаре «Мулен Руж» выберутся сегодня, в клуб «Бразилиана» – завтра, а на Эйфелеву башню – послезавтра, – представляет она амбициозный план знакомства с Парижем исламского террориста.

– Постой, это сегодня вечером они будут в «Мулен Руж», а меня там не будет?! – взбешена Марыся. – На хрена я поехала в эту Индию? Пожалуй, только затем, чтобы дать взорваться какому-то гребаному индо-пакистанцу!

– Дорогая, не употребляй при мне таких слов! – резко бросает арабка. – Может, сегодня и не успеете, видно, Бог так хотел, но завтра – проще простого. Сейчас куплю вам билеты на «Эйр Франс», получите их в аэропорту на предъявителя. Разница во времени – в вашу пользу: полет длится более девяти часов, и, вылетев из Дели ночью, вы утром будете в Париже. Еще удастся немного поспать и отдохнуть. Итак, садитесь в самолет и прилетаете в Европу.

– Знаешь ли ты, где мы находимся? – спокойно спрашивает Хамид.

– В Индии?

– Да, но не в Дели, а в Агре, где находится Тадж-Махал. Теперь он сильно разрушен, – продолжает пояснять саудовец.

– Вы еще оттуда не выбрались? Чего вы ждете?! – Агент не может не удивляться такой медлительности, которая в их профессии недопустима.

– Мы не думали, что так быстро должны будем двигаться, – тяжело вздыхает уставшая Марыся. – Кроме того, мы были в легком шоке. Не каждый день становишься свидетелем теракта.

Когда она это говорит, ей хочется плакать.

– С полицейским конвоем мы ехали сюда более трех часов, – присоединяется к Марысе измученный Хамид. – И это ранним утром: мы выехали в шесть тридцать, чтобы сцапать Мухамада, когда он будет выходить из поезда. Парень был все же более ловким и быстрым, смылся от нас и сделал то, что запланировал. Теперь, во второй половине дня, в час пик, мы можем считать, что наша поездка в столицу будет длиться от четырех до шести часов, да еще и через две огромные городские агломерации с нескончаемыми пробками. Добавьте к этому густой туман, повисший над индийской провинцией в эту пору года. К сожалению, об оптимистическом варианте с душем и двухчасовом сне можно забыть.

– Но, конечно, мы сейчас сделаем все, чтобы поймать за крыло французскую авиалинию. – Марыся забрасывает в дорожную сумку вещи, которые они взяли с собой.

– Что ж, мы с лучшей антитеррористической французской бригадой будем сегодня действовать рука об руку, – говорит Фарид, а Аруба только поджимает губы, ведь действительно глупо было посылать Марысю в Индию. – Если нам не удастся их перехватить, то завтра, приземлившись в Париже, вы подключаетесь к акции.

– У вас зарезервирован ночной полет, а если не успеете, то следующий только в час дня, тогда у нас приземлитесь в шесть вечера, – немного успокаивается эмиратка, как, впрочем, и все остальные. – Мы выкупим вам билеты в бизнес-класс – отдохнете в облаках. Надеюсь все же, что вам удастся попасть в самолет уже сегодня. Мы не будем больше тобой рисковать, Мириам.

– А я надеюсь, что моя сестра невредимой вернется домой и никто во время этой операции не обделается.

Марыся отходит от телефона и скрывается в ванной, хлопнув дверью.

Уже перед посадкой в самолет она получает сообщение, что ни Джона, ни Дарьи не было вечером в кабаре «Мулен Руж».

– Парень играет с вами в кошки-мышки, – анализирует действия преступника Марыся. – Может, он потому и купил такое количество билетов, чтобы вы направились по всем указанным пунктам, а он спокойно пойдет куда-нибудь еще.

– Мне кажется, он этого не сделает, – успокаивает ее Хамид. – Он обожает афишировать свои действия, любит риск и не упустит возможности пощекотать нам нервы. Наверняка будет в одном из этих мест. Возможно, переоденется, прикажет сделать то же самое Дарье, как-то объяснив этот фарс. Чувствую, что сегодня мы встретимся с этим мерзавцем.

– Только бы нам это пережить, – нервничает женщина, уставшая от постоянного риска: она не представляет, как ее любимый может так работать.

Если для него это в порядке вещей, думает Марыся, то, несмотря на большую любовь, у них ничего не выйдет. Она так не сможет, ей не нужны опасность и риск, чтобы чувствовать, что она жива. С Хамидом она хотела бы даже поскучать, впасть в рутину. Она уже созрела для этого. Но что скажет он? Она решает поговорить с ним на эту тему, когда все уже будет позади. Сейчас она не хочет ему морочить голову какими-то бабскими страхами и опасениями.

В аэропорту Шарля де Голля в Париже у самолета их встречает служащий разведки, одетый в гражданское. Он не держит карточки с их фамилиями, просто спокойно подходит и приглашает пойти с ним. На специальной стоянке для автомобилей уже стоит полицейская машина, в которую они садятся, не говоря ни слова. В ту же минуту машина срывается с места, взвизгнув шинами.

Мужчина, который даже не представился, вручает им бронежилеты.

– Надевайте. Есть оружие? – спрашивает он у Хамида, и тот кивает головой, на что Марыся делает большие глаза, удивляясь, как он снова провез это через границу.

Она понятия не имеет о его постоянных международных договоренностях и думает, что в Индии это было исключение, которое спровоцировало страшные неприятности при входе в Тадж-Махал.

Саудовец открывает кодовый замок компактного, как лэптоп, чемоданчика, и глазам собравшихся предстает небольшой арсенал.

– Там будет детектор? – спрашивает Хамид предусмотрительно.

Второй военный, смуглый, с арабскими чертами лица, ударяет себя по лбу:

– До такой паранойи мы еще не дошли. Но если так пойдет и дальше, то, может статься, мы оборудуем рентгенами входы в общественные туалеты, – говорит он иронично, и Марыся улыбается.

Хамид и сопровождающая их женщина-полицейский помогают Марысе надеть современный бронежилет. О чудо! Это не толстая броня, которую показывают в фильмах, а тонкая гелевая рубашка с просвечивающимися мягкими полосками металла внутри. На голову женщине они надевают специальный парик, – волосы рыжего цвета прикрывают что-то вроде шлема, который также должен защитить ее от выстрелов. Еще очки с микрокамерой – и Марыся надевает собственную одежду. После таких приготовлений сердце у нее выскакивает, она тяжело дышит и покрывается холодным потом.

Француженка дает ей бутылку охлажденного напитка.

– Выпей воды. И это.

Она подает розовую таблетку, и Марыся, ни о чем не спрашивая, выполняет указания.

Машина мчит по шоссе. Вокруг слышен вой полицейских сирен, с помощью которых им освобождают дорогу. Через некоторое время все умолкает, машина останавливается у лестницы. Они выскакивают из нее и оставшиеся до цели две поперечные улицы идут пешком. Их сопровождает француз-араб и латиноамериканка-полицейский, наверняка тоже натурализованная.

– Если что, я Клара, а этот приятный молодой человек – Тафа. Мы сидим с вами, мы ваша поддержка. Только не впадаем в панику, не разговариваем громко и не выпиваем одним глотком бутылку вина.

Все это она говорит Марысе, которая едва держится на ногах, хотя после успокоительного ей уже лучше. Выглядит она неважно, но ей все же удается не потерять сознание.

– Мы знаем свою работу, практикуем боевые искусства. Мы – одна из самых лучших антитеррористических групп во Франции. Ваши эмиратские коллеги уже на месте и контролируют ситуацию. В данный момент у нас нет никакой информации о том, что птичка в клетке. Может, он хочет, чтобы вход был шире, – шутит девушка.

Потом делает другое предположение:

– А может, он вообще не появится? Оптимистичный вариант таков: как только он показывается, мы берем его на себя, ты уводишь сестру под руку. Вы празднуете победу, развлекаясь на латиноамериканском представлении, а потом идете на дискотеку.

Марыся не может оторвать взгляда от Хамида, который полностью перевоплотился из араба в итальянца. Он также в парике, свою черную короткую стрижку он скрыл волнистыми каштановыми волосами до середины уха, цвет глаз изменен благодаря контактным линзам – теперь они не то карие, не то темно-зеленые – над губой у него маленькие аккуратные усики. Неизвестно, каким чудом ему приклеили бакенбарды. В таком образе и в дизайнерских шмотках он выглядит как типичный жеребец с Апеннинского полуострова.

Уже издали они видят длинную очередь в клуб – там будет дискотека в латиноамериканском стиле, нужно пройти через ворота. Давка страшная, но счастливцы проходят внутрь. Перед ними вдруг возникает пустой коридор, и через минуту Марыся внимательным и натренированным уже боковым зрением видит, что полицейских намного больше, чем можно было предположить. Она задумывается, уж не заполнен ли ими весь клуб.

Осматривая посетителей, она понимает, что это преимущественно завсегдатаи таких мест, они пожирают все вокруг горящими глазами, наслаждаются доносящимися из кухни запахами гриля и выпивают один бокал вина за другим. Если бы они были на службе, то не вели бы себя так раскованно.

Войдя в большой зал, они замечают сидящих у самой двери Арубу и Фарида. На этот раз те надели легкую цветастую одежду и больше напоминают африканцев, чем арабов. Марыся уже им улыбается и хочет помахать рукой, но чувствует, как сильно Хамид сжал ее руку, и понимает, что чуть сразу же не провалила их операцию.

– Садимся.

Тафа усаживает их за небольшой столик, а сам протискивается к месту рядом.

– Почему тут так тесно и все такое миниатюрное? – спрашивает Марыся. – Что может поместиться на этой столешнице? Два бокальчика, бутылка вина, две небольшие тарелочки – и яблоку негде упасть.

– Вполне достаточно. Это Париж. Мы не объедаемся как свиньи, а едим понемножку, для этого места хватит, – отвечает со своего места латиноамериканка-патриотка.

– Все какие-то карликовые – направляясь в туалет, без труда проходят под столешницей, – шутит Марыся, тем не менее отдающая себе отчет, что в случае бегства те, кто сидит в тесноте за столиками, будут полностью блокированы.

Взволнованная, она оглядывает зал. Что большое, так это сцена. Очевидно, акцент делается на выступлении. Марыся, Хамид и их охрана сидят за столиками, которые расположены на одной линии от подиума до входной двери. За спиной у них – деревянная перегородка высотой около восьмидесяти сантиметров, отделяющая их от мест в зрительном зале для тех, кто пришел только на шоу и весь вечер просидит ни в одном глазу. По другую сторону зала – ложи, которые представляют собой кабинетики на шесть или восемь человек с длинными столами и широкими скамьями, на которых рассаживаются люди среднего достатка. Они получат небольшую закуску и по два бокала шампанского. Пакет, который фирма выкупила для них и других полицейских разведки, – это полноценный ужин без лимита как на еду, так и на алкогольные и безалкогольные напитки. У Марыси слюнки текут, потому что бразильские деликатесы восхитительно пахнут, а она уже пару дней ест исключительно безвкусные блюда. Из напитков на столиках уже стоят приготовленные бутылки очень неплохого бордо.

– Разве прилично сидеть спиной к большинству гостей? – спрашивает она шепотом у Хамида.

После того как она осмотрела зал, у нее пропал аппетит и желание насладиться напитком богов.

– Кто это придумал? Кто додумался до такого абсурда? – повышает она голос. – Ведь мы, черт возьми, пришли сюда не напиться, не нажраться, не смотреть выступление! У нас толпа подозреваемых за спиной!

– Любимая, я в жизни не был в этом клубе, не я это планировал. Я положился на французских коллег. Не беспокойся, ты должна только присматриваться.

Хамид старается ее успокоить, хотя и сам недоволен этой ситуацией. Но он не знает, как из нее выйти.

– Я должна осматриваться?! Но как? Повернуться спиной к сцене и без смущения таращиться на зрителей? – раздражается женщина, и кровь пульсирует у нее в висках.

– Ты права, переместимся на другую сторону! – Саудовец наконец принимает решение, но уже слишком поздно.

В тот момент, когда он хочет встать и пройти между столиками, по залу, подавая еду тем, кто заплатил за ужин, начинают сновать официанты с шампурами, на которых нанизано различного рода мясо и морепродукты. На сцене появляются две танцовщицы, одетые как для карнавала в Рио-де– Жанейро. Девушки красивые и почти нагие. На них только миниатюрные бикини, маргаритки вместо бюстгальтеров, сеточки и шнурочки, а на головах большие головные уборы с цветными перьями. Овации не смолкают, так как девушки, открыто демонстрируя свои прелести, на высоких каблуках и с гигантскими конструкциями, прикрепленными к плечам, красиво двигаются в ритме громкой латиноамериканской музыки.

– Что происходит? – хватает Хамида за руку Тафа. – Куда ты идешь?

– Мы сидим спиной к большинству гостей в этом помещении. Как мы увидим преступника? У нас нет соответствующей перспективы! – кричит ему прямо в ухо мужчина. – Кто выдумал подобную глупость? Мы же здесь не для того, чтобы смотреть спектакль!

Марыся берет себя в руки и усаживает любимого на стул. Она очень внимательна и сейчас, когда ее нервы напряжены до предела, видит все, как через увеличительное стекло. В одну минуту она замечает вещи, от которых кровь стынет в жилах. Один человек вдруг неожиданно встает, другой идет решительным шагом к сцене, а третий делает подозрительное движение, что-то вынимая из-под длинного пиджака. Буквально за пару секунд возле эстрады, главного входа и ложи раздаются выстрелы. Вначале единичные, словно для разогрева, а через мгновение град пуль засыпает ни о чем не подозревающих людей. Теракт в центре Парижа? Марыся чувствует, как крепкая рука Хамида хватает ее за талию и перебрасывает через перегородку. Мужчина следует за ней. Марыся видит, как от первой серии выстрелов падают их французские коллеги. Убийцы стреляют в заполненный зрительный зал, откуда доносятся крики, стоны и плач. Не спеша они выстреливают магазин за магазином, подходят к лежащим и добивают раненых. Кровь льется рекой. Но те, у кого воля к жизни сильнее страха, стараются сбежать от преступников. Это единственный шанс на спасение, так как им нечем защититься.

Хамид все же к подобному всегда готов. Он вынимает спрятанный под пиджаком глок и целится во врага номер один, стоящего у входа. Тот перенес свое поле деятельности с Ближнего Востока и Сирии в Европу. Джон тоже его уже видит и таращится на него с совершеннейшим удивлением. Одно долгое мгновение. Саудовец стреляет мерзавцу прямо в грудь. Тот платит сторицей: выпускает очередь из автомата, кося невинных жертв. Те падают как подкошенные.

Марыся следит за ситуацией из-за заграждения. Заметив на террористах пояса шахидов,[111] она понимает, что они пришли сюда не только затем, чтобы убить как можно больше неверных, но и затем, чтобы и самим погибнуть мученической смертью.

– Стреляй! – кричит она Хамиду. – Убей их или они взорвут нас всех! Они сейчас рванут все!

Марыся верещит как сумасшедшая, и если бы могла, сама, не раздумывая, лишила бы их жизни.

Хамид оглядывается и видит спину сбегающего от него уже во второй раз джихади Джона. Однако личная месть не главное. Нужно спасать тех, кого удастся, – невинных людей, которые сюда пришли не умирать, а радоваться жизни. Он делает один прицельный выстрел за другим, и джихадисты падают с удивлением на искаженных бешенством лицах.

Аруба, служащая эмиратской полиции, собирает группу, которую направляет к эвакуационному выходу, находящемуся у туалетов за ложами. На цветной блузке у нее – кровь, а в ее больших глазах видны слезы. Но сейчас не время плакать над убитым любимым мужем. Сейчас она должна спасти людей, безопасность которых – в ее арабских руках. Ей стыдно за тех, кто принадлежит к той же нации, что и она, за приверженцев той же религии. Ислам означает ведь преданность Богу, Аллаху, – говоря салям, вы произносите мир. Террористы зомбированы своими безумными вождями, для которых главной идеей является не согласие и мир, а смерть и уничтожение, желание мести и убийства. Аруба, гражданка Объединенных Арабских Эмиратов, тоже присягала мстить, потому что она дочь своего народа. Но ее высшей целью есть и будет истребление исламских фундаменталистов. Здесь и сейчас она поклялась себе, что пока ей хватит сил и жизни, она сделает все, чтобы салям царил в мире.

Обернувшись, женщина в последний раз стреляет и исчезает на лестнице.

– Бежим за сцену! Там должен быть вход для артистов! – тянет Хамид Марысю за руку, а испуганная женщина боится ступить на текущую по полу кровь и перескакивать остывающие тела зрителей и красавиц танцовщиц, прелести которых уже никого никогда не восхитят.

– Шахиды сейчас взорвут себя! – плачет она. – Они всех убьют!

– Дорога свободна, – оглядывается в пустом коридоре саудовец. – Беги к двери. Я должен вернуться.

Сердце его разрывается, он не хочет оставлять любовь всей своей жизни, но долг обязывает продолжать опасную операцию. Он только что воссоединился с любимой женщиной – и может тут же ее потерять. Любовники долгую как вечность минуту стоят друг напротив друга, чувствуя, что это важнейший момент в их жизни. Снова быть вместе или расстаться навек. И тут Хамид принимает решение, которое ни для кого в мире не принял бы. Для любимой Мириам он выбирает личное маленькое счастье. Но у него нет уверенности в том, что он поступает правильно.

Когда из клуба один за другим доносятся взрывы, мужчина и женщина, взявшись за руки, выбегают в парижскую ночь. Ночь, которая изменила жизнь многих и многих ее лишила.

Джихад не знает границ

После благополучного приземления в Барселоне группа разделяется. Ясмин, не сказав на прощание ни слова, направляется к пригородному вокзалу. Дарью и Джона ждет водитель, который везет их в респектабельный отель на площади Каталонии. Он удобно расположен, рядом все достопримечательности и остановка курсирующего по туристическому маршруту двухэтажного автобуса, в который можно войти и выйти когда захочешь.

Дарья поражена комфортом – войдя после регистрации в номер, она радуется как ребенок при виде небольшой террасы и джакузи. Джон тратит деньги направо и налево, не жалея для девушки ничего, и при этом выглядит влюбленным и счастливым. Дарья не вспоминает о неприятностях, которые произошли во время их странного путешествия, и не требует объяснений. Заметив во время их первой близости после возвращения из Парижа большой синяк на груди мужчины, она с испугом услышала рассказ о том, что произошло в тот вечер, когда они должны были идти в бразильский клуб. Джон оказался в больнице. У бедолаги сломаны два ребра, но он не жалуется, – как же она может упрекать его за некоторые изменения в планах? В душе она обвиняет себя в эгоизме и называет капризной девчонкой. Джон же благодарит Аллаха, что сам ни с того ни с сего надел бронежилет, чего никогда раньше не делал. «Где это видано, чтобы джихадисты защищали себя от этих никчемных неверных, которые должны принять смерть как милость и избавление! – думает убийца. – Неужели прошли те времена, когда мы, карающая рука Аллаха, безнаказанно и справедливо их казнили? Хорошо, что шахидов у меня еще хватает и новые постоянно прибывают, иначе миссия исламизации прогнившего, испорченного мира быстро потерпела бы поражение», – успокаивается он, слушая краем уха болтовню любовницы.

Дарья шокирована, и ее фобия, связанная с террористами, усиливается.

– Боже! Что творится! Страшно куда-нибудь пойти – это грозит смертью или увечьем, – жалуется она Джону.

Тот кивает, но взгляд его ничего не выражает.

– Видишь, как хорошо, что мы уехали оттуда раньше срока и прибыли в Испанию, – говорит он. – Мало ли что могло случиться с нами в Париже.

– У тебя, наверное, развито шестое чувство! – отвечает все еще ни о чем не подозревающая девушка. – И ты счастливчик, – прижимается она к нему. – Я буду держаться тебя, и, может быть, стану хоть немного удачливее.

– Точно. Точно, – поддакивает он, радуясь ее податливости и покорности. – Один мой богатый друг, живущий недалеко от Барселоны, летний сезон проводит в Тосса-де-Мар, – продолжает манипулировать девушкой Джон, который не собирается ни от чего отказываться: он по-прежнему должен следовать ранее избранным путем до достижения своей цели.

– Ты хотела туда добраться пароходиком, забитым пьяными туристами, но он предложил нам кое-что получше, – говорит он загадочно.

Дарья, несмотря на выказываемую партнером любовь, все еще чего-то опасается. По ночам ей снится, что она в том парижском клубе, который атаковали террористы, и ее выкрал их главарь. Она не видит его лица, так как на мужчине то ли балаклава, то ли черный платок.

– Есть в этом проклятом городке какое-нибудь известное место, которое могут уничтожить террористы? – спрашивает она в испуге. – Может, бежать из Европы, коль скоро она стала целью исламских террористов? На Ближнем Востоке было бы, пожалуй, безопаснее. Посмотри на Саудовскую Аравию или Объединенные Арабские Эмираты! Тишина и спокойствие, люди радуются своему богатству, и никому не хочется взрывать себя. Кроме того, там нет неверных, правда?

– Я не согласен с тобой. Такого рода теракты происходят ежедневно во всем мире, – отвечает Джон, и чувствуется, что слова девушки снова его раздражают. – Все сочувствуют Франции и оплакивают нескольких застреленных граждан, хотя за день до этого в Бейруте – Париже Ближнего Востока – произошел теракт, в котором погибло по крайней мере сорок человек и около двухсот были ранены.

– Я что-то слышала, но никто не акцентировал на этом внимания, – говорит девушка, начинающая впадать в панику. – Говорят, это снова дело рук групп боевиков «Исламского государства».

– Ну конечно! Европейцы думают только о своих делах и дальше собственного носа не видят, их не интересуют проблемы, существующие за оградой их маленького дворика.

– Точно! Это должно было быть тщательно спланировано! Что делают разведывательные службы, почему дают джихадистам сесть себе на шею? Как можно столько раз и в стольких местах безнаказанно совершать теракты? Не оставляя следов! Поэтому эти бандиты чувствуют себя все более безнаказанно.

– Так и есть! – подтверждает Джон с удовольствием, но возбужденная Дарья не замечает этого.

– А что за теракт произошел в Бейруте? – спрашивает женщина.

– Одну за другой в течение нескольких минут взорвали две бомбы, заложенные на расстоянии пятидесяти метров друг от друга. Одну – в пекарне, а вторую – в шиитской мечети в районе торгового центра в Бурдж-аль-Бараджне, в северной части города, – уверенно говорит Джон, и Дарья удивляется его осведомленности и спокойствию.

«Его тоже волнует эта тема, но он не паникует, как я, – думает она. – Нужно владеть собой и не давать эмоциям брать верх».

– Это ужасно, Джон, – признается она, прижимаясь к нему.

– Могло быть хуже. Изначальный план террористов был заложить взрывчатку в пяти местах в больнице на юге Бейрута.

– Какие мерзавцы! Они хотели убить больных, женщин и детей! Это не укладывается в голове! – восклицает она.

Мужчина убежден, что так среагировали бы все, и, к счастью, ему все же удалось переубедить старейшин, что изначальная цель была выбрана неудачно.

– Как видишь, не только в Европе что-то происходит. А кто-нибудь упомянул хотя бы словом об убитых ста пятидесяти студентах в университете Кении?

– Что? Когда?

– Пару месяцев назад, котик. Европе начхать на африканских студентов и арабских граждан. Она никогда не отомстит за их смерть. Это справедливо?

– Конечно, нет, но самое страшное – распространение этих терактов, – говорит Дарья, испытывая чувство вины. – Теперь нигде нельзя чувствовать себя в безопасности.

– В Тосса-де-Мар нам ничего не будет угрожать.

Мужчина близок к цели и не позволит, чтобы паника любовницы помешала исполнению его фантастического плана. В конце концов он к этому придет.

– Ты не представляешь, как там красиво, – говорит он мечтательно.

– Ты там уже был? – Девушка снова случайно что-то о нем узнает.

– Если живешь в Европе, то по ней и путешествуешь. Или ты думаешь, что я и носа с туманного, ветреного и холодного острова не высовываю?

– А что ты еще видел? В Дубае ты был, это точно, – смеется Дарья, довольная своим небольшим расследованием и наблюдательностью, что не радует ее парня. – Париж ты тоже неплохо знаешь, так как если выполнял какую-то работу, то наверняка там не в первый раз.

– Какую-то работу… Хорошо звучит, – повторяет, развеселившись, Джон, хотя это не ему предлагают работу, а он планирует, координирует и осуществляет контроль.

– По Барселоне ты двигаешься без какой-либо карты или путеводителя. Садишься в нужный автобус, движешься к цели, даже сокрытой от глаз приезжих. А в одной пивнушке с тапас хозяйка дала нам каву[112] и смотрела на тебя влюбленными глазами, что мне не понравилось. Если бы она бесплатно подавала вино каждому туристу, то пошла бы по миру, так ведь?

Любовница садится ему на колени.

– Ты маленькая ревнивица! – улыбается мужчина. – Я понравился старой бабе, потому что я красавец.

– И такой скромный!

Дарья нежно гладит его рукой по волосам и смотрит выразительно ему в глаза.

– Сейчас Тосса-де-Мар, а что потом? – спрашивает она, потому что уже очень тоскует по маме и Марысе. У нее нет с ними никакого контакта, хотя она по-прежнему скрывает мобильный телефон, который ей дал Мухамад. Если бы она подала им весть, они сразу же к ней позвонили бы и раскрыли ее секрет.

– Мы закончим путешествие в Египте, – сообщает Джон с гордостью, так как еще на середине их маршрута думал, что его план не удастся реализовать и они не выдержат до конца вместе, да еще в такой близости.

– Я могу выслать имейл маме и Марысе? – спрашивает неуверенно Дарья, и тут же нежность и спокойствие Джона исчезают как по мановению волшебной палочки.

– А ты можешь сказать зачем? – повышает он голос. – Я не понимаю тебя! С одной стороны, ты взрослая женщина, а с другой – ведешь себя как малое дитя. У тебя есть я! Тебе меня мало?!

– Ну конечно нет! Но у меня ведь есть семья, которую я тоже люблю, – поясняет девушка, жалея, что высказала эту мысль. – Ты не поддерживаешь контактов со своими родителями? У тебя есть братья или сестры? Ты никогда о них не говоришь, а я не спрашиваю, потому что не хочу ранить тебя.

– И пусть так и остается, – говорит он грозно, сталкивая ее с колен. – Собирайся, мы через час выходим.

Он хлопает дверью и исчезает.

В небольшом порту на курорте Санта-Марина Дарья и Джон живут на красивой моторной яхте, которой не постыдились бы даже богачи Персидского залива. Просторное трехуровневое судно сделано из материалов высшего качества. На носу и корме находятся спальные каюты, каждая с отдельной ванной; на первом уровне – столовая и камбуз, которые больше всего напоминают зал в пятизвездочном отеле и космически оборудованную кухню в апартаментах; наверху – две солнечные палубы.

– Приветствую вас в моих скромных хоромах, – раздается низкий мужской голос с сильным арабским акцентом. Перед глазами Дарьи предстает почти двухметровый сильный парень, на вид стопроцентный араб, он улыбается как ребенок. – Располагайтесь и чувствуйте себя как дома.

Когда Джон с ним здоровается, он выглядит в объятиях великана как карлик.

– Сколько лет, сколько зим! – Англичанин похлопывает его по спине. – Я вижу, что путешествие по Европе пошло тебе на пользу. Ты расцвел!

– Разумеется! Климат, еда, культура – все прекрасно. – Араб потирает руки. – Ну и, конечно, горячие девочки. Ты, я вижу, себе уже присмотрел, – шепчет он Джону на ухо.

– Это не того рода знакомство, о котором ты подумал… Это нечто иное… – признается неожиданно даже для себя Джон.

– Не верю тебе, ты прохвост! – Высокий парень снова крепко его обнимает.

– Лучше поверь, – предостерегает приятель, глядя ему серьезно в глаза.

– Я Анвар! – Хозяин протягивает Дарье большую, как батон, ладонь, а потом притягивает ее к себе и крепко прижимает к своему большому телу.

– У вас тут так красиво! – восхищается ошеломленная девушка, которая ничего из их разговора не слышала, потому что любовалась судном, морем и заходом солнца. – Так можно жить!

– Не жалуюсь. Но вы мои гости. Сделайте пока фотосессию на фоне бескрайнего горизонта, а я подам ужин.

Мужчина кажется гостеприимным и вежливым увальнем.

– Может, я чем-нибудь могу помочь? – предлагает Дарья.

– Ну что ты, дорогая! У меня уже все готово в холодильниках, поэтому ни о чем не беспокойся. Только подливай себе вина и наслаждайся каждым мгновением.

Женщина размещается на ивовом лежаке с запотевшим бокалом игристого испанского вина в руке, а вся бутылка охлаждается в ведерке со льдом тут же рядом с ней. Мужчины удаляются в камбуз, чтобы заняться ужином. Это Дарье и нужно было. Спокойствие и тишина, нарушаемые только ударами волн о борт, расслабляющий пейзаж и буйство красок. Постепенно она забывает о стрессе последних недель, об опасности и угрозе. Все от нее уходит, она обретает равновесие и спокойствие души. Дарья не думает ни о чем, не мучится ни от чего. Она не анализирует прошлое и ничего не планирует. Она находится здесь и сейчас, и она хотела бы остановить это прекрасное мгновение.

Ужин на верхней палубе проходит в дружеской атмосфере. Они шутят, смеются и не затрагивают неприятных тем. Когда наступает ночь и легкий ветерок холодит их тела, они решают отдохнуть. Дарья, измученная последними событиями, засыпает, не дожидаясь прихода Джона. Мужчины остаются на палубе и еще долгое время разговаривают шепотом. Когда наступает полночь, они омывают руки, сменяют современную одежду на традиционное мусульманское одеяние, предаются молитве, повернувшись в сторону Мекки, и бьют поклоны Аллаху. Когда они заканчивают, то страстно шепчут:

– Аллаху Акбар! Бог велик! Аллаху Акбар!

* * *

Дарья не надеялась, что эти каникулы будут такими прекрасными. Она думала об обычном путешествии с любимым – о пребывании максимум в четырехзвездочных отелях, осматривании достопримечательностей до упаду и ленивом отдыхе у бассейна или на берегу моря. Все, однако, пошло иначе, превзойдя ее самые смелые ожидания. Пребывание в Тосса-де-Мар чудесно, просто как в сказке. Резиденция саудовца размещается на одном из предгорий, из нее открывается фантастический вид. Это дворец, каких в округе немного, но он скрыт от глаз любопытных за высоким, в четыре метра, забором и окружен множеством деревьев. Сад большой, ухоженный, в нем преобладают деревья и кусты средиземноморского региона. Бугенвиллеи делают белые стены дома яркими и красивыми. Еду можно есть у большого бассейна, на террасе или в беседке среди зелени. Хозяин обустроил свое гнездышко не только с великолепием, но и с большим вкусом. Дарье не хватает тут только жизни – семьи и детей.

Почти неделю они проводят в роскошном люксе на яхте или резиденции. У них все есть, они радуются жизни, и девушка уже не капризничает, когда бывает предоставлена сама себе, потому что ей есть чем заняться: она может вволю наслаждаться богатством.

– Завтра утром отправляемся дальше, – однажды вечером после обильного, но легкого ужина сообщает Джон. – Достаточно уже этой лени: умрем от скуки.

– Я не жалуюсь. – Девушка могла бы тут остаться до конца жизни. – Так что теперь? В соответствии с планом или что-то претерпело изменения? – спрашивает она, зная, что с Джоном все возможно. Но все к лучшему, и она уже не переживает и не боится новых вызовов.

– Египет, конечно. Будет так, как я и обещал. Незабываемые каникулы с громом и молнией. – Мужчина прижимает ее нежно, ожидая податливости.

– Я буду помнить это до конца жизни, – говорит Дарья, прижимаясь к нему с любовью. – Я так счастлива.

– Ты будешь еще счастливее, хотя, может, и не в таких условиях, – говорит Джон, а она не удивляется его словам, ведь у них не будет такой роскоши. Такое богатство не может быть вечным.

– С тобой мне всюду будет хорошо, – говорит она и отдается ему с радостью и восхищением.

На следующее утро Джон снова удивляет любовницу. Прежде всего тем, что они будут плыть на яхте до пристани. Потом пересядут в лимузин Анвара, который тут с ними попрощается.

– Хорошо вам развлечься, ни в чем себе не отказывайте, – желает он. – Помните, нет вещей невозможных, а мечты, даже самые дерзкие, могут исполниться.

У Дарьи при его словах расцветает на щеках румянец, потому что она стремилась именно к такой жизни и к такой близости с Джоном, как сейчас.

– Да пребудет с вами Аллах.

После нежного прощания мужчины еще перебрасываются друг с другом парой слов в отдалении от Дарьи. Потом Джон садится в большой комфортный «роллс-ройс», и они едут в Барселону.

В аэропорту они не подъезжают к зоне вылета и не проталкиваются через толпу туристов. Водитель направляет авто к специальной вип-зоне, где их уже ждет частный лайнер.

– Что?! Это невозможно! – просто подпрыгивает от радости Дарья, а парень, как всегда, рад ее детской реакции.

– Мой друг сказал ведь тебе, что все возможно, только нужно очень этого захотеть и идти к цели, преодолевая все превратности судьбы.

Он становится серьезным и менторски кивает головой.

– С сегодняшнего дня я тоже буду так поступать. Может, когда-нибудь добьюсь, чтобы у меня был такой самолетик, – шутит радостно девушка и поднимается по лестнице на борт.

Весь паспортно-багажный контроль проходит без них. Они только отдают документы, а в их чемоданы никто даже не заглядывает. «Вот так можно летать! – подытоживает мысленно девушка. – Хотя, с другой стороны, мы могли тут перевезти с тонну наркотиков или даже бомбу». Она удивляется такой неосторожности. Вскоре она перестает об этом думать, решая воспользоваться предоставленным ей люксом для того, чтобы выспаться.

Всю дорогу они пьют шампанское, закусывая черной и красной икрой, поданной на тепленьких гренках. Перед приземлением им подают лучшие вызревшие сыры с вином цвета темного рубина. Дарья выходит из самолета. Ноги у них дрожат: алкоголь пробудил в них желание, и они занимались сексом – на мягких кожаных диванах, раскладывающихся креслах и даже в большой ванной на борту… «Что за жизнь! – вздыхает девушка, опираясь на руку своего мачо. – А я, глупая, хотела сбежать! Какая же я идиотка! В кризисной ситуации отчаялась и не увидела прекрасных вещей. Все в жизни взаимосвязано, и нужно уметь справляться с неудачами, чтобы ценить время, когда станет лучше».

От аэропорта их забирает черный «мерседес» с затененными стеклами и везет через запруженные улицы Каира на остров Эз-Замалик, где находятся почти все посольства, современные бюро и филиалы иностранных представительств и самые лучшие отели в городе. Они подъезжают к «Хилтону», и у Дарьи появляется на лице довольное выражение. «Это продолжение моего невероятного сна», – проносится у нее в голове. Джон арендовал президентские апартаменты, из них открывается ошеломляющий вид на Нил, который называют рекой жизни. Девушка не может оторвать взгляда от самой длинной реки в мире и наслаждается прохладным бризом на террасе. Молодое сердце выпрыгивает из груди, и она уже хочет бежать, чтобы увидеть все достопримечательности, о которых столько слышала.

– С чего мы начнем? – спрашивает она у Джона, который измученно падает на кровать и мечтает только об отдыхе. – Сук Хан эль-Халили? – Она не может усидеть на месте, готовая двинуться в путь.

– Женщина! Ты с ума сошла? Сейчас полдень, самое жаркое время дня, а ты хочешь переться на самый многолюдный базар в мире? – Любовник машет на нее рукой, поворачивается на бок и безмятежно засыпает.

Даже во сне его мозг неустанно работает: у него есть планы в этой стране. Все готово, но Джон знает, что должен сам за всем проследить. Когда реализуется его план, и без того малочисленные иностранные туристы откажутся посещать эти края, экономика Египта рухнет, и тогда его друзья из организации «Братья-мусульмане»,[113] братья по Аллаху, снова придут к власти. Собственно, именно это им и было нужно – исламский Египет с сильным фундаменталистским правительством, которое будет основой их халифата. Потом уже все пойдет гладко: Северная Африка со времен Средневековья была воротами для ислама, распространяющегося и на Европу.

Джон просыпается решительный и бодрый. Он встает, принимает душ и готов действовать. Его организм быстро восстанавливается, что он сам объясняет тем, что Аллах нуждается в его защите.

– Ты еще не готова? – спрашивает он у девушки, наслаждающейся последними лучами солнца. – Ты ведь хотела куда-то выйти?

– Ты же лег спать, а я наслаждаюсь пейзажем и спокойствием. Тут чудесно. Я чувствую себя здесь более безопасно, чем в Европе, говорю тебе! – С довольным лицом Дарья протягивает к нему руки.

– Я покажу тебе другие прекрасные места в этой стране…

– Сук Хан аль-Халили? – перебивает она его, уже собираясь. – Пирамиды? Луксор и Долину царей и цариц? Может, мы поплывем по Нилу до Асуана?

– На такую программу нужно с месяц, а наш отпуск вскоре заканчивается, – смеется Джон, хотя ему нравится такой концептуальный подход к жизни.

– Жаль. Я уже даже не хочу спрашивать, когда ты планируешь возвратиться, потому что мне с тобой так хорошо… – Она делает умильное лицо.

– Уже скоро будем дома, – сообщает мужчина, думая о совершенно другом месте, чем то, которое представляет себе Дарья.

Для него домом всегда была и будет Сирия. Даже если он ездит по всему миру, его сердце остается там. Он все делает для своего «Исламского государства», которое вскоре станет символом счастья для мусульман, чистоты религии, нравов и благосостояния. Халифат есть, и теперь нужно только его укрепить. Денег для этой цели им хватает: ИГИЛ самодостаточен, он зарабатывает миллионы долларов ежедневно на продаже нефти с занятых территорий.

– Наверняка тебе понравится, – добавляет он через минуту.

– Что? Возвращение в Саудовскую Аравию или пребывание в Египте?

– Египет, разумеется. – Мужчина пробуждает ее от мечтаний, он все время должен следить за ситуацией. Ведь он перфекционист. – Сегодня вечером мы приглашены в клуб «Джазира» известными людьми в этой стране.

– Это далеко?

Дарья абсолютно не заинтересовалась, с кем будем встречаться: ведь она и так никого не знает.

– Неподалеку, тоже на Эз-Замалике. Но если сразу же не начнешь собираться, то наверняка опоздаем, – подгоняет Джон, потому что для него очень важна эта встреча.

В спортивный клуб, который является скорее местом встреч влиятельных людей, их привозит черный лимузин. Они проходят через огромный освещенный холл и направляются в сад. Там уже ждет сопровождающий, который ведет их длинной, выложенной камнем дорожкой, на которой Дарья чуть не сломала каблуки и не вывернула ноги. Наконец они входят в беседку, скрытую в гуще деревьев и кустов бугенвиллей, которые плетутся по ажурной стене, окружающей это место. Внутри за длинным столом сидят человек десять – они встают в знак приветствия.

– Здравствуйте, ваше величество, – подобострастно склоняет голову Джон перед сверженным египетским президентом Мухаммадом Мурси, который неизвестно почему не сидит в тюрьме в ожидании исполнения смертного приговора над ним и его ста тридцатью соратниками.

– Забудем о титулах, мы братья по вере, и это важнее всего, – пожимает ему руку мужчина. – Любимая, вы можете выпить, пока мы поговорим о мужских делах, которые наверняка вас не очень интересуют.

Он машет арабской красавице возраста Дарьи, и девушка задумывается: это его дочь или наложница?

– Как вам? Нравится Египет? – спрашивает скучающе восточная куколка, даже не представившись. – Я буду тебя завтра развлекать, потому что парни не любят ходить за покупками, тем более с нами. – Она делает забавное выражение лица, а Дарья понимает, что Джон снова отказывается от ее общества.

– О’кей, пусть будет так.

Теперь она принимает это покорно: египтянка глупая и вульгарная, но все же симпатичнее, чем враждебно к ней настроенная Ясмин.

– Скажи, в какое время, и я буду готова.

– Хотелось бы выспаться, но если мы не пойдем утром, то сдохнем в такую жару, поэтому пойдем около десяти. – Египтянка корчит рожицу, словно ее тошнит.

– Хорошо, я дам тебе адрес…

– Не нужно. Мой старик, скорее всего, должен знать. Пей вино, – пододвигает она Дарье бокал, который наполнил бармен.

– При них этого не следует делать, – показывает она головой на зал для встреч. – А виноградный сок, который они пьют, не заменит нектара богов.

Она осушает бокал одним глотком и ставит на столешницу, показывая пальцем, что означает «долить».

Дарья, бродя по Каиру и делая покупки, проводит с Басмой, так зовут ее приятельницу, долгие и мучительные два дня. Они могут безопасно сами передвигаться по шестнадцатимиллионному городу только потому, что за ними как тень следуют мускулистые охранники. Ведь одинокая девушка, тем более в откровенной одежде, такой как шорты и рубашка, не может чувствовать себя в безопасности. Дарья, разумеется, об этом не знает, потому что никогда не слышала об изнасилованных на улицах Каира не только иностранках, но даже коптских египтянках, поэтому не чувствует никакого страха или стеснения. Она расслабилась, ей весело. Она накупила всего на самом большом в Северной Африке рынке, где Басма торгуется за каждую копейку с яростью тигрицы и все покупает буквально за гроши. Оплата их не интересует: по завершении покупок это делает на кассе один из охранников. После изнуряющего шопинга женщины усаживаются в уютном кафе недалеко от университета аль-Азхар и заказывают ароматный и вкусный арабский кофе.

– Куришь? – протягивает пачку сигарет Басма, угощая новую приятельницу.

– Ты можешь свободно курить в общественных местах, пить вино, ходить в вызывающих шмотках и делать такой яркий макияж? – удивляется Дарья. – Ты свободна!

– Это только видимость, моя дорогая, – становится серьезной египтянка, и выражение лица ее становится кислым. – Только видимость. Я единственная дочь своего прославленного отца, который закрывает на все глаза, а я кручу им, как хочу, – признается она искренне.

– Это нехорошо! Он, должно быть, тебя очень любит, если позволяет тебе все это.

– Он по-своему меня любит, – смеется девушка иронично. – Каждый месяц водит меня к гинекологу на проверку: девушка ли я все еще, поэтому доверия ко мне нет никакого, относится он ко мне как к шлюхе.

– Это унизительно! – возмущается Дарья.

– Именно. Я много отдала бы за то, чтобы быть обычной девушкой. Такой, как ты! Объездила полмира с парнем, который не является твоим мужем, спите вместе в отелях… Вообще спите друг с другом! Боже мой! А я могу только иногда подставить кому-то задницу в буквальном смысле этого слова или взять в рот, – сообщает она обыденно, но грусть, которую она испытывает, смягчает ее резкие слова.

– Может, все изменится…

– Да, если я выйду замуж, но кто меня захочет?! Ни один правоверный мусульманин не возьмет меня в жены, поверь. Я предпочту хранить девственность до смерти, чем связываться с этими фанатиками.

– Но ведь есть среди арабских мужчин и порядочные, нормальные парни, – убеждает ее Дарья.

– Не в окружении моего папочки и моей семьи. Может, когда-нибудь смою кохль с глаз, обрежу эти чертовы черные кудри, сброшу дорогие шмотки и сбегу вместе с тысячами беженцев, которые теперь валят в Европу, – делится Басма своими самыми сокровенными планами. Дарья приходит в выводу, что ей, в общем-то, нравится эта несчастная девушка.

– Ты представляешь, что такое лагерь для беженцев? – пытается отрезвить ее Дарья. – Ты могла бы жить в сарае и стоять в очереди за похлебкой? Это не для тебя, Басма.

– Я бы предпочла это, чем мою теперешнюю жизнь. Найти обычного парня, без каких-либо чертовых идеалов в голове, влюбиться, выйти замуж, родить от него ребенка… Я могла бы жить в самой захудалой норе и продавать картофель фри в «Макдоналдс». Поверь мне! – говорит египтянка.

– Так рискни и сделай это, – советует Дарья. – Волков бояться – в лес не ходить.

– О чем ты говоришь! Не сносить мне головы.

– Как это? Кто посмел бы это сделать?

– Мой папуля любит меня до смерти. – Басма тушит сигарету о столик. – А ты будь бдительна с этим своим парнем. Не расслабляйся, он не так уж прост. Только видимость. Не подпускай его слишком близко – смотри не вляпайся, – говорит она.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не из этой сказки. У него дружеские отношения с моим отцом, поэтому, поверь, этот парень не для тебя, – предостерегает она серьезно. – Если у тебя нет денег, могу купить тебе билет в Европу, и сматывайся отсюда, – шепчет она ей на ухо, поблескивая глазами.

– О чем ты говоришь? Мой Джон, может, и немного эксцентричный, но добрый и порядочный человек, – говорит Дарья с такой уверенностью, что египтянка грустно смотрит на нее и заканчивает разговор.

– Надеюсь, мы еще когда-нибудь встретимся в более благоприятной ситуации, при нормальных обстоятельствах, Дарин. – На прощание она крепко прижимает ее к себе. – Будь осторожна, прошу тебя!

– Ты тоже. И смой этот макияж, он ужасен.

Девушки смеются, хотя им не очень весело, потому что как одной, так и другой эта беседа дала пищу для размышлений.

Дарья задумывается о том, что Басма говорила буквально то же самое, что и пакистанец Мухамад, но вскоре забывает об этом. Их путешествие постепенно подходит к концу. Теперь они летят в Хургаду, где в пятизвездочном отеле проведут пять дней. Девушку больше волнует тот факт, что потом она должна будет вернуться в Саудовскую Аравию и снова жить вдали от Джона, чем то, что должно случиться что-то плохое, когда она рядом с ним. Она убеждена, что с любимым ее ждут только счастье, удовольствия и радость. А люди пусть себе говорят что хотят.

– Хватит вялиться на солнце! – Странно возбужденный, Джон спустя два дня мучится от безделья. – Мы должны двигаться!

– Ну что ты! – возражает Дарья, очарованная местом, погодой и окружающим ее великолепием.

Она показывает соединяющиеся между собой большие бассейны, над которыми протянулись изящные мосты с деревянными поручнями:

– Где я найду вторую такую африканскую Венецию в пустыне? Я отсюда не уеду! Об этом не может быть и речи!

Она строит из себя капризную девочку, но ей на самом деле обидно, и ее сердце разрывается. «Как я вернусь к ежедневной рутине, к обычному труду, учебе, уборке и готовке? – думает она. – Как же легко человек привыкает к роскоши…»

– У меня есть к тебе предложение, от которого трудно отказаться, – решает все же чем-то занять ее Джон.

– Что? Предупреждаю, от бассейна меня и за уши не оттащишь!

– А если бы я сказал, что купил тебе пакет в спа-салон на весь день с биологическим восстановлением, массажами, депиляцией, педикюром и маникюром и чем там еще, чего душа желает? – спрашивает невинно мужчина, видя блеск в глазах любовницы и зная, что этот день может использовать для себя.

– На территории комплекса? – спрашивает маленькая ленивица.

– Да, за углом главного здания.

– В котором часу?

– Успеешь принять холодный душ, минуту остыть в комнате под кондиционером, провернуть со мной один эффектный номер, а потом можешь идти, – шутит он довольно, чувствуя, что его план сработал.

Дарья проводит этот день так, как другие женщины могут только мечтать. Над ней колдуют человек пять специалистов: по коже, ногтям, депиляции, волосам, макияжу, наконец, египтянки собираются выполнить узоры хной на ладонях и стопах расслабившейся клиентки. Ей все время приносят морепродукты, сладости, а на ланч – прекрасный салат. «И пусть мне кто-то скажет, что Джон обо мне не заботится, – делает вывод довольная молодая женщина. – Что он не думает о моих удовольствиях! Такого парня еще поискать!» Она закрывает глаза и наслаждается счастьем.

– Может, уже хватит татуажа? – возражает она, когда специалистки начинают покрывать цветочными узорами ее предплечья.

– Для забавы на ладонях – о’кей, но так, в целом, – это чересчур, – поясняет она, на что арабки удивляются.

– Это пакет для арусы,[114] поэтому мы делаем то, что нужно, – поясняют они.

– Может, он был настолько прекрасен, что мой парень его для меня заказал, но… – Дарья хмурится, не зная, что и думать.

Джон многого ей не рассказывает. Он из всего делает тайну, называя это сюрпризами, – может, он готовит для нее еще один? Алый румянец расцветает на ее молодом лице, и она уже не возражает, покоряясь судьбе…

– Ох, теперь ты настоящая арабка! – Как только Дарья переступает порог комнаты, Джон потрясен эффектом труда визажисток. – Ведь говорил я тебе, что своего происхождения не скроешь!

Он подводит ее к зеркалу, и только теперь женщина видит, что эти кретинки из нее сделали. Если бы не летнее европейское платье, она действительно выглядела бы как девушка из арабского журнала. Покрытое тональным кремом лицо смотрится как маска, глаза, сильно подведенные кохлем, стали миндалевидными и не карими, а черными. Окрашенные хной волосы приобрели оттенок баклажана, а краситель на руках и ногах контрастирует с ее медовым цветом кожи.

– Какая же ты красивая женщина, Дарин, – признает Джон, а она уже не злится, потому что так любит доставлять ему удовольствие.

Вместо того чтобы, как обычно, затянуть ее в постель, мужчина вручает ей красиво упакованную большую коробочку. Когда Дарья ее открывает, у нее перехватывает дыхание – она не знает, как это понимать. Внутри находится традиционный убор невесты в бордово-золотую полоску, а сверху лежат длинная, до талии, золотая цепочка с подвеской, сережки и многочисленные браслеты – на запястья и щиколотки.

– Снова играем в переодевание? – спрашивает шепотом любовница.

– На свадьбу все переодеваются. Я не видел еще, чтобы кто-то на этот праздник шел в шортах и рубашке или в пляжном костюме.

– На чью свадьбу? – От волнения у нее сжимается горло.

– Нашу свадьбу, моя аруса. – Мужчина берет ее осторожно за руки, целует в макушку и смотрит выразительно в глаза.

Джон сам не знает, почему так взволнован, больше, чем во время любой опасной военной акции или исполнения смертной казни. Почему его сердце бьется так бешено и он не может оторвать глаз от этой неверной, нечистой девушки? «Она еще пойдет дорогой правды и станет моей настоящей женой», – говорит он себе. Его идея поиграть с медиа и мировым общественным мнением немного изменилась. До этого он просто хотел показать, что исламский боевик берет себе в жены европейскую женщину, которая добровольно присоединяется к их делу и «Исламскому государству», но не мог предположить, что на самом деле влюбится в нее.

Настал последний день пребывания Дарьи и Джона в райском комплексе в Хургаде. Девушка уже без уговоров подводит глаза кохлем, укладывает волосы и старается выглядеть как арабка. Если это доставляет ее мужу такое удовольствие, – а ведь они вступили в брак перед шейхом, – то почему она должна этому противиться? Молодая женщина объясняет себе, что это невинная странность: парни ведь приказывают своим девушкам переодеваться в шмотки из секс-шопа или мужскую одежду – и те счастливы.

У нее много времени: Джон, как всегда, мало бывает с ней, поэтому она подружилась с отдыхающими, которые так же, как и она, наслаждаются солнцем, красивым пейзажем и чудесной погодой. Солнце светит неустанно, но приятно, не сжигая их бледные европейские тела дотла. Тут отдыхают преимущественно люди старше Дарьи на двадцать, тридцать или даже более лет, потому что сейчас сезон для семейных, которые греют на солнышке свои старые кости. Молодые проводят Рождество и Новый год, катаясь на лыжах. Детей мало, что всех радует: у бассейнов царит спокойствие, только негромкая восточная музыка доносится из колонок, скрытых в траве или на деревьях.

– Не боитесь ездить в арабские страны после терактов в Париже? – спрашивает Дарья у французов, по соседству с которыми лежит на своем раскладном пластиковом лежаке. – Это все равно что влезать в пасть льва.

– Дорогая! – Мужчина садится, и видно, что он готовится к долгому разговору. – Мы пережили теракт в «Шарли Эбдо», хотя в это время были буквально в паре метров от него, захват заложников в кафе, в котором не раз пили кофе, а в клубе «Бразилиана» были, пожалуй, четыре раза, потому что нам очень нравится латиноамериканское мясо на гриле и мы любим капоэйру.

– Это судьба, дитя мое, – подтверждает слова мужа худенькая француженка.

– А что они могут здесь атаковать? Что бы это им дало? – задумывается все же седоватый господин. – Бессмысленно убивать туристов.

– У святыни Хатшепсут возле Луксора лет пять назад террористы напали на автобус с немецкими туристами и всех убили, – вспоминает Дарья. – Даже беременную женщину.

– Ты была еще ребенком и помнишь такие вещи?

– Да, у нас тогда была бесплатная экскурсия в Египет, на которую мне хотелось, как арабу на курсы вождения, – шутит она, и все смеются. – Моя всегда осторожная мама решила, что мы не поедем. Мне было страшно обидно.

– Тогда «Мусульманскому братству» нужно было ослабить страну и обеспечить переход власти в лапы фундаменталистов. Но теперь здесь действует «Исламское государство», которое не знаю чего хочет добиться исключительно террором и устрашением.

– Значит, кому на роду написано, того и бабах, – смеется седой англичанин, который прислушивается к интересной дискуссии. – Посмотри вокруг, дитя мое. Кому нужны такие старые клячи? Никто бы за нас ни цента не дал!

В приятной атмосфере смеха и шуток они лениво проводят послеполуденный отдых, освежая горло прохладным пивом и охлаждаясь в чудесных бассейнах.

Джон, который появился ко времени ланча, зовет Дарью на мостик, соединяющий оба бассейна:

– Иди сюда, сделаю снимок! Я хочу также снять небольшое видео! Ты же хотела увековечиться, так милости прошу! – смеется он, и девушка срывается с лежака и подбегает к нему.

– Вышлем это маме и Марысе? – спрашивает она. – Я бы хотела, чтобы они знали о моем счастье!

– Конечно! Весь мир узнает! – сообщает ей с хитрой улыбкой джихадист.

Дарья позирует для снимков, и в конце Джон снимает небольшое видео.

– Прекрасно! Чудесно! Отличный курорт, погода, люди… – говорит Дарья со счастливым лицом. – Я люблю тебя, Джон, муж мой, спасибо, что ты меня сюда привез.

Лицо мужчины мрачнеет, когда он видит парня из обслуги, выходящего на мостик и несущего под мышкой зонтик от солнца.

– Валим отсюда! Быстрее! – Он крепко хватает молодую жену за руку и тянет к зданию.

– Но я оставила на топчане полотенце! – тормозит Дарья, вырываясь и направляясь к бассейну. – Я должна его отдать, а то еще подумают, что я его украла.

– Не смей! – крепко хватает ее Джон за талию и почти уносит с собой.

– Что ты опять вытворяешь? В чем дело?! – На глаза девушки наворачиваются слезы, когда вдруг очень близко раздаются первые выстрелы.

Молодой египетский полицейский, стоящий на деревянном мостике, выдает одну автоматную очередь за другой, направляя огонь в сторону ни о чем не подозревающих иностранных туристов. Безоружных людей охватывает паника. Одни сразу же срываются бежать, другие кричат, стоя на месте как вкопанные, третьи склоняются над убитыми. Прекрасный солнечный день, безоблачное голубое небо, а в райском месте царит хаос, истинные Содом и Гоморра. Вокруг простреленные пулями тела, лежащие неподвижно или извивающиеся в предсмертных судорогах. Алая кровь течет из них, через минуту застывая вокруг рубиновыми лужами. Белые пляжные полотенца быстро напитываются кровью, а вода в бассейнах окрашивается в розовый. Настал судный день – для одних время зла и мучений, а для других – время торжества их порочных идеалов. Победа, омытая кровью невинных жертв во имя Бога, имя которого здесь и сейчас замарано.

* * *

Дарья судорожно хватается за ручку над дверью машины, которая с визгом шин входит в повороты, скользя по автостраде. Они с Джоном мчат в аэропорт в Хургаде и там без излишних формальностей садятся в маленький самолет египетской авиалинии, в котором уже сидят около двадцати человек. Они быстро садятся, пристегиваются ремнями, и самолет сразу же взлетает.

– Джон, почему невинные туристы погибли, а мы нет? Почему убийца нас не тронул, а когда проходил мимо, как-то странно на тебя посмотрел? – спрашивает дрожащим голосом Дарья. – Куда мы летим? Почему ты снова так одет? – забрасывает она его вопросами, все замечая зорким глазом. Она видит на нем старые джинсы и поношенную рубашку поло. Это так не похоже на то, что было на нем в последний день.

Мужчина наклоняется, сжимая ее маленькую ладонь.

– Сиди молча, дорогая. Если же ты хочешь, чтобы тебя обвинили в соучастии, то ори громче! – пугает он злорадным шепотом, а молодая женщина наивно таращит глаза.

– Как это? В чем меня можно обвинить?

В эту минуту Джон хватает ее за челюсть и больно сдавливает, глядя на нее с таким презрением и ненавистью, что у Дарьи перехватывает дух.

– Ты не видела, что случилось, милая? Тупая корова! Но именно такая мне и нужна.

«Боже мой! Во что я вляпалась?! Все-таки? Я глупее моей сестры и наивнее мамы!» Девушка жалобно кривит рот и старается быстро что-то придумать, но чем больше она старается, тем хуже получается. У нее шумит в голове. «Думай, думай, думай! – подгоняет она себя. – Если сейчас мне ничего не придет в голову, то все пропало!»

– Так куда мы летим и что дальше, Джон? – повторяет она вопрос, видя злой блеск в глазах своего еще не так давно любимого мужчины.

– Никакой я не Джон, а Ясем Альзани! Запомни! – слышит она в ответ. – Еще раз произнесешь это паршивое английское имя, и я тебя убью!

– Значит, ты все же араб?! Никогда бы в это не поверила, хоть ты и правдоподобно выглядел в арабской одежде. – Девушка не может не удивляться собственной глупости. – Оставь меня в Каире, прошу тебя. Меня заберет моя семья, – осторожно дотрагивается она до его руки. – Я не стану на твоем пути…

– Ты моя жена и поедешь туда, куда муж тебе прикажет. – Парень смотрит на нее с омерзением.

– Я выходила замуж не за араба, а за англичанина Джона! – снова повышает голос Дарья, но осекается.

– Джихади Джона. Дома, в Сирии, можешь меня так называть, но только в таком сочетании, ты моя жена, золдза.[115]

– Я не согласна! – Девушка хочет встать с сиденья, но свежеиспеченный муж осаживает ее.

– Зачем я тебе? – шепчет она, дрожа как осиновый лист.

– Для пропаганды, крошка. Чем больше христиан к нам присоединится, тем скорее возрастет наша сила. Скоро весь мир обделается от страха.

– Вот уж нет! – еще смеет возражать девушка, но мужчина смотрит на нее с иронией.

– Ой, Дарин, Дарин, ты что, слепая?! Посмотри, как нам везет! В Европу мы валим тысячами, заполняем улицы и школы нашей молодежью. Ха! – От радости он потирает руки. – Мы добились того, что медиа поливают грязью тех, кто этого не заслуживает. Возводим огромные мечети в самых больших городах мира, в то время как другие религиозные символы убирают из школ. Мы делаем перерывы в работе, чтобы молиться, а другие должны просить разрешения или обманывать, чтобы выпить кофе или покурить. Мы заполонили ваши фирмы, школы, университеты, тюрьмы, больницы и центры отдыха.

– Как сегодня в Хургаде? Неплохо! – не выдерживает Дарья этой оды в честь исламской экспансии.

– Ускут! – восклицает по-арабски Джон, потому что такую дерзость он не может позволить. – Мы заставили вас даже готовить нашу мусульманскую еду, уважать и отмечать наши праздники, учим исламу вместо вашей веры. Мы добились также того, что художники боятся иллюстрировать книги о нашем пророке, мы долго не увидим на него ни одной карикатуры. В газетах или на телевидении запрещены шутки о пророке Мухаммеде, в то время как полно издевательств на тему Иисуса Христа и христиан, не говоря уже о повсеместных шутках над евреями. Посмотри, что вытворяют с вашими крестами, вашей верой, папами, святыми, священниками-педофилами, храмами и Библией. Настоящий фарс!

– Мы никого не убиваем за то, что человек другого вероисповедания, – не сдается Дарья, хотя постепенно признает правоту некоторых выдвигаемых мужчиной аргументов, особенно тех, которые касаются экспансии ислама. – Веру выбирают, а не принуждают к ней. В Коране написано: «Не разрешил в религии он принужденья…»[116]

– Хорошо, что ты знаешь нашу святую книгу, это тебе еще пригодится. Но скажу тебе, дитя мое, что за уважение нужно бороться, иногда сеять страх. Благодаря этому мы идем вперед. Мы незаметно для вас начали наш религиозный поход и теперь держим вас в кулаке. Благодаря вашим демократическим законам мы совершили мягкое проникновение, а благодаря закону шариата мы задавим вас. Все нам помогает. Нефтедоллары текут рекой в исламских странах, позволяя нам строить мечети и культурные центры для мусульманских эмигрантов в христианских странах. Даже у вас, в Польше, есть пара таких плацдармов – в Яникове и Ольштыне. Лучше всего то, что нам некуда спешить, потому что машина уже запущена и направляется по обозначенному пути. Мы хотели воссоздать халифат, и он уже есть. Теперь только должны расширить его границы, но это дело времени, которого у нас, людей Востока, всегда хватает. Когда-нибудь, и думаю, что это будет в ближайшем будущем, мусульманские правительства будут властвовать во всех странах и образуется идеальное, справедливое общество. Мы освободим исламские святые города, оккупированные Западом. Мы будем поддерживать разумную политику, экономику и религию, потому что ислам – это единственно правильный путь.

«Политику террора и подлости, а ваша религия с исламом не имеет ничего общего», – отвечает мысленно Дарья.

– После преступных акций в Париже, терактов самоубийцы в Тадж-Махале, бомб в Ливане и не знаю где еще вам уже не так легко будет завоевать Европу и мир, – продолжает она вслух, потому что не может молчать. Она не знает еще, что это для нее опасно: ее любовник не только представитель самой варварской организации, но прежде всего убийца и смертельно опасный террорист. – Эти убийства, а также ваша спесь и самоуверенность все погубили!

– Ты по-прежнему говоришь глупости. Европа уже наша, потому что она никуда не отошлет уже почти миллион беженцев, – смеется мужчина. – Что касается операций, упомянутых тобой, то речь идет не о завоевании, а о том, чтобы некоторым джихадистам не пришло в голову оставить наши благословенные земли. Достаточно тех бедолаг, которые уже сбежали, а следующие через более густое сито контроля в Европу не протиснутся.

– Ха! О чем и речь! У вас будет халифат, но без подданных. Никто не хочет жить в стране террора, охваченной войной, руководимой фанатиками. – Девушка вдруг понимает цель последних событий.

– Не слышала, крошка, сколько боевиков-добровольцев можно у вас найти? Мы пополнили наши ряды зажженными нашей идеей душами.

– Детьми? Женщинами? Наркоманами? Бездомными ублюдками, вытащенными из мусоросборника? – В молодом христианском сердце Дарьи рождается надежда. – Нам вы оставите сотни тысяч порядочных арабских граждан, которые от вас, выродков, сбежали, а у нас возьмете отбросы… – При этих словах она получает такой сильный удар в лицо, что кровь течет у нее из носа. – Было спокойно, мирно, – в отчаянии говорит она, – но вам захотелось войны в Европе! Увидишь, что они сделают с вашим жилищем сатаны, с гребаным «Исламским государством» и самопровозглашенным халифатом! – смеется она сквозь слезы, ручьями текущими из глаз. – Объединившись, силы мира сровняют твою страну с землей, а потом хорошие люди из Сирии и Ирака вернутся к руинам, чтобы их восстановить. И мы им в этом поможем! И не только христиане, но также мусульмане, евреи, индусы – все! Потому что мы не позволим уничтожить наш мир. Это будет самый великий религиозный поход в истории человечества! Надеюсь только, что мы переживем таких одержимых, как ты, гребаных, как Ясмин, Мухамад или сверженный египетский президент Мурси. И всех вам подобных.

Теперь уже ситуация ей понятна, она видит, что человек, с которым она связалась, сумасшедший. «Боже, как же я этого не почувствовала…» Она стискивает зубы и старается сдержать слезы, которые сами текут из глаз.

– Мне нужно выйти в туалет, – приходит ей в голову мысль, которую еще можно реализовать: в заднем кармане джинсов у нее есть спрятанный мобильник, о котором все предвидящий перфекционист Джон по-прежнему не имеет понятия.

– Не знаю… – колеблется мужчина.

– Чего не знаешь?! Я должна здесь облегчиться?! Там нет окна, через которое я могу сбежать, а через канализацию я не протиснусь.

– О’кей, но быстро.

– Охренел?!

– Полет длится всего час, значит, сейчас будем приземляться. Говорю, что у тебя две минуты и ни секундой больше.

Дарья проходит между сиденьями в туалет. Быстро закрывает за собой дверь, опускает крышку унитаза, вынимает телефон и садится, держа его в руке. «Упадем или нет? Запрет на использование электроники – это обычная байда или на самом деле мешает вести полет? – напряженно думает она, хмурясь. – А мне не все равно? – спрашивает она сама себя – Что я теряю? Я и так погибла, поэтому…»

Она решительно включает телефон и с бьющимся сердцем ждет звука подключения, боясь, что, несмотря на шум двигателей, кое-кто может его услышать.

– Быстрее, черт возьми, быстрее! – трясет она телефон, словно это может чем-то помочь. – Есть!

Она молниеносно подключается к интернету, не думая уже об опасности: ей кажется, что ситуация, в которой она находится, не может быть хуже.

– Вначале отошлю SMS, потом для надежности еще имейл. Текст должен пройти без проблем.

О чудо, связь прекрасная! Отчаявшись, она пишет: «Марыся, помоги! Джон не англичанин, а сирийский фундаменталист, кличка – джихади Джон. Называет себя Ясем Альзани. Он замешан в сегодняшнем преступлении в Хургаде. Везет меня через Каир в Сирию. Отвоюйте меня!!! Ты, Хамид, Карим… Я рассчитываю на вас! Не говори маме!!!»

Вдруг раздается стук в дверь.

– Выходи! Приземляемся! – слышит Дарья бешеный голос Джона и видит загоревшуюся лампочку, сигнализирующую о необходимости пристегнуть ремни.

– Уже иду! – орет она во все горло, после чего возвращается к электронной почте и прикрепляет сообщение. Мгновенно находит адресата и кликает «Отослать». С тревогой смотрит Дарья на крутящийся кружочек, а когда он исчезает, выключает телефон, прячет в трусы, спускает воду и, словно отдергивая завесу со всей предыдущей жизни, выходит, попадая в руки своего фиктивного мужа.

«Одна надежда на семью, – думает она, и сердце колотится в ее молодой груди. – Верю, что Марыся горы свернет, чтобы меня спасти. Я ее знаю, поэтому так оно и будет».

* * *

Два дня спустя после трагической ночи в Париже Хамид бен Ладен получает зашифрованный имейл из Объединенных Арабских Эмиратов, в котором ему выслали фотографию и видео с камер наблюдения в «Бурдж-эль-Араб» с вопросом, об этом ли англичанине и его спутнице шла речь. Медлительность арабской разведки приводит мужчину в бешенство, поскольку он считает, что, когда речь идет о жизни и смерти, нельзя затягивать. Он объясняет это тяжелым климатом и температурой плюс сорок по Цельсию. В такие моменты нужно действовать быстро, как все разведывательные службы в любой стране. Особенно сейчас, когда джихадисты могут появиться в любой точке планеты. Это уже не шутки! Борьба происходит по всему миру, и речь идет о существовании всех людей на земном шаре. Очагов конфликта уже столько, что трудно сосчитать.

Марыся и Хамид вернулись все же в Саудовскую Аравию: их погоня за джихади Джоном становилась бессмысленной и очень рискованной. Мужчина убежден, что предпочтительнее делать то, что лучше всего умеешь: следить за ситуацией на расстоянии и анализировать, сидя за письменным столом. На боевые задания пусть ходят молодые, наученные убивать солдаты, коммандос, которые не боятся смерти: им нечего терять. Он же теперь может утратить многое: он воссоединился с любимой женой и дочерью, у него нормальная семья.

Все больше вещей их снова объединяет, появляются новые общие переживания и воспоминания, совместное обсуждение и решение проблем. Они учатся быть вместе и ценить свою любовь как никогда. Они вернули ее с Божьей помощью, это благодаря Ему они снова вместе. Конечно, на пути к этому было много утрат, они получили позитивный и негативный опыт, но сейчас их ничто не интересует, кроме их маленького теплого гнездышка. Марыся старается продолжать учебу, хотя в голову ничего не лезет. Надя чувствовала себя такой потерянной и брошенной в чужом доме во время их короткого отсутствия, что впала в детскую депрессию и не хочет отпускать от себя маму. Адиль – живой мальчик, за которым нужен глаз да глаз, и о большом доме нужно заботиться: Марыся уже не так молода и знает, что это входит в ее обязанности, которые теперь доставляют ей невыразимое удовольствие. Они с Хамидом стараются притереться друг к другу, несмотря на сформировавшиеся характеры, приобретенные предпочтения и привычки. Каждую пятницу во второй половине дня мужчина-мусульманин забирает Адиля в мечеть, но перед этим он спрашивает у Марыси, согласна ли она с этим. Разумеется, она согласна! Бог один, и обе религии, мусульманская и христианская, имеют много общего. Она читает Наде Библию для детей с красивыми иллюстрациями. Польский текст снабжен объяснениями по-арабски, чтобы вся семья понимала и позже могла об этом поговорить. Книжка так понравилась Адилю, что он вырвал и со вкусом пожевал иллюстрацию, что всех развеселило.

– Пойду сегодня навестить Крысю, – сообщает однажды утром Марыся. – Заберу Надю из школы и вместе зайдем, хорошо?

– Конечно! У меня куча работы, – шутит Хамид, – поэтому можешь не спешить. Если хочешь, можешь к ней чаще заглядывать, чтобы она помогала тебе в учебе.

– Так и нужно будет сделать, если я вообще собираюсь продолжать занятия. Я сама не справлюсь: у меня нет ни таланта, ни способностей.

– Не сгущай краски, – крепко обнимает любимую и целует в лоб одетый в белую тобу и собравшийся в бюро Хамид.

Как всегда утром, он также чмокает детей на прощание, и Адиль забавно вытирается, а Надя с удовольствием подставляет щечку, потому что ей на самом деле этот ее папа, не такой нежный, забавный и улыбающийся, как Карим, нравится, девочка чувствует его любовь и отвечает ему тем же.

Марыся договорилась с Крысей по просьбе Карима, который хочет закончить все их дела. Сама она тоже не намеревается оставлять их в незавершенном состоянии, потому что им хотелось бы устроить свою жизнь.

– Привет! – уже с порога протягивает к ней руки подруга-полька. – Я ведь говорила тебе, чтобы, несмотря на свои личные дела, не прерывала со мной дружбы. Любовные отношения не могут уничтожить нашу привязанность.

Она шутливо грозит ей пальцем.

– Крысечка! Ты даже не знаешь, через что я в последнее время прошла! – восклицает Марыся, входя в дом подруги, как в свой собственный, и тяжело падая на диван.

– Кроме того, что ты бросила мужа, действительно больше ничего не знаю, – иронизирует Крыся. – Хорошо, что обоим это пошло на пользу, так как ваш брак не был счастливым, – говорит она искренне. – Не следует выходить замуж без большой, настоящей любви, это правда!

– Да, но это все мелочи! – вздыхает Марыся.

– Надя, съешь пирожки у телевизора, хорошо? – Как хороший педагог, Крыся не хочет, чтобы ребенок был свидетелем разговора взрослых.

– Что случилось? – спрашивает она, когда девочка выходит.

– Дарья…

– Ну конечно! Что с ней? Почему она ко мне не забегает?

– Слушай, что эта девчонка устроила…

Марыся рассказывает прошедшую цензуру историю о том, что произошло в последнее время в их жизни, а Крыся становится серьезной и слушает ее, не перебивая.

– Ты должна сообщить об этом матери, – говорит она серьезно, помолчав немного. – Она должна узнать это от тебя!

– Но как я ей скажу? Я не занималась сестрой, не уследила за ней, и во всем этом я виновата! – начинает жалобно причитать Марыся, но через минуту закрывает рот рукой, чтобы не испугать Надю.

– Вздор! – возмущается хозяйка. – Девушка уже взрослая и сама принимает решения. Никто не был в состоянии ее удержать, хотя думаю, что Дорота, пользуясь своим авторитетом, еще могла бы чего-то добиться.

– Ну конечно…

– Нужно сообщить это каким-нибудь службам! Позвонить в Интерпол! Нанять детектива! – восклицает полька. – Не понимаю, почему вы с Хамидом сами бросились ее разыскивать.

– Знаешь…

Марыся отдает себе отчет, что если она должна быть искренней с этой женщиной и получить от нее хотя бы психологическую поддержку, то не может сообщать ей урезанную версию событий, хотя попробует подвергнуть ее небольшой цензуре.

– Их уже разыскивают, а мы с Хамидом помогали им как… консультанты…

– Ты консультантка? Ты бредишь?

– Хамид много лет борется с терроризмом, работает в международной разведывательной службе, – говорит наконец правду Марыся, в ответ на это у Крыси вытягивается лицо и она не может произнести ни слова.

Вдруг дверь открывается и в квартиру входят Анджей и Карим в докторской зеленой униформе.

– Включите телевизор! Дайте какой-нибудь планшет! – кричат они, перебивая друг друга.

– Что происходит?! Матерь Божья! Революция в Саудовской Аравии? – беспокоится Крыся, бегая по комнате.

– Теракт в центре отдыха в Египте! Ужас! Не стесняясь стреляли по людям на лежаках! Что они вытворяют, сукины дети! – Анджей не подбирает слов, а Карим смотрит с беспокойством на Марысю.

– Что случилось? – Женщина чувствует, как сдавливает ее горло и сердце колотится в груди. Она видит в глазах мужа грусть и отчаяние. – Говори!

В телевизионных новостях во всем мире ни о чем другом, кроме этого, не говорят. Возмущение мировой общественности велико, даже больше, чем после теракта в Париже. Стрелять по беззащитным отдыхающим туристам? Появляются кадры с места преступления, где видны кровавые пятна у бассейна, прикрытые белыми полотенцами. Отдыхающие плачут, кричат и сходят с ума, а египетские служащие смиренно склоняют головы, кусая от стыда губы. Вдруг Марыся хмурит брови и сосредотачивает взгляд на размещенном на ютьюбе видео, снятом мобильным телефоном за секунду до этого.

– Прекрасно! Чудесно! Отличный курорт, погода, люди… – слышит она голос сестры, потому что сквозь наворачивающиеся на глаза слезы не в состоянии ее рассмотреть. – Я люблю тебя, Джон, муж мой, спасибо, что ты меня сюда привез.

Все в комнате умолкают, у всех перехватывает дыхание.

– Это тетя Дарья! – прерывает тишину звонкий как колокольчик голосок малышки Нади, которая неизвестно в какой момент вошла в комнату.

Марыся падает без чувств на кровать. Она не слышит сигнала пришедшего на ее телефон SMS.

IV. Беженцы

И (вспомните), когда

Мы вам поставили в Завет:

Чтоб вы не проливали крови (ваших братьев),

Не изгоняли из своих жилищ друг друга,

И вы скрепили сей (Завет)

И сами этому свидетелями были.

И вслед за этим вы же сами

Друг друга стали убивать,

Других же изгонять из собственных жилищ,

Враждой и притеснением потворствуя друг другу.

И если же они как пленные к вам возвращались,

За них давали выкуп вы,

Хотя нельзя вам было изгонять их (по Завету).

Ужель вы верите в одни слова сей Книги

И отвергаете другие?

Но как воздастся тем из вас,

Которые так (скверно) поступают?

Их ждет бесчестие в ближайшей жизни,

А в День Воскресения (на Суд) – жестокая расплата, -

Ведь в небрежении Аллах не остается

К поступкам вашим и делам.[117]

Будни Дамаска

Дарья не помнит, как оказалась в Дамаске. У них была короткая остановка в аэропорту Каира, где она пошла в туалет, а потом Джон дал ей выпить колы. С той минуты она или была в забытьи, или спала сном одурманенного человека. Мужчина, опасаясь, что она добавит ему хлопот после шока, который пережила в Хургаде, переборщил с количеством успокоительных средств, и только благодаря молодости организм девушки это выдержал. Когда ее почти вносили в каменный дом в Дамаске, она только приоткрыла глаз и заметила табличку на двери с надписью: «Проф. Ибрагим Элькурди». «Я буду жить у профессора? – пронеслось у нее в голове. – Это не так уж плохо». Позже она уже только спала, иногда ее будили отголоски ссоры за стеной, потом она снова впадала в сон. Она не знает, как долго это длилось.

– Открой дверь и выпусти женщину! – слышит она наконец уже более отчетливо. – Хочешь, чтобы она умерла, – так вывези ее за город и оставь там, а не в квартире, которую ты снимаешь от имени моего доброго терпеливого мужа!

– Не вмешивайся в дела, которые тебя не касаются, женщина! – узнает взволнованный голос Джона Дарья.

– Какая женщина?! Я твоя мать! К сожалению! – После этих слов раздается свист и хлопок, но это не останавливает возмущенную собеседницу. – Одну уже убил, разохотился и хочешь убить следующую? – не смиряется она ни перед грубостью, ни перед насилием. – Где моя дочь Аида?

– Там, где ей и место, – в мужском голосе звучит веселье. – Жарится в аду вместе со всеми распутными грешниками.

– А по какому праву ты ее туда отправил? Играешь в Бога? Существуют меры наказания…

– Наказание отмеряется женщинам в Саудовской Аравии именно такое, которое наиболее точно и близко нашей святой книге, Корану.

– Если Коран предписывает убивать беззащитных изнасилованных женщин, то к черту такую святую книгу! – кощунствует мусульманка, не соглашаясь с несправедливостью и бесправием. – Слышны только удары, а потом надолго воцаряется тишина.

«Прелюбодея и прелюбодейку —

Подвергнуть порке в сто ударов,

И (в соблюдении) сей заповеди (Бога)

Пусть состраданье к ним не овладеет вами,

Если в Аллаха и Последний День уверовали вы.

И пусть при наказании (прелюбодеев)

Присутствует собрание людей, уверовавших (в Бога)».[118]

Через минуту слышен ее шепот:

– Тут речь не идет об убийстве…

– А что с нашей честью? Что с честью твоего мужа? – возмущается Джон. – Кто-то должен был о ней позаботиться и смыть позор с нашего рода!

– Ты лучше себя чувствуешь, будучи честолюбивым преступником, чем любящим братом обиженной судьбой жертвы? – спрашивает женщина, плача, и после этих слов Дарья слышит только глухой звук нанесенного удара и шум упавшего на пол тела.

– Девушка… Девушка, – доносится шепот однажды утром из-за двери. – Ты жива там еще?

– Мгм… – только на такое подтверждение хватает Дарьи, так как губы у нее слиплись от жажды, а язык опух.

– Я попробую добраться до тебя через окно и дать тебе воды и хобзу, хорошо? Сможешь встать?

– Да… – чуть слышно прохрипела она это короткое слово, и от произносимого звука горло у нее болит, как будто его режут ножом.

Девушка встает, как в замедленной съемке, и сразу падает на подстилку. Через минуту все же, когда сильное головокружение прошло, она снова пытается принять вертикальное положение. Теперь она уже осторожнее. Согнувшись пополам и опираясь на мебель, которой в комнате немного, она добирается до окна. С большим трудом она открывает настежь окно и смотрит на спокойную, вполне приятную улочку благополучного коттеджного поселка. Вдруг из-за кустов роз на ухоженном газоне появляется улыбающееся лицо пожилой женщины. При виде Дарьи она сразу становится серьезной.

– Тут невысоко, поэтому перебрасывай ноги через парапет и соскакивай ко мне, – говорит арабка. – Ты не можешь в таком состоянии дольше находиться в этой норе. И вообще ты должна пойти к доктору.

– Где он? – спрашивает Дарья, и обе понимают, о ком идет речь.

– Пошел куда-то. Черт его знает. Надеюсь, он поскорее заберет его к себе.

– А если вернется? – спрашивает со страхом измученная и уничтоженная психологически молодая женщина.

– Я все возьму на себя. В конце концов, я его мать и должна понести ответственность за то, что мой сын вырос таким уродом.

Дарья смотрит красивой женщине прямо в глаза: один из них запух, а под другим – обширный кровоподтек. Лоб и щеки у жертвы насилия тоже в синяках: видно, сынок не пощадил даже собственную мать.

– Он бешеный, ты должна как можно быстрее собраться и бежать отсюда на край света. Мы не позволим ему погубить еще одну девушку!

За углом, переступая с ноги на ногу, стоит, сгорбившись, элегантный господин в белой тобе, тот самый, который еще месяц назад был полным мужчиной в самом расцвете сил, пышущим энергией и чрезвычайно словоохотливым. После всех этих событий он постарел и стал безучастным. Он перестал реагировать и вмешиваться во что-либо, но поведение приемного сына по отношению к его любимой жене ему очень больно видеть, горечь и ненависть копятся в его добром сердце, хотя мужчина не может дать им выход. Это вгоняет его в депрессию.

– Иди сюда, худышка. – Саудовец протягивает руку, стараясь поддержать несчастную. – Мы не будем здесь стоять, чтобы нас кто-нибудь не увидел и не донес. Неизвестно, что хуже: Ясем и его приятели-фундаменталисты или правительственные войска и сирийская полиция. Если что случится, каждый из них убьет нас глазом не моргнув.

– Прекрасно, – впервые за долгое время Дарья улыбается, радуясь, что она не одна. – Может, нам всем вместе удастся бежать из этого ада? – предлагает она с надеждой слабым голосом.

– Мы постараемся хотя бы месяц прожить под одной крышей с Ясемом. – Мать смиренно машет рукой. – Я не загадываю наперед, по крайней мере, в моем случае. Интересно, почему этот сукин сын так ненавидит женщин? – думает она вслух, ведя под руку ослабевшую девушку. – Наверняка это моя вина, и эту чашу я должна испить до дна.

Медленно, шаг за шагом, они преодолевают короткое расстояние, входят в помещение и закрывают дверь на ключ.

– Это мой муж, порядочный человек, саудовец, историк и философ Ибрагим Элькурди. А я Мунира Альзани, сирийка, мать нашего палача, – представляется она уже за закрытой дверью в длинном темном коридоре большого дома.

– Меня зовут Дарья Новицкая. Я наполовину полька, наполовину арабка.

Девушка протягивает руку добродушной женщине, и та прижимает ее к сердцу, словно свою убитую дочь Аиду.

– Откуда он тебя похитил, дитя мое? Где же ты перешла ему дорогу? – засыпает Дарью вопросами добрая женщина, ведя ее в ванную. – Ибрагим, дай одежду Аиды, у девушки такой же размер. Такая же крошечка… – Она прижимается к худой спине девушки и беззвучно плачет.

– Спасибо, мама.

Дарье тоже хочется плакать, но она глотает слезы, зная, что если начнет, то долго не сможет остановиться.

– Я наберу тебе воды, но только немножко, потому что в городе действуют ограничения и иногда нечем даже руки вымыть. Включили бойлер, значит, должна быть теплая. – Она суетится, стараясь помочь: непонятно, почему эта девушка так напоминает ей убитую дочь. Может, потому, что обе худенькие, очень молодые, с одинаковым выражением растерянности на лице, обе обижены тем же ужасным человеком, подлым безжалостным садистом – ее сыном.

– С мылом тоже проблемы, но у мужа есть немного денег, поэтому мы покупаем его на черном рынке.

Дарья сбрасывает вонючие вещи, которые смердят потом и экскрементами. Думает, намеренно ли Джон закрыл ее, чтобы она сдохла в этой норе, или хотел только сломать. Услышав звук текущей воды и почувствовав живительную влагу на коже, она набрасывается и пьет, как животное, набирая ее полными горстями, кашляя и давясь.

– Милая! Это нельзя пить! Здесь уже никакие очистительные сооружения не работают! – Женщина оттягивает ее от крана. – Валлахи! Даже воды не давал? Что за чудовище!

– Не знаю, не помню…

– Каждый вечер я готовила для тебя ужин, который он вносил в закрытую комнату.

– Не помню, ела ли я что-нибудь. Не имею понятия, какое средство он мне дал и насколько оно было сильным. У меня все еще кружится голова, я чувствую слабость во всем теле. Мне кажется, я была в сознании, но не до конца. Так, словно стояла за окном и наблюдала, что со мной происходит, – объясняет Дарья, прищуривая глаза и морщась, потому что лучи солнца, пробивающиеся сквозь жалюзи в окне, беспокоят ее.

Мунира выходит из ванной и за дверью заливается слезами, но тут же берет себя в руки – вытирает опухшее лицо, забирает одежду Аиды из рук мужа, который держит ее, как самую ценную реликвию, и вручает своей новой дочери.

– Мы должны держаться вместе, – сообщает она уверенным голосом. – Мы не сдадимся, дорогая, – утешает она.

– Да, так и будет. Моя мама и сестра и не из таких затруднительных положений выходили. Теперь моя очередь доказать, что во мне та же кровь. Я тоже сильная и крепкая, тоже не сдамся…

Последние слова Дарья произносит уже слабым голосом, потому что не выдерживает более давления и стресса. Под конец она тихо плачет.

– Моя Марыся ему яйца оторвала бы! – добавляет она, когда успокаивается.

Женщины сидят в ванной целый час. Пожилая помогает молодой привести себя в порядок, моет ей волосы, потом долго расчесывает. Дарья, как будто в ней прорвало плотину, рассказывает подруге по несчастью о перипетиях судьбы и своей семье.

В какой-то момент Мунира восклицает:

– Мириам бен Ладен? Я познакомилась с ней в «Икее» в Эр-Рияде! Но я была тогда с ней невежлива и сухо обошлась, – сожалеет она. – Я так боялась за мою маленькую Аиду. Считала, что она слишком молода, чтобы крутить романы, а о встречах с парнем не могло быть и речи. Ведь это Саудовская Аравия!

Женщина хватается за голову:

– Если бы я тогда иначе поступила, если бы мы приняли этого юношу… – Видно, что ее гложут сомнения. – Если бы да кабы!

– Не вините себя, матушка. Вы хотели для дочери как лучше, – утешает ее Дарья. – Как каждая мать.

– Не верю, что он ее изнасиловал. Не может быть! Я читала его имейлы и стихи, которые он ей писал, – улыбается она грустно. – Может, это и нехорошо, что мы совали нос в ее личные дела, но ей было только шестнадцать. Мы смеялись с Ибрагимом над их романтизмом, и я даже упрекала его, что он никогда мне таких вещей не говорил.

– А что с ней случилось? Джон ее убил? Почему? – Девушка пытается сложить в целое услышанные ранее фрагменты.

Женщина ударяет ладонью о край ванны.

– Потому что он убийца, вот почему! И лучше привыкай к тому, что он Ясем. Здесь твой вымышленный Джон не существует, – подытоживает она. – Пойдем в кухню, а то он может с минуты на минуту вернуться, а ванная – это не самое лучшее место для боя с подобным человеком. Хотя это больше зверь, чем человек, – поправляет она себя и, поджав губы, выходит.

Дарья чувствует, как силы снова к ней возвращаются. Молодость прекрасна – дает возможность быстро восстановиться и надежду на выход из самой опасной ситуации. Девушка обходит большую квартиру, нажимает на ручки дверей, но большинство их них закрыты. Наконец она входит в тридцатиметровую, светлую и красиво обставленную комнату родителей Джона, но, увидев Ибрагима, склоненного над письменным столом, извиняется и быстро выходит. Из коридора ведет еще дверь в ванную, отдельный туалет с душем, стиральной машиной, сушкой и кладовкой. Дом комфортный, но его жильцы чувствуют себя здесь в элитной тюрьме. Наконец она идет в кухню, откуда доносится звук кастрюль и приятный запах.

Хозяйка ставит перед ней на стол тарелку с мезе[119] и питье. Дарья любит все эти арабские закуски. Начинает с хумуса, потом тянется за баба ганушем, фалафелем, жареным сыром халлуми[120] и заедает черными и зелеными оливками.

Вдруг женщины замирают, слыша звук открывающегося замка в двери, ее стук и тихие шаги в коридоре. Дарья едва дышит, но ее защитница встает за ней для поддержки, решая защищать несчастную собственной грудью.

Джон, который выглядит уже как стопроцентный араб Ясем, в коричневой галабие и арафатке, обернутой вокруг головы, входит в кухню с большим свертком, завернутым в газету, бросает его на стол и смотрит на женщин. Ничего нельзя прочесть по его лицу, застывшему как маска, только темно-зеленые глаза гневно блестят.

– Как вылезла? – наклоняется он над Дарьей и несвежим чесночным дыханием дышит ей прямо в лицо. – Кто разрешил?

– Я, – становится в дверном проеме Ибрагим, холодно глядя на приемного сына, который теряет уверенность при виде сплотившихся против него домочадцев. – Сколько ты ее хотел там держать? Пока она не умерла бы от голода и жажды? – спрашивает он спокойно. – За что такие пытки?

– Это христианка, – присоединяется Мунира. – Ты не имеешь права привозить ее сюда против ее воли.

– Это моя жена, и я имею право делать с ней что захочу, – отвечает Джон грубо. – А вы еще доиграетесь!

– Нас ты тоже вывез, выманивая возможностью спасения Аиды. Говорил, что у тебя есть связи, что ты вытянешь ее из тюрьмы, а потом из Саудовской Аравии, а мы только подождем здесь некоторое время. Ты лжец, но чего я никак не подумала бы о тебе, еще и убийца, – говорит мать, которой надоело бояться.

– Следи за словами, женщина! Я воин во имя Аллаха и исполняю свой долг, – гордо поднимает парень голову, а вся троица бросает на него презрительные взгляды.

– Своими преступными действиями ты оскорбляешь правоверных мусульман и их имя во всем мире. Вот что ты делаешь! – подытоживает отец и уже хочет выйти, но Ясем подскакивает к нему, словно хочет ударить. Видно все же, что в нем тлеет еще искра почтения, потому что он передумывает и возвращается к жене:

– Кто тебе позволил выйти, ты, сука?! Ты должна сидеть в комнате!

Он с силой хватает Дарью за исхудавшую руку.

– Как ты одета? – орет он с сумасшедшим блеском в глазах: очевидно, ему нужно на ком-то выместить злость и обиду.

– Нормально! – старается вырваться Дарья, но Ясем держит ее, как в клещах. – Чего ты хочешь?

– Ты должна носить абаю и закрывать волосы! Тут есть мужчина, который тебе не является родственником!

При этих словах на лицах Дарьи, Муниры и Ибрагима читается удивление, они кривят губы и смотрят на фанатика с неодобрением.

– Ты совсем ошалел? У тебя что-то с головой. Ты сумасшедший, сын?! – Голос у Муниры дрожит, потому что эта ситуация для матери – настоящая трагедия, может, даже большая, чем смерть ребенка, когда ее потомок, кровь от крови, существо, которое она носила под сердцем, оказывается убийцей, чудовищем и угрозой для всего мира.

– Готовь ужин, и быстро, будет много людей, – приказывает Ясем, после чего хватает Дарью еще крепче и тянет к закрытой комнате.

– Я не твоя служанка, чтобы ты мной командовал, мерзавец! – С матери уже достаточно, а отец не знает, что делать, и нерешительно стоит на месте. – Найми себе кухарку или служанку!

– Это мой дом, и я буду решать, что и кто будет делать и как жить! Заткнись наконец, а то разобью тебе твою лживую морду! – Видно, Ясем полюбил женский бокс и снова хочет им заняться.

– Попробуй только! – Арабская гордая кровь дает себя знать и у Ибрагима. Он хватает со стола небольшой нож и тычет им в щеку приемного сына. – Еще одно гадкое слово в адрес твоей матери – и перережу тебе горло! Это предупреждение!

Он бросает нож на пол, быстро поворачивает и направляется в свою комнату.

– Я махрам этого дома и этих женщин, потому что ты платишь за все моими деньгами, голодранец! – кричит он через плечо. – Деньгами, которые ты украл, исламский прощелыга! Все ключи должны быть у меня, а девушку нужно освободить! – сообщает он громко и хлопает дверью.

– Это моя жена, и тебе нет до этого дела!

За Ясемом должно быть последнее слово, но все же он отпускает Дарью и идет в туалет, чтобы осмотреть кровоточащую рану.

– Приготовьте мне хороший ужин и уберите наконец эту вонючую комнату, – бросает он женщинам ключ, а Дарья с его матерью смотрят друг на друга с триумфом. Они одержали первую победу и надеются, что не последнюю.

Бедолаги не понимают, какие еще последствия их ждут: Ясему, или джихади Джону, нельзя так решительно противостоять, потому что это смертельно опасно для бунтующего, даже если это ближайший родственник. Этот мужчина не знает жалости.

С этого дня начинается время тяжелой женской работы и ежедневных встреч преступников-фундаменталистов в престижном районе Дамаска, в доме университетского профессора, уважаемого человека и известного интеллектуала. Кто же может подумать, что в таком месте встречаются высокопоставленные лица «Исламского государства»? Ясем доволен: наконец-то у него есть идеальное алиби. Не все домочадцы, однако, для него удобны, и это его нервирует.

– Зачем ты столько накрыла? – спрашивает он мать в первый же вечер. – Я же говорил тебе, что нас будет восемь.

– А мы недостойны уже с тобой поесть? – иронизирует женщина.

– Женщины жрут на кухне. Там их место.

– Видно, ты о нас хорошо заботишься, так, как написано в Коране. Но что я тебе буду рассказывать, ты ведь знаток святой книги! До отца ты тоже не снисходишь?

– С врагами не ем, – сообщает Ясем. – И не провоцируй меня, мать! – грозно подступает он к женщине, но, не видя трепета в ее глазах, выходит и направляется в большой зал, соединенный со столовой в виде красивого полукруглого эркера.

– Дарин! – орет он жене. – Убери тут!

Когда приходят гости, Ибрагим закрывается в своей комнате, а Мунира и Дарья заняты работой. Чтобы никто их не видел, хозяин закрывает дверь, поэтому жар в кухне невыносим. Приготовленные блюда они должны оставлять на столике перед дверью в зал и, постучав, быстро выходить, чтобы своим видом не оскорбить ничьих религиозных чувств. За стеной они слышат вначале пламенные молитвы, потом стук ложек о тарелки, чавканье и прихлебывание.

– Что за хлев! – говорит Дарья с издевкой. – Моя сестра с самого начала считала его хамом и неотесанным грубияном, а до меня только сейчас это дошло.

– Твоя сестра – умная женщина. Хоть бы она тебе помогла и вытянула отсюда.

– Она должна прежде узнать, где я нахожусь. Сирия – большая страна.

– У нас нет телефона, компьютера, планшета, интернета и наличных денег, – малооптимистично говорит Мунира. – Но мы что-нибудь придумаем.

– Меня он тоже обобрал до нитки. Вначале в Дубае, когда я еще ему верила и проглотила вранье без малейших подозрений, а потом по дороге в Сирию, – сообщает девушка. – Я смогла только послать короткое сообщение. Матерь Божья, во что я вляпалась! Какая же я идиотка! – Глаза ее наполняются слезами, что в последнее время становится обычным делом, потому что она плачет днями и ночами, но и это не приносит успокоения.

– Понемногу, швеййа, швеййа, как говорят старые арабы, – утешает ее Мунира, прижимая к себе, а Дарья благодарит Бога, что Ясем подло заманил сюда и своих родителей. Она знает, что без них уже погибла бы.

– Что за еда?! Мясо твердое как подошва! – Взбешенный хозяин врывается в кухню, и женщины отскакивают друг от друга, словно совершили самое ужасное преступление. – Ни одна из вас не умеет готовить? Вот к чему приводят обычаи, заимствованные на гнилом Западе!

– В чем дело? Ты опять? – Мать типично по-арабски цокает языком о нёбо. – Какие продукты, такая и еда. Купил старую клячу вместо ягненка – не жди чудес. В следующий раз дай нам деньги и выпусти из дома, так мы закупим хорошие продукты, – кует она железо, пока горячо.

– Вы обе ни к чему не пригодны! – заканчивает мужчина.

Но зерно было брошено. Через пару дней Дарья и Мунира получают немного денег, Ясем приказывает им надеть абаи и платки и наконец открывает ворота их тюрьмы.

– Все будет хорошо, доченька! Все будет хорошо! – радуется женщина, одарившая любовью материнского сердца, кровоточащего после казни Аиды, эту бедную, угнетаемую ее сыном девушку.

– Ахлян ва сахлян! – Слышен вдруг стук в дверь, потом радостные голоса. – Мы пришли познакомиться с новыми соседями, – поясняют улыбающиеся незнакомые девушки, когда Ясем изучает их суровым взглядом.

– Так положено. Мы и так долго откладывали, – иностранный акцент сильно слышен в арабской речи одной из них.

– Мои женщины заняты, – огрызается резко мужчина. – У них много работы в кухне и по дому, – добавляет он уже чуть более любезно: чтобы не вызвать подозрений, он должен быть вежливым.

– Собственно говоря, мы заметили, что они никуда не выходят, и очень обеспокоились, – произносит уже серьезно чистокровная сирийка.

– Спасибо, дорогие, что пришли! – почти бежит по длинному коридору Мунира, потому что во время мытья горы посуды не услышала стука в дверь и боится, что сын сейчас прогонит пришедших.

Дарья в это время лежит в своей комнате, униженная очередной страшной ночью со своим палачом и любовником в одном лице. Она сломана психологически и физически истощена, потому что муж по ночам методично ее насилует и сильно бьет, объясняя свое позорное поведение цитатами из Корана. Его любимое:

Для вас супруги ваши – нива,

И вы на свою ниву приходите,

Когда желание в вас есть;

Но перед этим вы для душ своих

Какую-либо благость уготовьте.[121]

Джихади Джон в прошлом одаривал ее напрасными, неприменяемыми им обычно благами и много позволял, но уже тогда обещал себе сделать из нее хорошую покорную арабскую жену в Сирии и теперь именно этим и занимается. Он доставляет себе удовольствие столько раз, сколько хочет, да еще и извращенным способом, который приносит ему удовлетворение. Раньше Дарья объясняла частоту сексуальных контактов тем, что любимый страстно ее желает, что у него чрезвычайный, достойный зависти потенциал. Это стиль их интимной жизни, а он современный опытный мужчина. Все это казалось ей прекрасным в то время, когда она считала, что им движет любовь, и половые акты были свидетельством любви, а не совокуплением до изнеможения. Теперь же муж просто берет то, что, по его мнению, ему принадлежит, у него нет и следа чувства, он не вспоминает о нежности. Когда Дарья уже не может и отказывается, он все равно берет ее, используя свое физическое превосходство. Ее тело в эксплуатируемых местах сильно болит. Хуже всего, что ее посещают все более страшные мысли. Но теперь, услышав голоса, она решает не спешить, будто увидев лучик света в своей рабской жизни, – она не позволит, чтобы он исчез.

– Входите, дорогие! – приглашает Мунира, а Ясем только поджимает губы и исчезает за дверью гостиной, громко ею хлопнув.

– Может, мы не вовремя?

– Что вы! Гость в дом – Бог в дом! Моя невестка будет очень рада… – уверяет женщина, по-прежнему стоя беспомощно на месте и не зная, куда их пригласить.

– Пирожные вам, только что испеченные. – Соседка вручает поднос с баклавой. – Может, посидим в саду и спокойно поговорим? – старается она выйти из неудобной ситуации. – Мы принесем чай и сладости. Придете?

Она оглядывается с беспокойством и, увидев выглядящую как семь несчастий Дарью, стоящую на пороге своей спальни, умолкает и пристыженно опускает глаза. «Что это за дом? Что за люди? Может, опасно с ними связываться? Но мы не можем оставить этих двух бедных женщин на произвол судьбы», – решает сирийка.

– Через десять-пятнадцать минут увидимся на женских посиделках, – решает ее подруга, которая тоже видит, что что-то тут не в порядке. – Меня зовут Мария Фатима. А это моя невестка Сальва. Мы ждем вас.

После этих слов они тихо уходят, не зная, поступают хорошо или плохо. Их чистые сердца, полные нехороших предчувствий, не испуганы. Они должны протянуть руку помощи нуждающимся. Особенно женщинам.

Мунира оставляет свою работу. Дарья освежается прохладной водой, накладывая на лицо толстый слой крема, так как это единственное косметическое средство, которым Ясем не запрещает пользоваться, и после облачения в непременные черные абаи и платки они идут на цыпочках в сад. Это проход между четырехметровыми каменными домами, где жители обычно организуют зеленое место для отдыха, которое в нынешние военные времена в Дамаске тем более комфортно, потому что безопасно. В центре есть небольшой фонтан, но в нем нет ни капли воды. Вокруг него пара деревянных скамеек и каменных плит, в углу стоят качели, рядом песочница, и все это под навесом из ветвей раскидистой шелковицы, в которой птицы щебечут с утра до вечера, объедаясь сладкими черными плодами.

– Садитесь, дамы. Угощайтесь, – приглашает Мария Фатима, краем глаза внимательно изучая помятое лицо Дарьи. – Я налью вам чая.

Девушка с трудом пытается удержать изящную чашку в слабых руках и тут же ставит на стол. Прекрасные домашние пирожные тоже не вызывают у нее аппетита, поэтому она сидит тихо, наслаждаясь свежим воздухом и глотком свободы.

– Откуда вы приехали? – начинает разговор Сальва.

– Можно сказать, что я возвратилась, так как уехала из Сирии в Саудовскую Аравию двадцать пять лет назад, – поясняет Мунира, желая поддержать вежливую беседу. – А моя невестка тут впервые, но раньше она тоже жила на Аравийском полуострове.

– Почему тебя зовут Мария, а не Мириам? – наконец подает голос Дарья. – Мою сестру так же зовут.

Когда она вспоминает о семье, ей снова хочется плакать.

– Я не арабка, а испанка и не принимала ислам, – отвечает женщина. – Это не было обязательно, потому что арабы могут жениться на христианках. Когда-то они считали нас равноправными жителями этой планеты и только с недавних пор из-за некоторых фанатиков считают неверными, – говорит она вполне обычно, и от ее слов приятно сердцу новым знакомым, потому что они понимают, что столкнулись с отважными современными женщинами.

– Хорошо сказано, – соглашается Мунира. – Я-то вообще происхожу из семьи коммунистов, и моему мужу, саудовцу-ваххабисту, это не мешало, – смеется она, просто светясь любовью к Ибрагиму. – Если человек вежлив, умен, он всех считает равными, давая шанс проявить характер и показать, что он собой представляет. Нельзя никого преследовать, даже если это неверующий.

– У нас в Сирии испокон веков столько наций и религий, что просто трудно в этом разобраться, правда, мама? – говорит Сальва. – Благодаря этому мы всегда были толерантным народом. До некоторого времени… – Она заметно приглушает голос.

– Мы когда-то изъездили всю вашу красивую страну с родителями, – тихо произносит Дарья. – Были в Басре, Хомсе, Дамаске, доехали до самого Алеппо. Там моя мама на рынке купила, пожалуй, с килограмм серебряных украшений.

– Сейчас туда уже так легко не добраться, а рынок, как и весь город, разрушен, – грустно констатирует Мария Фатима. – Даже на окраины Дамаска небезопасно отправляться, а в том городе одни руины. Слава богу, что в нашем районе эти выродки не селятся.

При этих словах у Дарьи и Муниры сжимается горло, но они не могут ничего сказать: это может быть рискованным не только для них самих, но и для этих искренних и добрых женщин, с которыми они познакомились.

– Расскажите о культуре Сирии, – быстро меняет тему Дарья. – Когда была ребенком, я этим не интересовалась, а потом мне не попадались интересные исследования.

Мария Фатима немного удивляется, потому что она, вышедшая замуж за сирийца, будучи востоковедом по образованию, еще и прочла множество книг, стараясь больше узнать о жизни в арабской стране, но охотно рассказывает соседке: может быть, та не относится к числу любопытных людей.

– Это удивительная страна, называемая большим перекрестком дорог истории, – начинает Сальва. – Ее землю топтали армии почти всех народов, какие знала история с древних времен: шумеры, вавилоняне, кочевники с Аравийского полуострова, египтяне, хетты, гиксосы, ассирийцы, персы, греки, римляне, монголы, турки, французы, англичане и американцы. Чересчур много для одного не слишком большого государства.

– А ты хорошо подкована! – удивляется Мунира, видя в девушке не только интеллигентку, но прежде всего местную патриотку.

– Это моя профессия. Я историк и археолог, но сейчас от раскопок и работы должна, к сожалению, отказаться, потому что была вынуждена переехать в город, в безопасное место. И живу под крылышком моей – заметьте! – любимой семьи.

– Это не так уж плохо, – добавляет Мария Фатима. – У меня любимая работа в школе, и я вкладываю в головки детей и молодежи знания, которыми обладаю.

– Получается, что Сирии уже не должно было быть, – приходит к выводу Дарья, которую беседа отвлекает от собственной трагедии и мучений.

– Сменялись народы, живущие в нашей стране, уничтожались или поглощались вновь прибывшими, но каждый из них оставил частичку культуры, какие-то черты характера народа, и даже цвет кожи и черты лица.

– Да, мой муж Ясем не похож на сирийца, – подтверждает женщина, потому что сама так легко купилась на европейскую красоту своего палача.

– Похож, только нужно знать нашу нацию. Посмотри на саиду Маниру. Это же красотка из американского мюзикла! – восклицает Сальва, на что все улыбаются, а у матери появляется румянец на некогда красивых щеках и блестят глаза.

– Успокойтесь, девочки! Смущаете меня! – нежно похлопывает она их по щекам.

– Кроме множества черт физических, нужно помнить и о нашей разнородной и чрезвычайно разнообразной культуре, – продолжает археолог: видно, что это ее конек, она давно не имела таких благодарных взрослых слушателей. – Большинство пытавшихся завоевать нас народов – это люди древней, самобытной культуры, следы которой остались и в нас, но на территорию Сирии прибыли также кочевники, обычные бедняки. Как известно, оседлая жизнь, которую мы вели испокон веков, приносит богатство и достаток, а кочевая – нужду. Они пришли с бескрайней пустыни Аравийского полуострова, места, сожженного солнцем, бесплодного, враждебного людям. Это родина кочевников, убогих и диких племен, которые множились, укрепляли свои силы, не только о их количество, но и характер. Это были люди, закаленные климатом, тяжелым трудом и умевшие воевать. Поэтому завоевание Аравийского полуострова принесло им не только богатство, но и обогатило культуру: завоеватели проиграли побежденным на другом поле. Не знаю, есть ли другая страна в мире, культура которой была бы такой же разнообразной, как сирийская.

– И это всегда составляло красоту этого места, – перебивает ее Мария Фатима. – Я изучала в Мадриде арабистику, специализировалась именно на истории и искусстве Сирии, которые меня очаровали и покорили.

– Как и твоего мужа, моего брата, – добавляет Сальва. – Когда его узнала, совсем пропала, – шутит она, а замужняя женщина стыдливо краснеет.

– Почему вы в такие тяжелые времена не живете в Европе, а здесь, на бочке с порохом? – удивляется Дарья. – Каждую минуту слышны взрывы, правда, в отдалении, но все же. Почти ежедневно перебои с электричеством, не хватает воды, еды и прежде всего нет свободы и безопасности. Не знаю, что с интернетом и с мобильными телефонами, но не видела еще ни одного человека, разговаривающего по телефону на улице.

– Ты права, Дарин. Не здесь наше место. Но это другая история, ничем не интересная. – Испанка хмурится. – Злая судьба была против нас.

На минуту между женщинами повисает неловкая тишина. Первой оправляется Мария Фатима:

– Нечего плакать над разлитым молоком. Нужно мыслить позитивно! У нас есть возможность написать единственную в своем роде, неповторимую историю современной Сирии. Это будет бестселлер! – восклицает она дрожащим голосом. – Находясь в самом центре событий, давать отчет о них – это почти работа военного корреспондента, которым я когда-то, еще подростком-бунтаркой, хотела быть.

– Справишься, – утешает ее сестра мужа.

– С твоей помощью наверняка. Ты настоящая живая история своей страны, совершенный источник информации, – хвалит Мария Фатима молодую женщину. – А я приложу к этому мой писательский талант, – забавно раскланивается она во все стороны, – и объективность, и мы используем события этих тяжелых времен для книги, которую будут читать потомки, сидя дома или на улице в кафе в самом центре нового, возрожденного Дамаска. От нечего делать и с неохотой они перелистнут пару страниц моей книги, которую весь жаждущий сенсаций мир прочтет от корки до корки.

Сальва смотрит на часы и внезапно встает.

– Хватит мечтать! Время идти за детьми в школу, не могут ведь они сами возвращаться. Благодаря нынешней ситуации нам гарантирована ежедневная часовая прогулка. Смотри, как хорошо! – иронизирует молодая женщина, полная энергии.

– А у тебя есть дети? – спрашивает, уже уходя, испанка у Дарьи.

– Нет, еще нет, – отвечает она вздрогнув, в душе надеясь, что никогда не забеременеет от этого чудовища, с которым ей приходится жить. Это будет трудно: разумеется, речь не может идти о применении каких-либо противозачаточных средств, и девушка каждый месяц испытывает мучения, ожидая определенного периода.

Оставленными добрыми соседками пирожными заинтересовался Ясем: ему в голову приходит прекрасная мысль. Он входит в комнату, которая всегда закрыта и в которую войти имеет право только он, выносит оттуда маленькую бутылочку из темного стекла, перекладывает пару пирожных на небольшое блюдце, окропляет их какой-то жидкостью, а потом стучит в комнату отчима.

– У меня для тебя есть что-то вкусненькое в знак примирения. – Он протягивает руку, глядя на Ибрагима спокойно и почтительно.

– Спасибо, сын. Я всегда верил в твое доброе сердце. – Ни о чем не подозревая, Ибрагим берет баклаву.

Когда мать с невесткой возвращаются после приятной встречи с соседками в саду, оказывается, что отец вдруг заболел. У него болит живот, мышцы и от страшной боли раскалывается голова. Спустя два часа начинается рвота. Лежащий на кровати, он выглядит так, словно время для него бежит в сумасшедшем темпе: с утра он постарел по крайней мере лет на десять. Ни с того ни с сего его черные, тронутые серебром волосы полностью поседели и выпадают буквально клочьями, лицо приобрело белый цвет и стало похоже на промокательную бумагу, а под глазами появились мешки и черные тени. Тело покрывает холодный пот, его бьет дрожь.

– Нужно ехать в больницу! – Испуганная Мунира повышает голос, видя бесстрастное лицо своего сына, который внимательно смотрит на отчима. – Может, подцепил амебу или другую заразу!

– Обычная форма желудочного гриппа, – сообщает авторитарно Ясем. – Мы не будем с простудой на скорой помощи мчаться в больницу. Нас вышвырнут оттуда.

– Как ты можешь?! Дай мне на такси, я сама его отвезу!

Мать протягивает руку, как для милостыни, но сын с презрением ей улыбается и отрицательно мотает головой.

– Подождем до утра, а сейчас дай ему аспирин. Кстати, ты уже что-нибудь приготовила поужинать? Хватит лениться – теперь за работу! – ворчит он на нее.

– Я не твоя рабыня. Если ты открыл тут забегаловку, то или сам готовь, или найди кухарку. Я уже тебе говорила! – На этот раз женщина решает быть твердой и не прогибаться под него.

При этих словах Ясем хватает за шею стоящую в углу испуганную Дарью, поворачивает в сторону коридора и пинком толкает ее в кухню.

– Если одна отказывается, другая будет работать за двоих! – сообщает он со злым блеском в глазах. – Я не буду потакать в своем доме дармоедам! Роль и призвание женщины – служить мужчине и баста!

Он наотмашь бьет согнувшуюся и всхлипывающую жену.

Мунира не замолкает:

– Нормальные сыновья помогают матерям, но ты никогда таким не был, выродок!

Она медленно идет за невесткой.

– Если все приготовим, дашь нам на такси до больницы? – Ответа она не слышит, так как Ясем закрывается в своей тайной комнате, порога которой никто из семьи никогда не переступал.

После ужина веселые и нажравшиеся как свиньи мужчины выходят в город. Сын, разумеется, не выполнил просьбу матери, которой остается только применять временно действующие жаропонижающие средства и молиться, чтобы сильный организм мужа справился с болезнью.

– Ты ел что-нибудь в мое отсутствие? – спрашивает она у больного шепотом, хотя нет никого, кто мог бы их подслушать. Взволнованная женщина боится все же, что стены имеют уши.

– Да… – отвечает ей чуть слышно Ибрагим.

– Что это было? Откуда ты это взял?

– Ясем угостил меня баклавой… Пришел ко мне… Я думал, он хочет помириться… – Дыхание у него прерывистое и – странно! – в нем слышен чеснок. – Пить, Мунира, любимая, пить…

После последней стычки сына с отчимом жена предчувствует самое худшее. Она подает Ибрагиму молоко с надеждой, что оно поможет связать яд и не позволит ему распространиться по организму, тормозя дальнейшее токсическое действие. Мунира не верит в руку дружбы, протянутую Ясемом, и думает только об одном: какой яд применил тот и в каком количестве? Хотел ли он только напугать или же на самом деле убить? Ей хочется верить, что первое, ведь отравление человека в центре города при таком количестве полиции и служащих национальной гвардии, днем и ночью снующих по улицам столицы, не могло бы ему сойти с рук и провалило бы его идеальную явку. Это же не пустыня, где безнаказанно правит халифат и его сумасшедшие приспешники. Здесь джихадистов из «Исламского государства» преследуют, сажают в тюрьмы или убивают на месте. В Дамаске они должны скрываться, как Ясем Альзани, называемый джихади Джоном.

Любящая арабская жена, чистокровная сирийка, обещает себе, что если ее муж умрет, то она уже без сомнений выдаст сына-преступника, даже если заплатит за это собственной жизнью.

Ясем решает немного ослабить своим женщинам путы, хотя очень недоволен и обеспокоен этим. Он представлял себе, что будет вести тут чистую жизнь мусульманина, как описано в Коране и хадисах, где мужчины заправляют всем, потому что они выше женщин, которые им покорно служат. Отчима он не берет во внимание, так как это он воин, вождь, глава дома и махрам. Ему не нравится также поведение Дарьи: он думал, что сломает эту девушку. Может, она и запугана, потому что в ее глазах он видит страх и боль, но оказалась упрямой как осел, а свою агрессию в отношении его она скрывает под маской слабости и вечной грусти. Когда он берет ее в половом акте, который ему не приносит никакого удовольствия и наслаждения, а служит лишь для продолжения рода, видит мертвые глаза Дарьи, которые часто наполняются слезами, а ведь она должна быть счастлива от того, что он ее оплодотворяет и хочет дать ей ребенка. Когда же он старается направить ее на верную дорогу настоящей мусульманской жены, применяя наказание – порку, – та скукоживается, как зверек, и, вместо того чтобы быстро исправить свои ошибки, уходит от окружающего мира, замыкаясь в себе, что доводит Ясема до бешенства. Ведь в святой книге, которую джихадист читает с утра до вечера, написано:

А что касается тех женщин,

Непослушания которых вы боитесь,

(Сначала) увещевайте их,

(И если это не поможет),

Вы отлучайте их от ложа,

(А коль и это не поможет),

Вы можете слегка ударить их.

И если станут вам послушны,

То не ищите ссоры с ними.

Поистине, Господь возвышен и велик![122]

Ясем разочарован, так как совершенно иначе представлял себе жизнь своей семьи в стране, о которой мечтал с детства, в чудесной Сирии.

Мунира с Дарьей наконец выходят из дому, держа в руках деньги от Ясема, который все же решился переложить на них обязанность закупки продуктов. Он приходит к выводу, что женщинам некуда бежать, а донести на него они не смогут, потому что это равносильно приговору самим себе.

Несмотря на страх, Дарья наблюдает за окружающим ее новым миром:

– Как тут хорошо! Совершенно не чувствуется войны, которая терзает этот бедный край почти пять лет. Какой большой парк на улице! А дома, которые можно спутать с шикарными резиденциями, – какие же они красивые!

Дом, в котором они живут, как и остальные, богатый и ухоженный, а перед виллами дополнительно есть садики и большое свободное пространство сзади. Сквер полон подстриженных деревьев, там много скамеек, ухоженный газон. Одно заставляет задуматься: здесь нет ни одной живой души, люди боятся выходить на открытое пространство.

– Да, это хороший район, охраняемый от фундаменталистских преступников, – Мунира улыбается с издевкой. – Сюда не доносится стрельба, и здесь достаточно безопасно. Дамаск, мое дитя, – один из красивейших городов Ближнего Востока. А если бы ты видела памятники древности! Чудо! Сук аль-Хамидийя большой и всегда пульсирующий жизнью, а мечеть Омейядов вечно полна людей. Каждый может войти внутрь, отдохнуть от городского шума и ежедневных забот.

– Ты не тосковала по своей родине столько лет? – спрашивает Дарья, слыша в голосе собеседницы глубокое сожаление.

– Разумеется, тосковала. Но я отрезала себя от семьи, которая всегда была немного странная, – искренне признается Мунира. – Почти все были атеистами, а мой старший брат – чертов мусульманский ортодокс. Я думаю, что это он посеял зерно зла в сердце молодого Джона.

– Почему ты не взяла его с собой? Марыся, моя сестра, борется за каждое свое дитя как львица.

– Потому что хорошая, настоящая мать ставит родительскую любовь выше собственных нужд и удовольствий. Я была эгоисткой, а поскольку мой первородный всегда доставлял хлопоты, оставила его под опекой семьи. Мне хотелось наконец быть счастливой и вести нормальную жизнь.

Она наклоняет от стыда голову, крепко берет под руку невестку и идет уверенным шагом в известном только ей направлении. Дарья уже ни о чем не спрашивает, потому что и так много сегодня узнала. Никогда не бывает так, чтобы кто-то был злым от рождения. Это жизнь, окружающие люди формируют человеческие характеры, а если маленький Ясем, нуждавшийся в матери как в воздухе, был ею брошен, то, может, искал ощущений и успокоения в различных местах и у различных людей, не вполне хороших. Несчастливая судьба, которую уготовила ему мать, сформировала его характер, и он попал, как видно, в плохую среду, которая сделала из него преступника. Дарье в глубине сердца становится его немного жаль. Хочет того или нет, она помнит чудесные минуты, которые с ним пережила. Она могла бы поклясться, что в глазах этого потерянного мужчины видела любовь, которую, быть может, он спрятал как можно глубже, в наиболее скрытый тайник своей души.

– Поблизости мы не найдем хорошего магазина, только небольшие лавочки с газетами, сигаретами, водой или свежей хобзой, – поясняет мать. – Мы должны выйти на главную улицу, где по обеим сторонам полно овощных, колбасных или продовольственных магазинов. Постараемся также найти банкомат, хотя я не имею понятия, работают ли они.

– У тебя есть банковская карточка? – Сердце Дарьи начинает биться быстрее, потому что в нем снова появляется искорка надежды.

– Конечно! Ясем сразу лишил нас мобильных телефонов, сказав, что их пополнит, а потом врал, что их у него изъяли. Дом Ибрагима продал как свой, потому что этот порядочный человек в очередной раз ему поверил и дал доверенность. Денег за него мы так и не увидели. В придачу кошелек отца, говорит, потерялся сам собой… – Женщина замолкает и сопит в бешенстве. – Но я его знаю и кое-что припрятала.

– Это хорошо.

У девушки не хватает смелости попросить денег, потому что эти люди тоже в патовой ситуации и нуждаются в деньгах для спасения собственной жизни.

– Вначале я должна купить лекарство или какое-либо противоядие для мужа, а потом доставить его к доктору. Или в обратном порядке, все равно. Высматривай своим молодым глазом какой-нибудь магазин с телефоном – если повезет, можно позвонить или отослать SMS. А когда уже установим контакт с семьей или друзьями, придется нам запастись терпением и ждать спасения. И по возможности не дать ему себя убить, – очень холодно, без эмоций Мунира вспоминает о такой возможности, о смерти от рук собственного сына, и Дарья приходит к выводу, что в неплохую семейку она попала – вляпалась так вляпалась.

– Дамочки дорогие! Не так просто сейчас с банкоматами. Их кот наплакал. – Приятный, улыбающийся и беззубый мясник все охотно им рассказывает. – Нужно перейти по пешеходному переходу на другую сторону улицы, пройти метров двести и на углу вон того самого высокого каменного дома, – показывает он грязным пальцем, – есть небольшой банк, а внутри – банкомат. Даже если сожрет карточку, они ее должны будут достать, потому что у них есть ключи от него, – хохочет он.

– Дарин, сделай покупки у этого приятного господина, потом лети к овощному. Вернись первой домой и начни готовить обед, а если Ясем объявится, скажи ему, что мы забыли о петрушке, которая необходима, и я должна была еще раз сходить в магазин, – сочиняет хитрая женщина.

– Хорошо, – соглашается девушка. – Лишь бы только не появился, а то у него какое-то шестое чувство и, если я правильно понимаю…

– Не каркай! Мы должны рискнуть и попробовать отсюда вырваться, потому что раньше или позже он всех нас убьет. Я вторая на очереди, сейчас – Ибрагим, и, хотя у меня большие грехи, такое наказание было бы для меня чересчур тяжким. Радуйся, что он к тебе испытывает какое-то чувство, хотя при его больном уме это не много тебе даст.

– Хорошо же ты меня утешаешь.

– Нужно знать, на каком ты свете, доченька.

Мунира похлопывает, утешая, девушку по спине, потом исчезает, чтобы уладить дела, которые могут спасти им жизнь.

Дарья быстро покупает все необходимые продукты и с двумя набитыми доверху сумками возвращается домой. Каждую минуту она все же останавливается, потому что ослабела ужасно, у нее нет сил нести такие тяжести. По возможности она бросает взгляд на улицы Дамаска. Несмотря на полуденное время, на них немного машин, а те, что появляются, разбиты и выглядят как по меньшей мере тридцатилетние. Такси – большая редкость: возможно, есть лимит на горючее, о чем девушка не имеет понятия. Нет толп пешеходов, которые она помнит по своей экскурсии в Сирию. Преимущественно бедно одетые мужчины, женщин почти совсем не видно. Если какая и появится, то тихо проскальзывает под стенами домов. Нет ни одной, одетой в современном западном стиле, – головы у всех покрыты белыми или цветными платками, на всех накидки. «Ой, как изменилась эта страна! – удивляется Дарья. – Может, Джон тоже тут несчастлив, потому что иначе это себе представлял, и теперь все делает через силу и вопреки себе, и это болото засасывает его?» Она постоянно старается оправдать мужчину, от которого потеряла сердце и разум. Ненависть к нему родилась в Хургаде и постепенно укрепляется в Дамаске, но еще не до конца овладела молодой женщиной.

Запыхавшись, она наконец-то входит в дом, ставит покупки на кухонный стол, стягивает ненавистную абаю и платок и направляется в комнату родителей. Она очень беспокоится о состоянии Ибрагима, но все же не может поверить, что его приемный сын пытался его отравить. Это просто не укладывается у нее в голове.

Ясем вздрагивает, видя Дарью, стоящую в проеме двери.

– Что ты тут делаешь?! Чего ты хочешь? Тебе нечем заняться на кухне?

– А ты что здесь делаешь? – отвечает девушка вопросом на вопрос, видя в его руке стакан с какой-то мутной жидкостью, которую он вливает безвольному отцу в рот.

– Я говорил, что достану лекарство?! Ты думала, что я бросаю слова на ветер?

– Это хорошо, – говорит она спокойно, тут же делая вывод, что Мунира ненормальная: она ненавидит сына, а он только ее жертва.

«Не мог же он убить сестру! – думает она, принимаясь готовить еду. – Это невозможно! Наверняка ее убили в тюрьме! Это вина системы и законов шариата. Он не убивал и туристов в Египте, это сделал какой-то сумасшедший молодой парень. Он не боролся с оружием в руках и не убивал людей. То, что он поддерживал безумную деятельность фундаменталистов, которую можно приравнять к террористической, – это еще не преступление. У него все перемешалось в голове!» – думает она и решает, что вытянет мужчину из этой выгребной ямы. Она не имеет понятия о терактах, которые Ясем выполнял собственноручно с большим удовольствием и энтузиазмом, потому что не видела в интернете видео, на котором он с гордостью отсекал головы безоружным невинным людям. До сих пор Мунира не смогла донести невестке, с кем та имеет дело, потому что боится, что девушка может сойти с ума от страха или впасть в глубокую депрессию, из которой часто нет выхода.

Этой ночью впервые после приезда в Сирию Дарья отдается мужу со страстью и чувством, а он исполняется надежд, что еще сделает из нее хорошую арабскую жену.

Соседки устанавливают милый ритуал. Они каждый день утром быстро выполняют свои обязанности, чтобы потом в течение дня по крайней мере на два часа встретиться в саду и беззаботно поболтать, хотя иногда темы, которые они затрагивают, неприятные и невеселые. Но что делать? В такие времена довелось им жить, они должны с этим смириться и постараться выдержать.

– Мой муж в последнее время очень тяжело заболел, – шепчет как-то Мунира, а женщины наклоняются к ней, как куры на грядке. – Я думала, что не выживет, но все же ему удалось. У него сильный организм.

Она с облегчением вздыхает.

– Почему вы не поехали на прием к врачу или в больницу? – удивленно спрашивает Сальва. – Эти учреждения исправно работают, потому что в военное время они на втором месте по важности. Сразу же после армии и смертоносного оружия, – грустно улыбается она.

– У нас было много домашней работы, не удалось, – поясняет холодно Мунира.

– Так ваш сын должен был заняться отцом, если вы вдвоем постоянно горбатитесь по дому! – восклицает возмущенно Мария Фатима. – Такое отношение к женщинам – словно в Средневековье.

Мать и Дарья смотрят друг на друга грустно, а потом пристыженно опускают головы.

– Мой Аббас в жизни бы меня насильно в доме не удерживал, – продолжает женщина. – Но так как у нас каждый год рождались дети, я по доброй воле, а не по принуждению занялась их воспитанием. А позже уже как-то так и пошло, – объясняет она свою ситуацию. – Кроме того, с детьми, с их школой и домашними заданиями, всегда много работы. Если же у тебя нет детей, то…

– Ясем – традиционалист, но как только муж встанет на ноги, мы вернемся в Саудовскую Аравию, там наше место, – решительно говорит Мунира. – Возможно, наша невестка поедет с нами: у нее там семья.

– А что с твоим супругом? – спрашивает Сальва, глядя молодой соседке прямо в глаза.

– Присоединится к нам: в Эр-Рияде у него была хорошая работа. Переезд сюда был необдуманным шагом, – последние события и упоительная ночь возродили в душе Дарьи лучик надежды. – Вы тоже должны уехать, если не в Европу, то хоть куда-нибудь. В Сирии сейчас небезопасно.

– Да, ты права, – поддакивает грустно испанка. – Муж получил предложение работать в Эр-Рияде, но мы с Сальвой боимся этой ваххабитской страны. Мы привыкли к вольности и к тому, что у нас есть собственное мнение, а там женщины – невольницы.

– Это стереотипы, моя дорогая! – радостно смеется Мунира. – Дарин и ее сестра изучают медицину в огромном университете для женщин, а саудовки работают все больше как врачи, юристы, учителя или даже в банковской сфере, не говоря уже о собственном бизнесе. Одна из самых богатых женщин в мире именно саудовка!

– Я должна поговорить с мужем, – задумывается Мария Фатима. – А что ты на это скажешь, Сальва?

– Нужно отсюда уезжать! Я все время вам это повторяю! – взволнованная Сальва резко выражает свое мнение. – Почему мой брат такой гордый человек, что не захотел эвакуироваться со всеми, когда миллионы беженцев уходили из этого пекла? Я этого никогда не пойму!

– Знаешь прекрасно, что он не причисляет себя к этому сброду, к этим мусорщикам и пастухам, которые под прикрытием политического исхода едут в Европу.

Соседки начинают ссориться, словно они одни, но Мунира и Дарья прислушиваются к ним с интересом.

– Что за глупый подход! – восклицает молодая спесивая сирийка. – Ведь тогда уехали те, у кого была голова на плечах и хорошая профессия, потому что они сначала могли с легкостью получить работу, квартиру и всевозможную помощь. Теперь же это спустя лето да в лес по малину: все, кто в лагерях беженцев, в невыгодном положении. Их проверили, просветили, они получат статус, но будут кочевать, как скот, и подчас с самыми что ни есть ортодоксальными преступниками в компании.

Испанка не сдается.

– Вот видишь! Сама же говоришь, кто среди толп этих беглых, но порядочных людей скрывается. Джихадисты из «Исламского государства», – шепчет она, прикрывая рот рукой. – Те, кто дезертировал, потому что им надоело кочевать и убивать во имя странной идеи фикс,[123] или те, кто едет с мыслью о реализации исламского джихада в христианских странах стабильного старого континента. Я слышала, что среди террористов-шахидов во время теракта в Париже было три гражданина Сирии, которые прошли контроль и уехали в Европу.

– Я по-прежнему считаю, что сидеть здесь не имеет смысла, нужно переубедить Аббаса и уехать, а лучше всего это можешь сделать ты! – показывает девушка на жену брата пальцем.

– Только ты тоже должна изменить свое отношение.

– Может, в Эр-Рияд? – размышляет Мария Фатима.

– А какая профессия у твоего мужа? – спрашивает Дарья.

– Он хирург-кардиолог.

– О! Так перед ним открыт весь мир! – радуется Мунира.

– Докторантура у него была в Мадриде, там мы и познакомились, он говорит по-арабски, по-испански, по-английски и по-французски, – перечисляет она умения супруга.

– Так что вы тут делаете? – восклицают женщины. – Ради чего рискуете жизнью своей и своих детей?

– Вы правы… – Испанка замолкает, придя к выводу, что они действительно поступают глупо и безответственно. – Кстати, может, Аббас мог бы после работы осмотреть вашего мужа, дорогая Мунира?

– В каком смысле?

– Пришел бы с визитом к вам в дом. Разумеется, в качестве добрососедской бесплатной помощи, – быстро поясняет она, боясь, что у женщин может не быть денег, хотя аренда апартаментов в этом районе не самая дешевая.

– Я должна спросить об этом сына. – Глупо отказываться, но Мунира боится Ясема и не хочет подвергаться опасности. – Он мог уже договориться о визите в клинику.

– Спасибо за предложение, но я видела, что Ясем уже купил лекарство, которое наверняка поможет, – старается смягчить отказ матери Дарья.

– Завтра мы дадим знать, как чувствует себя Ибрагим, и расскажем вам обо всем, – обещает наконец пожилая женщина.

– А ты нам расскажешь, какое решение вы с Аббасом приняли, о’кей? – просит Дарья.

Она и ее свекровь чувствуют себя неловко, слушая искренние признания добрых соседок, в то время как они скрывают в своих сердцах правду о похищении, позорном рабстве и трагической ситуации, в которой находятся. Мунира понимает, что, если она скажет хоть слово о деятельности сына, это может быть губительно в отношении невинных женщин. Дарья же думает, что, если действительно ее муж окажется воином во имя джихада, он не остановится ни перед чем, потому что человеческая жизнь не имеет для таких выродков никакой ценности и отобрать ее ничего не стоит.

* * *

Мария Фатима возвращается домой с намерением серьезно поговорить с мужем. Они должны будут наконец принять тяжелое решение и покинуть его родину. Если уж он сам подумывает о работе в Саудовской Аравии, то должен быть в очень подавленном состоянии. Как хорошая жена она решает не отговаривать его от мысли об отъезде, а настраивать на реализацию планов. На самом деле они уже много лет мечтали переехать в Испанию, которую Аббас полюбил и считает своим вторым домом, но этому мешали дела, а теперь это уже невозможно. Неразумное непродление вида на жительство в срок привело к тому, что у них теперь волчий билет и у Аббаса нет возможности жить в этой прекрасной стране. Не помогло даже испанское гражданство Марии Фатимы, свидетельства семьи и друзей о порядочности сирийца, письма из университета, в котором он учился в докторантуре и преподавал, поддержка самого заведующего больницей, в которой работал ординатором отделения, уважаемого врача, работающего и сейчас. Ничто не могло ему помочь. Решение было принято. Как хорошая жена, женщина последовала за мужем в далекий Дамаск. Они думали, что как-то продержатся пять лет, а потом снова пройдут стажировку, но, к несчастью, вспыхнула Арабская весна, потом гражданская война, которая терзает эту несчастную страну уже четыре года и конца ей не видно.

– Мы с Сальвой познакомились с очень приятными соседками с виллы, – заговаривает Мария Фатима, когда измученный муж приходит вечером домой после суточного дежурства в больнице.

– Ты знаешь эту семью? – спрашивает Аббас как типичный араб, потому что не сам человек, а его семья свидетельствует о порядочности и добрых намерениях.

– Нет, но что с того? – Женщина по-прежнему удивляется такому подходу.

– Они арендовали дом у порядочных людей, которые как дураки уехали из Сирии, оставив все, что нажили, и свою родину на разграбление стае волков.

– Что ты говоришь?! – возмущается она, понимая, что мужа нелегко будет склонить даже к временной эмиграции. – Они просто не хотели подвергать опасности ни себя, ни своих детей. Обычные люди, хотя и не знаю, насколько порядочные. Ничего предосудительного не делают, но и не помогают в борьбе с фундаменталистами. Единственное, что они могут, – так это умереть.

– Дорогая! Страна именно сейчас нуждается в хороших докторах, профессорах, банкирах, преподавателях…

Аббас засопел и разнервничался, отодвинул тарелку с горячим кускусом.

– Я, может быть, уже и не делаю сложные операции на сердце, трансплантацию, но ты не представляешь, сколько раненых и пострадавших привозят ежедневно в больницу. И что теперь? Я должен их бросить? Оставить их и уехать в Европу, где меня будут считать быдлом и в лучшем случае я буду работать грузчиком, с трудом зарабатывая себе на хлеб?! – повышает он голос.

– Ты что-то говорил о Саудовской Аравии. – Испанка решает не продолжать разговор о беженцах, потому что видит, что на этом поле у мужа не выиграет, но предоставляет другую возможность, от которой сама ранее отказывалась.

– Ты и Сальва в Саудовской Аравии? Вы ведь не хотели!

– Поэтому я и говорю тебе о наших соседках: они приехали сюда из Эр-Рияда, – переходит она к существу дела. – Они рассказывали, что, в общем, там не так плохо, а женщины все более становятся эмансипированными.

– Так почему же они переехали в охваченную войной Сирию? Зачем?

– Об этом они не рассказали. Но как только муж одной из них выздоровеет, они наверняка туда вернутся.

– А что с ним? – автоматически спрашивает врач. – У нас теперь плохо с лекарствами, поэтому, если им что-нибудь понадобится, говори.

Он успокаивается и возвращается к еде.

– Неизвестно, чем он болен, потому что они еще не были у доктора… Может, ты бы в свободную минутку его осмотрел?

– Без вопросов, скажи только когда. Я считаю все же, что ты не должна общаться с непроверенными людьми, – по-прежнему беспокоится он о жене. – В нынешние времена не знаешь, кто есть кто, даже в нашем хорошем богатом районе может скрываться какой-нибудь бандит.

– Не будь таким подозрительным, – смеется Мария Фатима, потому что считает, что разбирается в людях, и видит по глазам приезжих женщин, что они порядочны. – Завтра они скажут, как он себя чувствует.

– Если речь идет о завтрашнем дне, то считаю, что полную глупость задумала моя безрассудная сестричка.

Аббас, наверное, так и не съест в спокойствии сегодняшний ужин.

– А в чем дело? Какие у тебя к ней претензии?

– Как можно организовывать школьную экскурсию на окраины Дамаска в такое опасное время?! – возмущается он. – Сальва ведет себя так, как будто у нас нет войны, к тому же хочет тянуть учеников на территорию, где правительственные силы постоянно отлавливают оппозиционеров или террористов.

– Не говори глупостей! Ведь там тоже живут люди, работают школы, здравоохранительные учреждения, магазины, мечети!

Мария Фатима переживает, думая об угрозе жизни для собственных детей.

– Они должны посетить цитадель и осмотреть древние стены вместе с малышами из младшей школы того района. Думаешь, что все учителя во главе с директором школы такие рисковые люди, чтобы подвергать опасности жизнь детей?

– Ну, не знаю… Может, я нервничаю… – оправдывается мужчина, но у него плохие предчувствия.

– Кроме Сальвы там будут еще трое педагогов, а она девушка творческая и просто хочет бедным запуганным детям показать культурное наследие их прекрасной, но уничтожаемой страны. У этих малышей сейчас нет никаких развлечений!

– Наверное, ты права, но, может, наших завтра просто не пустить в школу? – неуверенно предлагает любящий отец.

– У тебя пунктик! Знаю, к тебе в больницу привозят раненых людей. Но, может, они были ранены в обычной потасовке или привезены из зоны конфликта на севере страны? Не приноси свои страхи домой, потому что так мы все скоро сойдем с ума и начнем в саду копать бомбоубежище.

Мария Фатима обнимает мужа и целует в лоб. Она очень его любит, но знает, как он может переживать о безопасности своей семьи.

– Если речь идет об отъезде в Эр-Рияд, начинай его планировать. Мы с Сальвой за, к тому же у нас сразу появятся две подруги – Мунира и Дарин, они вовсе не террористки, а добропорядочные соседки.

Мария Фатима радостно смеется: камень упал с ее души при мысли о том, что вскоре они отсюда уедут и будут жить, возможно, не в идеальном, зато наверняка спокойном месте.

Аббас слишком долго не возвращается с работы, и Мария Фатима не может с ним связаться, потому что в частных домах отключены стационарные телефоны, а легальная мобильная связь именно в этот день не работает. Она знает, что многие привозят себе контрабандой телефоны из-за границы и оформляют их в Египте, Иордании или Турции, но ее законопослушный муж никогда бы ничего подобного не сделал. Испанка очень переживает: уже стемнело, но ни Аббаса, ни Сальвы с детьми все еще нет. Она бродит по дому и пытается чем-нибудь заняться. Вдруг она слышит визг шин тормозящего перед ее домом автомобиля. Она подбегает к окну, а когда замечает машину скорой помощи, решает, что мужу Муниры стало хуже. Ей жаль его, и она не может понять, почему его сын так медлил, чтобы отвезти отца к врачу. «Может, он занят? – сразу оправдывает она незнакомого человека. – Может, горбатится так же, как и мой Аббас?»

До нее доносятся голоса с лестницы, и любопытство подталкивает ее к двери, которая внезапно открывается. На пороге стоит белый как смерть Аббас, а за ним санитары несут две пары носилок. На них – небольшие тельца, завернутые в ширшаф абйад.[124] У Марии Фатимы перехватывает дыхание. За траурной процессией, едва держась на ногах, ведомая санитаркой, идет Сальва – с мобильным телефоном, сжимаемым в руках.

Это был такой прекрасный день. Несмотря на раннюю весну, солнце припекало с самого утра, небо было безоблачным, и птицы, ошалевшие от тепла, выводили громкие трели. Аббас решил отвезти сестру Сальву, сына Мохаммеда и дочь Фатьму в школу на место сбора, откуда они должны на школьном автобусе поехать со всеми учениками на весь день на экскурсию. Учительница и маленькие туристы были очень возбуждены, но задумчивый отец был не в настроении. Неизвестно, почему он не спал всю ночь, а в голове прокручивал тысячи сценариев. Он никогда не рассказывал дома, с какими случаями сталкивался каждый день в больнице, поскольку не хотел пугать семью. Он имел дело не с несколькими ранеными, о которых говорила Мария Фатима, а с грузовиками, набитыми изувеченными людьми. Часто ему разрешали спасти только тех, кого хотели допросить, а после этого не давали оказывать медицинскую помощь.

– Братишка! Не хмурься! – смеется Сальва, хотя от мрачного вида Аббаса ей становится не по себе. – Почему ты на все смотришь так пессимистично?

– Мы живем в военное время, тут нечему радоваться, – отвечает Аббас серьезно. – Не знаю, в каком мире живете вы с Марией. Действительность вы даже не отодвигаете на задний план, а вообще ее отрицаете.

– Ой, братишка…

– Раскрой глаза, дорогая! Посмотри на наш город, хотя здесь и кажется безопасно. – Он снимает руку с руля и обводит все вокруг. – Дамаск вымер, и не только потому, что нашу родину покинули более четырех миллионов человек. Те, кто остался и у кого есть хоть немного ума, прячутся в домах и не высовываются.

– Но мы ведь выходим только затем, чтобы отвести детей в школу. Или я должна отказаться от работы, а дети – от образования только из-за того, что где-то там, на севере, в Алеппо, идут бои?

– Папочка! Нет! Мы хотим учиться! – кричит маленькая Фатьма, обнимая Аббаса за шею.

– Я сойду с ума без друзей! – говорит серьезно Мохаммед, внешне и по характеру похожий на отца и серьезно подходящий к большинству вопросов. – Лучше сразу упеки нас в тюрьму, хотя наш дом и так для меня что-то вроде этого.

– Вскоре мы отсюда уедем, и тогда у нас будет нормальная жизнь, – сообщает новость отец.

– Наконец-то! Почти все наши друзья уже давно это сделали, – осуждающе ворчит восьмилетка.

– Будь осторожна, береги детей, – просит Аббас Сальву на прощание. – А вы не отдаляйтесь от группы, не шастайте по узким улочкам, осмотрите цитадель и возвращайтесь домой.

Он нежно целует сестру в лоб и обнимает детей. Сирийка, несмотря на то что у нее было хорошее настроение и она радовалась поездке, потому что и сама задыхается в четырех стенах, теперь сильно взволнована. Она сожалеет о том, что ей пришла в голову мысль организовать экскурсию. Сальва так упорно этого добивалась, убеждая всех учителей и директора школы, единственного мужчину, которые были против.

«Он, как всегда, преувеличивает!» – думает она, провожая своих племянницу и племянника к зданию школы. Она отличается от той, в центре города, в которой они учатся. Внимательным взглядом Сальва отмечает не только разрушения, запущенные дома с облупившейся штукатуркой и даже дыры от пуль в стене забора, окружающего комплекс. «Черт возьми! – проклинает она себя мысленно, что ей не свойственно. – Может, Аббас был прав?» Ученики этой школы, бегающие или сидящие в школьном дворе, тоже отличаются от тех, которых она видит каждый день. Они одеты бедно и в большинстве своем традиционно, мальчики носят грязные обтрепанные галабии, а девочки – длинные, до земли, платьица, у всех головы покрыты цветными или белыми платками. Это свидетельствует о том, что здесь живут не слишком богатые, консервативные люди – хорошая среда для идей фундаменталистов. Они наобещают беднякам с три короба, а те всему верят в надежде легко получить то, чего на самом деле можно достичь только благодаря тяжелому труду и образованию или знатному происхождению.

– Мы здесь! – Подруга Сальвы, учительница арабского языка, машет им рукой. – Мы ждем вас внутри!

– Хотите поиграть с новыми друзьями? – обращается тетка к своим подопечным, оглядывая группку детей. Они собираются вокруг них, с благоговением дотрагиваются до красивой темно-синей короткой юбочки Фатьмы и белой выглаженной рубашки Мохаммеда.

– Не очень, – отвечает разочарованно мальчик, глядя на ровесников критическим взглядом, а девочка не говорит ни слова, только прижимается к тете.

– В таком случае идем в школу. Посмотрим, в каких классах учатся ваши сверстники.

Внутри главного здания не лучше, чем снаружи. Кругом убожество и неухоженность. Стены грязные и не крашенные много лет, темные, воняют плесенью, скамьи расшатаны.

– Постоим немного тут, потому что на улице слишком жарко, – предлагает другая учительница, со страхом оглядываясь вокруг.

– Пожалуйста! Мы хотим домой! – Небольшая группка учеников из центра держится вместе и не хочет общаться со здешними детьми.

– Я не хочу ничего осматривать. – У маленькой девочки с двумя хвостиками, завязанными красными бантиками, глаза полны слез. – Я хочу к маме!

В эту минуту со двора доносится гудок машины, и все бросаются вперед, чтобы занять хорошие места в автобусе, который привезет их к самым воротам цитадели. Директор школы решил, что не позволит своей детворе прогуливаться по такому району, поэтому они должны как можно более безопасно добраться на место и как можно быстрее оттуда вернуться. Когда желтый школьный автобус, помнящий, наверное, шестидесятые годы прошлого столетия, проезжает по узким улочкам, детвора из центра прилипает носами к стеклам и затаив дыхание наблюдает за жизнью вокруг. В небольших магазинчиках на первых этажах низких строений выставлены расхожие товары, их продавцы и покупатели преимущественно мужчины, одетые в галабии, головы у них обернуты мятой грязной тканью. Они смотрят исподлобья на вторгшихся, потому что им приходится неоднократно собирать или передвигать свои торговые лотки, чтобы автобус мог проехать. Дома вдоль дороги выглядят страшно – облупленные, продырявленные пулями, разрушенные взрывом. Под стенами лежит щебень и горы мусора, в которых роются бездомные коты вместе с крысами. Учителя молчат, чувствуя, что очень глупо поступили, выбравшись сюда и не поинтересовавшись заранее в полиции или в министерстве внутренних дел, безопасен ли этот район и кто тут живет. Следы войны видны вокруг, значит, наверняка это или жилища восставших или – что хуже – джихадистов.

– Водитель, дорогой! – Первой нарушает молчание Сальва, которая организовала эту поездку. – Как только будет возможно, давайте вернемся. Очень вас прошу!

– Да, мы все вас просим! – с энтузиазмом поддерживают учителя и ученики. – Пожалуйста!

– А кто мне заплатит за сокращенный маршрут? – недовольно спрашивает полный мужчина, волнуясь только о себе.

– Вы получите столько же, сколько договаривались, – обещает Сальма. – Только бы уехать!

– Если так, то как скажете, – теперь парень соглашается без проблем и старается найти настолько широкую боковую дорогу, чтобы можно было выбраться и как можно быстрее вернуться. – Зачем вы вообще сюда ехали, дамы? – спрашивает он с любопытством. – Ведь в этом районе только что прекратились бои и могут начаться вновь в любую минуту. Что за глупость! – качает он головой.

Вдруг, несмотря на урчание старого мотора, слышен звук вертолета, и сразу же раздается глухой взрыв. Экскурсанты цепенеют, а местные дети с ужасом прижимаются друг к другу. В воздухе распространяется тонкий запах фруктов, что даже кажется приятным по сравнению со смрадом выхлопных газов от дизельного топлива, наполняющих автобус. Шофер внезапно тормозит, потом втискивается в проулок, царапая кузов, и как сумасшедший несется по дороге вниз.

– Намочите водой платки и закройте ими рты и носы! – орет он оцепеневшим от страха пассажирам. – Я служил в армии и знаю, что это может быть!

– Что это? Ничего не видно! Что вы задумали? – перекрикивают друг друга учительницы.

– Зарин![125] Это очень ядовитый газ без цвета и почти без запаха! – кричит он, ускоряя ход. – Правительственные войска уже применяли его несколько раз, но в небольших количествах – для устрашения и одурманивания.

– Валлахи! Боже, спаси нас! – Женщины прижимают к себе испуганных детей.

– Надеюсь, что пальнули только в холм, а школу пощадят, но газ все еще висит в воздухе, да? – спрашивает водитель, словно хочет смертельно напугать своих и без того дрожащих от страха пассажиров. – Это не бомба, которая уничтожает только то, на что падает. Зарин собирает хороший урожай!

Как только автобус останавливается перед школой, все из него выскакивают и бегут к дверям. Войдя внутрь, они понимают, что исключительно глупо поступили, но дороги назад нет, потому что ушлый шофер уже сбежал в центр города. Сирийские учительницы со своими учениками остаются в школе, где на полу, кашляя и едва дыша, уже лежат первые невинные жертвы смертоносного химического оружия.

– Бежим! – кричит Сальва. – Может, где-нибудь по дороге поймаем такси!

– С ума сошла?! Такси на двадцать детей и нас четверых? Ни один автомобиль столько не вместит, а водитель автобуса от нас сбежал! – язвительно замечает старшая коллега. – Наверное, ты хочешь бросить своих подопечных, а сама смыться. – Она смотрит осуждающе.

– Ты что! – возмущается Сальва и отрицательно мотает головой. – Нужно поискать подвалы! – приходит ей в голову мысль. – Может, туда не проникнет этот газ, которого не видно, но от которого все тяжелее дышать. – Отчаявшись, организатор мероприятия начинает тихо плакать, но тут же берет себя в руки, потому что в данной трагической ситуации она должна помочь своим воспитанникам, прежде всего племяннице и племяннику, а не жалеть себя. – В первую очередь мы должны намочить какую-нибудь ткань и закрыть ею лица! – руководит она, пробегая по коридору в поисках туалета. На ходу она снимает с головы белый платок и, помогая себе зубами, разрывает его на куски.

Найдя школьный медпункт, они подбегают к умывальникам. Учительницы помогают ученикам сделать временные маски, смывать невидимую субстанцию с лиц, рук и шей. Но спасти большинство из них уже невозможно, потому что детский организм слабее организма взрослых, дети более уязвимые. Они начинают слегка покашливать, а уже через минуту не могут дышать. Слюна непроизвольно течет изо рта: у них начинаются судороги. Несколько первых малышей из-за паралича дыхательных мышц падают без сознания на пол. Их тельца сотрясают конвульсии. Другие, держась за живот, самопроизвольно мочатся и испражняются, со стыдом глядя на то, что сделали. Ученики падают один за другим, а более крепкие и сильные учителя в отчаянии смотрят на дело рук самого кровожадного злодея двадцать первого века, убийцы женщин и детей, который не борется открыто, на поле боя, а уничтожает свой народ из укрытия средствами, от которых невозможно спрятаться. Их нельзя ни увидеть, ни почувствовать, они проникают всюду и поражают каждого на своем пути.

– Настал Судный День… – шепчет Сальва посиневшими губами. – Это Содом и Гоморра…

Она берет на руки своих уже потерявших сознание племянников и медленно идет к выходу. Там она натыкается на человека, которому сообщили о трагедии, он первым появился на месте преступления. Несмотря на противогаз, закрывающий почти все его лицо, она узнает в нем своего прозорливого брата Аббаса. Тогда она падает, потеряв сознание, в его руки.[126]

Преступление в античном театре

За исключением первой минуты, когда она узнала правду о судьбе Дарьи, Марыся уже не реагирует по-женски. Не теряет сознание при известии о терактах и страшных событиях в охваченной войной Сирии, не плачет и не рвет на себе волосы. Она собранна, готова к действиям и очень сосредоточенна, потому что решила любой ценой помочь своей маленькой наивной сестричке. Информация о применении химического оружия в районе Гута в предместье Дамаска и об убийстве тысячи гражданских, в том числе детей, пугает не только ее, но и весь мир.

– Как они могут отрицать такое очевидное преступление, бездумно называя это пропагандистскими кознями оппозиции! – возмущается женщина. – Это настоящая бойня! Башар Асад должен предстать перед трибуналом в Гааге и быть казнен.

– Вначале нужно это доказать, ведь мы цивилизованные люди, – старается успокоить ее Хамид. – На месте работает комиссия ООН, которая собирает доказательства.

– Вина за это лежит на всей международной общественности, которая молчит по поводу гражданской войны в Сирии, всем на это наплевать. В Ливии сразу вмешались, хотя тамошняя война была детской забавой по сравнению с тем, что творится в Сирии.

– Перестань рассматривать эти фотографии. – Мужчина забирает у Марыси планшет, на котором женщина уже около часа просматривает размещенные в интернете фотографии лежащих вповалку убитых гражданских. Она не может оторвать взгляда от телец детей, завернутых в белые саваны.

– Ищу Дарью, – признается она шепотом, на ее глазах выступают слезы.

– Ты скоро с ума сойдешь! Успокойся!

– Она ведь написала, что этот бандит везет ее в Сирию…

– Во-первых, место атаки – это территория, занимаемая оппозицией к правительству Асада, а не фундаменталистами из ИГИЛ. Это не одно и то же, хотя сирийский президент именно в таком свете нам это и представляет, – объясняет терпеливо Хамид. – Во-вторых, из Египта никто не вылетал с фамилией Альзани или Салими, тем более Новицкая. Возможно, они еще в Каире, где разведывательные службы обыщут каждое подозрительное место.

– Ты сам знаешь, что эти сумасшедшие прекрасно подделывают паспорта. Или у египтян нет камер наблюдения в аэропортах? Никто их не видел?

– Мы сотрудничаем со всеми разведками мира, но не можем вмешиваться в их работу из-за одного парня. Это не глобальная акция, а внутренние дела Египта. Джихади Джон исчез, из показаний свидетелей мы знаем, что не он производил теракт в Хургаде. При разработке организации преступления он нигде не засветился, значит, это готовил кто-то другой. Сейчас много таких мерзавцев, которые получают удовольствие от совершения преступлений. Множатся как тараканы. Почему это происходит? – задается он вопросом.

– Плодятся во враждебных людям песках пустыни, в беде и нужде, среди необразованной бедноты, – говорит с ненавистью Марыся.

– Тут ты ошибаешься. Твоей теории противоречит уже хотя бы фигура Джона-Ясема. Образованный, способный, из хорошей семьи, неплохо обеспечен… Продолжить?

– Это исключение, которое подтверждает правило…

– К сожалению, не в этом заключается их сила. Мозгом и руководителями этой организации являются люди высокоинтеллектуальные, прекрасно обеспеченные, занимающие высокое положение в обществе.

– Что ж… А проверял кто-нибудь, куда подевались родители Джона? – ни с того ни с сего спрашивает Марыся.

– Исчезли, а дом почти даром продал их сын. У него была доверенность от его отчима, поэтому все вполне законно.

– А может, они тоже куда-то вылетели? Например, в Сирию? Его родители, скорее всего, не скрывались бы под фальшивыми именами. Может, это и традиционалисты, но порядочные люди.

– Думаешь, он мог привлечь их на свою сторону? Зачем? Ведь это не фундаменталисты, – отрицательно качает головой Хамид. – У нас есть конспекты лекций Ибрагима Элькурди, и, говорю тебе, он учил самым правильным вещам.

– Может, он их как-то запугал? – строит догадки женщина. – Это только предположение… Не знаю.

Марыся подзывает Надю и Адиля, играющих на ковре, и крепко обнимает. После просмотра сотен фотографий, на которых изображены отравленные зарином дети в Дамаске, ее сердце кровоточит, а когда воображение подбрасывает ей мысль, что это могло случиться с ними, она вся дрожит.

– Любите мамочку? – спрашивает она у малышей.

– Конечно!

Надя забирается к ней на колени и крепко обнимает за шею, а маленький Адиль с трудом залезает на канапе и тоже протягивает пухлые ручки.

– Мамочка! Мамочка! – зовет он.

Хамид, видя эту картину, по-прежнему не может поверить своему счастью. То, что он отрицал и пытался забыть столько лет, снова вернулось. Рядом с ним любимая женщина и дети. Иногда ему кажется, что такая идиллия не может длиться вечно, но сейчас он заглушает мрачные предчувствия и радуется настоящему. Он понимает все же, что живет с Марысей незаконно, и, если это откроется, в условиях Саудовской Аравии это может закончиться трагически.

Идиллию нарушает звонок в дверь. Они смотрят друг на друга с удивлением, потому что никого не ждут.

– Господин аль-Наджди с женой, – сообщает слуга. – Принять?

– Конечно!

Они ожидают увидеть пожилого соседа, которого Марыся встретила только один раз по приезде в Сирию, а Хамид в последний раз видел, когда просил вмешаться в дела Омара и Аиды. Но перед ними стоит молодой Карим аль-Наджди и Афра, честолюбивый врач больницы медико-санитарной службы Национальной гвардии, его подруга по профессии. «Жена. Страшный бардак мы устроили в жизни. Настало время все исправить, – принимает Марыся решение окончательно и бесповоротно разорвать их неудачную связь и задается вопросом: – Зачем он к нам пришел?»

– Садитесь! – гостеприимный Хамид приглашает их внутрь. – Чего-нибудь выпьете? Кофе? Чай?

– Пива, – смеется, как всегда, красавец Карим, и по его свежему лицу видно, что, после того как Марыся ушла, он воспрянул духом.

На самом деле он чувствует уколы в сердце, видя святое семейство, сидящее с детьми в гостиной, но уже давно пришел к выводу, что он в жизни этой красивой женщины появился только для того, чтобы помочь ей отыскать как дочь, так и мужа.

– Без проблем! Можно и пива!

Хамид похлопывает приятеля со времен своей молодости по спине, подходит к слуге и что-то ему шепчет на ухо.

– Сейчас сходит в специализированный магазин и принесет, – продолжает шутить он. – Не хочет ли дама снять абаю? – спрашивает он Афру, а та после минутного колебания отдает ему накидку, оставшись все же в платке на голове, но уже с открытым лицом.

– Как поживаете? – заводит разговор Карим. – Вижу, что все здоровы.

– Все было бы в порядке, если бы Дарья была с нами, – говорит Марыся. – А еще более в порядке, если бы я наконец-то получила от тебя подписанные документы на развод.

Мужчина тянется к черной папке, которая так контрастирует с его белой тобой, и вынимает из нее толстую стопку документов.

– Именно с этим я к вам и пришел. Все подписано и зарегистрировано где нужно. Ты свободна, Мириам, – сообщает он спокойно.

– Надеюсь, мы расстаемся без обид? – спрашивает успокоившаяся женщина и тяжело вздыхает, так как хорошо помнит моменты, когда они были счастливы, но еще лучше те ужасные, которые определили их жизнь в конце их брака.

– Разумеется! – сердечно улыбается мужчина, как всегда, всех этим обезоруживая. – Чудесно, что мы познакомились с Афрой, с которой у нас много общего.

Он показывает на саудовку, а та краснеет как девчонка и скромно опускает взгляд.

– Слава богу, потому что нам было тяжело на сердце, друг! – прикладывает Хамид сложенные руки к сердцу. – Пусть у вас все хорошо сложится.

– Мы хотим поехать в Сирию с организацией «Врачи без границ», – сообщает Афра. – Поэтому мы так быстро поженились. Карим и так мог бы, конечно, туда поехать, но я, одинокая женщина-саудовка, – никогда. Трудно с опекуном, я ведь тогда должна потянуть за собой отца или брата на войну, – смеется она в кулак.

– Ты только поэтому вышла замуж?! – Хамид делает большие глаза, а его жена снова смущается.

– Нет, не только!

– Так, может, теперь мы наконец-то снова поженимся? – оригинальным способом признается Марысе в любви Хамид.

– Самое время. – Женщина нежно берет мужчину за руку.

– Будешь моей первой и в то же время третьей женой! – дурачится саудовец, убеждаясь, что эта женщина не даст ему скучать.

В эту минуту в комнату входит слуга, неся на тяжелом серебряном подносе напитки: пиво для господ и розовое шампанское для дам.

– Мы должны выпить за наше новое и старое счастье! – произносит тост Хамид.

– Пусть нам всем повезет! – присоединяется Карим, обнимая молодую жену, воплощенную скромность, которая смотрит на него как на икону.

– А как же я должна к вам теперь обращаться? – вдруг произносит нахмурившаяся Надя, сидящая в углу на канапе и наблюдающая за мужчинами. – К кому – папа, а к кому – дядя? А?!

От неожиданности взрослые смеются, но, видя слезы в растерянных глазах девочки, говорят, чтобы она обращалась к ним как хочет и как ей подсказывает сердце. Наконец сходятся на том, что будет папа Хамид и папа Карим. Как по мановению волшебной палочки, меняется настроение Нади, потому что она необычайно счастлива иметь сразу двух отцов. Болтовне и шуткам нет конца, и обе пары вздыхают с облегчением, что теперь могут жить по-божески, как порядочные люди.

– Карим и Афра пригласили нас на прощальный ужин, который устраивают для них сегодня вечером Крыся и Анджей. – Хамид звонит Марысе около полудня, закончив разговор со своим другом-азиатом.

– Ты хочешь пойти? – Женщина все же не чувствует себя комфортно в присутствии двух мужей.

– Почему нет? Когда они были у нас в гостях, было очень хорошо. Камень свалился у меня с души, что все прояснилось, упорядочились дела, к тому же мы по-прежнему друзья.

– В общем, это правда…

– Ты по-прежнему имеешь претензии к Кариму? – спрашивает обеспокоенно он. – Он тебя чем-то обидел?

– Скажешь еще! Он самый лучший человек! Вежливый, добрый, преданный, доброжелательный…

– Достаточно, а то у меня появятся комплексы! – говорит мужчина, смеясь. – Не вижу повода, чтобы с ними не встретиться. И особенно потому, что этот склонный к самопожертвованию человек всем сердцем хочет помочь отыскать Дарью.

– Невероятно! Правда? – не может не удивиться Марыся.

– Таков Карим аль-Наджди, – серьезно говорит ей муж. – Таким он всегда был и останется. Я думаю, не решился ли он на эту миссию, чтобы помочь нам, потому что первоначально он должен был ехать в лагерь беженцев в Иорданию, а теперь вдруг оказывается, что под эгидой ООН он должен попасть в Дамаск.

– Думаешь, он ее найдет? Никакие спецслужбы не нашли ни Дарью, ни Джона со времени теракта в Египте. Ты сам говорил, что теперь под ним земля горит, – в голосе женщины слышно недоверие.

– Поговорим об этом вечером. Я собираю информацию. Может, вместе мы выйдем на след, – без лишних пояснений Хамид заканчивает разговор, а Марыся теряется в догадках, не зная, в чем дело.

«Мой муж – любитель из всего делать тайну, – злится она. – Ведь все остановилось на мертвой точке, единственное, о чем говорят, это война в Сирии. Если Дарья находится в этой стране, не знаю, как она там справляется». Несмотря на внешнее спокойствие, Марыся все время волнуется. Она винит во всем себя: она могла предупредить это, настоять на своем и никуда Дарью не пустить. Но как можно остановить взрослую, влюбленную по уши девушку? Связать и держать в подвале? Это глупо! Ей не хватает бурных дискуссий, даже ссор с сестрой, хотя теперь ей больше всего не хватает искренних разговоров с мамой и ее поддержки или совета. Все вокруг говорят, однако, что Дороте станет лучше только тогда, когда она будет жить в благоприятных условиях, то есть без стрессов, поэтому ей нельзя ничего говорить. Мать в последнее время даже не настаивает, чтобы Дарья с ней связалась, словно совсем отдалилась от проблем дочерей. Когда Марыся с гордостью говорит ей вначале о разводе с Каримом, а через минуту о новом браке с Хамидом и своем большом счастье, женщина это даже не комментирует. Видно, что человек болен и все его мысли направлены на поддержание здоровья собственного тела. Марыся слоняется по дому, ухаживает за Адилем, забирает Надю из школы, кормит детей обедом, выполняет с ними домашние задания, играет и предается рутине, на что всегда жаловалась, но теперь именно этого и желает. В университете она не появлялась со времени просмотра в интернете фильма с Дарьей в главной роли. Она забросила учебу в стремлении прожить каждый счастливый момент с близкими, особенно со своими детьми. Она уже знает, что фортуна капризна и счастье призрачно, как мыльный пузырь, который может лопнуть каждую минуту.

– Какую информацию ты снова собираешь? – забрасывает она Хамида вопросами, только его увидев. – Почему ты мне об этом ничего не говоришь? Я измучилась от неуверенности и неведения!

– Я должен буду установить тебе шифратор, если ты хочешь говорить о тайных делах по телефону, – шутит мужчина, обнимает ее, а она глубоко вздыхает и успокаивается. – Вначале пойдем к Кариму и Афре, чтобы открыто поговорить, потому что мы не должны посвящать в наши дела его польских друзей.

– Карим теперь живет здесь? В больничном поселке? – удивляется Марыся. – Ведь в «Техасе» у него прекрасные условия.

– Свою виллу он, говорят, сдал за бешеные деньги, и они, как молодая саудовская супружеская пара, получили тут неплохой домик, – рассказывает Хамид, ведя жену в совершенно незнакомую ей часть большой огороженной территории.

– Значит, иностранцы, специалисты самого высокого уровня, доктора-гении, живут здесь в домиках, а граждане королевства – во дворцах? – не одобряет такого отношения к людям женщина.

– Что ж… – Хамид это не комментирует, так как справедливость – редкость, и они оба это знают.

Вилла молодоженов почти такая же большая, как и резиденция бен Ладенов, хотя фасад не отличается ни стилем, ни изысканностью. Она просторная, красиво обставленная, а позади здания, в большом саду, находится бассейн.

– Входите, гости дорогие!

Карим на этот раз одет по-европейски, на его жене скромная неяркая одежда, а ее волосы по-прежнему покрыты платком, но уже не черным, а цветастым.

– Я пригласил на разговор также моего нового друга, заведующего отделением, в котором я работаю, вместе с его женой Зиной, тоже врачом. Это образованные саудовцы, и с ними можно искренне обо всем поговорить.

– Невероятно! – удивленно поднимает брови Хамид. – Встречаются такие?

Посмеиваясь, они здороваются с новыми знакомыми.

– Это Мустафа, он будет руководить нашей международной миссией, так как все лекарства и медицинское оборудование мы купили на средства саудовской королевской казны.

– Я слышала, что вы едете в сам Дамаск, – взволнованная Марыся сразу переходит к существу дела.

– Мы будем перемещаться с огромным конвоем, а гуманитарная помощь будет погружена в фуры. Приготовили для нуждающихся палатки, спальные мешки, пледы, одежду, а в первую очередь пару тонн медикаментов, которых там катастрофически не хватает.

– Почему вы не полетите на самолете? Это тоже опасно, но не так, как путешествовать по дороге через страну, охваченную войной.

– Дорогая, все уже готово, – спокойно поясняет Мустафа, хотя по лицу его жены видно, что она не так уверена. – Пятнадцать врачей разных национальностей поедут в специальной бронированной военной машине. Их будут сопровождать правительственные войска с танками, боевыми машинами, военными вертолетами и самолетами.

– Оппозиционеры также нуждаются в нашей помощи, поэтому в это время огонь будет прекращен, – говорит грустно Зина. – В конце концов, это ведь не Вторая мировая война, а партизанские действия, которые не длятся постоянно, иначе за пять лет Сирия давно исчезла бы с карты мира.

– Партизанская война хуже всего, поскольку не известно, когда нападут, и никто не в состоянии с ними справиться, – вспоминает Марыся время своего пребывания в Ливии во время Арабской весны. – К тому же кроме войск Асада там есть оппозиция, а что хуже всего – джихадисты из «Исламского государства», которых нельзя путать с противниками режима. Они тоже одобряют ваш приезд и дадут вам возможность безопасно проехать по территории своего пресловутого халифата?

– Ты неплохо разбираешься в политике, – удивляется заведующий, а остальные прислушиваются, затаив дыхание.

– В последнее время в связи с исчезновением моей сестры немного почитала, – объясняет женщина.

– Даже фундаменталисты должны одобрить наше присутствие, потому что в соответствии с планом по дороге мы будем останавливаться на постой в поселениях, деревнях или городках, чтобы оказывать по крайней мере неотложную помощь местному населению, – говорит Мустафа.

– Противоборствующие стороны разве могут хотеть гибели собственного народа? – включается в разговор Карим, глядя обеспокоенно на испуганную Афру.

– Даже после газовой атаки ты по-прежнему в этом так уверен? – спрашивает Марыся.

– Президент Асад любой ценой хочет от этого откреститься и сделает все, чтобы представители ООН безопасно туда добрались и вынесли благоприятный для него вердикт. – Карим не чувствует страха, потому что верит в успех предприятия всем сердцем. – После атаки он бомбил эту территорию днем и ночью, желая замести следы.

Хамид всегда делает выводы на основе собранных доказательств:

– Я уже говорил Марысе, что невозможно однозначно доказать его вину. Есть сведения о том, что у фундаменталистов тоже есть зарин.

– Они грабят эту страну! – злится Марыся. – От техники, оружия, паспортов, денег из банков до нефти – благодаря ее продаже получают немыслимую прибыль, которую потом используют в своих преступных целях. Таким образом, их силы возрастают со скоростью света. Поэтому должен быть создан международный союз по борьбе с халифатом.

– Мустафа… Едем или нет? – начинает сомневаться в целесообразности их мирной миссии Карим. – Я стремлюсь помогать людям, но не ценой собственной жизни.

– Может, все же полетим в Иорданию? – спрашивает с надеждой Зина. – Там тысячи людей тоже нуждаются в медицинской помощи и поддержке.

– Нет, я подписал договор и являюсь руководителем медицинского конвоя, – сообщает строго саудовец. – Сейчас сказать нет – все равно что врачу отказаться от сложной операции после вскрытия грудной клетки пациента из страха, что она не удастся.

– Я еду с тобой, мой муж, – улыбается Зина, но в ее глазах виден страх. – Кто сказал, что наша миссия будет легкой и приятной? Таковы наши работа и призвание.

– Слово произнесено, решение принято, – улыбается Карим. – Действуем сообща, и эту операцию я не позволю тебе проводить без меня.

Он задумывается и добавляет через минуту:

– Но, может быть, наши жены действительно пусть летят в Амман – в Иордании они занялись бы беженцами? Эта миссия не для женщин.

– Что?! И это ты говоришь?! – возмущается Афра, а Марыся и Хамид с интересом прислушиваются к дискуссии, не желая вмешиваться в их спор.

Так Марыся посеяла зерно раздора, воззвав к их рассудительности, а что из этого получится, покажет будущее.

– Ты твердил, что за эмансипацию саудовских женщин, и клялся мне, что никогда не будешь меня принуждать! А теперь охотнее всего отослал бы меня работать!

Хамид чувствует, что должен уладить затронутую Марысей ситуацию:

– Хватит! Вы уже все решили и через два дня должны ехать, а сегодня лучше отдохнуть перед самым большим приключением в вашей жизни.

– Всегда все же лучше отказаться, чем нырнуть в омут с головой! – подкрепляет его слова Марыся. – В молодости я именно так необдуманно оказалась в самом центре ливийской революции, – снова пугает она присутствующих. – И не в состоянии была оттуда вырваться долгое время.

– Я, дорогая, добровольно поехал в Ливию с конвоем гуманитарной помощи, – напоминает ей муж. – Акция была прекрасно спланировала и в большей степени была удачной, а я нашел тебя, любимая.

Он нежно прижимает ее к себе и смотрит выразительно в глаза в надежде, что она больше не произнесет ни слова.

– Будет так, как решит Аллах, – подытоживает Афра.

– Шаа Аллах! Шаа Аллах! – повторяют собравшиеся, после чего в молчании и тишине сосредотачиваются на чае.

Они взрослые образованные люди, которые хорошо знают, на какой риск идут, хотя никто из них не был в охваченной войной Сирии и их знания опираются только на сведения из прессы и заверения организаторов, что все будет хорошо и миссия закончится успешно. «Но правда ли это? – задают они себе вопрос. – Стоит ли так рисковать ради чужих людей, чужого народа, когда они могут вести спокойную и счастливую жизни в безопасной стране?» Видно, все же им так на роду написано, потому что такую они избрали в жизни дорогу – служить другим. Через минуту они поднимают посветлевшие лица и смотрят друг на друга с блеском в глазах.

– Нечего ныть! Едем!

Афра и Зина бьют по рукам, а полные гордости мужчины восхищаются своими отважными женами.

– Разумеется! Разве могло быть иначе?! – поддерживают они их всем сердцем.

Снова воцаряется радостная атмосфера, как перед каждой поездкой. Но эти четверо отважных людей едут не отдыхать – их миссия намного важнее.

– Если уж будете в Дамаске, то, может, и нам сможете помочь? – загадочно начинает Хамид, но им ничего не нужно объяснять, потому что все понимают, что речь идет об исчезновении Дарьи.

– Ведь ты говорил, что моя сестра, скорее всего, по-прежнему в Египте, и даже не известно, в каком городе! В Каире, Александрии, Хургаде или захудалой бедуинской норе?! – Когда речь заходит о похищении, Марыся не может совладать с нервами и повышает голос.

– Мы существенно пересмотрели дело ввиду того, на что ты в последний раз обратила внимание, – спокойно отвечает Хамид. – Иногда профессионал разбирает на первоэлементы все сложные случаи и цепляется за незначительные детали, а самая простая и банальная вещь от него ускользает.

– А конкретнее? – Все слушают с интересом, какие же это новые факты появились в деле бедной девушки.

– Мы не подумали, что родители джихади Джона могут присоединиться к сыну в Сирии. После того как он убил свою сестру, совершив ужасное преступление, его мать не должна была хотеть его видеть.

– Значит?… – от напряжения Марыся щелкает пальцами и поджимает губы.

– Джихадист выслал их в Дамаск утром того же дня, когда убил свою сестру Аиду, – говорит Хамид спокойно. – Вначале они полетели в Амман, чтобы оттуда направиться в столицу Сирии.

– Что? Как это возможно? Это странно! – возмущаются слушатели.

– Со снимков на камерах наблюдения в аэропорту мы считали по движению губ слова его отчима: «Привези ее ко мне. Она уже достаточно намучилась».

– Боже мой! – хватается за голову Афра.

– Видны только глаза Муниры, но она смотрит на сына не с доверием и любовью, а, скорее, с испугом и горечью. Она ожидала от него наихудшего, но у нее, наверное, не было другого выхода, как ему довериться.

– Где он сейчас? По-прежнему в Дамаске? Вы нашли их? – сыплются вопросы.

– Сирийская разведка подтвердила, что к ним прилетел богатый уважаемый саудовец. Разумеется, он прибыл под своим настоящим именем и фамилией. Ибрагим Элькурди получил место в Дамасском университете, а его жена-сирийка при случае должна была навестить семью.

Воцаряется глубокая тишина, которую никто не нарушает. Все с замиранием сердца ждут продолжения.

– Профессор арендовал помещение в спокойном престижном и прекрасно охраняемом районе, но с ним находятся больше двух человек. Наблюдатели заметили еще одну арабскую пару, квартирующую в этом месте. Вот фото.

Мужчина кладет на стол пачку фотографий, которые Марыся тут же хватает. Она таращит глаза, не веря тому, что видит.

– Он заставил ее носить абаю и даже закрывать лицо… – единственные слова, которые она была в состоянии прошептать, потому что сердце ее билось в груди, как раненая птица.

– Разумеется, они ничего не знают о слежке? – для проформы спрашивает Мустафа, и Хамид кивает. – Через неделю мы будем на месте. Что тогда?

– С вами свяжется один человек, а если этого не произойдет, то я дам тебе, Карим, на него наводку, которую ты выучишь наизусть. – Саудовский разведчик тщательно продумал план. – Когда Джона не будет дома, разумеется, в сопровождении группы, вы пойдете на место. Чаще всего он уходит утром, а возвращается во второй половине дня или вечером с целой бандой своих приспешников, которые ежедневно встречаются там, не таясь, и жрут ужин, приготовленный двумя порабощенными женщинами.

Карим соглашается.

– Отлично. Все будет в порядке. – Он уже оценил сложность операции.

– Потом под эгидой ООН вывезете этих удерживаемых террористами бедолаг из Сирии и привезете домой, – заканчивает довольный своим планом организатор. – Если только безопасно доберетесь до Дамаска, все остальное будет уже действительно просто.

«Врачи без границ» пересекают границу Сирии со стороны Иордании и медленно двигаются в сопровождении конвоя в Дамаск. Их стало меньше на два человека. Доктор Мустафа сразу по приземлении в Амман неожиданно заболел. У него диагностировали амебную дизентерию, которая в арабских странах очень распространена. Несмотря на это, он был настроен ехать, но сорокаградусная температура, рвота и диарея свалили его с ног. Его жена Зина решила, что останется с мужем. Они страшно переживают, что убедили супружескую пару отправиться в опасную поездку, хотя их и не нужно было долго уговаривать. Молодые, только услышав о возможности участия в гуманитарной миссии, сразу захотели к ней присоединиться. Карим остается руководителем группы в охваченной войной стране. Известно также, что в Сирии женщин осматривают только врачи-женщины, этот принцип обязателен для всех мусульманских стран. Иногда в виде исключения, когда речь идет о спасении человеческой жизни, допускается контакт больной с медиком-мужчиной, что в Сирии возможно, а в ваххабитской Саудовской Аравии по-прежнему очень редко встречается. Молодые довольны собой и гордятся повышением. Остались врачи: француженка и испанка, обе арабского происхождения, пакистанец, тунисец, египтянин, немец и американец. Им нравится Карим как руководитель: он спокойный и уравновешенный человек и опытный универсальный медик. У него самый высокий уровень квалификации и самый большой стаж работы, поэтому никого не удивляет его назначение. Карим старается выглядеть спокойным, но по пересечении границы волосы у него становятся дыбом и сердце бьется от волнения. Он меняет мнение о происходящем и в душе клянет себя за то, что рискнул жизнью не столько своей, сколько молодой и наивной Афры. Через маленькое оконце большого шестиколесного тюнингованного и приспособленного к военным действиям российского УАЗа он наблюдает страшный, иногда буквально лунный пейзаж. Проезжая города и деревни, они видят разрушения, а часто висящий над пепелищами дым. Они покидают территорию боев с болью в сердце и погружаются в сирийскую пустыню, только кое-где зеленеющую и населенную. Жилища зияют пустотой, и видно, что их обитатели оставили их поспешно.

– Мы должны были останавливаться, чтобы помогать гражданским людям, а все они, наверное, уже сбежали, – делает вывод Карим. – Надеюсь, что, когда минуем Дамаск и поедем на север, в сторону Алеппо, еще кого-нибудь найдем.

– Оттуда близко до границы, значит, сирийцы эвакуировались даже пешком, – сообщает его коллега. – Не видел фотографий в интернете? – удивляется он. – Эти дороги были запружены, по ним шли тысячи людей!

– Надолго никто тут не останется, – подытоживает Афра, которой все меньше нравится эта поездка, потому что миссия помощи бесполезна, когда нет пациентов.

– У них будет халифат без подданных, – говорит египтянин, который уже много лет назад перебрался в Европу и работает по специальности в Германии. – Интересно, как они тогда будут бороться и с кем? С ветряными мельницами? Их теория о джихаде и убийстве неверных уже и так исчерпала себя, потому что теперь они убивают мусульман наравне с христианами.

Американец выглядит скорее как военный или спортсмен, чем как медик (у доктора нет времени заниматься часами в тренажерном зале): его рубашка просто трещит по швам от выпирающих под мокрой от пота тканью мускулов. Он возмущается:

– Тогда это обычные преступники! Мы должны все же помнить об оппозиции, которая не покидает родину и борется за лучшее будущее. Когда тут воцарится демократия…

– Перестань шутить! – со злостью говорит Карим, слыша эти глупые разговоры. – Демократия и закон шариата, царящий в мусульманских странах, взаимоисключают друг друга! Они не могут сосуществовать. Не знаю, почему вы, американцы, вбили себе в голову чушь, что можно создать утопические арабские государства.

– Что ты такое говоришь?! – повышает голос либерал-янки.

– То, что слышишь! – громко парирует Карим. – Сирия нуждается в порядочном правительстве и честном президенте с твердой рукой. Может, не абсолютном монархе или диктаторе, хотя иногда это оптимальный вариант для этой культуры, – озвучивает свое мнение он, а у иностранца от удивления округляются глаза. – Посмотри на Ближний Восток, например на Саудовскую Аравию. Почему там еще спокойно? – задает он риторический вопрос.

Вдруг совсем недалеко раздается звук самолета – все от испуга умолкают, решив отложить бурную дискуссию на потом. Длинный, как уж, конвой со знаками Красного Креста и Полумесяца на крышах и боках рефрижераторов и всех транспортных средств съезжает с асфальтированной дороги и направляется вглубь территории.

Врачи надеются, что это было в плане, но он меняется каждую минуту под влиянием изменяющейся ситуации. Врачи надеются, что правительственные воздушные силы их охраняют и они не должны будут бежать под бомбами, так как вдоль трассы все еще идут военные действия. «А кто-нибудь о нашей миссии проинформировал джихадистов “Исламского государства”? – думают в испуге доктора. – Они также прекратили борьбу, чтобы пропустить прибывших иностранцев? Или все же для них конвой с гуманитарной помощью является символом вмешательства во внутренние дела их страны и их халифата? Может, по их мнению, нахождение конвоя на их территории противозаконно?» Но в данный момент боевики ИГИЛ ждут, притаившись, первого же движения неверных, а летные бригады сил халифата, разбросанные по всей стране, постоянно собирают кровавую жатву или агитируют желающих среди пострадавшего как от правительства, так и от оппозиции гражданского населения.

– Мы остановимся на постой и проведем ночь в этом оазисе, – информирует сирийский генерал своих ценных подопечных. – Покажете, где разбить полевой госпиталь. Рекомендовал бы лазарет разместить на площади, а палатки для жилья – в пальмовой роще. – Кажется, он ждет их распоряжения, хотя все уже давно запланировано. – Со стороны дороги мы поставим наши две фуры, перед ними – танки и боевые машины, а ракетные установки – вон на том холме. – Он показывает пальцем, а у людей, не привыкших к солдатской жизни и не осведомленных в военном деле, от страха волосы встают дыбом. – Минутку отдохните, покурите, поговорите, выпейте чаю, а через час сможете принять первого пациента.

Наблюдатели ООН, а также высокого ранга военные консультанты из стран коалиции, которая должна восстановить в Сирии мир, смотрят на все это равнодушно. Кажется, что они издали оценивают старания, приготовления и профессионализм сирийцев. Оказывается, самолет, кружащий над их головами, принадлежит частям правительственных войск, осматривающим территорию и обеспечивающим их безопасность. Все немного расслабляются, потому что смогут наконец подышать свежим воздухом после езды в бронированной машине, в которой можно получить клаустрофобию. Но как только доктора выходят, понимают, что у них будет много работы и их ждет бессонная ночь.

– Вы надолго тут остановитесь? – Деревенская женщина, завернутая в традиционный бедуинский длинный кусок материи в бордово-серую полоску, смотрит на Карима с надеждой. – У нас много больных… – Она замолкает. – Очень много. Осмотрите их? – спрашивает она, волнуясь.

– Конечно! Вы знали, что мы к вам приедем?

– Откуда? Нас никто ни о чем не информирует. Даже о том, что на нас будут сбрасывать бомбы с газом, после которых люди задыхались и падали без сознания, – говорит она с глубоким сожалением и нескрываемой злостью.

– Здесь тоже применяли химическое оружие? – спрашивает Карим шепотом. – Мы видели по дороге разбомбленные города, поэтому догадались, что тут шли регулярные военные действия между оппозицией или джихадистами и правительственными войсками. Это правда?

– Правда выглядит совершенно иначе, – поджимает сморщенные губы женщина. – Вначале нас душили газом, потом, чтобы уничтожить следы, начали сбрасывать бомбы.

– С нами представители ООН. Могли бы мы взять пробы?

– Это меня не касается! – Бедуинка не робкого десятка. – Будете тягать по судам, писать чушь собачью в ваших газетах и спорить, – нашей судьбы это все равно не изменит. Я потеряла двух сыновей на войне, а невестка и ее дети были отравлены и до сих пор не оправились. Только это для меня важно! – восклицает она, вскидывая руки вверх.

– Неудивительно. – Карим берет ее натруженную руку и сочувственно смотрит в глаза.

– Я вижу, что вы порядочный человек, поэтому, как стемнеет, подождите меня у колодца, а я провожу вас туда, где мы прячемся. Там много больных, доктор. – Женщина едва сдерживает слезы.

– Почему бы вам не привезти их сюда? Джихадистов нет, значит, нечего бояться. А здесь будет профессиональная больница, будут лекарства.

– Здесь сирийские правительственные войска… Наши земляки – злейшие враги.

После этих слов женщина поворачивается и быстро уходит, а Карим стоит как вкопанный. Теперь он понимает, что в этой стране не только убивают людей, все еще хуже – брат убивает брата. Не говоря уже о джихадистах, утративших здравый смысл под влиянием сумасшедших имамов и уничтожающих мирное население под влиянием вождей и неверно понятых религиозных идеалов. Преступления против человечества совершаются каждый день, хладнокровно и расчетливо, а их исполнителями являются те, кто должен заботиться об этом народе, обеспечивая ему мир и благополучие. Карим приходит к выводу, что в этой войне не будет победителей, так как после Арабской весны мусульманские страны погрузились в ад. Вдруг стало явью то, что, казалось, давно ушло в прошлое, что победили время и прогресс. Однако у доктора нет времени на размышления: полевой госпиталь уже разбит, а пациенты продолжают прибывать.

– Все женщины, которые отваживаются ко мне прийти, должны быть отправлены в больницу, – в отчаянии говорит мужу Афра во время короткого перерыва.

– Почему? Ты не можешь им помочь? Не хватает квалификации?

– Они искалечены! – восклицает доктор.

– В каком смысле? Кто-то сделал им обрезание? Это же запрещено! – возмущается Карим.

– Не об этом речь. Роды у них принимает повитуха или же они рожают без всякой помощи в поле, у колодца, под пальмой. Острым ножом или лезвием они делают разрез, а рану зашивают обычной иглой с хлопчатобумажной ниткой. Если детское место не отходит полностью, это никого не волнует. Промежности этих бедолаг изувечены и зашиты как попало, у всех воспаление родовых путей, а в некоторых случаях и внутренних органов. Они гниют изнутри! От них исходит такой запах… – Женщина сбрызгивает духами ладонь и прижимает к носу.

– Нужно проинформировать об этом высшие инстанции. Пусть приедут сюда и заберут этих женщин в ближайшую больницу, – предлагает Карим. – У тебя нет ни возможности, ни условий проводить операции под общим наркозом.

– Карим! Опомнись! Это Сирия! Кому интересна судьба умирающих жен, матерей или бабушек? Кроме того, они не оставят свои дома, особенно когда мужчины отсюда ушли.

– Конечно, ты права. А где же мужчины? До сих пор ко мне приходили пару стариков или детей, у которых молоко на губах не обсохло. Даже подростков не видел.

– Они на войне, муж мой. Ты им не поможешь. Эта миссия – один большой обман, – делает вывод Афра. – Сирийское правительство хотело показать, что играет в открытую, позволило контролировать вооружение, доказать, что никакого химического оружия нет, его не применяют, а при случае получить даром немного лекарств и медицинское оборудование. Но все это будут использовать, разумеется, только для своих.

Разочарованные, они идут работать: Карим – лечить натоптыши, нарывы и коросту, рвать зубы, а Афра в отчаянии старается спасти жизнь по крайней мере нескольким женщинам, сделав им некоторые косметические процедуры с использованием антибиотиков. Она уговаривает также своих пациенток лечь больницу, но женщины смотрят на нее удивленно: для них это немыслимо.

Когда стемнело, Карим с американским доктором, которого он взял с собой скорее для сопровождения, ждет бедуинку в условленном месте у колодца.

– Ш-ш-ш! – слышат они звук из темноты. – Сюда, за мной.

В отдалении мелькнула тень цветастой одежды – они берут свои тяжелые медицинские сумки и направляются за проводником.

– Может, зажечь фонарь? – спрашивает американец, но тут же отказывается от этой мысли при виде троих мужчин с оружием.

Они не в форме, а в бедуинской одежде, поэтому понятно, что они принадлежат к оппозиции. Карим надеется, что это не джихадисты, ведь уже слишком поздно отступать. Он говорит себе, что он доктор и должен помогать каждому, для него все равны, но идет вперед с тяжелым сердцем.

Приезжие мужчины не привыкли к прогулкам по незнакомой местности в темноте, поэтому постоянно спотыкаются и теряют равновесие. Через пару минут они привыкают к густому мраку, который рассеивает только свет луны. Быстрым шагом они направляются от селения к холму поблизости, а потом еще с полчаса продираются через густые заросли в высохшем вади. На горизонте, там, где заканчивается едва различимая тропка, на фоне неба виднеются высокие пальмы. Здесь находится скрытый от любопытных глаз оазис. Они минуют его, сворачивая вправо. Через минуту показывается небольшое озерцо, слышно кваканье лягушек.

– Дайте руку, а то шею сломаете, – предлагает один из воинов.

– Справлюсь. – Карим не хочет, чтобы его сочли слабаком.

– Мы возьмем сумки, а вы идите за нами и постарайтесь не поскользнуться на скалах.

Они с трудом пробираются по узкому мокрому уступу. Это очень опасно, но уже через пару шагов тропка расширяется и на них падает тонкий лучик света из пещеры. Боевики нашли идеальное место укрытия.

– Это наш лазарет. – Старуха, приведшая врачей, указывает на больных. – Без лекарств и медицинской помощи парни, однако, не долго протянут.

Карим и американец с ужасом осматриваются вокруг. Внутри пещеры на соломенных матах лежат около сотни раненых. Кто-то в сознании, другие бредят в лихорадке, остальные лежат без движения, словно мертвые. В пещере темно, она освещается лишь масляными лампадками и согревается пламенем костра, раны на немытых телах гниют, источая типичный для гангрены смрад.

Засучив рукава, врачи принимаются за работу. В специально отведенном месте у стены для них приготовили деревянный стол, накрытый белой простыней, и низкую скамью для инструментов. Рядом стоят ведро и таз с водой, скорее всего, из ближайшего болота.

Мужчины делают обход и показывают людей, которым в состоянии помочь.

– Я пойду за дополнительными инструментами – может, еще этих двоих сможем спасти, – объясняет Карим проводникам.

– За какими инструментами? – спрашивает с недоверием паренек.

– За хирургической пилой и специальным тесаком. Нужно выполнить ампутацию ноги и стопы, а тонким ланцетом я этого сделать не смогу. Если я их не прооперирую, они умрут, – говорит он серьезно.

– Тяжело, – соглашается тот, но, очевидно, судьбы этих двоих его не очень волнуют. – Такова воля Господа, – произносит он слова, которые оправдывают любой поступок.

– Тебе есть чем заняться до самого утра, поэтому отпустить тебя нельзя, – более здраво рассуждает второй боевик.

Карим признает его правоту, и вместе с коллегой они делают что могут, чтобы спасти как можно больше человеческих жизней.

– Почему они не привезли раненых в наш госпиталь? – спрашивает Карим под утро, уже на обратном пути.

– Это смерти подобно, – отвечает проводник. – Лучше, чтобы они умерли сами, чем в пытках.

– Но ведь у нас мирная миссия. Никто бы вас не обидел! – Американец не может этого понять.

– Вас сопровождают наши правительственные войска, которые позволяют вам здесь находиться с единственной целью – выследить мятежников, так они нас называют. А мы не какие-то бунтовщики, мы просто против этой жестокой власти и хотим спокойно жить в нашей стране.

Врачи молча слушают простого сирийского бедуина. Затем они возвращаются, на цыпочках входят в палатку и влезают в спальные мешки, чтобы по крайней мере на часок сомкнуть глаза.

Ранним утром конвой отправляется дальше, так как им нужно как можно быстрее добраться до Дамаска. Фуры с сопровождением медленно едут через пустыню и наконец сворачивают на асфальтированную дорогу. Одна военная машина и грузовик, набитые солдатами, сворачивают с трассы и едут к оазису с озерцом, где медики всю ночь спасали человеческие жизни. Военные дают по пещере залп, а оппозиционеров, находящихся снаружи, солдаты правительственных войск расстреливают очередями автоматов.

Врачи ничего не замечают: они заняты разговором о нищете и упадке этого некогда красивого края с древней историей. К сожалению, никто не обращает внимания, что неподалеку от них появляется машина без определительных знаков, с ракетной установкой на крыше, неожиданно останавливается на открытом пространстве и стреляет в них. Они безоружны, ведь их охрана убивает обессилевших раненых и больных противников, поэтому сейчас идеальный момент для атаки. Джихадисты все рассчитали и без потерь захватывают гуманитарный конвой, а тех, кто с ним ехал, берут в заложники. Караван сворачивает с пути и едет по пустыне в сторону Пальмиры, которую теперь занимают боевики «Исламского государства», чтобы потом добраться до столицы халифата – Эр-Ракки на берегу Евфрата.

* * *

Посреди ночи Ясем врывается в дом, тормошит спящую Дарью и смотрит на нее с ненавистью.

– Видишь, что вы с моей глупой матерью натворили?! – кричит он. – Мы должны отсюда бежать! Мы уезжаем!

– Почему?

– Кто-то меня подставил! И думаю, что это ты и мать, две мерзкие кретинки! – Он не помнит себя от бешенства. – Надеюсь, вы сделали это по глупости.

– Мы в жизни на тебя не донесли бы! – возражает испуганная Дарья. – Что и кому мы должны были рассказать?

– Я уже принял меры, а ты собирайся!

– Куда мы едем?

– Это тебя не касается! – огрызается Ясем, отпуская жене увесистую пощечину, после чего направляется в другую комнату, где у постели умершего этой ночью мужа стоит на коленях отчаявшаяся Мунира.

– Едешь с нами или остаешься? – смотрит Ясем с презрением на мать.

– Куда? – спрашивает дрожащим голосом женщина.

– Тебе не все равно? Если останешься, знай, что с тобой цацкаться не будут. Тебя не только обвинят в фундаментализме и принадлежности к террористической организации, но и в соучастии в убийстве говорливого доктора по соседству.

Парень презрительно улыбается, а у женщин перехватывает дыхание, когда они понимают, что вынесли приговор невинному человеку, попросив о помощи. У Дарьи по– прежнему не укладывается это в голове, но она чувствует, что ее доверие к Джону ослабевает – над ним взяло верх дурное начало, теперь это Ясем, отвратительный опасный джихадист.

Мунира размышляет, кому она сейчас больше нужна: умершему мужу или несчастной Дарин, которая попала в лапы ее сына-преступника. И решает, что должна помочь этой молодой несчастной женщине и вырвать ее из когтей жестокого человека. Она с трудом поднимается с колен, обвивает саваном почерневшее уже лицо отравленного Ибрагима и следует в неизвестном направлении за самым ненавидимым ею человеком – своим первородным сыном Ясемом.

Когда под утро они покидают Дамаск, фары машины освещают скалы по обеим сторонам шоссе. Окрашенные в красный цвет, они будто залиты кровью. Потом машина направляется в широкую, уходящую немного вниз равнину, разделенную на две части цепью гор, вершины которых в раннем утреннем свете кажутся фиолетовыми. Поверхность извилистого шоссе отражает желтый свет слабых фар автомобиля. Дарья замечает на обочине табличку и понимает, что они едут на север, в сторону Алеппо, туда, где идут тяжелые бои. Долгий путь через пустыню их изматывает. Единственная растительность – это слабые топольки, верблюжья колючка, растущая даже на камне, и сбившиеся высохшие кусты, оторвавшиеся от почвы и гонимые ветром по земле. Они минуют ряды разрушенных нефтехранилищ, у которых стоят военные и охрана. Видно, какие-то из нефтехранилищ еще функционируют. В деревеньках или поселках белые дома, окруженные высокими заборами, выглядят вымершими. На улицах не видно детей, играющих у дороги, никакой домашней живности. Дарья с ужасом осматривает все вокруг, понимая, что отсюда ей сбежать не удастся. Машина въезжает на широкую равнину и движется к Евфрату. В отдалении виднеются во мгле две мрачные темно-синие горные цепи: Антиливан и Джебель Семъан. Пустыня, местами песчаная, местами каменистая, рыже-розовая, выжженная и изрытая расщелинами, простирается по всей территории, обступая дорогу с обеих сторон. Без ухода пески вскоре полностью ее поглотят.

Чем дальше на север, тем более гористой становится местность. Когда встает солнце, два горных пика, которые видны рядом уже пару часов, окрашиваются новыми красками. «А тут красиво! – думает Дарья. – Если бы не ситуация, это могло бы быть интересное путешествие. Как семь лет назад с родителями и Адасем. Хорошо, что, по крайней мере, со мной Мунира. Это добрая, но несчастная женщина! – думает она о матери их палача. – А я ее осуждала, метала громы и молнии, не желая верить, что это мой паршивый муж – жестокий человек…»

У Дарьи есть время на размышления. Только теперь она понимает, как была наивна и легковерна. Отказывалась верить в очевидные факты, не видела недостойных поступков Ясема, не делала правильных выводов. Она понимает, что еще во время их романтического путешествия с Ближнего Востока в Европу, а потом в Северную Африку дала себя обмануть. Джон в Дубае вел себя естественно – эгоистично, но потом изменил тактику и стал удивительно предупредительным, обворожительным и самым щедрым джентльменом, которого девушка только видела в своей короткой жизни. Его любовь казалась Дарье прекрасной, а когда он одаривал ее улыбкой, девушка забывала обо всем. Небольшие раздоры и претензии ничего для нее не значили. Всегда все выходило естественно, и Джон был добрым и любящим, а она чувствовала себя балованной девочкой. Сейчас же она все понимает и не находит объяснения поведению этого хитрого и опасного мужчины. Предаваясь безрадостным воспоминаниям, она закрывает глаза и впадает в беспокойный мучительный сон. Она просыпается, только когда джип вдруг подскакивает на выбоине. Машина съезжает с трассы, и начинается опасное продвижение по разбитой проселочной дороге. Дарья открывает глаза и осторожно будит дремлющую рядом с ней Муниру.

– Это древняя Пальмира, – шепчет она ей на ухо. – По-арабски Тадмор. Я была тут с родителями и братом в детстве.

– А я со школьной экскурсией, – признается не менее удивленная мать. – Наш приезд сюда может означать только одно: этот центр культуры и один из самых больших и прекрасных древних памятников в Сирии находится теперь в лапах джихадистов.

– Бог мой! Зачем? Может, просто у Ясема тут много знакомых? Не будем думать о плохом.

– Поживем – увидим. Не будем гадать на кофейной гуще, как будет лучше. – Мать решает положиться на судьбу.

– Что он планирует? Что задумал? – не может успокоиться Дарья, а старшая женщина только сдвигает плечами, нервно сжимая руки. – Ясем, скажи мне, что мы будем тут делать? – спрашивает девушка.

Она наклоняется вперед, между передними креслами, – в ответ получает удар в нос и заливается кровью.

– Доченька! – старается остановить кровь Мунира. – Не искушай судьбу, дорогая. Сиди тихо, словно тебя нет.

– Он действительно настолько подлый? – шепчет Дарья сквозь слезы. – Не могу в это поверить! Не могу… – в отчаянии всхлипывает она, прижимаясь к полной груди сирийки, и у матери разрывается сердце – она понимает, что эта женщина любит ее сына, который мизинца ее не стоит. Единственное, чего он заслуживает, – это самое тяжелое наказание за грехи и преступления, которые он совершил.

Они въезжают на узкие улочки будто вымершей Пальмиры. Дарья и Мунира, с тревогой выглянув в окно, видят лежащие на земле присыпанные известью трупы, среди них много женщин и детей. Никто не позаботился о телах. Их оставили непогребенными, что абсолютно противоречит закону шариата, разве что кто-то хочет, чтобы умершие не знали вечного покоя и их семьи были унижены. Трупов великое множество, и, несмотря на временные меры, в воздухе висит смрад разлагающихся тел, смешанный с запахом гари, доносящимся с тлеющих пожарищ. На улицах ни души. Женщины понимают, зачем Ясем их сюда привез: разрушенный город занят джихадистами и принадлежит теперь халифату. Это ужасно, ведь фундаменталисты известны своим отношением к древним памятникам. Что с ними будет? Их разграбят и продадут на нелегальных аукционах, чтобы получить средства для целей халифата, а строения, святыни или амфитеатры, которые не удастся вывезти, скорее всего, сровняют с землей с помощью взрывчатки или бульдозеров.

Наконец машина останавливается перед одним из вполне ухоженных домов. Ясем выходит и закрывает женщин внутри, ничего им не объясняя.

– Матушка, как случилось, что твой сын убил доктора Аббаса? Расскажи мне!

Дарья должна знать обо всех подлых поступках мужа, чтобы приготовиться к самому худшему.

– Он сам признался, но… Я этого не понимаю… – У нее дрожат губы, она снова готова расплакаться.

Глаза Муниры тоже полны слез.

– Извини, дорогая, что не рассказала тебе. Не предупредила… Мой первородный сын – убийца… Боже, как страшно это звучит! – качает она головой, но тут же берет себя в руки. – Я боялась, что, узнав об этом, ты не выдержишь и сойдешь с ума, потому держала все в тайне.

– Почему ты так думаешь?

– Я видела в твоих глазах любовь к нему, – признается она. – Все меньше, но она еще теплится.

– Я не понимала очевидного. Сама себя обманывала. Какая же я глупая! – Несмотря на эмоции, Дарья выглядит спокойной и серьезной.

– Не глупая, просто молодая, очарованная красивым парнем девушка. Он может околдовывать, он как хамелеон, и это страшнее всего. – Мать знает сына как свои пять пальцев. – Сейчас он тебя ласкает, чтобы через минуту избить до полусмерти.

– Он кого-то убил? – Дарье важно это знать.

– Да, моя дорогая. Еще в Саудовской Аравии нам показали короткий паруминутный ролик, который он разместил в интернете. Ясем отрубил голову невинному мужчине. Я узнала его. Это был он… Он… – объясняет она, и девушке больно это слышать.

– А кто его показал? Соседи?

– Агенты разведывательных спецслужб. Все ищут Ясема, или джихади Джона, а он только лет играет с ними в кошки-мышки. Ездил с тобой по Европе – и его не задержали. Это невозможно!

– Если все так, как ты говоришь, может, они выследят его здесь? – Она по-прежнему наивна как ребенок.

– В Дамаске было легче, но здесь, в глухой провинции, скорее всего, никто этого сделать не сможет.

– Может, и не доктор Аббас донес на него – что он мог знать? Твоего мужа Ибрагима мог отравить кто угодно, он мог случайно отравиться ядом от грызунов или тем же проклятым зарином, что и бедные детишки наших милых соседок, – размышляет вслух Дарья. – Может, это сирийская или какая-то другая разведка, Интерпол, ЦРУ или ФБР наступают ему на пятки?

– Имей в виду, что у него есть система агентов, которые его охраняют. – Мунира реально мыслит и знает, что от джихади Джона так легко не сбежишь. – Представители халифата есть везде, а приспешников у них невообразимое множество.

– Какой же я была идиоткой, что не написала Марысе из интернет-кафе в Дамаске, когда он дал нам немного свободы и мы смогли выйти из дому…

– Мы обе неисправимые оптимистки, потому что надеялись на лучшее и не предполагали, что все будет только хуже. Вместо того чтобы заказать SIM-карту в Египте, нужно было дать на лапу и купить средство связи, чтобы у нас был контакт с миром.

– Почему ты просто не купила телефон? Я выпустила это из внимания и не давила на тебя, поэтому мы в таком ужасном положении. У сирийцев тоже есть мобильные телефоны и доступ к Сети. Ведь именно так действует «Исламское государство» – вербует добровольцев через твиттер, фейсбук и другие социальные сети.

– Конечно, у сирийцев есть телефоны, но, чтобы законно купить средство связи, я должна предъявить документы, а у меня уже много лет нет местного удостоверения личности, – объясняет Мунира.

– Зато теперь, мама, мы в ужасном положении! – восклицает Дарья. – Кто мог предположить?!

– Да, мы в центре Сирийской пустыни, среди трупов, в лапах честолюбивого и очень активного джихадиста. – Женщина горько качает головой, сама не веря в безвыходность положения. – Всегда нужно помнить, что может быть еще хуже.

Они умолкают, видя возвращающегося к ним Ясема.

– Едем! – Довольный мужчина, убийца и садист, улыбается, и у них дрожь проходит по спине. Потом он садится на водительское место, поворачивает и снова направляется за город.

– Куда мы едем? – вдруг спрашивает испуганная Дарья, не в силах совладать со страхом.

– На нашу базу. Там вы будете в безопасности, вас никто не найдет, кто бы на меня ни донес, – говорит с издевкой палач.

Оказывается, в древнем форте, находящемся на холме за Пальмирой, была база правительственных войск, а когда их оттеснили джихадисты, они оставили неплохо оборудованное укрепление с идеальным пунктом обзора всей равнинной территории, запасами оружия и средствами связи. Женщин поместили на другой стороне крепости, откуда открывается прекрасный вид. Они радуются, что это далеко от города, в котором каждую минуту может вспыхнуть эпидемия из-за разлагающихся трупов, изувеченных крысами, дикими собаками и котами. Через маленькое стрельчатое окошко они наблюдают за передвижением боевиков между жилыми зданиями. Они понимают, что что-то готовится, видя ежеминутно въезжающие и выезжающие к руинам античной Пальмиры грузовики. На другой стороне холма, открытые для глаз, стоят две большие фуры со знаками Красного Креста и Полумесяца на металлических контейнерах.

– Наверняка ограбили транспорт с гуманитарной помощью, – шепчет Дарья. – Интересно, что стало с добровольцами, направляющимися на помощь Сирии?

– Как что? Если повезло, то умерли сразу, а если выжили, то не хотела бы я быть на их месте. – Мунира решает не щадить девушку, ведь все равно нужно готовиться к самому худшему.

Мать и невестка живут вместе во времянке, которую построили из толстых полотнищ арабской палатки, натянутых между древними стенами форта в одной из ниш. На твердые камни брошено несколько соломенных матов, пледы и подушки. Там нет никаких удобств – электричества, воды и туалета. Временный туалет устроен для них за занавеской в эркере и состоит только из металлического ведра. Когда ведро наполняется, содержимое, как в Средневековье, выплескивают в выгребную яму. Моются они в жестяном тазу холодной водой, которую им привозят в пластиковых двадцатилитровых канистрах. Эти примитивные условия можно было бы терпеть, если бы не было так холодно ночью из-за сквозняков.

Ясем впервые появляется через два дня после приезда.

– Сегодня у нас большое торжество в античном театре.

Он излучает радость и гордость. Сжавшиеся женщины дрожат от пронизывающего холода.

– Вы приглашены, – говорит он быстро, окидывая их взглядом с головы до ног. – Я пришлю за вами, поэтому оденьтесь как положено.

– Зачем эти сложности с переодеванием? – У Дарьи нет больше сил это терпеть. – Можем вообще не пойти. От нас же ничего не зависит…

Снова ее безрассудная бунтующая натура берет верх, и девушка говорит не боясь, в ответ мужчина на нее замахивается, но в последний момент сдерживает удар и только с силой сжимает ей руку.

– Зачем я тебя за собой тянул через полмира, тратил на твои капризы огромные деньги, принадлежащие братьям по вере? Чтобы сегодня ты была там, где твое место, – сообщает он холодно, глядя на Дарью с презрением и ненавистью, и у нее подкашиваются ноги, потому что теперь она ожидает от него самого худшего.

Когда мужчина исчезает, молодая женщина кричит в истерике:

– Он убьет меня! Это конец! Боже мой! Мамочка! Марыся! – Плача, она опускается на землю. – Спасите меня!

Женщины поступают так, как сказал Ясем. Надевают черные абаи, тщательно закрывают волосы длинными платками, а лица – чадрой. Видны только их большие глаза – в них ужас. Мунира покорно готовится к смерти. Она не хочет больше жить, особенно после того, как сын убил ее любимую дочь Аиду и мужа Ибрагима. У Дарьи подкашиваются ноги, ведь она слишком молода, чтобы оставить этот мир. Она хотела бы увидеть свою семью, по которой очень тоскует, хотела быть счастливой и жить в безопасном месте в окружении близких людей. Она чувствует также, что с ней происходит что-то странное, ее организм как-то иначе функционирует, а тело изменяется изо дня в день. Но девушка не допускает и мысли об очевидном.

Мунира и Дарья подъезжают к древнему амфитеатру. Несмотря на солнце, он хорошо освещен, а во многих местах установлены громкоговорители и профессиональные камеры, словно тут ожидается шоу артистов. Однако женщины знают, что джихадисты строго придерживаются средневековых принципов Корана, в соответствии с которыми всякое веселье, в том числе музыка и пение, строго запрещены.

Одетый в черное незнакомый мужчина проводит их к первому ряду и усаживает перед каменным бортиком, отделяющим зрительный зал от площадки для гладиаторов, называющейся орхестрой, и возвышения, где в древности выступали актеры. Им хорошо видна сцена с полукруглыми эркерами, окруженными колоннадой и занавешенными сейчас грязным брезентом с автомобилей. Между ними, в центре, выбита в камне большая дверь с крышей в виде портика. Женщины сидят молча, ожидая, что будет дальше, ведь в соответствии с задумкой Ясема Дарья должна стать главной героиней античной трагедии.

Зрительный зал медленно заполняется местными жителями, которые остались в живых после резни. Они пришли на выступление не добровольно, с радостью и смехом, а свезены сюда на грузовиках, как скот. Не слышно разговоров, детских криков и беготни – все ведут себя тихо, предполагая что-то страшное. Мужчины, понурившись, смотрят исподлобья, а немногочисленные женщины одеты так же, как Дарья и Мунира. Это значит, что закон шариата уже царит в этом до сих пор свободном туристическом регионе.

Вдруг из больших репродукторов слышен хрип. Наконец раздается призыв к молитве: «Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар!» Зрители не понимают, как нужно себя вести, поэтому сидят неподвижно и неуверенно оглядываются. На сцену выходит высокий, хорошо сложенный мужчина в черной одежде джихадиста, в тюрбане на голове, с закрытым лицом. Тюрбан на уровне лба окружает черная полоска с девизом халифата. Он окидывает взглядом собравшихся, а его темно-зеленые глаза, подведенные кохлем, прожигают насквозь, отчего каждый чувствует себя виноватым. В одной руке он держит длинный и наверняка тяжелый арабский меч. Вдоль колоннады за его спиной зажигаются факелы, а испуганные зрители, сжавшись, громко вздыхают. Мужчина приближается к занавешенному тканью эркеру, снимает его, и глазам собравшихся предстают прикованные к стене, связанные толстыми цепями три женщины. Их тела и волосы не покрыты, что символизирует распущенность. Зрители замечают также синяки и кровавые раны на их хрупких, вызывающих жалость телах. Одну из них, саудовку, Дарья знает по Эр-Рияду, поэтому склоняет голову и опускает взгляд. Она не слышит даже оскорбительных слов Ясема в адрес связанных врачей-женщин, которые, в отличие от него, приехали сюда, чтобы помогать больным сирийцам, а не возмущать мусульманский народ.

В это время на лицо жены джихади Джона падает слабый луч света, и оператор профессиональной телекамерой делает один наезд за другим. Он недоволен, потому что из-за чадры не видно, Дарья ли это, – это может быть любая арабская женщина. Не того хотелось Ясему, и молодой режиссер чувствует, что это может стоить ему жизни.

– Ш-ш-ш! Саида! – обращается он к задумчивой женщине в первом ряду, которая не реагирует на обращение.

– Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! Йа саида Мунира! – неизвестно откуда он знает имя матери своего шефа. – Пусть эта женщина снимет чадру.

Он смотрит как верный пес на пожилую женщину, которая только презрительно кривит губы.

– Нет, мерзавец! Чтобы вы потом могли забить ее камнями? Ни за что!

Мунира берет невестку под руку и решает идти с ней до конца, даже на смерть.

Тем временем Ясем снимает брезент со следующей колоннады, показывая распятого белого мужчину, огромного, как Голиаф. Его сильный организм по-прежнему борется за жизнь, и если над ним не смилуются, – а это может быть только смерть от руки преступника, – американец еще долго будет мучиться. На сцену выбегают десять джихадистов, одетых так же, как главный актер, с закрытыми лицами. Они безоружны, но в руках у некоторых факелы, у других – бубны, в которые они начинают ритмически бить. В паузах между ударами они восклицают: «Аллаху Акбар!» – и слова эти словно вводят их в транс. После долгой как вечность минуты на сцену выводят покачивающегося хромающего мужчину в оранжевой галабие и босого. Он одет так же, как жертвы беззаконных казней, совершаемых джихадистами над неверными. Дарья поднимает застывший взгляд на жертву и уже не опускает его. Она не может вдохнуть, горло у нее перехватывает, а легкие, кажется, сейчас разорвутся. Девушка срывает с лица чадру, чувствуя, что через минуту задохнется. Ее муж в экстазе исполняет традиционный арабский танец с саблями, то приближаясь, то отдаляясь от узника. Он размахивается и большой металлической саблей делает широкий круг над головой стоящего на коленях мужчины, который вдруг среди зрителей видит знакомое лицо. Его полные тревоги и вместе с тем сочувствия глаза уже не отрываются от Дарьи. Они взывают о спасении, о помощи. «Карим… Карим… – произносят безмолвно побелевшие губы Дарьи. – Карим, ты добрый человек!»

Ясем делает шаг вперед и в последний раз взмахивает саблей, после чего голова невинного падает со сцены на каменную площадку. Из его шеи брызжет красная пенящаяся кровь, но тело немыслимо долгие секунды еще держится вертикально, чтобы наконец упасть среди гробовой тишины. Толпа задерживает дыхание.

Убийца восклицает:

– Аллаху Акбар! Такая смерть ждет неверных! – произносит он убежденно.

– Ты лжец! Ты сумасшедший прохвост! – Дарья вскакивает и грозит кулаком, и платок, прикрывающий ее волосы, спадает, открывая темно-русые волосы. – Какой это неверный?! В венах этого порядочного человека текла арабская, мусульманская кровь! Ты сукин сын!

Она грозит ему поднятой рукой, и довольный режиссер снимает это с большим энтузиазмом и удовлетворением.

– Аллаху Акбар! – продолжает восклицать Ясем, а его помощники с бубнами присоединяются к нему, отбивая ритм.

Люди, сидящие за Дарьей, не слышат ее слов, но от страха по ее примеру срываются с мест, скандируя и так же, как она, размахивая руками. Ясем доволен как никогда. Он не надеялся на такой пропагандистский материал. Уже через полчаса весь мир увидит белую женщину в древней Пальмире, горячую сторонницу халифата, участвующую в справедливом акте гнева, направленного против неверных.

На лице Дарьи написан страх, в глазах безумие.

Пути бегства

Страшный спектакль в древнем театре Пальмиры не заканчивается этим убийством. На сцену выводят все новых несчастных, которых джихадисты уже не могут представить как неверных: это их земляки-сирийцы. Их грехом является противостояние халифату и смерти, которую сеют его представители. Поэтому среди жертв есть как оппозиционеры существующей власти, так и представители правительственных войск, захваченные во время наступления, как военные, так и гражданские. Кровь льется рекой, а ее резкий запах разносится над сценой и каменной площадкой, где брошены искалеченные останки.

Дарья уже слабо соображает. Она сидит как завороженная, взгляд опущен. Мунира держит ее за руку, чувствуя, что трагедия еще не закончилась.

Очередное отсечение головы исполнено гордым десятилетним мальчиком, наученным совершать самые жестокие преступления. Жертва его – представитель ООН, прибывший с мирной миссией в гуманитарном конвое. После этой казни Дарья впервые блюет. После этого тошнота долго не отступает. Наконец она кладет голову на плечо матери и замирает. Девушка приходит в себя только тогда, когда сидящая за ними женщина, одна из немногих, кто слышал, что именно Дарья крикнула, подает ей бутылочку с холодной водой. Девушка смотрит на нее бессмысленным взглядом и видит черные, полные ненависти и злости глаза. Она не знает, что это значит, но теперь это для нее не имеет значения.

С наступлением темноты в этой юдоли слез погибли более тридцати человек. Полные радости и удовлетворения, с чувством выполненного долга джихадисты закрывают театр, разгоняя всех по домам. Под конец они громко орут, прославляя Аллаха и уже не дожидаясь всеобщего одобрения. Жители городка, которые пришли сюда из страха, теперь находятся в таком же состоянии ужаса и безразличия, как и Дарья. Они видят, что единственным спасением для них и их семей является бегство из родного края. Бегство – но куда и как они могут бежать? Кроме того, оставить родной дом, где ко всему привык, может, не богатый, но свой, – нелегкое решение. Нигде их не будут будить такие яркие лучи жаркого солнца и неумолчное щебетание птиц, а навевать сон звуки цикад. Здесь они окружены памятниками древней цивилизации, здесь каждый день веет ветер из пустыни, принося свежесть или жар. Их жизнь в этой долине нелегкая, но они здесь живут из поколения в поколение и горды этим.

– Двигайся! – вырывает Дарью из оцепенения бешеный голос Ясема. – Ты хочешь провести здесь ночь? – смеется он язвительно.

Женщина хочет встать, но ее ноги и руки будто парализованы и не слушаются. Мунира в ужасе смотрит на невестку и, поддерживая ее под руку, пытается помочь. Она не может справиться и в конце концов беспомощно садится рядом с ней.

– Что это, черт возьми, значит?! – Джихадист теряет терпение, потому что эта баба точно хочет испортить ему вечер. – Поднимай свою тощую задницу – или я тебе покажу!

– Оставь ее! Не видишь, она плохо себя чувствует! – осаждает его мать. – Неплохое развлечение ты ей обеспечил! – говорит она осуждающе. – Как и всем собравшимся. Они просто мечтали об этом! Добрый и всепрощающий Аллах наверняка рад твоему поступку.

Мунира не может этого вынести и своими словами хочет ускорить неизбежное. У нее больше нет сил бороться, ей наплевать, как отреагирует сын. «Может, и лучше будет для этой милой девушки, чтобы он прекратил ее мучения», – думает она, глядя на заплаканное бледное лицо Дарьи.

Увесистая пощечина отрезвляет мать. Женщина инстинктивно закрывает лицо от следующего удара, но он падает уже не на нее, а на молодую обессиленную женщину.

– Оставь ее! Чего ты от нее хочешь?! – защищает она невестку собственным телом, но Ясем отбрасывает мать, желая выместить всю злость и недовольство на жене, которая, как видно, не способна стать его соратницей.

– Ты, неверная сука, мне уже не нужна! – орет он, и эхо его голоса доносится до последней скамьи театра. – Ты выполнила свою роль, хотя это и стоило мне непомерных усилий. Шлюха!

При этих словах вне себя от бешенства он бросает ее на землю и бьет ногами по животу и спине – куда попало. Он возмущен. Он столько ей дал, и чем она, неблагодарная, ему отплатила? Он должен был рисковать, притворяться, грешить, пить алкоголь и есть проклятую свинину, чтобы заманить эту стерву сюда, где она сыграла так, как он хотел, даже лучше. Злость на нее заполняет его сердце, и мужчина не может совладать с собой. Он хочет ее убить, уничтожить, стереть из своей памяти и никогда больше не видеть. Через минуту у него в голове проносится мысль: может, отдать ее своим солдатам на утеху? Но эгоизм и самолюбие побеждают. «Это моя жена, неверная и не арабка, но моя, – говорит он себе. – Никто не запятнает того, что принадлежит мне. Я не хочу ее, но и никому другому она не достанется».

– Позволь ей уйти, если она тебе больше не нужна! – кричит в испуге Мунира, видя, что трагический конец Дарьи близок.

– Никогда! – отвечает садист между сильными пинками. – Пусть сдохнет, сука!

– Разве она не может заболеть? Дарья тебе ничего не возражает только потому, что у нее нет сил двигаться, – объясняет ему женщина как ребенку, хватая за руку. – Ведь это твоя жена, мать твоих будущих детей, – бьет она в самое чувствительное для арабского мужчины место. – Будущих сыновей! – добавляет она поспешно, и при этих словах агрессия Ясема немного спадает.

– Ты должна довезти ее до форта, – говорит глухо палач, вытирая пот со лба, видимо потому, что избиение дается ему тяжелее, чем отсечение голов. – Если не доберетесь за час, присоединитесь к ним…

Он показывает на окровавленные трупы, лежащие перед ними.

– Как же я… – беспомощно разводит руками Мунира.

Бродячие псы и бешеные волки воют недалеко в пустыне, чуя еще теплую кровь и остывающие тела.

– Водитель вас отвезет. Но чужой мужчина не будет таскать ее труп.

– А ты? Не чужой? Муж?

Слабое сердце женщины заходится, она знает, что сама не справится, а если останется здесь, ее ждет еще худшая смерть, чем та, которая постигла этих бедолаг. Она будет разорвана дикими животными, которые еще пару дней будут поглощать в Пальмире непривычно обильную пищу.

– Шофер будет ждать вас еще максимум пять минут, поэтому поднимай задницу, девка, и в машину! – наклоняется над лежащей Дарьей Ясем и орет ей в ухо.

Девушка в состоянии шока, превозмогая боль, охватившую ее тело, приходит в себя, но, избитая, не может двинуть ни рукой, ни ногой.

– Доченька! Встань, иначе нас ждет страшный конец!

После того как Ясем уходит, Мунира оглядывается с ужасом. Через минуту ей кажется, что она видит в отдалении горящие глаза голодных диких зверей.

– Дорогая моя! – Она громко плачет, пока Дарья пытается подняться с каменной скамьи.

Девушка снова хватается за живот. Упершись руками, она становится на четвереньки, ее рвет, и она пачкает ладони и абаю рвотными массами. Она чувствует, что силы оставили ее, но хуже всего, что у нее нет желания подняться. Ей не страшны клыки волков и собак, не страшна смерть, потому что самое худшее, что может с ней случиться, – это рабская жизнь рядом с Ясемом, ее жестоким арабским мужем.

Вдруг на каменных плитах слышатся тихие шаги.

– Саида! Саида! Валлахи! Что за несчастье с вами случилось? Как же вы попали в лапы этого убийцы? – спрашивает женщина, которая во время драматического представления протянула им руку помощи. Сейчас видно ее открытое округлое симпатичное лицо и заботливое выражение глаз.

Мунира вздыхает с облегчением.

– Моя дорогая подруга! От рождения меня преследует этот демон. Видно, мое молоко было отравлено, что он вырос таким, – говорит она истинную правду, потому что у нее нет сил скрывать это от порядочных людей.

– Заберем эту бедную неверную, – иронично улыбается знакомая. – Может, поедете к нам?

– Нет! – Мать вскидывает руки и хватается за голову в панике. – Мы живем в форте, и он нас никуда не выпустит.

– Нужно что-нибудь придумать! – хитро предлагает она. – У женщин много способов влияния на мужчин, хотя не знаю, действует ли это на джихадистов.

Она становится серьезной.

– Я знаю к нему подход, и благодаря этому Дарин еще жива. Хотя боюсь, что не соврала, сообщив ему прекрасную новость.

– Сочувствую. – Женщина участливо похлопывает Дарью по руке и обмывает ее опухшие израненные щеки.

– Жаль, что вместо того, чтобы радоваться такому прекрасному божественному дару, мы выражаем соболезнование. – У Муниры слезы в глазах, потому что она уже любит своего внука или внучку и в то же время никому не пожелает рождения в таком подлом мире.

– Где ты живешь, спасительница? – тихо спрашивает Дарья, вновь обретшая надежду.

– У нас небольшой домик возле отеля «Зайнаб», который еще не так давно принадлежал нам. Можете или остановиться в нем, потому что пару комнат нам удалось привести в жилое состояние, или занять виллу комиссара полиции, которого эти со всей семьей там убили… – Женщина кивает в сторону форта. – Как только они немного освоятся, захотят удобств и наверняка займут самые лучшие дома в городе.

Жительница Пальмиры знает обычаи победивших.

– Сегодняшнюю ночь мы проведем среди бандитов в кошмарных условиях, но как можно быстрее постараемся перебраться в город, – решает Дарья.

– Пальмира в их власти, в ней невозможно станет жить, потому что когда они установят свой закон, как в столице халифата Эр-Ракке, то переделают все, а жителей постараются поработить, – открыто говорит женщина.

– К сожалению, это неизбежно, – признает Мунира.

– Планируете уехать? – спрашивает Дарья.

– Да, и как можно скорее. Буду помнить о вас и займу два дополнительных места в грузовике, – шутит спасительница, пытаясь поднять их дух.

– Что ж, пора возвращаться домой, – вздыхает полная надежды иностранка, перенесшая слишком много для своего возраста. Всю свою боль она получила за то, что одарила чувством недостойного мужчину, не подозревая о его подлости.

Эпилог

Дарья многое бы отдала, чтобы мужчина, которого она неосмотрительно избрала и который испортил ей жизнь, любил ее. Узнавшая его как Джона, эксцентричного англичанина, она жаждала любви и нежности. Теперь ей все равно, сириец это Ясем или англичанин Джон. Будущий отец ее ребенка вдруг воспылал к ней чувством, которое так долго скрывал в своем жестоком сердце. Непознаваема натура человеческая, и, когда уже кажется, что что-то невозможно, это вдруг случается. Джихади Джон все с большей любовью смотрит на Дарью обычно холодными зелеными глазами, и женщина впервые видит в них растерянность и отчаяние. Но она испытала слишком много унижения и боли, чтобы воспылать страстью в ответ. Она не хочет ни его, ни его любви. Единственное, чего она желает, так это смерти этого ничтожества, паршивца и гадины, жестокого убийцы. Она слишком хорошо его знает, чтобы после сожаления и ненависти в ее сердце вошло какое-то другое чувство. Она знает о нем все и уже никогда не даст себя обмануть.

Не поможет переезд в красивый дом в Пальмире, который незаконно занимает Ясем, представитель «Исламского государства», жестокий убийца. Не помогут богатство и достаток, потому что Мунира и Дарья прекрасно знают, что все эти вещи награблены. Они по-прежнему ограничены в свободе, но все же могут тщательно распланировать и подготовиться к бегству от ни о чем не подозревающего преступника, отвратительного сына, подлого мужа и нежеланного отца. Каждая из женщин знает, что у прекрасного пола есть способы обвести мужчину вокруг пальца, усыпив его бдительность.

Однажды ночью Мунира остается в доме друзей-конспираторов и будущих беженцев, а Дарья должна провести со своим мужем-палачом последние часы.

Мужчина ложится возле измученной женщины, обнимает и кладет ей голову на грудь. Через минуту он опирается на локоть, обнимает ее сильной рукой, притягивает к себе и страстно целует. Дарья сначала не отвечает на его огонь и возбуждение, но, когда закрывает глаза, в памяти всплывают воспоминания о болезненном чувстве любви, ее ослеплении и отвратительных поступках, всю подлость совершения которых она не осознавала. Она вспоминает его беззаботно смеющимся в «Бурдж-эль-Араб», когда красавец очаровал ее беседой, вспоминает на шикарной яхте в Испании, когда с саудовским богачом и спонсором «Исламского государства» они пили шампанское. Она помнит таинственную романтическую свадьбу в Хургаде и свое счастье. Но в то время она совершенно не знала этого человека и любила таким, каким он хотел, чтобы она его видела, выдуманным. Его настоящего она узнала позже, а в Сирии уже ненавидела. Но лежа сейчас в его объятиях, она не может справиться с чувствами, которые еще тлеют в ее душе, хотя она думала, что вырвала их из своего сердца с корнем после страшных переживаний, испытанных по его вине. Беззвучно рыдая, она заливается слезами и отдается страсти подлого любовника и жестокого мужа. Они целуют друг друга, кусая до крови в порыве страсти.

– Дарин… – шепчет Ясем. – Дарин…

Их тела сплетаются в объятиях, а желание и любовное сумасшествие заполоняют разум. Они многократно получают наслаждение: мужчина с огромным удовлетворением, которого никогда не испытывал, считая жену своей собственностью и рабыней, женщина же от отчаяния, отдаваясь чувству в последний раз.

Под утро, когда первые птицы осторожно заводят трели, а спрятавшаяся под полом цикада несмело подает голос, Дарья внимательно оглядывается вокруг и на цыпочках выходит из комнаты. В коридоре она набрасывает абаю, закрывает волосы и лицо платком и осторожно открывает тяжелую железную калитку в саду украденным у Ясема ключом.

Она бежит, задыхаясь, вперед. На углу соседней улицы Дарья видит медленно движущуюся набитую людьми грузовую машину. Женщина не может остановить их криком, потому что если Ясем услышит ее, то наверняка бросится в погоню. Она подбирает абаю и мчит что есть мочи. Машина останавливается, и из кузова к ней наклоняются добрые люди, протягивая руки. Они помогают ей забраться внутрь, и она уже знает, что спасена. Теперь бы только добраться до границы, в лагерь беженцев. Только бы подальше отсюда, от террористов и джихади Джона, самого страшного в мире преступника – ее мужа, отца ее нерожденного ребенка.

Трагические последствия Арабской весны

Прошло пять лет со времени волны протестов, которые начались в Тунисе, а потом перекинулись на страны Северной Африки и Ближнего Востока, послужив началом Арабской весны. Протесты привели к отставке президентов, которые были у власти много лет в Тунисе и Египте, свержению ливийского диктатора Муаммара Каддафи и кровавой гражданской войне в Сирии, на счету которой уже более двухсот тысяч жертв, из них более половины – мирные люди. Массовые демонстрации в странах, охваченных мятежом, в 2011 году внимательно наблюдал весь западный мир, надеявшийся на демократические преобразования в арабских государствах и не предполагавший, к чему это приведет, – к кровавым многолетним войнам и уничтожению всего региона. Причины Арабской весны были общественно-экономическими и политическими, но в ходе ее оказалось, что фактической целью большинства оппозиционеров были изменения религиозного плана и желание завладеть огромным регионом, во главе которого они поставили ортодоксально-фундаменталистские группировки.

Долгие годы формой государственного правления в арабских странах была абсолютная монархия или диктатура президента. Для таких политических систем характерно правление твердой руки, ограничение гражданских свобод и развитая система безопасности. Они все обеспечивали определенную внутреннюю стабильность, служа одновременно оплотом исламского фундаментализма. Поэтому страны Запада долгие годы толерантно относились к подобному положению дел, поддерживая симпатизирующих им диктаторов, таких как шах Мохаммед Реза Пехлеви в Иране, президентов Зин эль-Абидин Бен Али в Тунисе, Махаммад Хосни Сайид Мубарак в Египте или Муаммар Каддафи в Ливии, закрывая глаза на тоталитарный характер их правления.

Жасминовая революция в Тунисе

В Тунисе причиной волнений стало нарастающее общественное недовольство сложной экономической ситуацией, высоким уровнем безработицы, несоблюдение гражданских свобод и прав человека и повсеместная коррупция. Во многих городах начались демонстрации и мятежи, а жесткая реакция сил безопасности, применивших оружие, вызвала возмущение международной общественности, критикующей тиранию режима, хотя тогда еще никто не знал, до какого кровопролития может дойти в арабских странах Арабская весна. В результате президент Туниса Зин эль-Абидин Бен Али в январе 2011 года – после двадцати четырех лет правления – вынужден был бежать из страны в Саудовскую Аравию, которая предоставила ему убежище.

События в Тунисе оказали влияние на другие страны. Общественные демонстрации прошли в большинстве государств Северной Африки и Ближнего Востока, а уже в феврале был свергнут президент Египта Махаммад Хосни Сайид Мубарак, временно передавший власть в руки армии. В Ливии и Сирии антиправительственные протесты достаточно быстро переросли в кровавую гражданскую войну.

Перемены в настроениях Запада

Быстрое развитие событий подтолкнуло Запад – в частности, Соединенные Штаты Америки – к налаживанию отношений с государствами региона и изменению политики в отношении них. Прежний подход, состоявший в поддержании долголетних союзов с режимами, кроваво подавляющими демократические протесты, изжил себя. Окончательно демократическое правительство США встало на сторону протестующих в Тунисе и Египте прежде всего вследствие опасений американской администрации потерять влияние на течение событий в этих странах в случае победы революций.

В Ливии и Сирии революционеры также имели поддержку международной общественности. Из-за опасения возможного поражения мятежников в Ливии НАТО – при вмешательстве Совета Безопасности ООН – в марте 2011 года начало налеты на позиции лоялистов. Длившаяся семь месяцев операция перевесила чашу весов в пользу восставших и помогла им достичь победы, символами чего стали захват и убийство Муаммара Каддафи в октябре 2011 года.

В Сирии ситуация была более сложной. Антиправительственным силам не удалось получить значительное преимущество в боях с хорошо вышколенной и неплохо обеспеченной правительственной сирийской армией, что привело к тому, что ни одна военная точечная операция государств Запада (как в Ливии) не была успешна. Более того, Россия и Китай эффективно блокировали все действия против сирийского режима. США пробовали осуществлять давление на Башара Асада, задействуя против Сирии санкции и безрезультатно призывая президента отказаться от власти. В августе 2012 года президент Барак Обама провозгласил, что применение режимом химического оружия будет для США окончательным сигналом для начала военных действий. Когда год спустя появились донесения о применении зарина против восставших, Обама признал ситуацию патовой, потому что военная операция в Сирии не имела поддержки среди американского общества. Тогда Сирия получила предложение со стороны России, состоящее в том, чтобы вначале передать контроль над сирийским арсеналом химического оружия международной общественности, а потом уничтожить его. Это мирное предложение было на руку всем заинтересованным сторонам, так как ни одна из них не хотела долгие годы находиться в состоянии гражданской войны, памятуя о неудачных военных кампаниях в Афганистане и Ираке.

Дорога к арабской демократии

После первых успехов революции вскоре оказалось, что демократическая трансформация – непростая задача. В Египте после свержения президента подняли голову «Братья-мусульмане» – радикальная религиозно-политическая организация, которая была запрещена со времен Мубарака. Кандидат от нее Мохаммед Мурси одержал победу в первых свободных президентских выборах в июне 2012 года. Получив власть, он показал себя как взвешенный политик, но своими антидемократическими действиями быстро отвернул от себя народ, в частности армию, которая в июле 2013 года свергла его и захватила власть. В результате переворота власть оказалась в руках главнокомандующего армии, генерала Абдул-Фаттаха Саида Хусейна Ас-Сиси, который в мае 2014 года победил на президентских выборах. Он жестоко расправился с оппозицией, снова запретил организацию «Братья-мусульмане», бросив в тюрьмы и преследуя ее приверженцев. Власть в этом государстве снова вернулась в руки авторитарного вождя, который правит твердой рукой, и, может быть, благодаря этому там отмечается возвращение к нормальной жизни, безопасности и относительному спокойствию.

В Ливии со времени свержения Каддафи у правительства были большие проблемы с получением контроля над территорией. Не удалось разоружить многочисленных представителей местной полиции, возросло напряжение между Бенгази и Триполи и Киренаикой и Триполитанией – двумя издавна противостоящими регионами в государстве. Общество разделено, а отсутствие сильных общегосударственных органов безопасности приводит к хаосу и террору. По-прежнему существует противостояние с приверженцами павшего режима Каддафи, между собой борются враждебные группировки и фракции. В сентябре 2012 года в теракте погиб посол США Кристофер Стивенс. Ситуация в Ливии все еще чрезвычайно сложная, потому что после падения авторитарного правительства в стране активизировались террористы и джихадисты «Исламского государства».

В Сирии после вооруженного восстания против авторитарного режима также активизировались радикальные исламисты и боевики, борющиеся за новый правопорядок, основанный на законе шариата. Было образовано ИГИЛ (Исламское Государство Ирака и Леванта), «Исламское государство», – новая чрезвычайно опасная террористическая организация, которая захватила часть территории Сирии и Ирака и провозгласила о создании на занятых территориях халифата. «Исламское государство» самодостаточно: оно зарабатывает миллионы долларов ежедневно на продаже нефти с оккупированных территорий и славится жестокостью, не сравнимой даже с «Аль-Каидой». Боевики также спонсируются приверженцами, которые стремятся к дестабилизации, устрашению и победе ислама во всем мире. Существует международная коалиция, борющаяся с ИГИЛ, но безрезультатно. Неизвестно, когда ситуация в Сирии стабилизируется настолько, чтобы эта страна стала пригодна для безопасного проживания.

Единственной страной, в которой ситуация, кажется, складывается хорошо, является Тунис, с которого началась Арабская весна. Несмотря на трудности, в январе 2014 года наконец-то удалось принять новую, достаточно либеральную конституцию, на что фундаменталисты молниеносно ответили терактом в Сусе, убив европейских туристов на пляже отеля. В этом случае власти оказались чрезвычайно рассудительными: не дали запугать себя и по-прежнему идут своей дорогой, борясь со всеми проявлениями исламского фундаментализма на территории своей страны. Тунис может стать примером для других арабских государств, но общее положение в регионе очень неспокойное. Это говорит о том, как тяжело перенести демократический опыт на арабскую почву и как далеко до осуществления этого. Можно также сделать вывод, что арабские страны, в частности те, в которых доминируют законы шариата, не являются благоприятной почвой для такого рода правления.

Самые опасные террористические организации ХХ – ХХІ веков

«БРАТЬЯ-МУСУЛЬМАНЕ»

Девиз «Братьев-мусульман»: Аллах – наша цель. Пророк – наш вождь. Коран – наш закон. Джихад – наш путь. Смерть на пути к Богу – наше упование.

Организация «Братья-мусульмане» была основана в 1928 году. Изначально это египетская молодежная организация, целью которой была исламская нравственная и общественная реформа страны. В 30-е годы ХХ века «Братство» подверглось стопроцентной политизации. Были созданы тайные военизированные группы. С начала своего существования «Братья-мусульмане» противостояли светским тенденциям в мусульманских странах, отрицали западное влияние и стремились вернуться к закону Корана и шариата.

После Арабской весны в Египте в 2011 году «Братья-мусульмане» во главе с президентом Мухаммедом Мурси захватили власть в стране. Его правительство было свержено в 2013 году, а руководители организации арестованы.

«Братья-мусульмане» активно действовали во время Второй мировой войны.

Они обещали генералу Роммелю[127] организовать восстания, чтобы ни один английский или американский солдат в Каире и Александрии не остался в живых.

У них был даже свой представитель в Иерусалиме – муфтий Мухаммад Амин аль-Хусейни, который бежал в Германию и помогал вербовать добровольцев в мусульманский отдел СС. Муфтий участвовал в формировании мусульманской дивизии СС «Нойе-Туркестан». Вершиной его деятельности должны были стать восточные батальоны (коллаборационистские сообщества на территории СССР), главным образом из мусульман Средней Азии. Они формировались потом постепенно за счет мусульман, принудительно работавших в Германии. Дивизия участвовала в том числе в подавлении Варшавского восстания и восстания в Словакии. В конце Второй мировой войны членов организации «Братья-мусульмане» преследовали за военные преступления, а их немецкие соратники из разведки были схвачены в Каире.

Во время Второй мировой войны «Братья-мусульмане» участвовали в терактах, в частности против правительства короля Фарука. После его свержения организация поддерживала светское революционное правительство Насера. В декабре 1948 года представитель организации убил египетского премьера, и в 1949 году организация была распущена. Ее основатель Хасан ибн Ахмад аль-Банна был убит правительственными силами в Каире в феврале 1949 года.

В 1954 году один из членов организации, которой было позволено возобновить деятельность, пытался убить Насера во время одного из митингов в Александрии, за что в очередной раз организация «Братья-мусульмане» была запрещена, а более 4 тысяч ее членов арестованы, в том числе Сейид Ибрахим Кутб – главный идеолог. Многие из «братьев» бежали в Иорданию, Ливан, Саудовскую Аравию и Сирию. В 1964 году Насер в очередной раз легализовал деятельность организации и освободил всех политических узников. Это привело к волне покушений на президента. В 1966 году вождям «Братства» был вынесен смертный приговор, а остальные снова были брошены в тюрьмы.

Преемник Насера, Мухаммад Анвар ас-Садат, обещал реформы, в том числе введение закона шариата. Подписанный им мирный договор с Израилем очень возмутил «Братьев-мусульман», и, скорее всего, они приложили руку к его убийству в 1981 году. Три года спустя власти Египта снова разрешили «Братьям» деятельность, но только как религиозной организации. В конце 1980-х годов по рекомендации «Аль-Гамаа аль-Исламия» («Исламский джамаат») тысячи людей разместили свои средства в возглавляемых членами «Братьев-мусульман» инвестиционных организациях, которые обанкротились.

От «Братства» отделились более радикальные группировки. Одна из них, «Ат-Такфир ва-ль-Хиджра», получила печальную известность после нападений на магазины и ночные клубы во время мятежей в 1977 году. Другая фракция образовалась в Египетской военной академии. Ее члены планировали переворот, который был подавлен в зародыше. Самой известной была группировка «Аль-Джихад», которая организовала покушение на Садата и планировала мятежи в Асьюте в 1981 году.

В 2011 году, после Арабской весны в Египте, которая привела к свержению Махаммада Хосни Сайида Мубарака, «Братья-мусульмане» пришли к власти в лице президента Мухаммеда Мурси. Он был свержен в результате переворота в 2013 году, а предводители организации арестованы. 23 сентября 2013 года египетский суд запретил любую деятельность «Братьев-мусульман» на территории страны и конфисковал их имущество. 25 декабря 2013 года египетский суд признал «Братьев-мусульман» террористической организацией.

«АЛЬ-КАИДА»

«Аль-Каида» (араб., буквально «база») – это суннитская террористическая организация, созданная в 1988 году Абдуллой Юсуфом Аззамом. Изначально «Аль-Каида» имела целью противостояние советскому вторжению в Афганистан, но со временем преобразовалась в пансуннитскую группировку, главной целью которой является борьба с влиянием Израиля, США и широко понимаемого Запада в мусульманских странах. Действовала как сеть террористических группировок во всем мире.

Сейчас «Аль-Каида» насчитывает несколько тысяч членов главным образом в арабских и мусульманских странах, но точное количество не известно. Организация сотрудничает со многими группами исламских фундаменталистов и является разветвленной сетью как связанных, так и не связанных между собой группировок. Это обеспечивает организации защиту от уничтожения в случае раскрытия какой-либо ее части.

Усама бен Ладен утверждал, что в организации есть три независимые, не связанные между собой экономически сети. По крайней мере в одной из них поступающие средства передают из рук в руки без посредства банков. Не известно, правда ли это, но после атаки на ВТЦ банковские счета во всем мире, принадлежавшие людям и институциям, которые подозревались в сотрудничестве с «Аль-Каидой», были заблокированы.

Из-за недостатка информации об организации нельзя сказать, является информация об «Аль-Каиде» правдивой или ложной. Это спорный вопрос.

Со времени взрывов в американских посольствах в Кении и Танзании считается, что организация значительно разрослась. Численность «Аль-Каиды» была оценена тогда в 3–5 тысяч человек, большинство из которых сражались в Афганистане на стороне талибов против северного соседа. Их называли 55-й Арабской бригадой. Она дислоцировалась в лагерях Хоста, Махавии, Кабула, Джелалабада, Кунара, Кандагара, на базе Тора-Бора и др. Бен Ладен прежде всего вербовал в свою организацию людей с большим военным опытом.

В формировании мобильных групп, состоящих из коммандос и подчиненных «Аль-Каиды», и в их поддержке обвиняют граждан Италии, Германии, Великобритании, Канады, США, Танзании, Кении, Йемена и Албании. Некоторые исследователи признают их существование в почти пятидесяти странах, в том числе в Сомали, Эритрее, Судане и на Филиппинах.

Теракты

Организации «Аль-Каида» приписывают часть или все из терактов.

1993 – взрыв пикапа с бомбой в подземном гараже ВТЦ.

1996 – убийство 19 американских солдат в Саудовской Аравии.

1998 – теракт в американском посольстве в Найроби (Кения) и Дар-эс-Салам (Танзания). После теракта в посольстве американцы произвели ракетные бомбардировки баз «Аль-Каиды» в Судане и Афганистане и вынудили власти Хартума изгнать бен Ладена, который направился в Афганистан, где поддержал правление талибов.

2000 – повреждение американского истребителя «USS-Коул» в Йемене.

11 сентября 2001 – теракты в ВТЦ и Пентагоне и неудавшийся теракт, целью которого, скорее всего, был Белый Дом. Самолет с террористами разбился в Пенсильвании. Погибло 2973 человека (12 считаются пропавшими без вести).

12 октября 2002 – взрывы на курорте Легиан на Бали в Индонезии. 202 убитых, в том числе 99 австралийских туристов и одна польская журналистка Беата Павляк.

28 ноября 2002 – нападение на отель и попытка сбить самолет в Момбасе.

15 ноября 2003 – теракт в Стамбуле: два грузовика, ведомые террористами, взорвались перед двумя синагогами. Погибло 25 человек, более 300 ранено.

11 марта 2004 – взрывы в Мадриде, на железнодорожной станции Аточа. Погиб 191 человек, более 1900 раненых. Среди жертв было четверо поляков.

7 июля 2005 – взрывы в метро и городских коммуникациях в Лондоне. Погибли 52 человека, 700 раненых, среди жертв было трое поляков.

23 июля 2005 – взрыв на египетском курорте Шарм-эль-Шейх.

9 ноября 2005 – взрывы в отелях столицы Иордании – Аммане.

11 апреля 2007 – взрывы в Алжире.

27 декабря 2007 – покушение на Беназир Бхутто.

21 сентября 2008 – теракт в отеле «Мариотт» в Пакистане.

25 декабря 2009 – неудавшийся теракт в самолете «Эйрбас-330» норвежских авиалиний, летевшем из Амстердама в Детройт.

28 октября 2010 – неудавшийся теракт в США, в самолете «UPS-эйрлайнз» было найдено два взрывпакета, отосланных из Йемена в США.

7 января 2015 – нападение на редакцию «Шарли Эбдо» во Франции. Погибло 12 человек, 11 раненых.

Вопрос о существовании «Аль-Каиды»

Скептики считают, что нет достоверных фактов, свидетельствующих о существовании «Аль-Каиды», террористической организации глобального характера, подобной описываемой Белым Домом и большинством американских медиа. Они обращают внимание на то, что местоположение тайных баз Усамы бен Ладена не было обнаружено, равно как и оружие массового поражения Саддама Хусейна. По мнению некоторых политологов, глобальный терроризм, в том числе деятельность «Аль-Каиды», – это изобретение в целях пропаганды. Весь вымысел имел целью сформировать общественное мнение, наиболее благоприятное для планов неоконсерваторов, стремящихся укрепить влияние США на Ближнем Востоке.

Само название «Аль-Каида» произошло от названия базы данных разведки США, которая содержала фамилии людей, проявивших себя в ЦРУ во время Афганской войны.

«ИСЛАМСКОЕ ГОСУДАРСТВО» (ИГ)

29 июня 2014 года – дата провозглашения Исламского государства. До этого использовались название и аббревиатура к нему «Исламское государство Ирака и Леванта» (ИГИЛ). Позже название было заменено.

Это террористическая организация сафалитов и самопровозглашенный в 2014 году халифат на территории Ирака и Сирии. «Исламское государство» – это не только группировка, это джихадистское квази-государство. Его название и идея широко критиковались и осуждались ООН, правительствами различных государств и многими группами мусульман.

Цель группировки суннитских экстремистов со времени оккупации силами США и их коалиции – установление правительств, опирающихся на принципы шариата (закона Корана) на территории государств Ирака, Сирии и Ливана. 29 июня 2014 года группировка провозгласила на оккупированных землях установление халифата под названием «Исламское государство».

Считается, что в сентябре 2015 года группировка состояла из 80 тысяч боевиков, в том числе из 50 тысяч борющихся в Сирии и 30 тысяч в Ираке. Исламское государство проводило активную кампанию среди приверженцев джихада и халифата во всем мире. В связи с этим в качестве боевиков боролись и борются много мусульман, живущих в европейских странах, США и Австралии. Большинство членов ИГИЛ, не считая иракцев, – это саудовцы, йеменцы, ливийцы и алжирцы.

«Исламское государство Ирак»

Группировка возникла во время войны США в Ираке в 2003 году. Изначально организация использовала суннитских террористов и иностранных экстремистов. Она была фактически ответвлением «Аль-Каиды» в Ираке. Группировка во время партизанской войны в 2004 году стала известна прежде всего терактами, производимыми самоубийцами, а также захватом иностранных заложников и отсечением им головы, что потрясло общественность всего мира. Террористы этой организации ответственны в том числе за пытки и убийства.

С октября 2004 года организация объявила войну не только государствам, которые участвовали в войне в Ираке, но также шиитам.

С 2006 года группировка стала называться «Исламское государство Ирак». Она по-прежнему вела партизанскую войну с западными государствами, имеющими влияние в Ираке, совершая многочисленные теракты. Организация, апогей террора которой приходится на 2006–2007 годы, была разбита в 2008–2009 годах во время операции иракских и американских сил на этой территории.

После ухода американских солдат в 2011 году «Исламское государство Ирак» провело новую серию терактов. Регулярные атаки на шиитов привели Ирак на грань религиозной войны. К тому же произошла эскалация конфликта вероисповеданий в соседней Сирии, что повлияло на военные действия суннитских экстремистов в Ираке.

Деятельность «Исламского государства Ирака и Леванта»

«Исламское государство Ирак» изменило название на «Исламское государство Ирака и Леванта» в 2013 году, когда его предводитель – Абу Бакр аль-Багдади – провозгласил об объединении с сирийскими экстремистами из «Джабхат ан-Нустра», принадлежащими к «Аль-Каиде». Группировка боролась против сирийского президента Башара Асада, добиваясь его свержения и установления исламского халифата. ИГИЛ вело враждебную политику и против Сирийской свободной армии, также борющейся против Асада. Обострение ситуации в сирийской оппозиции, состоящей из обычных повстанцев и джихадистов, произошло в 2013 году, после убийства главнокомандующего оппозиционеров.

В Сирии ИГИЛ приступили к борьбе с курдами на севере страны. Они призывают также к войне со всеми христианами, осквернению крестов и святынь, похищению приверженцев этой веры и убийствам. Денонсировано соглашение халифа Умара VII века, которое регулировало добрососедскую жизнь христиан и мусульман в Сирии.

Во время гражданской войны радикальные исламисты, сосредоточенные вокруг «Исламского государства Ирака и Леванта» и «Сирийского исламского фронта», производили этнические чистки христиан, алавитов, шиитов, курдов, а также законопослушных суннитов. Волна насилия прокатилась после резни христиан в Ад-Дувайре в мае 2013 года, когда были убиты почти все жители деревень. В июне исламисты казнили 60 шиитов, а в конце июля похитили 200 человек, которым рубили головы до тех пор, пока курды-партизаны не освободили лидера чеченских союзников группировки. В это время приверженцы ИГИЛ совершали казни после захвата Хан-эль-Асаль – был убит 51 солдат.

В сентябре 2013 года джихадисты убили 190 алавитов, потом атаковали исторический для христиан город Маалула. После его оккупации они сожгли и разграбили церкви и убили людей, которые не согласились перейти в ислам. Чисткам противостоит сирийская армия, которая вытеснила фанатичных мятежников из города. В октябре 2013 года войска ИГИЛ вели тяжелый бой за христианский город Садад, который закончился их сокрушительным поражением. В битве, которая длилась неделю, погибло 100 солдат и 80 исламистов, которые убили 45 гражданских – христиан. Террористы разрушают и грабят дома, церкви и другие места христианского культа.

Военная тактика джихадистов вынудила сирийскую оппозицию отделиться от исламских экстремистов и осудить случаи нарушения прав человека – в том числе похищения, убийства и массовые казни. 11 октября 2013 года сирийская оппозиция объявила о стремлении придерживаться международного права и обещала выдать в руки правосудия преступников, обвиняя в то же время международные институции в бездеятельности. Это привело к тому, что восставшие подвергли себя угрозе со стороны радикальных экстремистов.

В 2013 году был основан «Исламский фронт», союзник группировок исламских боевиков, противоборствующих деятельности ИГИЛ на территории Сирии. Он значительно превосходил по численности Сирийскую свободную армию, и его создание стало ответом на растущую силу «Исламского государства Ирака и Леванта». С начала 2014 года на территориях, захваченных восставшими, началась открытая вооруженная война между «Исламским государством Ирака и Леванта» и сирийской оппозицией. Против ИГИЛ выступили «Исламский фронт», Сирийская свободная армия и ее союзники и «Аль-Каида», которая провозгласила, что у нее нет никаких связей с ИГИЛ и она не несет ответственности за его действия. Сирийские повстанцы обвинили ИГИЛ в нарушении Божественных заповедей, распространении насилия и кровопролитии.

Территориальная экспансия и провозглашение Исламского государства

В 2014 году «Исламское государство Ирака и Леванта» подняло восстание в провинциях Ирака, совершая военные преступления, и начало широкомасштабное наступление в Сирии. В ходе иракской и сирийской кампаний 29 сентября 2014 года (первый день Рамадана) «Исламское государство Ирака и Леванта» провозгласило образование халифата под названием «Исламское государство» на землях, контролируемых им. Во главе халифата стал избранный фанатиками лидер группировки, шейх Абу Бакр аль-Багдади – халиф Ибрагим ибн Аввад. ИГИЛ назвало его вождем всех мусульман в мире. Правительство США заявило, что декларация независимости «Исламского государства» ничего не значит, исламские же организации отвергли декларацию о создании халифата, аргументируя это тем, что «бандитская шайка аль-Багдади живет в мире фантазий», а декларация суверенитета – это элемент «психологической войны».

Джихадисты, изо дня в день увеличивая свои силы, направили удары на военные базы сирийских сил. Во время боев погибли сотни сирийских солдат, которым отсекли головы, а трупы бросили на улицах.

В августе 2014 года «Исламское государство» предприняло попытку расширить свою сферу влияния на Ливан, но спустя несколько дней боев ливанские силы отбросили джихадистов.

Международное противостояние «Исламскому государству»

С начала августа 2014 года «Исламское государство» возобновило в Северном Ираке кампанию по уничтожению езидов и христиан, что спровоцировало бомбардировки США. В ответ на бомбардировку на территории Сирийской пустыни джихадисты казнили американского военного корреспондента Джеймса Фоули, а позже Стивена Сотлоффа. Несмотря на американские бомбардировки Северного Ирака, ИГ вступило в борьбу с курдскими частями. Во время иракской кампании на занятых территориях в Сирии в августе 2014 года джихадисты казнили 700 человек из племен, населяющих пустынные территории и противостоящих экспансии «Исламского государства».

В сентябре 2014 года к авианалетам на «Исламское государство» присоединились Военно-воздушные силы Франции. Началась серия бомбардировок территории Сирии. В налетах кроме США приняли участие Катар, Саудовская Аравия, Бахрейн, Объединенные Арабские Эмираты, Иордания, Великобритания, Австралия, а позже и Канада. Одновременно с бомбардировками рядом западных и арабских государств была проведена гуманитарная операция, заключавшаяся в помощи беженцам, в особенности езидам. Очень многие государства декларировали готовность оказать военную поддержку курдским военным силам Пешмерга, борющимся с «Исламским государством».

К коалиции в 2015 году присоединилась Россия. С сентября россияне произвели 90 боевых вылетов ежедневно, во время каждого из них они испытывали новые виды вооружений, например снаряды для уничтожения бункеров. В течение одного дня они атакуют в Сирии больше целей, чем коалиция во главе с США в течение месяца. Это самая крупная операция российских войск на Ближнем Востоке с 70-х годов ХХ века.

В декабре 2015 года бундестаг выразил согласие на участие бундесвера в вооруженных действиях против «Исламского государства» в Сирии. Главной причиной решения правительства в Берлине об участии в борьбе с джихадистами была солидарность с Францией после трактов в Париже 13 ноября 2015 года.

«Исламское государство» в Африке

Кроме Сирии и Ирака, «Исламское государство» заняло территории Восточной Ливии, воспользовавшись хаосом, царящим там, и делением страны на две части. В феврале 2015 года местные джихадисты вблизи города Дерна казнили 21 египтянина, похищенного в конце декабря 2014-го – начале января 2015-го в Сирии. После того как они выложили видео с места казни заложников – отсечение головы, – военно-воздушные силы Египта вместе с признанным международным сообществом правительством Тобрука начали производить налеты на территории, занятые «Исламским государством» в Ливии. Сейчас США предприняли военное вмешательство из опасения, что контроль над этим государством возьмет ИГ, которое ищет новое место действий вместо Ирака и Сирии.

С 2009 года Нигерия была ареной исламского мятежа, поднятого группировкой «Боко Харам», которая присягнула в верности «Исламскому государству» и начала совершать преступления под его флагами. В связи с серьезной угрозой для Западной Африки в начале 2015 года была сформирована международная коалиция войск Нигерии, Нигера, Чада и Камеруна, которые заняли в начале февраля 2015 года северо-восточную территорию Нигерии и отбили у джихадистов некоторые города и земли. Вторжение с воздуха и с суши союзных сил уничтожило военный потенциал «Боко Харам», а 27 марта 2015 года международная коалиция отбила Джос – столицу самопровозглашенного халифата «Боко Харам».

Теракты, произведенные экстремистами «Исламского государства»

• В ноябре 2012 года в ответ на американскую бомбардировку «Исламского государства» исламисты казнили американского фоторепортера Джеймса Фоули, похищенного в Сирии. Это записано на видео, опубликованном в августе 2014 года.

• Палачи потребовали от Барака Обамы запрещения бомбардировок, угрожая казнью очередного заложника, Стивена Джоэла Сотлоффа, захваченного в 2013 году. Видео казни Стивена Сотлоффа было выложено «Исламским государством» в сентябре 2014 года.

• В августе 2014 года джихадисты опубликовали видео казни боевика-курда, которая состоялась на улице у мечети в Мосуле. Это стало ответом на контрнаступление Пешмерги.

• После казни Стивена Сотлоффа джихадисты угрожали убить английского служащего гуманитарной миссии Дэвида Хэйнса, если Великобритания не перестанет поддерживать американо-курдскую коалицию. Ролик с отсечением головы Хэйнсу был опубликован в сентябре 2014 года. Во время казни палач, скорее всего англичанин, который ранее казнил американцев, угрожал убить очередного жителя Великобритании – Алана Хеннинга.

• «Исламское государство», используя грузовики, ведомые самоубийцами, постоянно производит серии терактов, в которых погибли уже более 110 человек.

• В августе 2014 года боевик-самоубийца подорвал себя в шиитской мечети в Бангладеш, в результате чего умерло по меньшей мере 30 человек.

• В 2014 году исламисты казнили множество вождей племен и, опираясь на членов боевой организации, поддерживающих их, захватили сразу 50 бывших солдат и полицейских и служащих полиции из проамериканской организации «Ас-Сахва».

• Был взорван грузовик вблизи шиитской гробницы имама Мусы аль-Казима и его внука, а потом произошло 12 разрушительных взрывов. В теракте погибло минимум 23 человека.

• В августе 2014 года джихадисты казнили 700 человек из племен, населяющих территорию пустыни в Сирии.

• В мае 2015 года джихадисты убили около 400 человек в древней Пальмире. Среди жертв были преимущественно женщины и дети.

• 2015 год был рекордным в отношении терактов. 10 октября в Анкаре погибло 97 человек, 31 октября в российском самолете над Синаем погибло 224 человека, 12 ноября в Бейруте террористы убили 41 человека, 13 ноября в Париже смерть унесла 129 человек.

Выводы

С 1970 года террористы убили около 310 тысяч человек, произведя более 130 тысяч терактов во всем мире. Количество жертв растет. В 2013 году их было 22 тысячи, а в 2015-м – уже 43 тысячи. Причинами этого являются кровавый конфликт в Сирии и война на востоке Украины.

Джихадисты из «Исламского государства» вскоре обгонят в рейтинге талибов, которые стоят на первом месте в списке самых опасных террористов. В данный момент «Исламское государство» считается самой опасной террористической организацией в мире. Во многом она напоминает «Аль-Каиду», но у нее другая стратегия. Боевики ИГ убивают каждого, кто встает на их пути, даже мусульман других ответвлений ислама. Жестокость, не знающая границ, в том числе и против шиитов, – часть убийственного плана суннитских экстремистов.

«Исламское государство» оставляет после себя выжженную землю. Террористы ИГ совершают преступления открыто, убивают детей, насилуют женщин. Свое варварство они снимают, а видео распространяют в пропагандистских целях – для вербовки новых джихадистов. Потенциальные боевики съезжаются со всего мира в Сирию и Ирак, где присоединяются к террористам ИГ. Организация располагает сетью контактов по всему миру и все чаще действует за границей.

Выхода из этой ситуации нет. Эффективно сдерживать экспансию «Исламского государства» можно, только объединив международные силы, совершая бомбардировки с воздуха и наземные операции и стабилизируя политическую ситуацию в Сирии, Ираке и Ливии.

Примечания

1

Коран, сура X, стих 44. (Коран приведен в переводе В. Пороховой, если не указано иное.) (Примеч. пер.)

2

Дорожная горячка (нем.).

3

Фойе, зал ожидания, холл, часть аэропорта (aнгл.).

4

Мужчина, опекун мусульманских женщин: отец, двоюродный брат, дедушка (араб.).

5

Обязательное для каждого мусульманина паломничество в Мекку, один из столпов ислама (араб.).

6

Исламское религиозно-политическое учение, сформировавшееся в XVIII веке в Аравии. Опирается на фундаментализм – так называемое «возвращение к истокам»: первородной чистоте ислама, простоте и строгости обычаев. Основой веры ваххабиты признают Коран и хадисы, истолковываемые буквально. Название «ваххабизм» происходит от имени его основателя – мусульманского теолога Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба; течение оказало значительное влияние на формирование Саудовской Аравии – самого консервативного среди мусульманских государств. Несмотря на то что ваххабиты обычно противились введению технологических инноваций и модернизации, на протяжении десятилетий в этом государстве идет спор между ортодоксальной и реформаторской фракциями саудовской элиты. Ваххабизм провозглашает превосходство ислама над всеми религиями и необходимость доминирования над ними (араб.).

7

Суннитская организация, использующая партизанские и террористические методы; изначально должна была противостоять советскому вторжению в Афганистан, со временем преобразовалась в панисламистскую группировку, главной целью которой стало противостояние влиянию Израиля, США и Запада вообще на мусульманские страны.

8

Досл.: «святые воины», участники религиозного, общественного или освободительного движения в мусульманских или населенных мусульманами странах. Их называют боевиками.

9

Старый город (араб.).

10

Традиционная мусульманская накидка, закрывающая лицо женщины и оставляющая открытыми только глаза, иногда часть лба; используется главным образом в Саудовской Аравии и Йемене (араб.).

11

Благословенная Аравия, латинское название южной части Аравийского полуострова. (Примеч. ред.)

12

Чадра (перс.) – одежда, которую носят мусульманские женщины (Иран, Пакистан) – легкое покрывало, закрывающее голову и лицо (кроме глаз) и спускающееся по плечам вниз; абая (араб.) – традиционная верхняя одежда в мусульманских странах – широкий, свободный плащ, который носят женщины и мужчины.

13

Эй, ты! (англ.)

14

Приданое невесты, которое она получает от будущего мужа (араб.). Делится на две части: первая – мукаддима – выплачивается жене сразу же после подписания брачного контракта, перед первой супружеской ночью. Вторая часть называется муаххар, она является обеспечением женщины на случай, если ее бросит муж или если он умрет. Эта сумма значительно больше первой.

15

Хлеб (араб.).

16

Здорово (араб.).

17

Ради Бога, ради Аллаха! (араб.)

18

Как Бог даст! (араб.)

19

Небольшой семейный бизнес, ресторан, кафе, магазин; часто тележка на колесиках, с которой продают фрукты и блюда азиатской кухни. В Индонезии, Малайзии и Таиланде неотъемлемая часть жизни и элемент культуры (индонез.).

20

Букв.: балкон; традиционные подмостки на сваях, характерные для индонезийского пейзажа; сделаны из дерева, с крышей, иногда со специальными шторами, на возвышение укладывают маты или матрасы и подушки; место для отдыха (индонез.).

21

Жевательный перец; сорт жвачки, употребляемый в странах Востока преимущественно женщинами (мужчины курят в основном папиросы, что среди женщин в Индонезии не принято). Имеет освежающее, слегка возбуждающее (в больших количествах – одурманивающее) и лечебное действие – убивает паразитов и обеззараживает желудочно-кишечный тракт. Побочным действием является окрашивание зубов в черный цвет, a слюны и рта – в красный. При постоянном употреблении могут выпадать зубы, наступает обездвиживание челюстей, увеличивается вероятность развития рака ротовой полости, а также астмы, инфаркта (индонез.).

22

Материал, представляющий собой очищенные и высушенные стебли каламуса, или ротанговой пальмы (индонез.).

23

Деревня, поселение (индонез.).

24

Служащий нравственно-религиозной полиции (араб.).

25

Староста (индонез.).

26

Специфически окрашенный материал; традиционно неокрашенные или окрашенные в другой цвет нити обвязываются волокнами (индонез.).

27

Букв.: язык (индонез.), часто это название употребляется как сокращение от Bahasa Indonesia – индонезийский язык; с 1949 года государственный язык Индонезии, возник на основе малайского языка. Искусственно созданный как соединение диалектов (с превалированием явайского) с многочисленными заимствованиями из голландского, малайского и арабского языков (30 %). Письменность на основе латинского алфавита.

28

Жареный рис, основное блюдо индонезийской кухни (индонез.). Может быть с курицей, рыбой, морепродуктами или овощами. Купленный в варунге, он всегда будет с небольшим количеством мяса. Обычно порция, продаваемая на улице с тележки, стоит около 1 доллара.

29

Жареные макароны с курицей, рыбой, морепродуктами или овощами (индонез.).

30

Вид длинной, до пят, мужской рубашки с традиционным воротничком или стойкой и манжетами, застегивается на пуговицы только до пояса (араб.).

31

В традиционном значении слова имам – это определенный человек, который проводит ритуал мусульманской молитвы, или салата. В частности, это может быть светское лицо или религиозный деятель в мечети (араб.).

32

Полный комплекс услуг (англ.).

33

Досл. «дорога, ведущая к водопою» (араб.); закон, руководящий жизнью приверженцев как суннитского, так и шиитского ответвления ислама. Ислам не признает разделения светской и религиозной жизни и поэтому регулирует как обычаи религиозные, организацию религиозной власти, так и ежедневную жизнь мусульманина. Шариат опирается на принцип, что закон должен касаться всего, что нужно для духовного и физического развития личности. Все действия мусульманина делятся на пять категорий: обязательные, похвальные, разрешенные, заслуживающие порицания и запрещенные. Основанием для определения действий обязательных являются пять столпов ислама.

34

Молочная сестра – ребенок, не имеющий кровной связи, вскормленный той же женщиной.

35

Квадратный платок, который носят мусульманские женщины, закрывающий волосы, уши и шею, но не руки и лицо; может быть цветным (араб.).

36

Islamic State of Irag and Sham, или Islamic State of Irag and the Levant (ISIL) (англ.) – террористическая организация и самопровозглашенный в июне 2014 года халифат под названием «Исламское государство» на территории Ирака и Сирии. «Исламское государство» – это не только террористическая группировка, но и джихадистское квази-государство. Его название и идея широко критиковались. «Исламское государство» осуждено и ООН, и правительствами различных стран, и другими сообществами мусульман. Целью членов группировки, которые являются последователями суннитских экстремистов со времени оккупации Ирака силами США и их союзников, – установление власти высшего духовенства, государства, основанного на принципах шариата.

37

Братья (араб.).

38

Коран, сура II, стих 148.

39

Саудовцы у себя в стране должны носить традиционную одежду: белую тобу и гутру (головной платок для мужчин, белый, в бело-красную или черную клетку). Если кто-то этого не делает, может быть наказан финансово, а молодежь даже плетью. Единственным исключением является костюм, который мужчины надевают на частные международные встречи. Женщины, местные и приезжие, невзирая на вероисповедание и национальность, должны носить черную абаю.

40

Добрый день, здравствуйте (досл. «мир вам)! (араб.)

41

Вам (тоже) мир! (араб.)

42

Папа (араб.).

43

Господин (араб.).

44

Друг (араб.).

45

Коран, сура VIII, стих 16.

46

Эль-Бата – бедный район Эр-Рияда.

47

Коран, сура IV, стих 34.

48

Разрешение, ID (араб.). В Саудовской Аравии женщина не имеет собственного удостоверения личности, а вписана в ID мужа.

49

Шестигранник, куб; святилище, святая святых в Мекке, самое главное святое место ислама (араб.).

50

Всемирный торговый центр – башни в Нью-Йорке, разрушенные самолетами 11 сентября 2001 года; за теракт взяла ответственность террористическая организация «Аль-Каида», лидером которой был Усама бен Ладен.

51

Курбан-байрам (араб.), мусульманский праздник жертвоприношения; самый большой праздник в исламе в память жертвоприношения Ибрахимом своего сына Исхака во имя любви и веры в Аллаха, который заменил жертву барашком; отмечается в месяце Зуль-хидже, в котором совершают большое паломничество в Мекку – хадж.

52

Сурьма, подводка для глаз, используемая не только для макияжа, но и как природное средство ухода за глазами: для лечения воспалительных заболеваний – ячменя и трахомы (араб.).

53

Взятка (араб.).

54

Или джалабия – мужская или женская одежда в виде длинного платья/плаща с разрезом у шеи (араб.).

55

Борьба во имя пропаганды ислама, также вооруженная акция, обращение неверных, мирная пропаганда ислама; часто на Западе понимается только как священная война (араб.).

56

Коран, сура II, стих 177.

57

Предание, касающееся высказываний пророка Мухаммеда, его поступков или молчаливого одобрения (араб.). Каждый хадис состоит из текста и цепочки сказителей. Хадисы формируют сунну (традицию). Это самый важный после Корана источник мусульманского закона шариата.

58

Быстро, быстро! (араб.)

59

Пилигрим (араб.).

60

Мусульманские четки с 33 бусинками, часто сделанные из полудрагоценных или драгоценных камней (араб.).

61

Аллах велик! Бог велик! (араб.) Этот оборот – такбир – часто повторяют ежедневно.

62

Состояние полного просветления (араб.).

63

Middle East respiratory syndrome (англ.) – воспалительное заболевание органов дыхания. (Примеч. пер.)

64

«Во имя Аллаха, всемилостивого, милосердного!» (Коран, сура I (Открывающая – Аль-Фатиха), стихи 1–7).

65

Короткая молитвенная формула, произносимая мусульманами во многих важных случаях, таких как рождение, смерть, брак (араб.).

66

Коран, сура I (Открывающая – Аль-Фатиха), стих 1.

67

Южный угол Каабы, в котором находится Черный Камень. Этот угол называется Йеменским, потому что направлен в сторону Йемена. К нему прикасался пророк Мухаммед, это один из углов, построенных на фундаменте Ибрахима. Во время обхода вокруг Каабы паломнику разрешается прикоснуться к этому углу и поцеловать камень. (Примеч. пер.)

68

Боже мой! (араб.)

69

По информации сервиса www.tvn24.pl (от 24 сентября 2015).

70

Пять столпов ислама: 1. Признание веры (шахада): «Нет Бога, кроме Аллаха, а Мухаммед пророк его». 2. Молитва (салат) – отправление молитвы пять раз в день с лицом, повернутым в сторону Мекки. 3. Ялмужна (закат) – определенная часть доходов мусульман, обязанность подавать милостыню бедным. 4. Пост (саум) – в течение месяца рамадана мусульмане должны воздерживаться от еды и питья от восхода до заката солнца. 5. Паломничество в Мекку (хадж) – мусульманин должен его совершить по крайней мере раз в жизни, если ему позволяет материальное положение.

71

Идем домой! (араб.)

72

Мама! (араб.)

73

В шариате – запретные действия.

74

Съезжай, выметайся, проваливай! (араб.)

75

Иностранка (араб.).

76

Мусульманский теолог и ученый, называемый муфтием или имамом (араб.). Улемами также называют знатоков шариата. В основном находятся в мечетях. Они являются блюстителями мусульманской традиции и учителями. Составляют консервативную часть мусульманского общества арабских стран.

77

Торгово-развлекательный центр в Абу-Даби, ОАЭ.

78

Моя тетя (араб.).

79

Любимая (араб.).

80

Привет, Аида (араб.).

81

Госпожа профессор (араб.).

82

Русло высохшей реки (араб.).

83

Старец, дедушка (араб.).

84

По мнению одного из выдающихся ученых, мусульманского теолога, просветляющее обращение в веру; теперь чаще носит характер указания или даже приговора в мусульманском законе (шариате); первоначально означало клятву или провозглашение священной войны (араб.).

85

…Свинья! Подстилка! (араб.)

86

Давай! (араб.)

87

Тюрьма строгого режима в США. (Примеч. ред.)

88

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – готический роман шотландского писателя Р. Стивенсона (1886). По жанру – переосмысление традиционной для романтизма и готического романа темы двойничества: зловещий двойник получает свободу действий благодаря раздвоению личности, вызываемому синтезированным героем повести новым наркотиком. (Примеч. пер.)

89

Как дела? (араб.)

90

Госпожа учительница!.. Большое спасибо. Все в порядке (араб.).

91

Тихо! (араб.)

92

Реальное лицо, человек, который во имя «Исламского государства» исполнил смертный приговор, отрубив головы двум английским репортерам, и совершил много других преступлений. Автор домыслил этот образ и использовал в книге.

93

Коран, сура IX, стих 5.

94

Индийский гуляш. (Примеч. пер.)

95

Коран, сура ІІ, стихи 172–173.

96

На счастье (араб.).

97

Традиционная одежда, которую носят в Азии (в Афганистане, Пакистане, Бангладеш, Непале, Индии, в частности северной, особенно в Пенджабе), состоящая из сальвар – мешковатых, суженных книзу брюк (шаровар), и камиз – свободной рубашки (туники) (араб.).

98

Люди, занимающиеся видом спорта, основой которого является движение под действием силы тяги, развиваемой удерживаемым и управляемым спортсменом воздушным змеем. (Примеч. пер.)

99

Извините, извините! (араб.).

100

Баклава (пахлава) – десерт, распространенный одинаково в турецкой, армянской, греческой, болгарской и балканской кухнях. В тесто подмешивают размельченные грецкие или миндальные орехи. В арабских странах она называется баклавой, ее делают из французского теста и орехов – арахиса или фисташек.

101

Приходи (араб.)

102

Ворота, рамка; здесь: входные ворота для посадки на самолет (англ.).

103

Мой брат (араб.).

104

«Нет Бога, кроме Аллаха, Мухаммед – пророк его» – мусульманское признание веры, один из пяти столпов ислама (араб.).

105

Счастливый конец! (англ.)

106

Согласно хадису, Хаджар (Агарь) искала воду между холмами Сафа и Марва. На месте источника Замзам она увидела ангела Джибрила (Гавриила), который ударил своей ступней (или крылом) по этому месту, и там чудесным образом образовался источник. Слово «замзамун» имеет значение «обильный» (о воде). (Примеч. ред.)

107

24-каратное золото (24K) является чистым, без каких-либо примесей. (Примеч. пер.)

108

Призванный произвести возбуждающее впечатление процесс поедания или приготовления пищи, популярный в Сети. Принципы съемки фуд– и кинопорно во многом схожи. (Примеч. ред.)

109

Чистая доска; фраза Аристотеля о том, что человек добывает себе знания без опыта (лат.).

110

Коран, сура V, стих 90. (Пер. И. Ю. Крачковского.)

111

Мученик (араб.).

112

Произведенное в Испании, преимущественно в Каталонии и Валенсии, игристое вино.

113

«Братья-мусульмане» была основана в 1928 году как египетская молодежная организация, целью которой была исламская нравственная и общественная реформа страны. В 30-е годы ХХ века «Братство» претерпело стопроцентную политизацию. Были созданы тайные военизированные группы. С начала своего существования они противостояли светским тенденциям в мусульманских странах, отбрасывали западное влияние и стремились вернуться к закону Корана и шариата. После Арабской весны в Египте 2011 года «Мусульманское братство» захватило власть в стране, президентом стал Мухаммад Мурси. Его правительство было свержено в 2013 году, а руководители «Братства» арестованы. Девиз «Мусульманских братьев» – «Аллах – наша цель. Пророк – наш вождь. Коран – наш закон. Джихад – наш путь. Смерть по дороге к Богу – наше упование».

114

Невеста (араб.).

115

Жена (араб.)

116

Коран, сура II, стих 256.

117

Коран, сура II, стихи 84–85.

118

Коран, сура XXIV, стих 2.

119

Закуска (перс.).

120

Хумус (араб.) – дип (густой соус) или паста из приготовленной измельченной чечевицы с добавлением тахины (пасты из семян кунжута) с чесноком и лимоном; баба гануш, или мутаббаль (aраб.) – приготовленные на гриле и измельченные баклажаны, смешанные с мелко нарезанными овощами (помидорами, петрушкой, луком), политыми оливковым маслом; фалафель (араб.) – шарики из измельченной чечевицы или зеленых бобов, жаренные в большом количестве масла; халлуми (араб.) – кипрский сыр, распространенный в арабских странах, приготовленный из овечьего молока или смеси овечьего, козьего и коровьего молока; характеризуется высокой эластичностью и высокой температурой плавления.

121

Коран, сура II, стих 223.

122

Коран, сура IV, стих 34.

123

Навязчивая мысль, идея, заполоняющая ум (франц.).

124

Саван; белая ткань, в которую заворачивают тело перед захоронением; умершего кладут в саване непосредственно в землю (араб.).

125

Очень токсичное фосфорорганическое химическое соединение нервно-паралитического действия, применяемое как отравляющее средство. Зарин – жидкость без цвета и запаха, легко смешивается с водой и органическими растворителями. Проникает в организм через кожу и дыхательные пути. Вдыхание паров зарина приводит к смерти через несколько минут. Причиной гибели является паралич нервной системы.

126

21 сентября 2013 года в нескольких городах на востоке и юге от Дамаска и на окраинах сирийской столицы был произведен ракетный удар. В боеголовках содержался отравляющий газ – зарин. В течение часа погибли сотни людей. Обстрел был произведен с военных баз, принадлежащих правительственным войскам сирийского президента Башара Асада. В соответствии с докладом американских спецслужб в атаке с применением химического оружия погибло 1429 человек, в том числе 326 детей, при этом независимая медицинская организация «Врачи без границ» сообщает о 3600 жертвах. Первыми о применении химического оружия сообщили врачи. В медицинские пункты стали привозить трупы и пострадавших с расширенными зрачками, холодными конечностями, пеной изо рта, проблемами с дыханием и прогрессирующим параличом тела. Это типичные симптомы поражения отравляющим газом. Полевые госпитали были переполнены, врачам не хватало специального медицинского оборудования и лекарств, особенно атропина, для спасения задыхающихся, отравленных зарином людей. Большинство жертв погибли в агонии, не имея возможности вдохнуть в результате паралича мышц, отвечающих за дыхание. Это была наиболее смертоносная атака на гражданских людей с применением химического оружия со времен газовой атаки в иракской Галабдже, произведенной по приказу Саддама Хусейна в 1988 году, когда погибло 5000 человек.

127

Эрвин Роммель – немецкий генерал времен Второй мировой войны. (Примеч. пер.)

Content

Таня Валько
Арабская сага

От автора

I. Тяжелые воспоминания

Пролог

Утраченная любовь

Вечные вызовы

Найти свое место

Ох уж эта молодость!

II. Жить по-арабски

Наконец-то дома

Перст Божий

Дела любовные

ІІІ. Исламское искушение

Убойные каникулы

Щупальца «Исламского государства»

Джихад не знает границ

IV. Беженцы

Будни Дамаска

Преступление в античном театре

Пути бегства

Эпилог

Трагические последствия Арабской весны

Жасминовая революция в Тунисе

Перемены в настроениях Запада

Дорога к арабской демократии

Самые опасные террористические организации ХХ – ХХІ веков

Выводы

Примечания