Станислав Венгловский

Занимательная медицина. Развитие российского врачевания

© С. А. Венгловский, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

* * *

Нечто, служащее, вроде бы, вместо недостающего здесь предисловия

Эту книгу позволительно читать по-разному.

Перед глазами тех, весьма любопытствующих читателей, которые раскроют ее на первой же странице, – вся отечественная медицинская наука предстанет перед ними в несколько непривычном для них своем образе и обличии.

Те же, которые обратятся непосредственно к тексту ее, сразу же окажутся в центре весьма драматических событий, представляющих для них особый, практический интерес. Из таких эпизодов, по нашему глубокому убеждению, как раз и соткана вся многовековая (да что там мельчить – тысячелетняя даже!) история настоящего медицинского врачевания.

Причем, не только отечественного, но – и всемирного даже…

Эту книгу можно открывать также на любой странице, подвернувшейся под руку. В таком случае – предполагаемому читателю остается на свой страх и риск добираться до ближайшей смысловой «пристани», прямо на ходу знакомясь с весьма интересными фактами и материалами, которые, правда, повествуют, скорее всего, о современном уже состоянии всей медицинской науки.

Предлагаемая книга может оказаться полезной для многих людей.

Как для тех из читателей, которые посвятили ей, медицинской науке, – чуть ли не всю свою предыдущую жизнь и знают о ней почти все, так и для тех, которые всеми силами стараются держаться как можно подальше от любого врачебного медицинского кабинета.

Первой группе читателей она напомнит о чем-то, давно уже позабытом ими, едва уловимом, лишь слегка ощутимом под их чрезвычайно чуткими пальцами…

Второй же – как знать, добавят хотя бы толику определенных теоретических и даже, опять по-нашему же мнению, какую-то толику практических знаний.

Читатели, которые значительно помоложе возрастом, быть может, воскресят живой интерес, опять же применительно только к ним, совершенно для них новому занятию – практическим врачеванием.

И все это, в своей совокупности, пожалуй, – эта книга послужит даже ориентиром в выборе будущей их профессии, которая, возможно, окажется наиболее созвучной с их собственными, индивидуальными устремлениями.

Для каждого из них…

Конкретно.

Глава I. Лекари, подлекари, доктора и истинно русские академики

…что может собственных Платонов,

И быстрых разумом Невтонов, —

Российская земля рождать!

М. В. Ломоносов

Что касается истории, то в Санкт-Петербурге лучше всего рассматривать ее со стороны… невских берегов.

Русская поговорка, бытовавшая даже в Санкт-Петербурге еще с очень давних времен

Взлет, который обыкновенно всегда и во всем споспешествовал стремительному прогрессу в развитии мировой медицинской науки, который постоянно охватывал ее в ходе спешащего куда-то вперед и вперед XIX века, – естественно, не обошел стороною и наше родное отечество.

Впрочем, вполне возможно и то, что он был подготовлен еще в предыдущем, XVIII веке.

Начнем же с того, что уже царь Петр Великий прекрасно понимал значение медицины в жизни любого человека.

Да что там! Почти каждого обитателя нашей планеты…

Все проблемы ее его царскому величеству поначалу хотелось сосредоточить в руках специальной медицинской коллегии.

Царь провозгласил уже, было, создание задуманного им, особого, центрального органа, координирующего все и вся в постепенном, однако – непременном развитии всей медицинской отечественной науки.

Он даже назначил Президента этого, весьма необычного, даже экстраординарного органа, однако… что-то такое, невидимое для всех прочих его современников, останавливало всесильного царя.

Быть может, слишком сильное недоумение понимающих все это, чрезвычайно мудрых людей: любая коллегия, мол, должна состоять, по крайней мере, из нескольких, к тому же – вполне соответствующих своему назначению, даже действующих персон!

А останавливало его лишь одно обстоятельство. Ведь не случайно еще античные римляне говорили, что только tres fiunt collegium (то есть, не менее трех человек составляют, на самом же деле, какую-то дееспособную коллегию)! Тогда как под царской рукою наличествует всего лишь один доктор медицины, да и тот, – по всей вероятности, – чистейшей воды чужеземец.

И прозвание у него – совершенно какое-то иностранное. Вроде бы – чисто даже немецкого, однако же – с окончанием на латинский лад, вроде бы даже как-то на – ус: – Лаврентиус.

Что же с того, что он в настоящее время усек это странное окончание, переделал фамилию свою на российский пошиб. Называется теперь очень уж просто – Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост…

И что с того, что учился он у самых знаменитых заморских ученых, даже – у наиболее прославленного из них – у голландского анатома Фредерика Рёса (несколько по иному – Рюйша). Что именно коллекция указанного Рюйша, то есть, собрание всяких анатомических курьезов, сиречь – всевозможных уродцев, как раз и была куплена царем Петром во время очередного его путешествия где-то вдали от русских, отечественных границ? И все это произошло – по совету указанного именно господина Блюментроста… Что она послужила даже основой для создания первого в истории нашего отечества русского музея – славной царской Кунсткамеры?

Что с того даже, что сами уроки по анатомии данного господина Рюйша увековечены разными знаменитыми голландскими художниками, для примера, – взять хотя Адриана Баккера или Яна ван Нека!

Среди петербургской публики отыскалось немало даже таких врачей, которые, побывав непосредственно за границей, видели там их картины, а то и беседовали с ними самими, с указанными этими художниками…

И все же, какая здесь может быть коллегия…

Новое учреждение пришлось назвать самодержцу значительно проще – всего лишь Медицинской канцелярией.

Более того. Свое специфическое название это химеричное, во всех отношениях, новообразование носило вплоть до 1763 года, пока не появилась возможность создать в России, действительно, настоящую Медицинскую коллегию…

Правда, и она состояла, в основном, тоже из собранных со всего Божьего света заморских специалистов. Зато – дипломированных, уже настоящих докторов медицинских наук. Несомненно, известных специалистов по всем странам Западной Европы.

* * *

Для организации в государстве правильного медицинского дела царское правительство во все времена не жалело ни сил, ни средств, несмотря на «хапучесть» разных недобросовестных чиновников. Образцом для этого послужили подряд все страны Европы, в которых сам царь перед тем успел хотя бы раз уже побывать.

Но об этом органе, о Медицинской коллегии, – разговор у нас состоится особый. Пусть и значительно позже…

* * *

Одним из важнейших государевых мероприятий в этом плане стало основание на берегах Невы собственного госпиталя.

Однако и это, для многих русских людей чужестранное слово, стали употреблять на землях Руси совсем не в том его понимании, в каком употреблялось оно в странах Западной Европы. Ибо и в этом, особом на Руси учреждении, по первоначальному замыслу его царского величества, пациентами должны были стать отнюдь не только люди военные, но и все, заболевшие какой-нибудь острой болезнью. Да и не только острой.

Все заболевшие. Все подряд.

Подобного рода учреждение, по мысли государственного самодержца, надлежало завести где-нибудь в тихом, весьма спокойном уголке, зато – уж слишком богатом зеленой растительностью.

К тому же – в таком как раз месте, где не ощущалось бы ни малейшего недостатка в спокойной, однако – достаточно проточной воде.

Всем перечисленным здесь условиям, притом – в наибольшей степени, соответствовал правый берег реки Невы, причем – как раз в том самом месте, где от главного русла ее отпочковывается так называемая река – Большая Невка. Своими шустрыми водами обтекает она впоследствии Троицкий, Аптекарский, разные там Каменные острова, а затем – еще целый ряд подобных им, более мелких своих собратьев.

Нынче там как раз и находится Санкт-Петербургская Военно-медицинская академия, готовящая для нашей армии собственные медицинские кадры.

Именно там, в отдалении от еще совершенно недавно заложенного царем города-крепости Санкт-Петербурга, по велению российского императора, и зародился первый в России военно-морской госпиталь.

Как тогда говорили и без устали верили – Адмиралтейская (сиречь – морская) «гошпиталь».

Все это происходило еще в 1715 году.

Вскоре, совсем неподалеку оттуда, а все же – на довольно приличном расстоянии, было открыто также первое в городе общественное русское, православное кладбище. Оно было основано возле церкви Святого Сампсония Странноприимца, воздвигнутой после победы русских над шведами под Полтавой[1].

Само это кладбище было основано с единственной целью: чтобы было где хоронить безвременно умерших покойников.

Да и не только их.

Кладбище это просуществовало вплоть до конца XVIII века. Хоронили на нем не только людей православных, но и всех умерших, всех преставившихся. Всех исключительно. Потому, что по соседству с православным, находилось также кладбище, где хоронили католиков и разных там прочих чужеземцев-лютеран.

А еще, совсем неподалеку оттуда, почти рядом с первым, открыли и другой Генеральный сухопутный госпиталь, предназначенный, в первую очередь, – для лечения воинов, получивших ранения в сражениях со слишком упрямыми шведами.

Первоначально оба эти государственные учреждения занимали деревянные строения, служившие когда-то просторными казачьими казармами. Однако вскоре они были заменены иными – более капитальными. Кирпичными даже.

Все указанные госпитали, начиная с Санкт-Петербургского генерального сухопутного, а, вернее сказать, – начиная еще с Московского, тоже генерального сухопутного, – мыслились государю не только лечебницами, но и учебными заведениями для подготовки собственных лекарских (врачебных) кадров.

Диктовалось все это первостепенной, общегосударственной пользой.

Дело в том, что первоначальные царские надежды на комплектацию медицинских кадров за счет зарубежных специалистов, – нисколько не оправдали себя.

Наем чужестранцев, во-первых, обходился слишком дорого для российской казны. Да и обладали они, зачастую, какой-то крайне сомнительной подготовкой. Кроме того, приезжие специалисты абсолютно не знали русского, даже разговорного, языка.

К тому же они, и довольно частенько все это наблюдалось за ними, отказывались отправляться в дальние воинские походы…

* * *

Первая лекарская школа была открыта в Москве, при тамошнем военном госпитале, еще в 1706 году. Но все же – главное в этом, совершенно новом для России деле, – выпало на долю столичного (с 1711 года) города Санкт-Петербурга.

В госпитальных штатах предписывалось иметь по пять лекарей, по десять подлекарей и по двадцать лекарских учеников (впоследствии число последних, то есть, – лекарских учеников, будущих лекарей, – возросло до целых пяти десятков).

Здесь небезынтересно нам будет остановиться на этимологии самого русского слова «лекарь».

Как ни странно все это может выглядеть, однако в слове «лекарь» – заключено то же самое, первоначальное, значение, что и в слове «врач», хотя оба эти термина претерпели впоследствии весьма существенные изменения, как-то даже в корне преобразившие их первоначальный смысл.

Слово «врачь» – древнерусское, по крайней мере, – известное еще с XI века[2].

В нем, по всей вероятности, содержится давний индоевропейский корень со смыслом «говорить приподнято», «вещать о чем-то слишком торжественно». Со временем – на базе данного корня образовался глагол «врать», – но с уже какой-то, явно негативной, даже – скорее всего, отрицательной окраской.

Первоначально же древнерусское слово «врачь» приобрело в народе значение «знахарь», «колдун», «заклинатель». В любом случае – это был человек, который помогал при лечении всех тяжелобольных, увечных, а тем более – раненых своих собственных соплеменников.

Древнерусское имя существительное «врачь», в отличие от глагола «врать», закрепилось в русском языке уже в явно положительном смысле. Даже – в каком-то терминологическом своем значении.

Тогда как слово «лекарь» в настоящее время считается каким-то заведомо устарелым, чуть ли даже не диалектным говором. Оно и содержит в себе нечто ущербное, что-то – слишком уж недостаточное, что ли…

Пожалуй, никто сейчас, среди носителей современного русского, а то и просто разговорного языка, – не попросит вызвать к нему лекаря и не посоветует даже обратиться к нему за какой-нибудь лечебной (врачебной) подмогой. Напротив, он тотчас воспользуется помощью всеведущего, дипломированного врача, окончившего какой-нибудь из известнейших медицинских институтов, академий и прочих высших учебных заведений.

И это притом, что в других славянских языках данное слово является вполне уже современным, употребляемым повсеместно. Примером может служить хотя бы украинское имя существительное лiкар, затем – такое же польское lekarz, или чешское lekaȓ.

Все эти примеры позаимствованы нами из современных для нас чисто славянских языков.

Как же так получилось все это?

Откуда взялось у нас слово «лекарь» и что оно могло означать в своем первоначальном значении?

Ученые предполагают, что где-то, еще в очень и очень глубокой древности, нашими предками было позаимствовано какое-то германское слово с корнем lek-, восходящее еще к более старинному индоевропейскому значению глагола «собирать». В подкрепление чего и приводится латинский глагол lego – «собираю», затем – «читаю» (как бы тоже собирая, или складывая, в одно слово все рассыпанные перед сознанием отдельного человека такие разные по своему значению, буквы).

В одном ряду с ними стоит также древнегреческое старинное слово λέγω – «собираю», «сообщаю», «говорю».

В германских же языках из него легко могло развиться совершенно новое значение – «собирать (лечебные травы)». Отсюда – совсем уже близко и новое значение «подбирать слова для какого-нибудь заговора», то есть, короче говоря, – просто «лечить».

Древнерусское заимствованное слово лекарь, таким образом, стало впоследствии означать почти современное нам – «врачеватель», «врач».

К XVIII веку это значение вырвалось несколько вперед в состязании с похожим на него же еще древнеславянским именем существительным врачь. А произошло все это, пожалуй, не без активного воздействия со стороны польского языка, служившего тогда своего рода как бы передаточным звеном в сношениях славянского люда России с прочими странами остальной Западной Европы…

* * *

Потребность в лекарском персонале в России постоянно возрастала. Особенно это ощущалось в армейских рядах, да еще в периоды активных военных кампаний.

А Россия, главным образом, в царствование императрицы Екатерины II, почти и не выходила из состояния непрерывной победоносной войны со своими разнообразными соседями.

Нет ничего удивительного также и в том, что при подготовке собственных врачебных, лекарских кадров российскому правительству приходилось уделять им постоянное внимание. Особенно же – в сложившихся к той поре чисто армейских условиях.

Учениками в госпитальные школы принимали лишь совершенно свободных молодых людей, независимо от их имущественного положения и национальной принадлежности.

Необходимым препятствием считалось только умение читать и писать по-русски, да еще – непременное знание… какого-то древнего латинского языка.

Можно смело сказать, над главным входом во все госпитальные лекарские школы огненными литерами было выведено неотвратимое изречение: invia via sine lingua latina medicina est, то есть, – без знания латинского языка – медицина вообще существовать не может. Ни за что.

И это было действительно так.

Не овладев латынью, всем жителям европейского континента, или даже всего материка, никак нельзя было отправляться в плаванье по безграничному морю обширных теоретических знаний, которое представляла собою вся тогдашняя медицинская разноликая теория и, разумеется, почти повседневная практика в этом деле.

Вся врачебная терминология в ней по-прежнему базировалась исключительно на латинском и древнегреческом языках, как ни очищали ее от древнегреческого влияния разного рода реформаторы, начиная еще с досточтимых Галена и Эразистрата, между прочим, – тоже, вроде бы, природных греков.

Что же касается латинского языка, то уже даже всем тогдашним медицинским «студиозусам», то есть, учащимся разных медицинских (лекарских) школ, – а также на всех медицинских факультетах, в любом европейском университете, – лекции студентам читались исключительно на латыни. В крайнем случае – на каком-то чересчур уж изысканном, каком-то кондовом, немецком языке.

Однако и он настолько густо испещрен был латинскими словами, и даже целыми старинными латинскими выражениями, почерпнутыми из разных замысловатых латинских пословиц, – что, порою, представлялось труднейшим делом хотя бы просто сообразить, какому же языку отдает предпочтение вошедший в раж вдохновенный господин лектор.

В России, правда, все это дело сводилось к обучению только в лекарских школах.

Всем желающим попасть в госпитальную, врачебную, школу предстояло сначала выдержать экзамены по этому – латинскому языку.

Поскольку же знающих его людей всегда набиралось на Руси, как правило, совсем немного, то заинтересованным в получении медицинской профессии рекомендовали сперва обратиться к учителям при академической гимназии в столичном императорском университете[3].

А те, пользуясь выпавшим им, весьма подходящим случаем, старались всемерно поднимать и без того уже непомерно высокую цену.

Однако учиться у них все-таки можно было…

Спустя год, с аттестатами от дипломированных латинистов, – молодых людей довольно легко зачисляли в списки госпитальных учеников.

Зачисленных учеников лекарских школ сразу же поселяли в специальных помещениях, предназначенных только для них, притом – расположенных при этом рядом с каким-нибудь царским госпиталем.

Можно даже смело сказать, что все эти юноши незамедлительно переходили на полное государственное обеспечение. Обучение же их было, к тому же, довольно жестко и твердо скоординировано с работой в различных лечебных клиниках.

Кстати, там же им сразу обеспечивалось и полное пищевое довольствие.

Правда, единообразное обмундирование для них еще только-только начинало налаживаться, однако, пусть и постепенно, но тоже уже повсеместно начинало вводиться…

Нормы продуктов для учащихся лекарских почти в два с лишним раза превышали нормы питания для всех остальных больных, которые только лечились в царских госпиталях.

Кроме того, каждому воспитаннику, попавшему в списки петербургской лекарской школы, ежедневно полагалось по стакану водки и весьма по приличной мерке государева пива…

Так уж повелось издавна. Еще по строгому указанию самого царя.

Естественно, здесь мы имеем в виду, в первую голову, царя Петра Великого[4].

Правда, впоследствии «водочный паек», как он именовался тогда, разрешили заменить соответствующим денежным эквивалентом. Это диктовалось тем, что, поскольку среди его ежедневных получателей отыскалось немало совсем еще настоящих детей (при этом надо еще раз твердо заметить, что в лекарские школы принимали обычно юношей в возрасте не моложе пятнадцати лет).

К тому же – некоторые среди самих учащихся предпочитали получать лучше готовые деньги, чтобы можно покупать на них книги и прочие разные принадлежности для письма и своей дальнейшей учебы.

Кроме того, в госпитальных документах указанного периода очень часто встречаются упоминания о чересчур буйном поведении некоторых подвыпивших воспитанников лекарских школ.

Таких озорников, невзирая на малость их собственных лет, не останавливали ни строгие правила внедренной там уже дисциплины, ни телесные наказания, ни даже угроза незамедлительного исключения их из утвержденных уже начальством списков учащихся.

И все же, следует нам отметить, что программы подготовки будущих специалистов были весьма удачно сбалансированы, хоть и слишком ограничены в своих сроках.

Возможно, быстрота эта диктовалась очередной военной кампанией, очередным военным походом…

И все же, при всем, при этом, – все петербургские лекарские школы обеспечивали действительно хорошие результаты. Так что о них, о столичных, главным образом, петербургских лекарских школах, – вскоре заговорили не только во всей России, но даже и далеко за ее пределами.

* * *

А свидетельством всему, сказанному нами чуть выше, может послужить хотя бы следующий неоспоримый факт, засвидетельствованный к тому же самой историей санкт-петербургских лекарских школ.

В 1750 году на берегах Невы появился некий молодой человек по имени и фамилии Иван Андреевич Полетика, только что возвратившийся из-за границы, где, говорили, в течение целых четырех лет он изучал уже медицину в Кильском университете (в Голштинии)[5], однако почти навсегда остался недовольным тамошними своими наставниками. Были они какими-то слишком бездушными, даже чересчур занудными, что ли…

Он так и рассказывал всем – пожелавшим только послушать об этом, о своих тамошних, зарубежных наставниках.

А в Петербург его, дескать, призвали письма младшего брата Андрея, который служил в российской столице каким-то мелким чиновником, вроде бы даже переводчиком с немецкого языка… Как будто в этом, в столичном городе, в недостатке имелось природных немцев, явившихся непосредственно из самой Германии, в которой уже насчитывалось к тому времени немало своих безработных обывателей?

Исполнял же он эту, тоже довольно хлопотную должность, даже непонятно где: то ли в правительствующем Сенате, то ли в самом Святейшем Синоде. Да и стал он там весьма дельным переводчиком после окончания старинной Киевской академии, где сам обучался, как и его старший брат, под руководством тамошних просвещенных слишком мужей.

Чтобы не прослыть голословным, нам даже посчастливилось привести примеры таких удивительных наставников его и его родного брата. Именно таковым почитался профессор Киевской академии – Георгий Осипович Конисский… Он был наставником и авторитетным учителем не только для них, но еще даже их почтенного отца…

И вот (удивительное дело!) – приехавший из заморской академии этот молодец, прошел такой, было, слух, подал прошение о зачислении его непременно в лекарскую школу при Генеральном сухопутном госпитале!

А было в те поры самому указанному достопочтенному господину Полетике целых двадцать восемь лет. По правилам, господствовавшим в то, достаточно лихое время, ему пора уже было обзаводиться своими наследниками, всеми силами заботиться об их дальнейшем образовании и соответствующем для них воспитании, что ли…

Происходил же он сам из старинного казацкого рода, и до поездки за границу успел также окончить Киевскую академию, где, на протяжении долгих девяти, а то и даже целых двенадцати лет, выпало ему изучать древние и новые языки, где слушал он тоже лекции тех же выдающихся ученых мужей.

В конце 1750 года просьба Ивана Полетики была полностью удовлетворена. Его зачислили «своекоштным» студентом (с предоставлением, правда, казенной квартиры).

А учителями его в Петербурге стали прославленный доктор медицины и профессор Иоганн Фридрих Шрейбер, доктор Густав Угенбауэр, оператор (то есть хирург) Кристиан Меллен и другие, тоже не менее строгие лекарские наставники.

Фигура Ивана Полетики заслуживает более пристального к себе внимания. Человек, как уже нам всем понятно, весьма и весьма просвещенный[6], к тому же многое повидавший на своем веку, – он имел все основания сопоставить различные системы обучения, в данном случае – чисто российскую и заграничную, в более конкретном примере – даже исключительно хваленую голштинскую.

И в результате – выбрал все-таки Санкт-Петербург.

Правда, в конце концов, Иван Полетика не завершил своего образования и в русской столице.

Но здесь уже, надо полагать, причиной всего этого стало совершенно иное обстоятельство: он почувствовал себя настоящей белой вороной среди однообразной массы зеленых юношей-однокашников, не имеющих присущего одному ему весьма обширного научного опыта и багажа.

Полетика снова оказался за границей, в том же городе Киле, где, после учебы в Санкт-Петербурге, ощутил себя уже куда намного уверенней во всем своем поведении.

Вскоре, уже в 1754 году, он защитил в Лейдене свою собственную докторскую диссертацию De morbis haeraeditariis, трактующую всецело о наследственных болезнях, обнаружив при этом такие основательные медицинские познания и такие личные выдающиеся способности, что Кильская Академия Наук единодушно избрала его своим новым ученым-профессором.

Это было воистину уже нечто, неслыханное дотоле!

Врач Иван Андреевич Полетика стал первым профессором, выходцем из России, из лекарских школ Санкт-Петербурга, удостоенным такой, столь высокой должности за пределами России!

Кстати, решение германских медицинских светил утверждено было всесильным, как тогда полагали, властелином Голштинии, будущим русским императором Петром III[7].

В 1756 году Полетика попросился в Голштинии в весьма продолжительную отставку, именуемую коротким русским словом «абшит[8]», и снова возвратился в Санкт-Петербург.

* * *

А в Петербурге, тем временем, сложился уже следующий, непреложный даже порядок: всех воспитанников госпитальных школ, после завершения ими учебного курса в какой-нибудь чужой, зарубежной академии или университете, – назначали впредь подлекарями или даже лекарями в действующие армейские полки либо же оставляли их при самой лекарской школе. Для чтения лекций в ней самой…

Докторских диссертаций в нашем отечестве в то время еще не защищали, да и никто в России, вроде бы, не обладал такими значительными правами и полномочиями: присваивать кому-либо такое, высокое и столь ответственное лекарское звание.

Даже в Московском университете, кстати, где с 1755 года уже существовал специальный медицинский факультет, – на нечто подобное отважились только в 1791 году, после соответствующего внушения-указания самой императрицы Екатерины II.

* * *

Дипломированные «доктора» приезжали в Россию уже в настоящем, готовом виде.

Разумеется, многие зарубежные бездельники, безусловно и далеко наперед узнавали о чрезмерно высоких выгодах лекарского звания в России, потому-то и обзаводились поддельными документами, предназначенными для овладения совершенно новой для них медицинской (врачебной) профессией.

Среди них встречалось немало заведомых шарлатанов, хитрецов, только лишь выдававших себя за врачей… На самом же деле все они были на своей, прежней, родине всего лишь аптекарями, больничными кучерами, а то и… даже просто кузнецами-коновалами.

По такому случаю – все они подвергались в России новому, самому беспристрастному экзамену со стороны знающих свое медицинское дело, весьма строгих, однако же, настоящих медицинских профессоров.

Что касается петербургской действительности, то вся история местной медицины, петербургской в особенности, уже неоднократно подвергалась такому отчаянному искушению со стороны какого-то плохо подготовленного зарубежья. Ей не впервой было разоблачать тамошних недотёп и разного рода зарубежных неучей…

Что же, попросту говоря, – Медицинская канцелярия просто вынуждена была предпринимать против подобных ловкачей самые решительные, самые строгие контрмеры.

Все чужеземные врачи, пожелавшие заниматься лечебной практикой на территории довольно обширной Российской империи, обязаны были сдавать специально для этого случая припасенный новый, форменный экзамен[9].

Именно такой экзамен предстояло выдержать и доктору Ивану Андреевичу Полетике.

И все же для него было сделано некое, даже весьма значительное – исключение-послабление.

Во-первых, в Петербурге прекрасно помнили незаурядные успехи его самого во время совсем недавней учебы в Генеральном сухопутном госпитале. Он был, к тому же, явным своим соотечественником, а вдобавок – привез из-за рубежа массу лестных для себя и весьма авторитетных аттестаций.

Лейденских профессоров в России помнили и знали. Собственно, они и гремели в те поры на всю, почитай, Европу…

Особенно знали и помнили ее и ценили очень искусных специалистов…

11 сентября 1756 года Иван Андреевич Полетика был признан «доктором и профессором» всего лишь после достаточно формального разговора в Медицинской канцелярии.

Правда, в присутствии самого ее Президента – Павла Захаровича Кондоиди, между прочим – тоже весьма природного грека, хоть и рожденного, правда, уже где-то на италийском острове Корфу. Этот остров довольно хорошо был известен русским людям, особенно же – российским морякам, которые не раз уже выступали на защиту его своеобразных, каких-то отчаянно каменистых земель…

Что же, Иван Андреевич Полетика вынужден был написать на приютившую наскоро родину, то есть в Голштинию, особое письмо. Он, дескать, отказывается от своего, столь лестного для него самого профессорства в чужой земле. Отказывается в пользу ставшего для него родным отныне – другого столичного города, именно – Санкт-Петербурга…

Какое-то время спустя Полетику назначили даже главным лекарем Петербургского Генерального сухопутного госпиталя, однако продержался он в этой, совершенно новой и неподходящей для него нисколько должности – совсем недолго.

Доктора Полетику отличала чрезмерная горячность, воистину – какая-то гордая казацкая неподкупность.

Ему самому, во что бы то ни стало, хотелось как можно скорее искоренить порядки, уже прочно установленные заезжими немецкими специалистами. Кроме того, у него возникла слишком затяжная ссора со своим земляком, таким же, как и он, упрямым – Степаном Осиповичем Венченецким…

После неоднократных стычек с ними, с немецкими профессорами, раздраженный к тому же вечными попреками Степана Венченецкого, Иван Андреевич все же вынужден был подать заявление, причем – совершенно неожиданно для него самого, в отставку. Отныне он стал обычным сотрудником своего госпиталя, его рядовым врачом, хоть и с высоким званием профессора.

О стараниях этого замечательного человека – еще очень долго напоминал весьма обширный, почти каждой весной зеленеющий пышно сад, по его настоятельным требованиям и при его непосредственном, даже личном, участии – заложенный на территории санкт-петербургского сухопутного госпиталя.

Кстати, ему долго не давала какая-то мучительная идея заложить точно такой же сад, какой ему приходилось видеть в родных для него, украинских местах. Особенно – в ставшем для него таком знакомом и близком городе Киеве…

А еще – остались очень удобные помещения для больных. Правда, все они были сплошь деревянными, поэтому очень скоро их заменили совершенно иными – уже сплошь каменными.

Сам же Иван Полетика как-то вскорости уехал снова на свою родину, на дорогую ему Украину. Впоследствии он служил в Васильковском карантинном госпитале, неподалеку от города Киева.

Он исполнял там рутинную врачебную службу, о «прелестях» которой нами уже говорилось в предыдущих томах данного издания «Занимательной медицины». Однако и там он внес, тем не менее, весьма значительный вклад в отечественную науку, в частности – уже как весьма опытный врач-инфекционист.

Именно там и встречались с ним его бывшие ученики, а и просто – внимательные его последователи, о чем еще будет сказано нами в рамках этой же книги.

Правда, и там постарались его «съесть» вездесущие недоброжелатели, всячески тормозившие поступательный, дальнейший ход развития русской медицинской науки.

Да и не только ее.

От них он вынужден был отчаянно защищаться.

Особенно усердствовал некий его начальник, тоже немец. До нас дошла даже его фамилия – господин Иоганн фон Лерхе[10].

Отличительной особенностью его, этого немца фон Лерхе, было то, что он как-то слишком уж, просто отчаянно, ненавидел всех русских, а Ивана Полетику – особенно, как по-настоящему правдивого человека, к тому же – ученого за границей русского медика…

Ради собственного оправдания Иван Андреевич Полетика вынужден был приезжать даже в столичный Санкт-Петербург, где сумел все-таки доказать свою абсолютную невиновность.

В результате чего, сама императрица Екатерина II подтвердила его добропорядочность и повелела возместить ему все денежные личные затраты и прочие материальные протори за счет выплат из русской государственной казны.

* * *

Потребности в медицинских кадрах в России по-прежнему все возрастали, и если проблемы простого народа не требовали каких-либо срочных мер, – то ничего подобного нельзя было сказать о быстро растущей русской армии.

Необходимо было срочно и неустанно увеличивать количество учеников при генеральных госпиталях, число которых и без того уже возросло до целых пяти десятков.

Но увеличивать число врачебных кадров еще и в дальнейшем – за счет кого именно?

Лекарская профессия сулила верный достаток и постоянный «хлеб». Она становилась весьма популярной, однако – где же было набрать подходящей для этого случая молодежи, притом – с необходимой уже подготовкой, да еще и со знанием какого-то древнего латинского языка?

Пришлось обращаться за помощью к Святейшему Синоду.

В стенах Киевской академии, а прежде всего – в московских духовных школах, в разных там семинариях на территории всей Российской империи, а также непосредственно на просторах Украины[11], в коллегиумах, которыми тоже всецело ведал Синод, – насчитывалось немало молодежи, которая достаточно хорошо владела каким-то особым латинским языком.

Не исключено также, что и среди учеников Славяно-греко-латинской академии, которая была основана еще повелением достаточно молодого царя Алексея Михайловича, а, если точнее сказать, – так под крылом Симеона Полоцкого, выпускника все той же старинной Киевской академии и другого, уже истинно русского ученого мужа Сильвестра (Медведева), – тоже находилось немало охотников овладеть совершенно новой для них, зато весьма перспективной медицинской наукой.

Всему этому способствовала также непосредственная медицинская практика, то есть, – прямой уход за больным человеком…

Как бы там ни было, однако приемные экзамены по этому, такому крайне необходимому предмету, проводимые в госпитальных школах, – оказались для этого крыла молодежи – совсем уж несложными, даже – легко преодолимыми.

Охотников же получить лекарское звание в указанных учебных заведениях тоже набиралось в весьма приличном достатке.

Но…

Надо было только лишь заручиться согласием, а то и письменным разрешением, лучше всего – скрепленным даже некоей, весьма заковыристой личной подписью, исходящей из глубинных недр все того же, всемогущего, в данной ситуации, Святейшего Синода.

Синод же довольно легко пошел навстречу устремлениям своего правительства.

Уже ближайший, 1754 год, характеризовался значительным наплывом новых учеников, особенно же – из старинного Киева, из его академии.

А летом 1757, когда Синод разрешил отпускать в госпитальные школы также юношей из черниговских, переяславльских и прочих семинарий, – число подобного рода волосатых, каких-то прыщавых юношей, в присущей им длиннополой одежде (в так называемых украинских свитках) на берегах Невы, – резко начало увеличиваться.

Будучи проинформированной ректором Киевской академии, что семинаристы, в большинстве своем, являются выходцами из крайне малоимущих семей, что они-де сами не располагают какими-то, чересчур обильными материальными средствами для проезда в столицу российской империи…

В таком, можно сказать, исключительном случае, Медицинская канцелярия объявила о своей готовности выплачивать дорожную «компенсацию» каждому своему воспитаннику, – в сумме десяти полновесных царских рублей.

То были в ту пору очень солидные деньги. Однако и их пришлось довольно вскоре увеличивать, даже – в троекратном размере…

Как бы там ни было, однако все, пожелавшие учиться медицине, могли теперь запросто добираться до места своей постоянной учебы, хотя бы даже в самой столице российского государства. Пусть и за деньги, взятые у кого-нибудь взаймы, например – у своих же соседей, которые обитали за ближайшим от них же тыном.

Количество прибывающих провинциалов позволило не только с избытком заполнить все предусмотренные учебные места, но даже стали и набирать немало внештатных лекарских учеников.

Последние, учащиеся таких же лекарских школ, также пользовались весьма подходящими льготами при поступлении во врачебные школы. А если им все-таки недоставало собственных средств, то они могли пополнять свой бюджет, совмещая учебу с работой в столичных многочисленных клиниках, также соседствующих с ними, с госпиталями.

* * *

Можно смело сказать, что в списках лекарских учеников преобладали тогда одни только украинские фамилии.

Для доказательства этого приведем вот еще хотя бы какой-нибудь пример.

Поиски кандидатов в лекарские ученики всецело входили тогда в обязанности официальных лиц, хотя бы каким-нибудь образом причастным к службе в лекарских учреждениях. А уж тем более – это правило применительно было к врачам, работающим непосредственно в царских госпиталях.

Так вот, когда летом 1761 года Иван Андреевич Полетика отправился на Украину, пожалуй, еще в свой первый каникулярный отпуск, – то там ему довольно легко удалось «завербовать» свыше пяти десятков уже готовых к учебе юношей!

Главным образом, разумеется, среди киевских длиннополых «спудеев»[12].

Последних, учеников тамошних, уже чисто киевских учебных заведений, насчитывалось свыше восьмисот человек, – так что даже указанные нами «потери» нисколько не могли отразиться на числе тех, кто среди них еще оставался доучиваться, твердо решив посвятить себя какой-нибудь иной человеческой деятельности.

Все вчерашние семинаристы, как и предполагалось, без труда становились учениками столичных госпитальных школ.

* * *

Однако же эта, совершенно новая профессия для них профессия, в конце концов, не каждому среди них приходилась по душе.

Не все среди принятых вновь лекарских учеников были способны и готовы к самоотверженному, упорному труду, к беспрерывному штудированию громоздких «ученых» книг, напичканных к тому же какими-то сверх заумными знаниями.

Не все смирялись и с жесткими требованиями дисциплины, с которой никак нельзя было сравнивать ту, более или менее демократичную обстановку, которая обычно царила во всех духовных семинариях, и даже в московской Славяно-греко-латинской академии, да и в самой, наиболее прославленной среди них, – старинной Киевской…

Среди отобранных и уже зачисленных в лекарские школы новобранцев, к тому же, попадалось немало различного рода гуляк и выпивох, – несмотря на их еще довольно юный возраст.

Некоторых из них, уже явно неисправимых гуляк, все-таки приходилось изгонять из лекарских школ, однако значительное большинство их каким-то чудесным образом удавалось вразумить, перевоспитывать и обучить чему-то, в конечном итоге – довести до потребных кондиций и до соответствующих практических знаний и навыков.

Учеба же всех, остававшихся в лекарских школах, и впредь осуществлялась в соответствии с достаточно широкими программами.

В весьма сжатые сроки изучалась «сухая анатомия» человека, то есть, – ее сугубо теоретическая часть. Анатомию удавалось изучить на каких-то засаленных сильно рисунках и таблицах[13], на щелкающих своими мельчайшими костяшками самых разнообразных скелетах.

А за ней уже следовала и «мокрая анатомия», – тоже на сплошь осклизлых человеческих трупах, которые еще при жизни данных людей числились совершенно безродными или же какими-то абсолютно бездомными существами…

Изучались также физиология, а равно и патология, фармакология и, конечно же, мать, вернее – царица, всего тогдашнего медицинского знания – госпожа хирургия.

Лекции, как не раз уже отмечалось, читались если не на чистом латинском, то на строгом немецком языке. Поскольку большую часть преподавателей, особенно же – в столичных лекарских школах, по-прежнему составляли собою природные немцы, наводняющие тогда, почитай, всю Россию.

В первую очередь это касалось ее главного, столичного города, – многолюдного Санкт-Петербурга, как и прежде, поражавшего своей неимоверной, просто какой-то непостижимой – веротерпимостью… Тем более, что и на императорском троне вскоре оказалась природная чистая немка…

Конечно, остальные природные немцы вызывали одни лишь насмешки среди разноликой массы учащихся из простонародья, стоило только им, преподавателям, предпринять хоть какую-нибудь, даже крошечную попытку перейти на кондовый русский язык…

В те годы не за одним чужеземным профессором водились всяческие, более или менее пространные анекдоты, посвященные уже одним их подобным усилиям.

Однако у каждого из профессорского состава, как правило, имелся свой штатный помощник, называемый всеми прочими лекарскими учениками – его благородием и господином адъюнктом.

Это был человек – довольно еще молодой, говорящий обыкновенно на русском языке, с которым ученики могли заново и более детально не раз и не два еще проштудировать все, поведанное накануне самим господином профессором. И только затем уже все, накануне изученное «всухую», – подтверждалось их собственными наблюдениями над живой человеческой натурой…

Госпитальное начальство тоже, как правило, постоянно заботилось о том, чтобы в библиотеке, которая постепенно становилась непременной частью любой лекарской или даже подлекарской школы, – набиралось в достатке необходимых учебников и прочих учебных пособий: рисунков, муляжей и всякого иного подсобного материала, такого необходимого для более подробного усвоения хотя бы азов анатомии.

Ученики же, освобожденные от всяческих житейских забот, могли уже полностью сосредоточиться теперь на изучении таких потребных и нужных им медицинских дисциплин и самых разнообразных предметов, как правило, – такого же, чисто медицинского пошиба.

Глава II. Очень необходимые правительственные указы и разного рода распоряжения

1761 год ознаменовался тем, что в нем, аккурат точно весною, почти уже на самом излете всего царствования императрицы Елизаветы Петровны, были обнародованы указы, в силу которых всем учащимся, окончившим когда-либо лекарские школы, – разрешалось продолжать свое дальнейшее образование за рубежами российской родины, то есть, – уже за ее государственными границами.

Лучшие среди выпускников отправлялись туда на казенный счет, но, при желании и более или менее подходящей материальной возможности, этим правом могли воспользоваться также и так называемые своекоштные, то есть, те у кого имелось достаточно своих, собственных средств.

Обнародованные указы оказались последними добрыми делами, воплощенными в жизнь энергией Президента всей Медицинской канцелярии Павла Захаровича Кондоиди, который очень заботился о развитии всей отечественной медицины.

К сожалению, сам Павел Захарович так и не дожил даже до всенародного опубликования этих важнейших правительственных документов…

Он умер 30 августа 1760 года, будучи всего лишь пятидесятилетним.

Зато мы располагаем теперь самой широкой возможностью назвать имена первых девяти молодых людей, которые получили свои дипломы в петербургских лекарских школах и в том же, 1761 году, были отправлены для продолжения своей дальнейшей учебы в зарубежном Лейдене.

Вот их имена и фамилии:

Петр Погорецкий,

Иосиф Тимковский,

Фома Тихорский,

Касьян Ягельский,

Митрофанов Сила,

Матвей Крутель,

Алексей Сидорович,

Иван Ласкевич,

Иван Пешковский.

Еще трое, таких же новоиспеченных петербургских лекарей, отправились в том же году, однако – в еще более отдаленный от Санкт-Петербурга город Страсбург.

Это были —

Григорий Соболевский,

Савва Леонтович

и Кузьма Рожалин.

Уже один беглый взгляд на все перечисленные здесь фамилии убеждает нас, что они могли принадлежать уроженцам самых крайних, южных пределов Российской империи, и, стало быть, – тоже каким-нибудь образом непосредственно связаны были со старинной Киевской академией.

Это было действительно так, и число подобного рода молодых людей, которые отправлялись далеко за границу, с каждым годом нисколько не уменьшалось, а только лишь возрастало, причем – постоянно.

Почти все, направляемые за границу русские лекари, добивались там великолепных успехов, успевали получить столь желанную им докторскую степень, и нам небезынтересно будет теперь проследить судьбу хотя бы кого-нибудь из этих посланцев русской науки, которые не ударили в грязь лицом и за рубежами нашей родины. Наоборот, они и там прославляли ее всемерно…

Упомянутый нами Погорецкий Петр Иванович, был сыном священника из села Чернорудки Хвостовского повета, расположенного где-то, почти что на самой тогдашней польской границе.

Он родился еще в 1734 году, а умер – тоже довольно рано, в самом начале 1780. Сначала учился в Киевской академии, куда пришел поступать всего лишь неполным пятнадцатилетним, то есть, – неполным от роду подростком, попросту приписавшим себе несколько недостающих лет.

Затем, после восьмилетнего обучения в Киеве, появился он и в столичном городе Санкт-Петербурге.

30 сентября 1757 года он был произведен в подлекари, а через год – и в настоящие полковые лекари.

Свой лекарский диплом, полученный им в Генеральном сухопутном госпитале, подтвердил он в далеком зарубежном городе Лейдене, но уже – в виде полноценной докторской диссертации. Получал он в это время двойной оклад, однако с тем непременным условием, что обязательно вынужден был доносить о своих успехах. До нас дошли даже глухие сведения, что он выслушивал курсы у тамошних учителей, а именно – курс физиологии – у Альбина старшего, курс химии – у Габия, курс патологии – у фон Роэна. Называются также прочие преподаватели, перечислять которых мы здесь не станем.

Диссертация же его называлась De semimetallo Nickel (О полуметалле никеле), в которой он показывал, каким именно способом этот полуметалл влияет уже на весь человеческий организм…

А, по возвращении из-за границы, он с тем же успехом, подтвердил свою квалификацию в петербургской Медицинской канцелярии. После всего, уже сказанного нами, на протяжении многих лет преподавал фармакологию в Московском госпитале, пока не был переведен обратно в Санкт-Петербург, где преподавал ту же самую дисциплину в обоих главных петербургских госпиталях, точнее – в лекарских школах при них.

Curriculum vitae[14] доктора Погорецкого почти полностью повторил и казацкий сын Фома Трофимович Тихорский, которому выпал какой-то подлинный мафусаилов век: он прожил на свете целых сто лет, также ведя при этом занятия попеременно в обоих главных госпиталях города Санкт-Петербурга. При этом стоит заметить, что диссертация его называлась De vera sive proxima causapodagrae (О причинах истинной подагры).

Весьма схожей получилась биография и у Саввы Алексеевича Леонтовича, который, правда, происходил из старинного мещанского рода.

Окрыленный своим неожиданным успехом в далеком Страсбурге, он и в дальнейшем читал свои лекции в Петербургском Генеральном адмиралтейском госпитале…

Григорий Федорович Соболевский, наоборот, был уроженцем города Глухова. После окончания петербургской госпитальной школы продолжил обучение уже во французской столице – в городе Париже, а диссертацию свою защитил тоже в университетском городе Лейдене.

Впоследствии он стал известным русским ботаником, и эту науку с успехом преподавал в столичных госпитальных школах.

* * *

В 1764 году грянули давно уже ожидаемые перемены. Только что созданной Медицинской коллегии, совсем лишь недавно, где-то в 1763 году заменившей собою Медицинскую канцелярию, разрешено было присваивать докторские степени уже непосредственно в самом Петербурге.

Правда, сама эта комиссия, на протяжении довольно длительного времени, тоже состояла из одних чужестранцев, главным образом, – из весьма дотошных посланцев Прусского королевства.

А они не желали видеть рядом с собою серьезных российских конкурентов, – потому-то и всячески препятствовали русским диссертантам при подготовке ими необходимых материалов, а также – соответствующих документов.

Они, пруссаки-немцы, устраивали настоящую волокиту с процессом защиты русскими докторами своих подлинных диссертаций.

Первым, кто одолел это могучее административное сопротивление, не выезжая за пределы русской столицы, оказался Густав Ореус, российский подданный, а по национальности – природный финн.

Правда, и он свой докторский экзамен сдал еще в 1765 году, защитил и свою докторскую диссертацию, а соответствующий диплом на практическое лечение в пределах России – получил только в 1768…

Но это – лишь к слову.

* * *

Реформы – продолжались и дальше.

Уже в 1786 году лекарские школы были полностью отделены от госпиталей. Они радикально преобразовывались в медико-хирургические учебные заведения (сказалось, по всей вероятности, также влияние и в этом процессе всей Западной Европы, где, как помним, хирурги тоже нередко устраивали даже настоящие, притом – слишком погромные «бунты»).

Внешне, правда, при этом, вроде бы, нисколько ничего не переменилось. Учебные заведения оставались в своих прежних стенах, однако обретали уже более или менее какую-то независимость, становились вроде бы совершенно самоуправляемыми, какими-то более автономными…

В санкт-петербургских медико-хирургических училищах работало много выпускников прежних лекарских школ, ставших теперь солидными, даже довольно важными господами профессорами.

Среди них можно назвать Никона Карпинского, Мартина Тереховского, уже упомянутого нами Ивана Соболевского, а еще – Якова Саполовича и Петра Загорского.

Никон Карпович Карпинский был сыном рядового казака из Лубенского полка.

Сначала он обучался в Харьковском коллегиуме, в котором, в свое время, напомним, будет учиться Николай Иванович Гнедич, переводчик на русский язык знаменитой гомеровской «Илиады».

Затем Карпинский обучался в столичном Генеральном сухопутном госпитале, из которого вышел со званием господина подлекаря (1776), после чего совершенствовался в городе Страсбурге, где и защитил, наконец, свою собственную докторскую диссертацию.

С 1780 года он работал в столичном Генеральном сухопутном госпитале, будучи прекрасным знатоком анатомии.

Тереховский Мартин Матвеевич – также был сыном деревенского священника. В Петербург он попал уже после окончания все той же Киевской академии, но как-то вскоре уехал в город Страсбург, где учился на свой счет, а после защиты своей докторской диссертации и апробации ее на практике, – тоже и как-то навечно осел в Санкт-Петербурге, – преподавал фармакологию в Кронштадтской лекарской школе.

Выдающимся хирургом зарекомендовал себя также бывший выпускник Кронштадтского адмиралтейского военного госпиталя – Яков Осипович Саполович, сын простого украинского крестьянина.

Своими знаниями этот человек обязан был поначалу все той же, необыкновенно щедрой на таланты древней Киевской академии, откуда отправился он на берега Невы, где впоследствии стал отличным военным лекарем.

Поначалу работал в Генеральном сухопутном госпитале. Однако ему как-то не довелось пополнять свое образование, свои знания за границей, и все же своим непреходящим мастерством высококлассного хирурга он добился всеобщего признания в русской столице.

В 1792 году был назначен членом Медицинской коллегии, в которой заседал уже совместно с дипломированными европейскими специалистами, хирургами и прочими, признанными большими авторитетами…

Глава III. Нестор Максимович Максимо́вич (Амбодик)

Искусная и проворная бабка и благоразумный врач, не о снискании тщетной себе славы, но о всеобщей пользе пекущиеся, больше могут сделать при родах одними своими руками, чем всеми прочими искусственными фудиями (инструментами).

Н. М. Максимович (Амбодик)

Нестор Максимович Максимович был сыном рядового деревенского священника.

Сам он родился осенью 1744 года. А если точнее сказать – так 7 ноября (27 октября); и произошло все это в селении Веприк, близ уездного города Гадяча Полтавской губернии, на той же солнечной Украине.

Село Веприк (вернее в те поры – это было небольшое казацкое местечко), – отличилось хотя бы тем обстоятельством, что когда-то оно прославилось своим героическим отпором, как-то, почти что случайно забредшему в те благословенные полтавские края шведскому королю Карлу XII.

Необходимо также сразу заметить, что село это издавна было размещено по обоим берегам весьма живописной речки Псёл, что осложняло и без того затруднительную оборону всего населенного пункта Веприк[15].

Тем не менее, как вспоминали старожилы былого казацкого поселения, тревожным зимним утром, выпавшим в коротеньком промежутке между 1708 и 1709 годами, – весьма грозный шведский властелин безуспешно старался захватить рядовое казацкое местечко Веприк, так неожиданно вставшее ему на пути к его окончательной и славной победе. Он попытался все это осуществить при помощи атак своих крайне отчаянных гренадеров.

Дело с обороной Веприка, в конце концов, оказалось совсем непростым…

Бравые шведские гренадеры долго и лихо скользили по каким-то слишком оледенелым бревнам, которые осажденные, к тому же, еще и специально-нарочито поливали водой…

И только лишь окончательное израсходование запасов пороха, и без того довольно скудных, заставило немногочисленный отряд, состоящий из казаков и небольшого количества солдат русского гарнизона, сложить свое лихое оружие…

Между прочим, некоторые современные историки совершенно всерьез полагают, что героическая оборона Веприка окончательно сорвала намерения шведского короля добраться по старинной русской дороге вплоть до первопрестольной русской столицы, до города Москвы…

После такого отчаянного отпора старинный Веприк был сожжен, казаки и весь русский гарнизон взяты в плен, а все жители его перебиты по приказу того же, весьма кровожадного шведского короля…

* * *

Подрастающий мальчик обожал свою родную природу.

Да у него, и в самом деле, имелись великолепные возможности созерцать ее расцвет – как зимой, так и пышущим зноем – чрезвычайно роскошным малорусским летом.

Впоследствии это, каким-то необычным образом, также отразилось на всей его биографии.

Однако наш разговор – пока что совсем не о том. А потому и отложим его, хотя бы на какое-то, слишком короткое время.

Вообще – необыкновенно счастливым необходимо считать почти каждого человека, – написал когда-то Константин Георгиевич Паустовский, – которому выпало счастье провести свои ранние детские годы на Украине…

Добавим здесь только, что и ему самому, замечательному русскому писателю Константину Георгиевичу, действительно, – удалось все это почти что сполна…

Более того, сам маленький Нестор Максимович попал в настоящее щедрое лето. Он просто наслаждался тем необычным своим состоянием, когда тебя обтекает одного благодатная воздушная аура, когда на тебя изливаются трели волшебного украинского утра, а затем – и как-то необыкновенно быстро последовавшего за ним теплого, очаровательного, такого же тихого вечернего заката…

Именно так получилось и с ним, маленьким Нестором Максимовичем.

В Веприке, будучи еще весьма крохотным карапузом, довелось ему погружаться в волны благодатного мира, до самых краев переполненного цветами и травами, разнообразными птицами и какими-то незаметно, но быстро меняющими свои разноцветно – пестрые кроны, – деревьями.

Этот мир, в прибавку ко всему прочему, окаймлен был едва шевелящимся, а то и крайне ленивым течением речки Псла. В чистых водах этой реки, всё окружающее его, беззаботного дотоле мальчишку, отражалось в еще более красочном виде.

Да и кому из нас не запомнилось описание этого чудного водного пространства, протекающего вдоль всего Веприка, в изображении знаменитого русско-украинского писателя Николая Васильевича Гоголя[16]! Даже совсем не беда, что этот мост расположен был где-то в преддверии другого селения, соседних Сорочинец, однако – всё на той же самой реке…

Особенно мост, перекинутый поперек ее неспешного абсолютно течения… Впрочем, и целую когорту веселых украинских парубков, стоявших на том же мосту разноцветной гурьбою, в своих широченных, как море, свитках…

Они же, эти слишком веселые парубки, так невежливо обошлись с его горделивой супругой, обозвав ее даже «ведьмой». Зато сразу же отметили несравненную красоту не в меру скромной дочки его – девушки Параси…

В этом же, неповторимом солнечном мареве, маленькому Нестору соседствовали, вдобавок, и всевозможные старички и старушки, которые почти ежедневно сползались к церковной паперти храма Святой Богородицы. Они досконально знали и различали целебные свойства самых разнообразных растений и всевозможных трав.

Они одни и способны были втолковывать свои знания в головы окружающих их босоногих мальчишек, которых с утра и до самого вечера, почти незаметно для них самих, окутывают благодатные синие сумерки…

А где-то там, в той же робкой полуденной стороне, которая чудилась малышу невообразимо горячей, которую взрослые называли, вдобавок, горячим югом, простиравшимся за каменными днепровскими порогами, где была уже расположена и сама эта дивная Запорожская Сечь…

О ней, об этой Сечи, в народе повсеместно ходили самые удивительные рассказы… В окрестных селениях и на хуторах, на заросших густыми садами пасеках, часто попадались явившиеся оттуда, из этого чудного мира – матерые казаки, с седыми оселедцами-чубами на гладко выбритых, вплоть до ослепительной черноты, – черепах. Они же всегда и во всем – помогали своим захворавшим землякам-сельчанам…

Они-то как раз и владели не только неохватными знаниями о целебных свойствах различных трав, но и сами были способны заговаривать разного рода болезни. Таинственными словами избавляли людей от всяческих ран. А при помощи их, неведомых людям сил, им удавалось порою даже отодвинуть само приближение лютой, какой-то в корне неотвратимой смерти…

Вот бы, думалось иногда малышу Нестору, вот бы выведать все эти таинственные свойства всех, всевозможных растений на свете…

Вот бы избавить людей от повсеместного горя, от присущих им весьма частых хворей, а то и от самой неумолимой смерти…

* * *

Очень часто любил он прогуливаться.

А выйти на явно бесцельную прогулку деревенскому мальчишке, пусть и даже хорошо известному всему селу сыну местного благодушного священника, – было совсем нелегко. Так и казалось: вот-вот кто-нибудь возьмет да и спросит его: «А куда это ты направился, хлопец?»

Он же любил наблюдать, как за селом опускаются медленные, чрезвычайно тихие сумерки… Вот уже все вокруг облекается пока что ничуть не видимой даже, а все же весьма ощутимой, как выражаются все исключительно местные жители, – довольно легкой «полудой»…

Любил вспоминать он также, как называется то, или иное растение, да еще и притом – как оно произносится ими, совершенно по-разному…

Как зазвучит оно, скажем, в устах пожилого монаха из ближайшего к Веприку просторного монастыря, как отзовется оно в устах молодой послушницы, совсем еще не монахини даже… Как его произносит, вернее, как оно зазвучит в устах какого-нибудь перехожего пьяницы, вечного забулдыги, которого все прочие люди не почитают даже за человека совсем!

Все это по-прежнему страшно интересовало деревенского любопытного мальчишку…

* * *

А все же безмерное человеческое горе, ему, поповичу, приходилось наблюдать почти ежедневно.

Каждое утро к дому его отца, священника Максима, который служил настоятелем церкви Успения Святой Богородицы в вечно беспокойном своими казацкими выходками Гадячском полку, – являлись ходоки с нижайшими просьбами помолиться за здоровье захворавшего своего родителя. Или же другого, какого-нибудь их родственника, либо даже ближайшего своего соседа, который живет почти рядом с ним, лишь за довольно высоким тыном, уже покрытым от старости сплошною плесенью…

Детство нашего героя, ко всему прочему, совпало с особым периодом в истории Украины, когда она снова, казалось бы, обретала возможность автономного своего развития, такого непреложного под крылом возобновляемой, пусть и на скорую руку, гетманской власти…

Юному Нестору Максимовичу отсчитывалось всего лишь шестое знойное лето, когда императрица Елизавета Петровна, мокнув свою серебряную кисточку в какую-то совершенно изумрудную краску, подписала свой новейший указ. Этим указом она провозглашала гетманом Украины совершенно юного на ту пору графа Кирилла Григорьевича Разумовского.

А был он младшим братом всесильного, однако – совсем не амбициозного своего ближайшего родственника, доводившегося ему просто старшим братом.

И был этот, старший брат, – фаворитом самой императрицы, Елизаветы Петровны, дочери самого Петра Великого. И доводился он так же, как и старший брат его, Алексей Григорьевич, сыном старому черниговскому рядовому казаку Григорию Розуму И приходился этот, старший брат молодого гетмана, Алексей Григорьевич, вроде бы, законным мужем самой царицы – Елизаветы Петровны…

Вдобавок, молодой граф Кирилл Григорьевич был еще и Президентом Академии наук. Во всяком случае, перед ним гнул свою высокую шапку даже очень великий, прославленный во всем мире академик – Михаил Васильевич Ломоносов. Он же, Михаил Васильевич, сочинял собственные, даже весьма удачные, в его честь стихи…

Скажем, свою собственную идиллию, под таким емким и хлестким названием «Полидор»…

Правда, обо всем об этом паренек Нестор узнал уже значительно позже, обучаясь уже в Киевской академии, а то – и даже в самом Петербурге.

Новое же гетманство оказалось слабым, малоэффективным и не очень-то продолжительным. Однако – и оно внесло какую-то лепту в довольно унылое существование и даже какое-то оживление в, казалось бы, строго размеренную жизнь обширной украинской «громады».

* * *

Оживленное повсеместное настроение, быть может, способствовало также тому, что тринадцатилетнего Нестора, вопреки каким-то иным намерениям его почтенных родителей, – все же отвезли в далекий от тех благословенных полтавских краев древний Киев, расположенный на не менее славном, давно уже поседевшем Днепре, если выражаться о нем в высшей иносказательно, просто – даже совсем фигурально.

На берегах Днепра, в тамошней, старинной Киевской академии, ему предстояло провести немало лет, придерживаясь такого же беззаботного существования, которое весьма красочно обрисовано в гоголевской повести «Вий», – безусловно, созданной по рассказам очень уж пожилых людей, бывших когда-то однокашниками совершенно юного еще Нестора Максимовича.

Помните: «Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы, с тетрадями под мышкой, брели в класс. Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дискантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью; как то, бабками, свистелками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали[17] в обе руки, а иногда и вишневые розги…»

Именно таким, поначалу даже очень робким грамматиком, то есть, учеником еще только первой ступени, и сделался в Киевской академии сам Нестор Максимович.

Небезынтересно будет также отметить, что Афанасий Демьянович, дед того самого писателя Николая Васильевича Гоголя, был всего лишь несколькими годами постарше только что поступившего в академию Нестора Максимовича.

По сохранившимся документам, которыми мы располагаем сейчас, – Афанасий Демьянович родился, примерно, в 1738–1740 году. К слову сказать, он также обучался в той же благодатной Киевской академии, что и юный Нестор, вполне возможно, с ним даже постоянно общался.

Быть может, он даже совершал под его командной ферулой какие-то опустошительные набеги на чужие сады и огороды, в которых уже созрела к тому времени самая ранняя вишня и прочие, очень уж привлекательные фрукты. Покрывались там, скажем, золотой корочкой многочисленные овощи, вроде тех же, слишком рано созревших дынь да великолепных арбузов…

А уж наслушался он и фантазий неутомимого выдумщика, все того же Афанасия Демьяновича, да еще его родного брата – Кирилла Демьяновича, такого же страстного придумщика…

Выход его из академии состоялся только в 1768 году, когда ему самому Нестору перевалило намного уже за двадцать лет. Не совсем и понятно, прошел ли там он весь положенный академический курс обучения, нет ли…

Скорее всего, все-таки – прошел.

А время, между тем, улепетывало по-прежнему слишком быстро…

И вот… уже оказалось в далеком прошлом само царствование развеселой императрицы Елизаветы Петровны. Померкла также звезда возгордившихся вдруг графов Разумовских. Ликвидировано было и украинское гетманство. Даже великолепный дворец гетмана Разумовского, возведенный в городе Батурине по проекту славного российского зодчего Чарзла Камерона, – померк в какое-то дивное одночасье.

Повелением Екатерины II даже село Веприк было подарено уже заметно состарившемуся Кириллу Григорьевичу Разумовскому, бывшему малорусскому гетману. Теперь и там, в селе Веприк, наступали какие-то значительные перемены… Во всяком случае, без графского на то позволения сам священник Максим никак не мог уже переменить свою паству, то есть, – попросту переехать в другой населенный пункт, в иное какое-нибудь соседнее с Веприком село…

А другой его дворец, построенный в столичном городе Санкт-Петербурге, на реке Мойке, купил у него также бывший коронный польский гетман Ксаверий Петрович Браницкий.

Кирилл Разумовский был вынужден продать в казну и подаренный его брату Елизаветой Петровной и другой дворец, – Аничков. Он был уступлен царскому фавориту, возлюбленному уже императрицы Екатерины II… Впоследствии и этот дворец был, в свою очередь, подарен светлейшему князю Григорию Александровичу Потемкину…

* * *

Все это никак не могло не сказаться на дальнейшей судьбе Нестора Максимовича.

Однако, только лишь в двадцатипятилетнем возрасте отправился он в далекий от Веприка Санкт-Петербург, чтобы отважиться там стать «волонтером», то есть, на свой личный, на собственный счет, приступить к штудированию медицины в Генеральном сухопутном госпитале, готовившем шустрых лекарей для армейских полков.

Что ж, при этом мы можем сказать лишь одно: очевидно, добрый карман был у его родного отца, у батюшки Максима…

В Санкт-Петербурге, возможно, в голове у него впервые возникло довольно странное соображение. Коли повторение одинакового звучания одних и тех же слов в его фамилии по-латыни означает «скажи то же самое», то не лучше ли будет взять себе какое-то иное прозвание.

Не лучше ли называться довольно просто – «Амбодик»… Только уже на латинском языке.

Он так и сделал…

Надо сразу же заметить, что в голове у него окончательно созрело также другое, весьма странное желание: осуществить свою заветную, еще детскую мечту о более полном использовании чудесных растений, которые обладают самыми разнообразными лечебными свойствами.

Все это, вместе взятое, и заставило его избрать неведомую ему доныне медицинскую стезю…

Иного – нельзя и придумать.

* * *

Усевшись снова за ученическую парту, уже в санкт-петербургской лекарской школе, в декабре 1769 года, – однако, он недолго за ней просидел.

Уже 20 мая следующего года его освободили от учебы по собственному его прошению, поскольку он выказал желание как можно скорее уехать за границу, чтобы там продолжить учебу, первоначально – на свои собственные средства.

Страстной мечтою упорного поповича на сей раз сделался Страсбургский университет, который довольно широко прославился по всей Европе своим медицинским факультетом…

А подбили его на такой, крайне решительный, поступок его же земляки – Александр Шумлянский и Мартин Тереховский.

Самому Максимовичу шел уже двадцать шестой год. Его сверстники возвращались из-за границы уже с докторскими дипломами или, по крайней мере, отправлялись туда уже в качестве дипломированных лекарей или подлекарей.

Вот и его спутники… Тереховский, да тот же Шумлянский, едут за кордон уже со сверкающими всеми яркими красками новенькими дипломами, выписанными на их имя звонкими латинскими словесами. Они – уже сами лекари… Пусть и обучались всего лишь в Санкт-Петербургской лекарской школе…

Он же собирался туда с одними своими неудержимыми, зато страстными намерениями – вывезти оттуда знания о всяческих лечебных растениях…

Почему? Что же стало причиной такой разительной перемены в его планах? Почему его сразу и так страстно потянуло в этот город, в неведомый ему Страсбург?

Об этом поговорим чуть попозже.

* * *

Четыре с половиной года провел Максимович за границей.

Там он был очарован молодым профессором Иоганном Георгом Редерером. Да что говорить… Точно такому же очарованию поддались и все его земляки…

Подумать только!

Еще далеко совсем не старик, однако – уже умудренный щедрым медицинским опытом. Лишь на каких-нибудь восемнадцать лет старее самого Нестора, – а он – уже подлинная европейская знаменитость. Уже успел окончить два первейших в Европе старинных университета… Уже является автором сочинения, такого нужного всем мастерам повивального дела, или как говорится о том в Европе, всем акушерам в мире, по крайней мере – во всей Европе!

Пособие, а то и настоящий учебник, носит название Elementa artis obstetriciae (что в переводе на русский язык означает: начала искусства всего повивального дела)…

* * *

Удивительные способности и ненасытный интерес к медицине, пусть и постепенно, а все же сделали свое дело.

Однако, при всем при этом, поначалу заграница его просто ошеломила. Он узнал, что Страсбургский университет был основан еще в 1538 году, что у истоков его стоял Иоганн (Жак) Штурм, который, как раз в этом именно месте, – основал свою гимназию. Она же постепенно переросла в настоящий европейский университет, официально открытый лишь в 1621 году прямым повелением императора Максимилиана…

У истоков Страсбургского университета стояли такие видные реформаторы церкви как Жан Кальвин и Мартин Лютер. Именно Лютер пожелал, чтобы еще в гимназии все тамошние учащиеся начали изучать древнегреческий и латинский языки…

Что же касается самого Нестора Максимовича, то – на слишком старательного русского студента вскоре обратили самое пристальное внимание первейшие европейские светила.

Не последнюю роль сыграло и то, что он сумел выделить в медицине одно из актуальнейших направлений, совпадающих с его внутренними побуждениями. Именно эти побуждения, по всей вероятности, и заставили его покинуть невские берега и срочно отправиться за границу.

А дело заключалось конкретно вот в чем…

* * *

В стенах Страсбургского университета мысли его постоянно переносились в далекий от Страсбурга Веприк. Именно там мальчишке Нестору не раз приходилось становиться свидетелем одного удивительно яркого события…

Бредущие в поле крестьянки, пребывая уже на заметных глазу сносях, возвращались оттуда с исключительно довольными, даже необыкновенно счастливыми лицами, пусть и достаточно уже обескровленными.

Зато они гордо несли на своих руках завернутых в разноцветное тряпье безустанно орущих младенцев! Эти младенцы появились на свет под копною ржаных снопов…

И это никого не удивляло во всем селении Веприк.

Однако для него, для простого мальчишки, уже не составляло большого секрета, что далеко не всегда такое вот обстоятельство оборачивается весьма счастливой идиллией. Кому, как не ему, сыну деревенского священника, дано было твердо знать, как часто все это заканчивается настоящей трагедией.

Потому что, рядом с церковью, в которой служил его отец, батюшка Максим, находилось старинное сельское кладбище. Не раз и не два мальчишеское сердце обливалось кровью при виде того, как цветущая накануне отменным здоровьем молодица вдруг оказывалась лежащей в гробу, а целый выводок ее малолетних ребятишек превращался после всего этого в стайку совершенно беспомощных сиротинок…

В такие минуты ему всегда казалось, будто меркнет весь окружавший его, бесконечно громадный мир. А видимой помощи как не было – так и не появлялось. Даже – и не предвиделось ее вообще.

Отец его, батюшка Максим, уповал лишь на милосердие великого, всемогущего Бога. Совершив все положенные ему молитвы и требы, он тут же погружался в чтение книг Священного писания… Однако юному Нестору было прекрасно известно, как истово бьет поклоны его родитель, всей душою болея за здоровье всей своей паствы.

Время от времени к дому священника подкатывали богатые кареты, да и другие, однако же все – сплошь страшно грохочущие экипажи. Вышедшие из них встревоженные господа как-то униженно, даже непривычно для себя, просили его, батюшку Максима, помолиться за здоровье своих супруг, дочерей, невесток, просто близко знакомых им дорогих и милых соседок…

Все это означало, что указанным женщинам настало время рожать. Богатые господа, наиболее крупные вельможи, не скупились на всевозможные, порою – даже очень громадные пожертвования в пользу приходской церкви или же ближайшего от Веприка – какого-нибудь полузабытого ныне монастыря…

Иногда же от имени этих господ приезжали какие-то странно и страшно взъерошенные их посланцы, которые передавали усиленные просьбы своих господ не прекращать молитвы Богу вплоть до тех пор, пока не раздадутся крики новорожденного матерью такого долгожданного младенца…

Все указанные господа, как-то излишне мало полагались на помощь приглашенных ради такого события лекарей и их непосредственных помощников по части рождения будущих младенцев.

Что же касается простого народа, то у людей иногда не хватало денег даже на то, чтобы поставить перед иконами достаточное количество свечей. А еще – в простом народе сильно надеялись на помощь каких-то древних старух. Порою неизвестно было даже, откуда они их «выкапывают». Чуть ли не с того света, о котором в народе тоже ходили самые мрачные, самые невероятные слухи…

Эти старухи, с низко приспущенными на глаза платками, казались юному Нестору выходцами из какого-то иного, совершенно неведомого землянам, потустороннего мира. Зато они обладали секретами, недоступными прочим земным обитателям. Как-то странно и отрешенно взирали они как на приход нового человека на такую грешную, в их понимании, землю, так и на его уход – в пустую и мрачную, потустороннюю неизвестность.

* * *

Можно смело сказать, что в огромной тогдашней Российской империи почти не водилось врачей, специалистов в области охраны здоровья женщины. Услугами же квалифицированных чужеземцев могли пользоваться разве что роженицы из самых богатых, высокопоставленных столичных семейств.

Что же касается специальных медицинских учреждений, оказывающих помощь при родах, – то таких вообще не водилось тогда, даже в столичном городе Санкт-Петербурге. Правда, кое-что – все-таки в нем наличествовало… Однако это нисколько не покрывало потребностей широкой публики, ограничиваясь, скорее, лишь избранными родами, самыми высокопоставленными семействами.

Никакого даже намека на программное изучение родовспоможения не обнаружил Нестор Максимович Максимович Амбодик и в материалах многочисленных петербургских лекарских школ.

Все это, по всей вероятности, и стало причиной такого быстрого отъезда его за границу…

За рубежом он надеялся увидеть несколько иную картину, в принципе отличную от российской действительности.

Поэтому и направился в Страсбург.

* * *

Выпускником старинного Страсбургского университета был и знаменитый германский поэт – Иоганн Вольфганг фон Гёте. Не исключено даже, что студент Нестор Максимович мог встречаться с совсем еще юным в ту пору Иоганном Вольфгангом Гёте, которого совсем не напрасно отослали туда его очень тщеславные родители: высокопоставленный чиновник Иоганн Каспар Гёте и его мать – Катарина Элизабет.

Несмотря на то, что поэт как раз в эти годы познакомился с девушкой Фридерикой Брион, которой посвятил целую массу своих лирических произведений, что он, начиная с тех пор, подолгу пропадал у нее в деревне под каким-то странным названием Зезенгейм… А все же нельзя не учесть и того факта, что он усиленно заинтересовался, как раз именно в эти годы, таким, казалось бы совершенно непостижимым для его поэтического ума предметом, – как медицина.

Что же, вполне возможно, это как раз их и сблизило, быть может, со студентом-медиком, приехавшим изучать как раз именно эту медицину из далекой от зарубежного Страсбурга вполне настоящей деревенской провинции Украины.

Общеизвестно, что сам Гёте получил степень доктора права в 1771 году, а Нестор Максимович был зачислен в Страсбургский университет в 1768. Значит, им выпало довольно долго, причем – параллельно учиться в этом прославленном университете. Да и возраст у обоих был как раз самый подходящий для взаимной дружбы…

Не исключено также, что студент Максимович мог также слушать кое-какие мотивы из самых ранних стихов великого германского поэта[18]. Ведь именно в это время молодой поэт Вольфганг Гёте познакомился с очень влиятельным своим соотечественником, писателем и теологом, историком культуры фон Иоганном Готфридом Гердером. Что касается Гердера, то он, как раз в ту пору, предполагают ученые, исследователи его творчества, – и жил в городе Страсбурге…

К этому следует присовокупить еще и то обстоятельство, что во время своего зарубежного обучения он, Нестор Максимович, все-таки удостоился получать специальную стипендию, установленную княгиней Екатериной (иначе Смарагдой) Дмитриевной Голицыной.

Она была дочерью всем известного в истории молдавского господаря, чуть – чуть по иному – князя Дмитрия Кантемира, выехавшего из Молдавии после не совсем удачного для царя Петра Великого Прутского похода 1711 года, когда многое решила смелая выходка его, пока что не совсем и законной жены его, царицы Екатерины[19].

Стипендия княгини Екатерины Дмитриевны Голицыной предназначалась «для беспрерывного природных россиян акушерскому делу обучения в чужих краях».

* * *

Здесь будет уместно, по нашему глубокому убеждению, несколько подробнее остановиться на самом термине «акушерство».

Слово «акушер» – французского происхождения. Кстати, в самом французском королевстве это слово появилось уже в самом конце XVII века. Оно было образовано от глагола accoucher – «родить», «помогать при родах» (в итоге восходит к латинскому глаголу collocare – «укладывать в кровать», подразумевается, в данном случае, не кого-нибудь, а именно роженицу).

Уместно также будет отметить, что французское новообразование взяло верх над соответствующим латинским именем существительным obstetrix – «повивальная бабка», хотя латинские следы сохранились его во французском языке как в виде имени существительного obstetrique – «акушерство», так и в виде имени прилагательного obstetrical – «акушерский».

Французское обозначение самого процесса родовспоможения разошлось по всем исключительно славянским языкам Европы (сравним: украинское акушер, белорусское – акушэр, чешское akuser, польское akuszer и так далее). В некоторых славянских языках это слово явно отсутствует, но и там – не беда. Его заменяют каким-то устарелым словом, вроде ба́бичар (в сербохорватском языке).

Однако в словарях русского языка термин «акушерство» впервые появился уже в 1780 году, хотя само имя прилагательное от него «акушерский» – стало известным только в 1847.

* * *

25 сентября 1775 года в городе Лейдене (а по некоторым, как-то глухо дошедшим до нашего времени сведениям), даже в старинных стенах самого Страсбургского университета, Нестор Максимович Максимович (Амбодик) защитил уже заранее опубликованную им свою докторскую диссертацию на тему De hepate humano (о печени человека).

Он получил свой докторский диплом за диссертацию, на которой четко было проставлено лишь название города – Strasbourg, а также, уже под ним, – год ее напечатания – 1775, то есть, год издания самой диссертации.

Более того, о его неординарных успехах на медицинском поприще замечательно лестно отозвался признанный к тому времени подлинный европейский авторитет – профессор Якоб Рейнгольд Шпильман.

После успешной защиты уже заявленной и защищенной им диссертации на степень доктора медицины, – молодой доктор, уже sua sponte (то есть, ради своей собственной прихоти), – объехал почти всю Германию.

При этом – он пристально присматривался к особенностям жизни в тогдашних, сильно раздробленных германских княжествах, управляемых так называемыми курфюрстами.

Это знакомство продолжалось довольно долго.

Ему удалось посетить много различных германских акушерских клиник, в частности – клинику знаменитого во всей Западной Европе профессора Фридриха Бенжамина Озиандра. Она размещалась в городе Гёттингене.

Сам профессор, с явным притом удовольствием сообщил ему что, несмотря на столь недолгое свое существование, клиника его пользуется у населения все возрастающим успехом, что в ней уже благополучно разрешились от бремени несколько сотен германских и прочих, приезжающих даже из-за дальнего рубежа, многих женщин.

Одновременно, надо полагать, Максимович (он же теперь Амбодик) внимательно изучал и немецкий язык, и методы родовспоможения, практикуемые на немецких землях. Вникал он также в вопросы профилактики женских болезней и послеродового развития младенцев – как мужского, так и женского пола, как будущих солдат, офицеров и генералов, так и будущих домашних хозяек.

* * *

У нас есть все основания считать, что после своего возвращения в Санкт-Петербург, уже дипломированный доктор Нестор Максимович Максимович не смог так же быстро справиться со своей, уже укоренившейся в нем привычкой к перемене мест.

Он не смог удержаться от искушения посетить родные края, в которых уже отсутствовал на протяжении многих и многих, невероятно тягостных для него лет. Надо полагать, просторные веприкские поля ему очень и очень часто виделись даже во сне…

Успев повидать своих матушку и отца Максима, он и дальше не смог удержаться от того, чтобы не побывать и не побродить в столь приятных и памятных для его сердца местах – в Киевских академических стенах.

Усевшись в обыкновенный дорожный возок, запряженный парой бодрых и рябых кобыл, он лишь зачем-то кивнул и без того разумеющему все его мысли вознице…

И повидавший виды старинный возок потащил его на свидание с древним Киевом.

Там же, на Украине, на высоченных берегах седого Днепра, и застало его известие об уже окончательной ликвидации всей Запорожской Сечи.

Екатерина II, подавив восстание бесстрашного бунтовщика Емельяна Пугачева, поторопилась расправиться и с этим гнездом сильно беспокоящего ее смутьянства, тем более, что запорожцы оказывали очень существенную помощь восставшим против нее сторонникам Пугачева, предводитель которых дерзнул примерить к себе тень ее покойного мужа, Петра III.

Запорожская Сечь окончательно и бесповоротно была ликвидирована в 1775 году, чем и заслужила впоследствии целую волну восхвалений от некоторых украинских общественных деятелей.

Из Киева, так и не заезжая в свой, как бы вторично закрепощенный, Веприк, он направился уже прямо в столичный Санкт-Петербург…

* * *

По древней традиции родовспоможением, а равно и прочими женскими недугами на Руси обычно всегда занимались повивальные бабки, которых невозможно было даже причислить к истым колдуньям или же к подлинным, настоящим знахаркам.

Они были, к тому же, уже настоящими профессионалками.

И все же акушерство явилось подлинным медицинским предметом только тогда, когда за него взялся представитель сильного, мужского пола.

Этим человеком стал Павел Захарович Кондоиди, сам председатель Медицинской канцелярии.

По его инициативе, буквально через несколько лет после открытия Московского университета, в 1757 году, в Санкт-Петербурге и в Москве были заведены так называемые «бабичьи» школы. В этих школах, кстати, русских «повивальных бабок» обучали такому привычному для них родовспоможению иноземные профессора, ни слова, между прочим, не понимающие на их родном языке.

Создание целой системы подготовки отечественных акушерок началось ровно через три года после выхода в свет постановления Сената, решившего «упорядочить бабичье дело в пользу русского общества». Это случилось в 1774 году.

Наряду с основанием данной школы, касавшимся организации обучения повивальных бабок, Сенат утвердил некую, весьма своеобразную клятву, наподобие торжественной клятвы Гиппократа, обязательную для воспроизведения ее каждой воспитанницей повивальной школы:

«Всегда, как только буду востребованной, я намерена днем и ночью посещать всех страждущих; постараюсь, чтобы всякую, возложенную на себя обязанность, применять и оказывать роженицам исключительное мое усердие. Если роды окажутся слишком продолжительными, к мучениям (то есть, к родовым потугам) склонять напрасно не буду, даже не стану принуждать их к этому, а буду ожидать потребного времени. При этом – от бранных слов, клятв, пьянства, непристойных шуток, неучтивых речей и всякого тому подобного прочего, – буду совершенно воздерживаться».

В первоначальном варианте этой клятвы обязательно предусматривалась также весьма обширная «рабочая» практика.

* * *

В дальнейшем, что касается Москвы, то вся акушерская помощь в ней была сосредоточена в руках одного, заезжего, притом иностранного специалиста – Иоганна-Фридриха Эразмуса.

О нем Нестору Максимовичу Амбодику было известно лишь то, что он обучался в Йенском и Страсбургском университетах.

А еще, что диссертацию свою, которая носила название De partu difficili ex capite infantis praevio (о легких родах и о позиции [сиречь пред-лежании] ребенка вниз головою), – ему удалось защитить в том же, где и Нестору Максимовичу довелось ее защищать, в университетском городе Страсбурге.

С этим своим докторским дипломом, поработав несколько лет в известных европейских клиниках, он и явился в российскую столицу, в город Санкт-Петербург.

Однако, поскольку там не было подходящей вакантной должности акушера, его отправили сразу в Москву. Там он и занимался акушерской практикой, разумеется, в высших слоях московского общества, вплоть до самой смерти своей, которая и настигла его в 1777 году.

Что же касается Санкт-Петербурга, вернее – господствовавшего там Андреаса Линдеманна, то о нем Нестору Максимовичу было известно еще гораздо меньше.

Было ведомо лишь то, что свой докторский диплом защитил он в Гёттингенском университете, еще в 1775 году.

Однако теперь исключительно все акушерские нити и связи в русской столице вели непосредственно к нему одному.

* * *

В Петербурге, в Медицинской коллегии, как это было уже заведено для всех докторов с чужеземными дипломами, подвергались они повторным экзаменам. Прибывший из-за границы Амбодик экзаменовался только в следующем, 1776 году. Экзаменаторами его выступали профессора-немцы Томас Аш, Христиан Пеккен и Орест Линден.

Научный багаж нового доктора медицины проверяли и прочие ученые, по преимуществу – все они были немецкими (прусскими) профессорами. Однако все они единодушно признали, что его знания, действительно, являются обширными и очень добротными. К тому же – огромное значение для них имели лестные отзывы о его диссертации из уст профессора Якоба Рейнгольда Шпильмана.

19 сентября 1776 года Нестор Максимович был наделен вполне законным правом практиковать на всем обширном российском просторе. Самого его назначили младшим лекарем в Санкт-Петербургский адмиралтейский госпиталь с годовой оплатой в 300 рублей.

Что касается его прямых обязанностей, то ему надлежало читать там лекции по фармакологии, физиологии и практической медицине, то есть, – по хирургии. И только затем, ко всему уже перечисленному нами, добавлялось еще и преподавание акушерства, точнее, как это называлось тогда, – повивального дела.

* * *

Когда он приступил к работе, – в российской столице существовал уже первый родильный дом. Он был открыт еще в 1771 году при Воспитательном доме – на пожертвования Уральского горного заводчика Павла Григорьевича Демидова (в настоящее время – это родильный дом имени профессора Владимира Федоровича Снегирева, работающий в нынешнем Санкт-Петербурге под № 6).

Сам же Воспитательный дом этот, в свою очередь, был основан годом раньше, – по инициативе известного екатерининского вельможи Ивана Ивановича Бецкого[20].

Иван Иванович, как известно, очень любил детей.

Воспитательный дом, основанный им, представлял собой довольно разветвленное учреждение для призрения незаконнорожденных, сирот и просто детей бедняков, которых в то время в Санкт-Петербурге насчитывалось, по правде сказать, немало.

Все это требовало как-то по-особому отнестись и к организации повивального искусства.

Во-первых, что требуется сказать, и это отмечают все его биографы, Нестор Максимович поставил перед собою сразу три задачи:

1. Сделать медицинское образование доступным для каждого русского человека. Ради этого – им было предложено читать все лекции, проводить все беседы на акушерские темы, – исключительно только на русском языке, а не латинском или же на немецком.

2. Поставить преподавание акушерства на очень высоком теоретическом уровне.

3. Создать учебное пособие по акушерству на русском языке. Да и впредь добиваться всевозможного совершенствования в области повивального искусства.

Лекции по повивальному делу доктор Нестор Максимович Амбодик начал читать в обоих столичных госпиталях, в адмиралтейском и сухопутном, для чего ему отводились субботы, от двух до четырех часов пополудни.

Поскольку же преподаваемая им фармакология в значительной степени базировалась тогда на природном сырье, точнее – на разного рода растениях, – заинтересованность Нестора Максимовича в вопросах ботаники только лишь разрасталась. Помимо всего прочего, он становился также замечательным отечественным ботаником…

Интенсивное накопление знаний продолжалось свыше двух лет, пока в 1779 году, Амбодика не перевели в Кронштадт, в тамошний Генеральный адмиралтейский госпиталь, на должность, прежде того занимаемую Мартином Матвеевичем Тереховским, в котором-де, появилась насущная надобность в самой столице.

В Кронштадте, городе-крепости, переполненном сверху донизу военными моряками, Нестор Максимович оказался не только оторванным от своей клинической акушерской базы, но почти начисто был лишен и самой акушерской практики, – уже как ученый акушер.

Отныне его уделом стало только чтение лекций в хирургической школе, где им велись специальные курсы по фармакологии, физиологии и хирургии.

Естественно, попав в такие неблагоприятные для акушерства условия, он начал упорно настаивать на переводе его назад, в Санкт-Петербург.

И он своего добился.

В мае 1781 года его назначили преподавателем акушерства в обоих столичных госпиталях. Годовой оклад у него равнялся теперь целым шестистам рублям.

Для тридцатисемилетнего ученого наступило, наконец, время для более или менее полного проявления своих склонностей и знаний в осуществлении главнейших собственных замыслов. Кроме работы в хирургических школах, основная деятельность для него все же была сосредоточена теперь в родильном доме при Воспитательном учреждении.

Развивая достижения передовых европейских акушеров, Амбодик впервые в России внедрил в учебный процесс фантомы, как-то невольно и незримо повторяющие причудливые формы женского тела. На этих фантомах он достаточно эффектно демонстрировал ученикам своим механизм человеческих родов.

Более того.

Он сумел привлечь и заинтересовать всех своих сотрудников. Скажем, при помощи исключительного умелого и смелого мастера Василия Евстратовича Каменкова ему удалось изготовить многие, нужные в акушерстве приборы. При помощи этого сотрудника, чрезвычайно мастеровитого человека, он изготовил и так называемые «клещи», или щипцы, с помощью которых ему удавалось совершать в теле беременной женщины надлежащие эволюции, особенно – при неправильном положении, например, вынашиваемого ею плода.

Он успевает все.

В 1783 году издает свой «Анатомико-физиологический словарь», в котором подытоживает правильное понимание всех особенностей человеческого организма.

В эти же годы он продолжает усиленно работать над особой книгой, которая получила у него название «Врачебное веществословие или описание целительных растений». Эта книга вышла отдельным трехтомным изданием, но уже на протяжении многих лет, включая годы с 1783 по 1789.

И все же особенно занимала его запланированная им книга «Искусство повивания, или наука о бабичьем деле», над которой он продолжал усиленно работать.

Книга тоже потребовала целых трех томов.

Однако работа над ней только лишь еще начиналась.

* * *

Между тем, случилось одно из важнейших событий в жизни всего врачебного Санкт-Петербурга. Специально по этому случаю был прислан из Германии ученый акушер – Иосиф Якоб Моренгейм[21].

Поначалу о нем было известно лишь то, что свое образование он получил в австрийской Вене, в ее университете, что там же и защитил он свою диссертацию на степень доктора медицинских наук.

С приездом Иосифа Моренгейма произошли значительные перемены и в жизни врача Амбодика: он назначался при нем как бы профессором повивального искусства…

Это была дотоле неслыханная вещь на берегах Невы, поскольку роды казались всем явлением в высочайшей степени естественным, как процесс дыхания, – так что же здесь еще изучать?

Однако же он ввел во врачебную практику не только так называемые акушерские щипцы, но также зонды и прочие, прочие наборы уже чисто хирургических инструментов.

Подобного рода приборов и инструментов было закуплено им у того же мастера Василия Каменкова всего на сумму в целых 160 рублей, что представляло довольно внушительную для тех времен цифру.

С целью распространения знаний в народе доктор Нестор Максимович читал публичные лекции на акушерские темы, и объявления об этих публичных лекциях заранее публиковались на страницах газеты, предпочтение при этом отдавалось «Санкт-Петербургским ведомостям».

Все перечисленное, в конце концов, привело к тому, что в мае 1782 года Медицинская коллегия единогласно присвоила Нестору Максимовичу Максимовичу (Амбодику) звание «действительного профессора повивального искусства», тем самым признав его негласный приоритет во всей этой указанной отрасли.

Вот цифры из его отчета по своему воспитательному дому: всего им было принято 209 родов.

Трудные роды наблюдались в 39 случаях.

В 13 – пришлось даже «налагать» изобретенные им самим своеобразные «клещи»…

Кроме того, в 25 случаях роды довелось принимать на дому.

Из них, в 10 случаях, пришлось применять те же самые, уже указанные нами, «клещи».

В 2 случаях понадобилось также ручное отделение детского места…

В октябре 1782 года, учитывая все его заслуги, само русское правительство провозглашает Нестора Максимовича Максимовича (Амбодика), заслуживающим звания профессора акушерства.

* * *

К 1784 году сорокалетний Нестор Максимович уже почти заканчивал обработку своей книги, теперь по всему миру известный свой фундаментальный труд. Его книга получила окончательное название – «Повивальное искусство, или наука о бабичьем деле». В ней он подвел итоги своих собственных научных достижений.

Правда, поначалу вышел лишь первый том. Над остальными нужно было еще очень серьезно работать.

Первый том был снабжен его собственным портретом. (Правда в нем, и этот факт обязательно надо отметить, слово «акушерство» так и не обрело еще истинных прав своего гражданства).

Преподавательская работа в госпиталях отнимала у него очень много времени. Она отвращала ученого акушера от всестороннего совершенствования основного предмета его интересов, от акушерства. Это обстоятельство также было учтено властями.

Под самый Новый год, уже 31 декабря 1786 года, граф Александр Андреевич Безбородко, подлинный фактотум Екатерины II, как она сама о том не раз говорила, будущий канцлер Российской империи и вершитель судеб ее внешней политики, по крайней мере, при Павле I, – обнародовал высочайший правительственный указ. По результатам этого указа Нестор Максимович Максимович (Амбодик) – освобождался теперь от своих обязанностей преподавать фармакологию в госпиталях, без уменьшения, однако, размеров его постоянного годового жалованья.

Все это было связано с завершением его огромного труда.

Книга «Искусство повивания, или наука о бабичьем деле» была, наконец, уже полностью завершена. Она также вышла в трех книгах. И на ее страницах нашло свое отражение не только всемерное развитие самого акушерства, но и разбирались процессы дальнейшего воспитания подрастающего ребенка.

Поскольку же, в новых штатах, утвержденных в 1786 году, преподавание акушерства в госпиталях не предвиделось (русские госпитали полностью ориентировались теперь на подготовку военных врачей), – то было решено вообще освободить Амбодика от ежедневной службы его в санкт-петербургских госпиталях.

Благодаря этому у него появились широчайшие возможности полностью сосредоточиться на главном предмете своих занятий, – на акушерстве.

* * *

Нестор Максимович совершенно по праву вошел в историю медицины как «отец русского акушерства». Пожалуй, вершиной всей его деятельности, помимо упомянутой уже нами книги, стало создание так называемого Повивального института при Императорской родильне.

Это учреждение размещалось в импозантном здании на берегу реки Фонтанки и включало в себя как саму Императорскую родильню с 20 койками, так и школу для подготовки отечественных повивальных бабок, рассчитанную на 22 воспитанниц.

В 1904 году указанный институт, называвшийся к тому времени уже Клиническим повивальным, – переехал на Васильевский остров, в новое здание, построенное по проекту архитектора Леонтия Николаевича Бенуа. Ныне он называется Институт акушерства и гинекологии имени Дмитрия Оскаровича Отто, а первоначально располагался в здании на Фонтанке, где размещена теперь какая-то центральная урологическая больница[22].

Помимо всего прочего, сам Амбодик оставил также замечательный след и в других разделах медицинских знаний.

Скажем, в 1793 году он повторно выпустил «Анатомо-физиологический словарь», в котором поместил описание строения и функционирования органов тела человека. А в 1795 издал очень ценное пособие, носившее название «Ботаники первичные основы», где подытожил все свои достижения и в этой области человеческих знаний, начало которым было положено им еще на веприкских беспредельных полях.

Таким образом, он как бы полностью воплотил свою, еще сугубо детскую мечту…

Более того, по имеющимся у нас сведениям, он даже изготовлял для императрицы Екатерины II очень модный в наш век скраб, то есть, – лекарство, пригодное для очищения даже как-то быстро стареющей монаршей кожи…

С другой стороны, откровенно говоря, мы даже не знаем точно, где он жил, обзавелся ли он своей личной семьей, были ли у него собственные дети… Все это покрыто для нас сплошным туманом неведения…

Знаем мы лишь то, что умер Нестор Максимович Максимо́вич-Амбодик 24 июля (5 августа) 1812 года, то есть, в самые тревожные дни великой Отечественной войны, когда наполеоновские войска находились уже на ближних подступах к самой Москве.

Однако могила его так и не обнаружена доныне.

Следы ее затерялись…

Глава IV. Как создавалась в Санкт-Петербурге медико-хирургическая академия

Медико-хирургическая академия – высшее специальное учебное заведение для подготовки врачей, соответствующее университетским медицинским факультетам.

Из газет

В самом конце XVIII столетия. 18 (29) декабря 1798 года, император Павел I подписал, наконец, указ о создании в Санкт-Петербурге своей Медико-хирургической академии.

Отечественная медицина к тому времени, действительно, достигла такого высокого уровня, что подобное учебное учреждение одним своим появлением знаменовало очень важный этап в ее постоянном и неуклонном развитии.

Необходимость высшего медицинского учебного заведения в России, типа академии, чувствовалась уже давно, и об этом самым серьезным образом ставился вопрос еще в царствование Екатерины II, даже велась соответствующая, притом – очень действенная подготовка к открытию некоего подобного учебного заведения.

Так, еще в 1785 году в Европу, с целью всемерного изучения тамошнего опыта в этой именно сфере, были отправлены за рубеж такие авторитетные петербургские профессора, как Мартин Матвеевич Тереховский и Александр Михайлович Шумлянский.

О Тереховском мы упоминали уже не раз, хоть и как-то вскользь, второпях. О Шумлянском же – тоже необходимо сказать хотя бы несколько слов.

Александр Михайлович Шумлянский, тоже уроженец, как говорится, солнечной Украины, после традиционного для всех его земляков обучения в Киевской академии, служил первоначально в Московском государственном архиве.

А «волонтером», то есть добровольным учеником медицинской школы при Петербургском Генеральном сухопутном госпитале, он сделался совершенно случайно: там находился его родной брат – Павел Михайлович, тоже впоследствии ставший профессором Петербургской медико-хирургической академии и тоже защитивший в городе Страсбурге свою диссертацию. Однако – уже под самый конец всей своей жизни – переведенный в Харьков, где прославился тем, что он читал свои лекции на украинском языке…

Учился Александр Михайлович медицинскому делу весьма успешно.

Свое образование завершил он, как уж повелось, тоже в Страсбургском университете, однако вскорости стал известен уже во всей Западной Европе благодаря своей весьма скрупулезной работе по раскрытию структуры и функций человеческой почки.

Его книга по данной теме, называемая De structura renum (о строении [человеческой] почки) выдержала массу изданий на иностранных языках, так что вскоре фамилия его – «Александр Шумлянский» – оказалась золотыми литерами вписанной во все ее медицинские анналы и даже в весьма обширные энциклопедии.

Правда, живший гораздо позже него британский ученый, гистолог, а также вполне успешный офтальмолог сэр Уильям Боумен, вдобавок к открытию Александра Шумлянского, сделал и свое, очень важное микроскопическое нововведение. В результате чего – человеческая почка становится известной как «капсула почечного клубочка», то есть, – она еще более, уже совершенно раскрылась человеческому глазу в своем непосредственном, уникальном единстве…

К сожалению, Александр Михайлович довольно рано умер, не дожив даже до своего пятидесятилетия и не увидев своими глазами торжественного открытия Санкт-Петербургской медицинской академии.

* * *

Так вот, возвращаясь к началу всех предыдущих абзацев, отметим, что впечатления и выводы, изложенные Мартином Тереховским и Александром Шумлянским, уже после возвращения обоих ученых на родину, – вне всякого сомнения, были полностью учтены при выработке окончательной концепции вновь образовавшегося нового академического центра медицинского обучения.

В состав такого авторитетного учреждения, каковым она заранее мыслилась императору Павлу, предстояло войти как обоим столичным госпиталям, то есть сухопутному и адмиралтейскому, так и школам, уже при них существующим, равно и всем прочим строениям, принадлежавшим к этим медицинским сооружениям.

Главный же корпус вновь учрежденной императором академии в очень краткие сроки возвели рядом с госпиталями, как бы задавшись целью получить ансамбль настоящего, довольно обширного медицинского городка. (Именно там сейчас, как упоминалось уже не один раз, и расположена была Военно-медицинская академия. Современный адрес ее – улица Академика Лебедева, дом под номером 6. Кстати, сравнительно недавно, она переведена была в новое, нарочито выстроенное для нее самой здание).

В проекте же того, первоначального здания Императорской Петербургской медико-хирургической академии были учтены пожелания и расчеты как врачей-практиков, так и врачей-экспертов. Комплекс объединял в себе многие учебные клиники, многочисленные кабинеты, аудитории, а также жилые помещения, предусмотренные для размещения огромной массы ее будущих воспитанников…

Собственно, весь корпус старинной, а по-своему новой – академии был выстроен в 1798–1809 годах по проекту итальянского архитектора Антонио делла Порто и при участии русского мастера Андрея Никифоровича Воронихина в стиле высокого классицизма. При оформлении академии было также использовано огромное живописное полотно, представлявшее собою панно, автором которого является также итальянский живописец Джузеппе Бернаскони.

И все это осуществлено было согласно указу его Императорского Величества Павла I.

Двухэтажное каменное здание желтого цвета, с белыми деталями архитектурных вкраплений, выглядело довольно внушительно. Достаточно сказать, что оно занимало почти целый квартал и без того бурно растущего к тому времени города Санкт-Петербурга.

В самом расположении этого дома была использована традиционная для русских загородных усадеб, классическая схема. К центральному корпусу примыкали боковые флигели, правда, – несколько пониженной высоты, образующие парадный двор вкупе с обширным садом.

Здания главного корпуса как бы выпирали своими торцами за пределы ограничивающих его улиц. Все здания академии были прочно связаны между собой внушительной чугунной оградой и искусно выкованными решетчатыми воротами.

Центральный корпус всего здания академии украшен был шестью коринфскими колоннами с высоким и треугольным над ними фронтоном, тогда как боковые флигели центрального, главного корпуса, – приукрашены были величественными пилястрами.

В саду, перед зданием Императорской Медико-хирургической академии, красовался фонтан «Гигиея», изваянный датским скульптором Давидом Иенсеном[23] и петербургским архитектором Андреем Ивановичем Штакеншнейдером.

Правда, свою работу они выполнили уже значительно позже, где-то в 1871–1873 годах.

Однако – так и чудилось, что любого человека, вновь прибывающего в академический двор, прежде всего – поражали коринфские пышные колонны, высокий фронтон, да и высокий, как бы нависающий над ним купол.

Все увиденное сразу напоминало о глубокой, хоть и невидимой, однако какой-то преемственной связи этого, довольно внушительного учебного заведения, с высокой и древней античностью, со всеми заветами косского мудреца Гиппократа и с очень продуманной, основательной Александрийской школой…

Замечательно богатым получилось также и внутреннее убранство главного корпуса академии, особенно же – ее просторного конференц-зала, с амфитеатром, поднимающимся куда-то в беспредельную, просто заоблачную высь.

Необходимо сразу же заметить, что главный корпус академии несколько раз претерпевал реконструкции, даже значительные внутренние перепланировки. Он был во многом переиначен, хотя все основные его пропорции сбереглись и доныне.

Они, как и прежде, все еще радуют наши глаза.

А еще здесь следует сказать, что при первоначальной застройке всего комплекса знаменитой Императорской академии не обошлось и без значительных потерь и даже горьких, невосполнимых теперь утрат: очень уж пострадали, скажем, регулярные сады на всей ее территории, и прежде всего тот, который был заложен еще Иваном Андреевичем Полетикой.

Этот сад, со временем, уменьшился до воистину жалких, ничтожных даже размеров.

Глава V. Данило Самойлович

Чума – болезнь прилипчивая, но удобно обуздываемая и пресекаемая и поэтому не должна быть опасною, как обычно ее изображают.

Д. С. Самойлович

Жизнеописание этого знаменитого малорусского врача, как нам кажется, – чрезвычайно сильно смахивает на биографию какого-нибудь матерого конкистадора, искателя собственных, притом – весьма многочисленных приключений…

Чудесные путешествия его по всему, известному на ту пору, тогдашнему миру, вернее – просто скитания, были тесно переплетены с непрерывными его же воинскими походами, с разными перемещениями по службе, да и с прочими служебными поручениями, от которых никак невозможно было укрыться ему самому.

Очень похожей оказалась она и на жизнь самого Нестора Максимовича Максимо́вича (Амбодика). Однако – в том лишь плане, как подлинного основателя отечественной эпидемиологии, в отличие от самого Амбодика, – такого же созидателя, как и он, нашего, сугубо отечественного акушерства…

* * *

По всем имеющимся в настоящее время данным, родился он 11 (22) декабря 1744 года в селе Яновка[24] Черниговской губернии, в семье деревенского священника Самуила Сушковского.

Как звучала его настоящая фамилия, в точности, Сушковский или же Сущинский, – теперь уже никак невозможно узнать.

Он знал лишь одно: и дед, и отец его были священниками. Помнил он также и то, что само его имя – «Даниил», – дал ему родной его дед. Очевидно, в честь библейского пророка Даниила, которого не все, однако, священнослужители принимали даже за истинного, за – достоверно библейского. Скажем, митрополит Филарет, известный в миру как Василий Михайлович Дроздов, – не признавал его настоящим библейским пророком. Впрочем, об этом уже было заявлено нами в первом же томе нынешнего издания «Занимательной медицины», всецело относящегося еще к античному периоду.

Впрочем, насчет точного года, в котором родился он, – тоже довольно трудно сказать. В википедии, к примеру, приводятся разные даты его рождения, начиная с 1742, а заканчивая, кажется, даже каким-то 1746 годом[25].

В то патриархальное время никто не оказывал ему надлежащего внимания, пока не наступила пора задумываться над образованием подросшего вдруг малыша. Пока не наставало время подумывать, в какую бы школу удобнее всего было бы мальчишку пристроить…

Дороги Нестора Максимовича Амбодика и Данилы Сушковского сошлись в стенах благословенной Киевской академии. Да и сама она, эта академия, со временем, начиная уже с 1819 года, с весьма частых поездок императора Александра I Благословенного[26] в город Киев, – превратилась в чисто духовное учебное заведение. С тех пор в ней стали готовить исключительно будущих священников, преимущественно – для разбросанных по всей территории Украины многочисленных сельских приходов.

Однако же, первоначально, Киевская академия давала основательную подготовку для всех видов и родов человеческой деятельности.

Что же касается Данилы Сушковского – то именно там подружился он со многими своими сверстниками. Например, – с уже известным нам Мартином Тереховским, с Андреем Италинским. Последний отличался от них хотя бы тем своим свойством, что он очень долго, пусть и впоследствии, путешествовал за границей. Стал там очень уж важным, заграничным даже профессором.

Между прочим, он даже стал даже слишком известным своими приятельскими связями с великим русским художником Орестом Адамовичем Кипренским, который, говорили, вроде бы, даже написал великолепный портрет его, в чем-то очень подобным облику широко известного пушкинского портрета…

Там же будущий эпидемиолог подружился и с таким же будущим специалистом повивального дела, настоящим последователем Нестора Максимовича (Амбодика), – с Михаилом Трахимовским (иначе Трохимовским).

Последнему, по нашему твердому убеждению, удалось сыграть весьма выдающуюся роль при рождении замечательного русского писателя – Николая Васильевича Гоголя[27]. Можно даже сказать, что этот писатель вообще появился на свет благодаря лишь его, Михаила Трахимовского (Трохимовского), неусыпным стараниям… Поскольку – именно ему удалось обеспечить юную мать будущего писателя особым помещением в виде отдельно стоящего домика, находившегося в личном саду этого, весьма чадолюбивого врача и отца собственных, незабвенных для него детей…

Однако мы забежали несколько вперед.

Потому что первоначальной ступенькой в образовании нашего героя стал некий коллегиум, размещенный еще в губернском городе Чернигове, на просторной тамошней площади, как раз напротив захоронения первого легендарного черниговского князя Черного: на берегу красавицы Десны. Это учебное заведение как раз и оставило в его душе самые приятные о себе воспоминания…

А еще лучше дела у него пошли у него в старинной Киевской академии. Достаточно только сказать, что по результатам первого года же обучения в этом учебном «закладi» (учебном заведении), как тогда говорилось строго на украинской мове (языке), еще довольно юного летами Данилу Сушковского сразу же перевели в старший класс.

В той же, Киевской академии, собирались молодцы со всех концов Украины, России, из Венгрии, Чехии, даже из Польши…

Да и весь полный курс обучения в Киеве в ней был рассчитан на долгих двенадцать лет. Так что всему успевали обучиться ученики академии за столь продолжительное, даже неимоверно долгое время.

При этом также не стоит забывать, что определенной премудрости набирался в ней и «наш первый университет», как назвал его еще наш великий поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Разумеется, мы имеем в виду Михаила Васильевича Ломоносова…

* * *

И надо же было такому случиться, что при поступлении в Киевскую академию, Агафья Сушковская, родная мать нашего героя, почему-то записала его Самойловичем…

Об этой обмолвке, точнее, – совсем неожиданном поступке матери героя нашего рассказа, – нам уже исключительно трудно судить. Может, это была какая-то уловка с ее стороны, поскольку ей очень хотелось, чтобы фамилия бывшего гетмана-неудачника Ивана Самойловича Самойловича – как-то вдруг да всплыла на поверхность…

Однако, с другой стороны, это были годы правления Елизаветы Петровны, дочери того самого Петра Великого, который явно недолюбливал этого, усато-волосатого пана гетмана с его очень хитрющими глазами. Впрочем, быть может, так только казалось ему, потому – что он единственный раз лишь видел его. Однако, именно с его лукавого позволения не менее хитрый Иван Степанович Мазепа и «подсидел» своего прежнего руководителя… Последовал на него какой-то тайный донос в Москву к тамошним русским государям… Короче говоря, Иван Самойлович был арестован, еще в 1685 году, при несовершеннолетнем еще будущем самодержце России, отправлен в Нижний Новгород, а скончался он – уже тоже в далекой Сибири, еще в 1690 году…

Могла ли скрываться за этим поступком какая-то слишком романтическая история, вроде выкраденной невесты-девушки Агафьи не менее бравым поповичем Самуилом Сушковским (или Сущинским), – нам теперь уже решительно ничего неизвестно.

Хотя…

По правде сказать, все это было в духе удалого тогдашнего, старинного времени. Именно так поступил в те годы и дед писателя Гоголя, Афанасий Демьянович. Он выкрал свою невесту прямо из-под носа ее отца, такого же малорусского вельможи, прослывшего к тому же сочинителем самых разнообразных стихов – именно Семена Лизогуба. Впрочем, и сама она, эта дочь, навечно осталась в истории русской литературы под видом таинственной Пульхерии Ивановны из еще более загадочной повести своего не менее прославленного внука. Она стала главной героиней его повести «Старосветские помещики»…

Не исключено также, что Агафья Сушковская (или Сущинская) действовала по присущей ей издавна прихоти. Ведь когда-то, даже бывалые запорожцы, когда принимали их в некое братство, – в Запорожскую Сечь, к примеру, – тоже обыкновенно меняли свои прозвания… Был он, скажем, неизвестным дотоле Максимом Задерихвостом, а становился теперь уважаемым всеми Мосием Шилом…

Так что…

Все могло быть…

Напомним только себе, что проучился Даниил Самойлович в Киевской академии всего четыре года, начиная с 1761 года, а заканчивая 1765.

* * *

Там же, в Киевской академии, все они – и юный Самойлович, и Трахимовский, Италинский, были отобраны, по преданию, приехавшим на летние каникулы Иваном Андреевичем Полетикой. В стенах академии оставался один лишь Нестор Максимович Максимович, будущий профессор повивального дела, – иначе Амбодик.

А все это проделано было с целью дальнейшего обучения их, то ли в первопрестольной русской столице, в городе Москве, то ли в новой русской столице – уже в каком-то слишком загадочном городе Санкт-Петербурге.

На двадцати шести безудержно говорливых телегах, все они были доставлены поначалу в малороссийский город Глухов, чтобы предстать там перед глазами украинского важного пана гетмана. Им же являлся в ту пору всесильный граф Кирилл Григорьевич Разумовский…

Потом их всех увезли в Москву, чтобы из этого города – отправить в какой-то безмерно далекий, особенно – для малорусского уха, столичный Санкт-Петербург, или «Бурх» – иначе.

Кто-то из них так и остался в Москве, однако сам Данило Самойлович всеми силами стремился дальше, в направлении севера.

И это ему вполне удалось.

Все у него получилось, как и у прочих людей, сильно стремящихся к обретению новой профессии…

Одним словом, еще в ноябре 1761 года, будучи еще только семнадцатилетним, а то и даже помладше возрастом, если придерживаться другой версии насчет подлинного года его рождения, – Данило Самойлович Самойлович был записан в ученики санкт-петербургского Адмиралтейского госпиталя, чтобы воспользоваться всеми тамошними привилегиями своего неожиданного зачисления в эту лекарскую школу.

С тех пор он терпеливо высиживал все лекции, сдавал все третные[28] экзамены, еженедельные даже зачеты… Чтобы, наконец, удостоиться заветного лекарского диплома.

Здесь необходимо сразу заметить, что адмиралтейский госпиталь обслуживал моряков и работников всех петербургских верфей, начиная еще с 1716 года. Исходя из этого – работы ему хватало…

Свой диплом Самойлович защитил в 1767 году, однако получил только лишь через год, уже в 1768. Все дело в том, что необходимо было сделать несколько операций, исполненных, к тому же, на сильно испорченном, даже окоченевшем и слишком остро попахивающем трупе. Потому-то и оставался он при своей лекарской школе еще в продолжение целого года.

Что же, надо полагать, он и это проделал, да еще и по всем надлежащим правилам и требованиям.

* * *

После завершения всей врачебной науки при санкт-петербургском госпитале, Данило Самойлович начал службу в достаточно отдаленном от Санкт-Петербурга Копорском пехотном полку, расположенном в Новой Ладоге.

Этот полк, говорили о нем старослужащие, был основан еще по прямому указу Петра I.

В самом начале августа 1768 года, точнее, – 5 числа этого месяца, он отсылает по начальству рапорт, что уже приступил к работе в своем полковом лазарете.

Вскорости, причем как-то сразу, началась очередная война с Оттоманскои империей[29].

Она продолжалась долго, целых семь лет, с 1768 года, до конца 1774. Вплоть до того момента, когда личный секретарь императрицы Екатерины II, граф Александр Андреевич Безбородко, не уселся в свой дорожный возок и не отправился самолично для заключения с Турцией так называемого Кучук-Кайнаджирского мира – или даже Кючук-Кайнаджирского. Произносили его в ту пору так и этак.

Собственно, сам будущий граф Безбородко и начинал всю эту войну. Командовал в ней настоящим армейским подразделением (сначала это были знакомые ему до боли просто казацкие полки, а затем – и регулярный царский полк).

Кстати, там же он и отличился он, когда штурмовал турецкие позиции под ни за что не сдающейся Силистрией. После всего этого и рекомендован был самим графом Румянцевым царице Екатерине II – как очень дельный ее секретарь, ничего никогда не забывающий. Правда, к тому времени – сам он пребывал уже чине полковника…

А уж при императоре Павле I указанный граф Безбородко, в виде какой-то особой заслуги перед этим самим императором, становится даже государственным канцлером всей Российской империи…

Однако мы опять же несколько опередили естественный ход событий.

Что же, в таком случае, – попытаемся возвратиться назад.

* * *

Копорский пехотный полк, в составе которого служил врач Самойлович, немедленно был переброшен на юг Российской империи.

Этот марш-бросок, разумеется, рядовые солдаты совершали в пешем порядке, что доставило ему, совсем человеку, немало забавных, а иногда – так даже и весьма драматических случаев, слишком резко бросающихся в глаза тогда еще молодому и не довольно опытному полковому врачу.

В конце концов, он устал считать, сколько раз ему на глаза попадались щедро измозоленные солдатские пятки и сильно удручающие его, как врача, сплошь окровавленные солдатские голени.

Однако – все это происходило еще в самом начале новой войны.

В дальнейшем, в ходе постепенно разворачивающейся перед его глазами военных действий, Копорский полк, который входил в состав первой русской армии, под командованием генерал-фельдмаршала Александра Михайловича Голицына, – достаточно медленно продвигался вперед… Ходили слухи, что сама царица, провожая своего новоиспеченного генерал-фельдмаршала, всячески пожелала ему совсем не щадить этих безбожных турок…

Была еще и вторая русская армия, во главе которой стоял граф Петр Александрович Румянцев, давний царский наместник на бывшей гетманской Украине, герой уже отшумевшей Семилетней войны.

Во время этой войны, говорилось между солдатами, русская армия заняла Берлин, столицу тогдашней, какой-то не в меру горделивой Пруссии.

Теперь же графу Румянцеву подчинялась не только вся, так называемая Гетманщина, но и старинный русский город Киев – когда-то тоже принадлежавший украинскому гетману.

Однако у этой армии были свои задачи. Самая главная из которых, как нам кажется, заключалась в успокоении всех, только что завоеванных Российской империей – новых народов и их земель.

* * *

А на юге Российской империи, к тому времени, уже вовсю бушевала грозная эпидемия чумы, которую тогдашние врачи единогласно называли моровой язвой.

Они же, эти врачи, в один голос твердили, опираясь на выводы еще древнегреческого мудреца Гиппократа, что болезнетворный воздух наполнен какими-то зловредными, хоть и довольно призрачными – «миазмами». Что предотвратить все это – в силах лишь самая безжалостная вырубка зловредных лесных насаждений, деревьев и самых разнообразных кустов и кустарников. А еще, – разведение на их месте всевозможных костров, в том числе и на улицах различных селений.

Ведь именно таким образом самому древнегреческому врачу Гиппократу удалось сберечь древний город Афины от накрывавшего его морового заражения, принесенного откуда-то из пределов Египта…

Однако в голове молодого войскового врача по фамилии Самойлович, уже и тогда копошилась совсем другая идея, подтвержденная, кстати, его же собственными наблюдениями. Ему все чаще и чаще казалось, будто все дело здесь заключается вовсе не в этих, каких-то невидимых невооруженному глазу миазмах, но в прямом контакте абсолютно здоровых людей с уже заболевшими ею, этой заразой…

* * *

И вот, на пути Копорского полка, да и всей, постоянно действующей русской армии, – оказался сильно укрепленный город Хотин, настоящая крепость, ко всему прочему – усиленная грозными пушками, – защищаемая, к тому же, тридцатитысячным гарнизоном, состоящим из более, чем отчаянных, турецких солдат.

И это притом, что вся русская армия насчитывала всего лишь восемьдесят пять тысяч штыков.

Главнокомандующий первой русской армией генерал Голицын твердо решил маневрировать, то отступая, то вновь наступая. В результате его медлительности императрица Екатерина II решила, что будет гораздо лучше, если отстранить его вообще от командования первой русской армией.

Под каким-то, весьма благовидным предлогом, его отозвали назад в столицу, а командование всей русской армией, естественно, передали в руки другого главнокомандующего – генерала и графа Петра Александровича Румянцева.

Царица Екатерина, которую впоследствии все подряд называли Великой, так и не узнала своевременно, что генералу Голицыну, после его длительных проволочек, удалось-таки захватить сильно укрепленный город Хотин. Подчиненные ему, прежнему главнокомандующему, русские войска, в результате удачных его маневров, заняли всю эту местность. Короче, ему удалось овладеть городом Хотином, превращенным турецким командованием в неприступную крепость, – почти без единого пушечного выстрела.

Всему этому не в силах был помешать даже новый главнокомандующий турецкими войсками – Али Молдаванджи-паша… Или даже Молдаванчи, кто их там разберет…

Еще более окрепла дерзкая идея в душе молодого врача о том, что болезнь вызывается личными контактами людей, а не какими-то трудно представляемыми ему лично миазмами, – после испытанных им самим боевых действий.

Первые случаи этого, весьма грозного заболевания среди гражданского населения – чумы, – были зафиксированы еще в районе неожиданно вставшего на пути городка Браилова. Первым заболевшим оказался двенадцатилетний мальчик. У ребенка был сильный пот, а горячка его – доходила порою до истинно запредельных показаний… Проще сказать – он весь горел.

Браилов – сильно укрепленная крепость, уже на территории нынешней Румынии. Она была расположена на крутом, возвышенном и скалистом берегу реки Дуная.

Генерал-аншеф Федор Иванович Глебов попробовал было взять этот город штурмом. Однако, первая же попытка его, не увенчалась ни малейшим успехом. Лишь затем, получив многократное подкрепление, доблестный Глебов взял этот город на приступ…

Кто был по национальности этот первый, заболевший малыш, – история о том как-то умалчивает вообще… А дальше – случаи заболевания посыпались, словно снопы на щедрой крестьянской ниве. Говоря иными словами, чумовая зараза все разрасталась, к тому же – с новой, явно удвоенной, а то и с утроенной, учетверенной даже грозной силой и какой-то неотвратимой неизбежностью.

Чтобы как-то поближе входить в контакты с местным населением (а оно, по преимуществу, было уже сплошь молдаванским, тогда как деревни, населенные преимущественно украинским людом, попадались крайне редко), – полковому доктору необходимо было погружаться также в дебри чуждого ему молдавского языка. Правда, порою в нем угадывался лишь какой-то удивительно чуткий отзвук такого знакомого ему латинского языка. А ведь он сам уже довольно бегло знал, то есть, – понимал все человеческие разговоры на французском, древнегреческом, английском и немецком языках, не говоря о латинском, профессиональном языке всех медиков.

А разговаривать было необходимо, чтобы получше узнать распространенные в народе местные обычаи и формы лечения злосчастной чумы. И это ему, рядовому полковому врачу, – вполне удавалось…

* * *

Боевые операции, между тем, развивались своим путем. Только уже под руководством наместника Малороссии – генерал-фельдмаршала Петра Александровича Румянцева.

Вскоре, после разгрома 150-тысячной турецкой армии, русскими войсками были взяты города-крепости Измаил[30], Аккерман, Исакча, уже упомянутый нами город-крепость Браилов…

Силы же молодого полкового врача Самойловича – были уже заметно подорваны.

Еще в 1769 году он был госпитализирован в Изяславском военном госпитале, однако как-то быстро успел или даже сумел подлечиться там.

Между тем, упорная русская армия, победоносно сражаясь и неуклонно продвигаясь вперед, достигла уже столицы теперешней Румынии, города Бухареста (по тогдашнему – Букурешти). За весьма успешное проведение задуманных им операций, генерал-фельдмаршал граф Румянцев удостоился прибавке к своей фамилии приставки «Задунайский», множества орденов, чинов и новых наград.

Полевая почта, тем более – в труднейших походных условиях, не успевала угнаться за быстро меняющим свою дислокацию Копорским полком. А на почте хранилось явно уже запоздалое извещение, которое гласило, что полковой доктор Самойлович, и без того уже будучи жестоко израненным, остро нуждается в отдыхе, что он немедленно должен быть отправлен в город Оренбург для подготовки там будущих воинских кадров…

В далеком Оренбурге его назначали на должность врача третьеразрядного гарнизонного батальона…

* * *

Путь к Оренбургу пролегал тогда только через Москву.

Ради этого нужно было ему пересечь не только относительно небольшую Румынию, довольно крохотную Молдавию, но и всю обширную Украину. Затем – наведаться в Киев, в города Нежин, Чернигов, чтобы попасть окончательно в первопрестольную русскую столицу.

Однако в Оренбург он так и не попал. Поскольку задержался сначала еще в Василькове. Там находилась грозная карантинная застава, на которой служил теперь врач Иван Полетика.

А жил Иван Андреевич на Печерском форштадте, в самом городе Киеве. На службу лишь наезжал. Вернее – вечно на ней пропадал, позабыв о жене и детях. Жаловался лишь на то, что все «вымершие» дома в Киеве безбожно так разворовываются. Какие-то темные людишки вовсю торговали теперь вещами, выкраденными из опустевших домов и квартир…

Казалось, даже небо над самим Васильковом выглядело до крайности закоптевшим. В самом этом небольшом городке – повсеместно пылали так называемые «куровища». Они размещались почти везде: особенно же – на больших площадях.

Жители сжигали на них навоз, солому, дрова, всякую прочую дребедень, абсолютно ненужную в их хозяйствах.

При этом – все вокруг содрогалось от непрестанного колокольного звона, от непрерывной пальбы из каких-то громадных пушек, вроде бы – даже самых крупнокалиберных…

Та же картина, только еще более докучная, наблюдалась и в Киеве, былом центральном городе всей ушедшей в забвение Киевской Руси.

Вот и теперь, набираясь сил, Самойлович повторял своему другу и учителю Ивану Андреевичу Полетике, что вовсе не эти «миазмы» являются, в самом деле, разносчиками чумы, но что-то совершенно иное, что-то, не очень понятное даже ему самому. Вроде – какие-то контакты живых, еще вполне здоровых на вид людей, но только уже заболевших этой проклятой чумной заразой…

А сам он по-прежнему не знал ни минуты покоя.

Говорил, что явно спасают от чумной заразы пропитанные уксусом и дегтем сапоги, да некие подобия халатов и колпаков, прикрывающих головы людей, которые неусыпно ухаживают за только что заболевшими своими товарищами…

* * *

Тем временем – он глядел на Днепр. Один вид могучей славянской реки успокаивал его постепенно.

Побродил он также немного по Киеву, по таким знакомым ему закоулкам, в которых, еще когда-то, в дни своей молодости, усиленно обносил плодородные вишенные и прочие фруктовые деревья.

Одновременно он чувствовал: несмотря на все предпринимаемые властями мероприятия, чума, между тем, распространилась на всю уже огромную территорию, на всю почти Украину…

Посетил он также свою, до боли знакомую, родную ему Яновку, в которой запомнил лишь очень немногое.

Правда, родителей там уже не застал. Их успела подкосить какая-то всеядная чума. Погоревал на их безвременно ранних могилках. Долго смотрел на унылые намогильные их кресты.

Шел легкий, уже чисто весенний дождик. Однако и там – потягивало сильно гарью…

Дальше – останавливался у знакомых, в семьях простых деревенских священников. Все люди опасались лишний раз даже просто вздохнуть, чтобы не накликать на себя этой новой напасти… Такой уж страх внушала всем им безбожная эта чума.

После этого – только замелькали перед его глазами разные города – Нежин, Чернигов, Стародуб… Наконец – и вот он, подмосковный город Подольск…

Везде в них царило такое же жуткое уныние. Все эти местности уже поражены были чумой…

Везде хоронили массу человеческих трупов, которые еще вчера улыбались, делились надеждами, своими немеркнущими чаяниями на гораздо лучшую жизнь…

* * *

Москвы он почти не помнил вовсе.

Вся она оставалась для него – как бы в легкой, какой-то совершенно призрачной дымке.

На дворе стояла уже весенняя, майская пора, однако небо над Москвой было тоже сильно задымлено, какое-то хмурое. Везде жгли дрова, да спиленные в садах какие-то лишние сучья. С чумной заразой боролись все тем же старинным, давно уже проверенным методом, начало которому положил еще древнегреческий врач Гиппократ.

Сведениями о широко распространившейся болезни поделился с ним приятель его, Касьян Осипович Ягельницкий, с которым он когда-то вместе учился в лекарской школе, еще в Санкт-Петербурге. Правда, учился он совсем уж недолго. Касьян был намного старше его, так что вскоре вообще пропал за границей…

Теперь же, былой приятель Касьян преподавал в лекарских московских училищах, служил там где-то врачом.

Но главное заключалось даже не в этом.

Касьян Ягельницкий страшно гордился тем обстоятельством, что он, в числе первых, распознал такую грозную опасность, которую сам называл моровой язвой.

О предпосылках успешной борьбы с этой новой заразой он напечатал даже в московских газетах свои специальные, слишком обширные, статьи. А затем – ему удалось издать их даже отдельной книгой. Ее название было: «Предохранительные средства борьбы с моровой язвой»…

Однако он жаловался на то, что самой императрице доносят не вполне реальные вещи. Ее старательные слуги, вроде бы, успели позабыть ее прежнее, вроде бы также недавно случившееся посещение этой заразы, произошедшее еще весной 1654 года. Тогда, по его точнейшим подсчетам, население Москвы уменьшилось почти в два раза…

А сейчас…

В результате повсеместного смягчения, так сказать, различных сведений с мест, царица не дает каких-либо четких указаний, как поступать с нею, с чумой, в нынешний ее приход… А без ее властных указаний…

И так всем понятно…

* * *

И врач Данило Самойлович решил действовать незамедлительно. Сам.

Уже в июне месяце 1771 года при Угрешском монастыре[31] ему удалось открыть свою чумную больницу – для всех приходящих чумных больных. Всех – подряд.

Смертность в ней поначалу достигала почти восьмидесяти процентов, а то – и даже более того. Однако он сам же придумал проводить массовые прививки, используя при этом содержимое бубонов тех же больных, но уже явно переболевших этой отчаянно страшной заразой…

Однако монастырь был расположен все-таки на приличном расстоянии от центра Москвы. Говорили в народе, что он был заложен еще князем Дмитрием Ивановичем Донским, когда тот, еще в 1380 году от Рождества Христова, отправлялся в свое решительное сражение против татарского хана Мамая на Куликовом поле.

Однако же, повторимся, сам монастырь был расположен слишком далеко от тогдашнего центра Москвы… Да и сейчас – он не слишком близко к нему.

И хотя сам врач Даниил Самойлович почти и не выезжал из стен своей чумной больницы, – а все-таки предельное расстояние как-то сказывалось и на нем самом. В свои номера, в пристанище своего закадычного московского друга Касьяна Ягельницкого, он приезжал каким-то, совершенно уставшим и изнемогшим до крайности.

А потому решил перенести куда-то поближе свою первую чумную больницу. Выбор его пал на Симонов монастырь[32], размещенный уже вдоль красивой набережной реки Москвы.

Поначалу было даже как-то чудно ему совмещать эту страшную, подлую болезнь, – и сияющую вокруг него дивную природу… Набережная Москвы-реки от соседства с нею, с этой коварной болезнью, казалась еще более красивой. Просто – до одури.

Говорили, что этот монастырь был основан Степаном Васильевичем Ховриным, который в иночестве обрел себе свое новое имя – Симон.

Отсюда – и его старинное название – Симонов…

Новая чумная больница была рассчитана уже на две тысячи человек. Для большей компактности ему, добровольному главному врачу ее, пришлось повелеть разобрать даже прежние перегородки между былыми монашескими кельями.

В своей новой лечебнице доктор Самойлович применил и совершенно новую тактику.

Во-первых, еще задолго до Николая Ивановича Пирогова и, естественно, вполне независимо от него, он начал сортировать больных в зависимости от тяжести и сложности их болезни.

Во-вторых, подобия медицинских халатов на медицинском персонале в его лечебнице отныне были сильно пропитаны уксусом, а сапоги их – обильно смазаны дегтем. От тех и других – стояла в палатах невыносимая вонь… Однако – что было делать?

Он вовремя вспомнил: именно таким образом, почти всегда поступали на его родине чумаки. Они торговали привезенной откуда-то с Южного побережья отчаянно знойного Крыма, – валявшейся там почти повсеместно солью…

* * *

Однако на этот раз не все пошло настолько гладко и хорошо.

Спасая чумных больных, вскрывая прямо у них на телах тугие гнойные пузыри, – доктор и сам, неожиданно для себя, заразился этой мерзкой чумой.

Его поместили в иную лечебницу, устроенную специально для заболевших врачей, – в Даниловом монастыре. Она была устроена уже на другом, еще более, даже исключительно крутом берегу Москвы-реки[33].

Между тем, поскольку за больными чумой совершенно некому было ухаживать, – из московских тюрем стали постепенно выпускать всех уголовников. Они же мигом вспомнили о прежнем своем лихом ремесле и враз превратили московские улицы в настоящий пьяный шабаш, в пристанище дикого разбоя и настоящего, подлинного мордобоя.

По улицам невозможно было пройти, не будучи при этом ограбленным, а то и покалеченным под скорую, весьма горячую руку.

К тому же, в 1771 году чудесным образом проявила себя икона Боголюбской иконы Божией Матери, выставленная в Китай-городе, у старинных Варваринских ворот, помнивших еще в себе чертежи легендарного Леонардо да Винчи[34]. Эта икона была написана еще в XII веке, по велению князя Андрея Боголюбского, которому она впервые явилась во сне.

Естественно, простодушный московский народ так и хлынул к этим. Варваринским воротам…

Архиепископ Амвросий повелел перенести икону в ближайшую церковь, чтобы она была там постоянно под стражей. Это вызвало недовольство и глухой ропот в народе. В результате возник настоящий народный бунт. Названный нами архиепископ был жестоко избит дубинками, а затем – и убит до смерти.

Пострадали и многие медработники. Сам врач Самойлович тоже был сильно избит…

Конечно, воинские команды быстро подавили народный бунт, завалив всю Красную площадь горами трупов. Однако дело этим, отнюдь, нисколько не ограничилось. Императрица Екатерина II решила вообще упразднить Данилов монастырь. И он, действительно, в течение нескольких лет пребывал в забвении…

* * *

Конечно, такая сильнейшая эпидемия в Москве, от которой москвичи гибли ежедневно сотнями, даже тысячами, наконец, обратила на себя внимание пышного Санкт-Петербурга. С целью ликвидации ее в бывшую столицу был направлен граф Григорий Григорьевич Орлов. Своими, порою жесткими, а то и даже жестокими мерами, однако все же вполне разумными, – ему удалось добиться окончательного искоренения чумы, за что он удостоился на так называемых Орловских воротах в городе Пушкине вполне достойной для себя надписи: «Орловым от бед избавлена Москва»…

После полной победы и окончательной ликвидации вспышки московской чумы доктор Самойлович был удостоен весьма значительной денежной награды и чина коллежского асессора (что соответствовало званию пехотного майора), однако уже с правом потомственного наследования этого отличительного от прочих людей высокого дворянского звания…

Здесь же надо дополнить, что доктору Самойловичу пришлось поучаствовать также в лечении знаменитого бунтовщика, – Емельяна Ивановича Пугачева.

Этого, записного разбойника, как именовала его сама императрица Екатерина II, доставили в Москву чуть ли не в личном сопровождении Александра Васильевича Суворова. Суворову удалось захватить его в результате раздоров между уже самими мятежниками.

Впервые врачу Самойловичу посчастливилось повстречать в Москве будущего генералиссимуса. Он выглядел сухим и костлявым, знать – и был таким от природы, от самого своего рождения…

Однако врачу Самойловичу было некогда всматриваться в лицо Суворова. Он спешил к заболевшему Пугачеву.

Самого же Пугачева содержали в Москве, в сыром и холодном подвале, что лишь усугубило у него и без того уже острое его респираторное заболевание.

Ко всему этому, к охватившему больного Пугачева воспалительному процессу, добавился также острый бронхит, обнаруженный у него уж очень внимательным осмотром со стороны врача Самойловича.

Императрица же непременно желала, чтобы дожил он в полном здравии до дня его публичной казни, назначенный ею уже на один из январских дней.

Что же, здоровьем Пугачева как раз и занялся бывший полковой врач Самойлович.

Когда же этот больной поправился, – так лечащего врача вообще перестали пускать к Емельяну Ивановичу. Пугачев был казнен, вместе со своими сообщниками, на московской Болотной площади.

Это произошло 10 (21) января 1775 года.

В результате всего этого, после такого грандиозного восстания, переросшего даже в настоящую крестьянскую войну, наиболее действующей, даже становой пружиной которого были казаки, все казацкое войско было значительно ограничено в своих правах.

Более того, императрица даже вообще ликвидировала Запорожскую Сечь, о чем уже нами упоминалось в рассказе о Несторе Максимовиче Максимо́виче (Амбодике)…

* * *

После всего этого, в 1776 году, уже в чине штаб-лекаря, Даниил Самойлович Самойлович оставался работать в Московском департаменте, в качестве городского врача тамошней управы.

Он продолжал все так же дружить с врачом Ягельницким.

В связи со всем вышесказанным выше, остается только напомнить: ни о каком, начиненном микроорганизмами окружающем пространстве в то, чересчур уж непросвещенное, слишком давнее время, – никто ничего не ведал.

До открытия Луи Пастера было очень еще далеко…

Однако сам врач Данило Самойлович понял: ему необходимо как-то самостоятельно осмысливать свой опыт по борьбе с чумой…

А он у него, несомненно, был.

И немалый…

* * *

Между тем, от своих многочисленных знакомых доктор Самойлович определенно прослышал, что княгиня Екатерина Дмитриевна Голицына объявила нарочитую стипендию для русских студентов, которые только лишь пожелают изучать повивальное дело в лучших зарубежных университетах[35].

Вот тогда-то и врач Данило Самойлович Самойлович отправляется за рубеж, в город Страсбург, все еще продолжавший славиться своим уникальным университетом, точнее – своим содержащимся при нем медицинским факультетом.

Все это случилось где в самом начале августа месяца 1776 года.

Отправился он на свои средства, накопленные его неусыпными трудами. Однако денег у него хватило совсем ненадолго. Уже на следующий год последовало его собственноручное отчаянное письмо, адресованное на имя Президента тогдашней российской государственной медицинской коллегии.

Эту должность в то время занимал как раз Алексей Андреевич Ржевский, будущий тайный советник, сенатор, задушевно, а теперь, еще с ранних лет друживший Гаврилой Державиным, Александром Сумароковым и другими своими современниками. В своем письме неосторожный такой путешественник, а ныне ставший студентом, просил погасить свои долги, которые и без того все уже увеличивались и увеличивались.

Сенатор Ржевский никак не мог отойти от поразившей его внезапной смерти своей жены, которая умерла в каких-то крайне патологических родах[36]…

И только лишь в мае 1778 года вышел, наконец, давно ожидаемый правительственный указ о погашении постоянно растущих долгов Даниила Самойловича за счет российского государственного казначейства…

В том же, 1778 году, ему удалось составить и опубликовать в России, на русском же языке, свое пространное руководство под названием «Деревенская и городская повивальные бабки». В своем сочинении, даже книге, он рассуждал как о различии, так и сходстве между ними обеими.

Одновременно с этим он выпустил еще одну книгу, уже строго предназначенную «для простого народа» – о лечении бешенства, которое тогда поражало многих крестьян…

* * *

Диссертацию же ему удалось защитить в голландском городе Лейдене в 1780 году. Она получила название Tractatus de sectione symphyseae ossium pubis et sectionem Caesareum (трактат о рассечении лонного сращения и о кесаревом сечении). То есть, – темой его работы стало тоже оперативное вмешательство при проведении родов.

За отличную защиту своей диссертации и проявленные при этом великолепные знания, – врач Данило Самойлович Самойлович был удостоен степени доктора медицины.

После успешной защиты своей докторской диссертации он продолжил знакомство с разными европейскими странами: исколесил почти всю Западную Европу, – побывал даже в Австрии, Англии, Германии…

Живя в Париже, познакомился он с недавно приехавшим из солнечной Италии, но как-то уже прижившимся там, известным русским скульптором и художником – Феодосием Федоровичем Щедриным.

Тот долго и внимательно слушал своего московского соотечественника. Скульптор же, сам ученик француза Кристофа Габриэля Аллегрена (Аллегри), сильно заинтересовался его слишком одухотворенным лицом. Он и вылепил его своеобразный, однако, довольно выразительный барельеф…

Впоследствии художник – некий Елисей Иванович Кошкин, уже после отъезда самого врача Самойловича на родину, в 1785 году, по этому, довольно яркому оригиналу щедринской лепки, – выполнил его такой же, весьма выразительный портрет, в результате всего этого мы и имеем теперь более или менее четкое представление о его тогдашнем внешнем облике. Был он, кажется, еще в ту пору, – уже достаточно лысоват…

* * *

В это же время Самойлович написал несколько крупных работ, припоминая московскую чуму 1771 года. Еще в августе 1783 года он передал их французским издательствам, и они были изданы в 1785 году, уже после отъезда самого врача на его родину, в Россию.

Естественно, эти работы увидели свет также на французском языке, которым врач Самойлович овладел уже совершенно безукоризненно.

Одновременно Самойлович написал письмо императрице Екатерине II, также на французском языке, в котором просил ее дозволения об организации им специальных школ для отечественных акушерок.

Однако – так и не дождался от нее ответа.

Очевидно, императрице было некогда отвечать на вздорные письма какого-то врача-акушера, не заслужившего себе еще никакого почета и мнимой, хотя бы, известности.

* * *

Что же, заграничное путешествие его продолжалось более семи лет.

В 1783 году Даниил Самойлович возвратился назад на родину, теперь уже – в Санкт-Петербург. Его встретили довольно прохладно, если не сказать – даже совершенно холодно.

Слишком долгой была его сильно затянувшаяся отлучка…

Есть сведения, что он сразу же приступил к созданию в Петербурге какой-то венерологической консультации для женского пола… По правде сказать, вся его жизнь и в дальнейшем, отныне – была направлена только на улучшение человеческого здоровья…

И это – несмотря на то, что ему по-прежнему, в течение нескольких, даже очень нетерпимо-долгих месяцев пришлось просидеть без работы, поджидая какую-нибудь вакансию, лишь понапрасну мечтая хотя бы о должности простого полкового врача.

Впрочем, у него даже промелькнули, скользящие частной его переписке, а не лучше ли будет, если он вообще навсегда оставит родину и поищет себе счастья где-нибудь за границей… Он даже подумывал о службе во французском Париже… А что же, французским языком он уже овладел достаточно хорошо, может выступать и на каких-нибудь съездах, перед массой французских коллег-врачей…

Несомненно, он знал, что приезжающие после учебы в иностранных университетах и академиях, – в Петербурге подвергаются повторному экзамену, однако – ни о каких даже приготовлениях насчет этого, – он так и не замечал.

Он был по-прежнему абсолютно никому не нужен…

В невыносимой горечи он жаловался своему другу Амбодику, с которым его роднила стипендия, получаемая от вполне зажиточной, даже откровенно богатой княгини Голицыной. Живя в Париже, он часто приходил к ее дому… Вспоминал частенько о ее дружбе с французской трагической актрисой мадемуазель Клермон, об их так не сбывшихся мечтаниях о русской императрице Елизавете Петровне, под крыло которой француженке очень хотелось попасть, что, однако, не вышло никак…

Сама княгиня скончалась уже довольно давно, еще в 1761 году, а все же жизнь в ее фешенебельном доме продолжалась и без ее там присутствия… Вспоминал он также своего невольного друга Максимовича, теперь носящего иное прозвание – просто Амбодик…

* * *

Между тем – наступил уже 1784 год.

Императрица Екатерина II, проявляя всемерную озабоченность о положении своих новых подданных, живущих на только что присоединенных к империи местностях, написала к графу и светлейшему князю Потемкину, управлявшему по-прежнему всем югом Российской империи, – целое послание: «Пронеслись упорные слухи, будто в Херсоне твоем свирепствует сильная язва, и будто бы она пожирает большую часть работников <твоего> адмиралтейства. Сделай милость, сильной рукой примись за истребление оной…»

Еще больше подействовала на сознание светлейшего князя смерть вице-адмирала Федота Алексеевича Клокачева, главнокомандующего всем русским Черноморским флотом.

Клокачев скончался, говорили, прямо при исполнении своих служебных обязанностей. Говорили также, что он почувствовал себя плохо еще за обедом, удалился в свой кабинет, заперся там и…

Нашли его уже без сознания.

* * *

И вот тут-то пришло к Самойловичу письмо от светлейшего князя Григория Александровича Потемкина.

Григорий Александрович без обиняков писал: «Известное искусство и прилежание в отправлении звания Вашего <и долга> побудили меня <именно> Вам поручить главное по должности наблюдение всех тех способов, которых есть нужно по улучшению и искоренению открывающихся иногда прилипчивых болезней. Херсон, претерпевший от заразы и по соседству с турецкой (подразумевается стороной), близко к сему <пребывает в> опасности, должен быть первейшим предметом попечения Вашего…»

Эти слова светлейшего князя прозвучали как призыв к немедленному врачебному воздействию. Сразу же в голове полкового врача всплыли измученные тяжелой чумой заболевшие люди…

Надо ли говорить, что Данило Самойлович с готовностью ухватился за это предложение. Без малейшего отдыха, лишь получив в петербургской канцелярии светлейшего князя деньги на проезд, достиг он сначала города Кременчуга, а затем, преодолев еще несколько сотен верст, добрался, в конце концов, и до города Херсона.

От столичного Санкт-Петербурга южный город Херсон отделялся всего какими-нибудь двумя тысячами верст.

* * *

В Херсоне картина представилась ему совершенно безотрадная.

Прежде всего, там сразу же бросилось в глаза, что людей просто силой выселяют из прежде насиженных ими домов, сжигая при этом все подряд, не оставляя малейшего даже следа их повседневного там пребывания…

Он сразу почувствовал, что надо было действовать, причем – незамедлительно.

Уже в июле месяце устроил он на притоке могучего Днепра, – на реке Камышовой – для всех заболевших чумной инфекцией своеобразный карантин. Более того, при помощи дезинфекции провел там целый ряд, так называемых, – противочумных мероприятий.

Доктор Самойлович сразу же запретил солдатам сжигать дома заболевших чумой людей, весьма резонно предполагая, что человек в таком виде, лишенный к тому же всего своего имущества, даже такого привычного своего двора, как-то мигом оказавшись в состоянии совершенно бездомного, – каждый заболевший такой непонятной ему болезнью способен натворить еще целую кучу самых опасных, воистину форменных безобразий…

Стремясь проникнуть в глубинные тайны чумной палочки, доктор Самойлович приобрел даже микроскоп Жана Эммануэля Деллебара, выпускника старинного французского университета в городе Монпелье, преподававшего затем студентам в так называемой Белорусской академии, своеобразном объединении белорусской молодежи…

И хотя сама чума так и не открыла перед ним свои тайны, хотя само исследование было описано лишь в последующих книгах его, однако именно ему принадлежит пионерство в описании природы чумы с использованием оптической техники. Этому изучению он посвятил свою специальную книгу, озаглавленную «Краткое описание микроскопических исследований о существе яду язвенного».

Правда, она появилась лишь в 1792 году, когда он, на последние гроши свои, попытался издавать свои книги, пребывая уже в столичном городе Санкт-Петербурге, о чем мы еще попробуем рассказать слишком внимательному читателю.

* * *

И все же чума, в конце концов, вынуждена была отступить. Это произошло в том же, 1784 году. Возможно, на нее достаточно сильно подействовали суровые климатические условия. Зима в том году, особенно в городе Херсоне, оказалась, на самом деле, холоднее, чем в обычные годы.

Подводя итоги борьбы с чумой, сподвижник князя Потемкина в освоении всего юга обширной Российской империи, генерал-майор Иван Максимович Синельников, тогдашний правитель Екатеринославского наместничества, так и написал в докладе самому светлейшему князю:

«Особенно отличил себя доктор Самойлович, который своим примером, побудив многих медицинских чинов к пользованию зараженных, великое количество таковых спас от верной смерти и о роде болезни их учинил великие открытия… Се – герой настоящий, если хотите, истинный Эскулапий, Гиппократ…»

Что же, врач Самойлович совсем не напрасно удостоился столь лестного сравнения с самим древнегреческим «отцом медицины»…

В 1785 году доктор Даниил Самойлович был удостоен чина коллежского советника (полковника).

В следующем году, восстановив переписку с виднейшими европейскими учеными, он отправил в Париж свои медицинские труды, которые были изданы там уже в 1787 году.

* * *

Мировая слава его растет.

Целый десяток зарубежных Академий Наук провозглашают его своим почетным членом.

Более того, австрийский император Иосиф II наградил его золотой медалью, отмечая тем самым его выдающиеся успехи в одолении так неожиданно, пришедшей вдруг в движение, эпидемии чумы.

* * *

В декабре 1786 года был, наконец, утвержден был план путешествия императрицы Екатерины II на юг Российской империи.

Врач Самойлович, пребывая в свите светлейшего князя Потемкина, совершает даже поездку по всему этому, указанному ему, маршруту.

Путь императрицы пролегал по Днепру. Везде, по ходу ее продвижения, выстраивались целые, так называемые «потемкинские деревни», жителям которых предписывалось в знак благодарности выходить на днепровские берега и славить проплывавшую где-то внизу, по Днепру, царицу за их такую – прямо слишком счастливую жизнь…

Во время его инспекторской поездки особое внимание было обращено им на устье реки Ингул. По его рекомендации там вырыты были три колодца, а при них – установлены строгие воинские посты.

За все эти труды врачу обещан даже орден Святого Владимира, однако он так и не получил обещанную ему награду: быть может, до ушей Григория Александровича Потемкина дошел, какой-то слишком зловредный слух, что вся эта показуха напоминает его врачу, Даниилу Самойловичу, нечто, давно уже виденное… Например, посмотренную им на им еще на парижской, пустейшую оперетку, за которой, в общей сложности, ничего не стоит… Один лишь мираж…

Однако и это не помешало врачу Самойловичу и дальше относиться к своей работе как – к самому ответственному эпизоду за всю его походную жизнь. Под патронажем графа и князя Потемкина он навел строжайший порядок по местам продвижения императрицы Екатерины, более того, приготовился и сам, как-то слишком восторженно встречать ее…

Надо также добавить к этому, что командующий войсками Херсонского гарнизона генерал Александр Николаевич Самойлов, быть может, даже движимый просто случайным совпадением их фамилий, предложил немедленно наградить врача Самойловича орденом Святого Владимира…

* * *

Летом 1787 года в Кременчуг, где отныне находился Даниил Самойлович, прибыл германский врач и завзятый путешественник Август Меллер. Самойлович встретил его, как и полагается коллеге, а на прощание вручил ему свои книги, отпечатанные как еще во французском Париже, так и у себя, на родине, уже на русском языке…

Между тем, едва успела завершиться эта война с Турцией, – как уже началась новая. Она длилась на протяжении 1787–1792 годов.

И снова началась осада Очакова.

На подступах к этому городу скопилось 88 человек заболевших, к ним добавилось 52 человека – уже чисто местных больных. Кроме того – среди воинов, осаждавших Очаков, началась какая-то острая желудочно-кишечная инфекция. Это заставляло врача Самойловича подумать, где разместить ему всех заболевших…

Однако и эта напряженная работа не помешала врачу Самойловичу писать свою новую книгу. В том же году у него появилась книга «Способы восстановления медико-хирургической работы в русской армии».

Между тем, едва успели завершиться приготовления к торжественной встрече императрицы, как на Кинбурнской косе снова возобновились сильнейшие военные действия. Будущий генералиссимус, а ныне действующий генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов получил тяжелейшую рану – в грудь и руку.

Достаточно сказать, что сам Суворов, в письме к светлейшему князю Потемкину так описывает это, почти что банальное, в его глазах, происшествие: «Какие же молодцы, светлейший князь, <вместе> с такими я еще никогда и не дрался. Они просто летят на холодное ружье! Нас особливо жестоко и, почти на полувыстреле, бомбами и ядрами, а паче картечами били; мне все лицо засыпало песком, и под сердцем рана картечная, хорошо еще, что две их шебеки[37] скоро пропали».

Рядовой солдат Новиков спас генерал-аншефу жизнь. А тут еще и врач подоспел… Этим врачом, разумеется, и был как раз Даниил Самойлович Самойлович.

Это была уже вторая их встреча…

Больше месяца лечил Самойлович гениального русского полководца. Суворов, в конце концов, остался им очень довольным…

За этот подвиг императрицей был пожалован талантливому полководцу орден Святого Андрея Первозванного, но и врачу пообещали достойную его лечения награду. Тогда как орден, давно ему обещанный, – орден Святого Владимира, – он так и не получил.

За вручение этого ордена теперь уже хлопотал сам полководец Суворов.

На нем он просто настаивал…

* * *

Но вот, 9 сентября 1790 года, в самом разгаре новой войны, случилось форменное несчастье. Приказом светлейшего князя Григория Александровича Потемкина – врач Даниил Самойлович Самойлович был уволен со всех своих должностей.

Многие тогда говорили, что в этом четко усматривается – чуть-чуть запоздавшая месть немца Дитриха Дрейера, тоже врача, которого доктор Самойлович уволил с его поста придворного аптекаря, как довольно неопытного, обладающего весьма сомнительной подготовкой, вдобавок к тому же – и какого-то, вечно нетрезвого.

Знать, не давала ему возможности проходить мимо шкафов с лекарствами без того, чтобы не наполнить себе всегда лишнюю чарочку…

Что же, и в это также нетрудно было поверить.

* * *

Пришлось ему снова уезжать, на этот раз – в Санкт-Петербург. Город, где находилась необходимая ему прочная научная база. Где были его старинные друзья, где был, по крайней мере, его верный друг Максимо́вич-Амбодик…

А там и настигло его форменное бедствие.

Вскоре ему пришлось усиленно просить хотя бы о какой-нибудь ничтожной пенсии, чтобы он и его семья смогли продолжить самое скудное свое существование.

Теперь у него были супруга и двое малолетних ребят.

Признаться, он успел за это время жениться, обзавестись семьей.

Женой его стала какая-то довольно вздорная мещаночка, которую привлекала слишком заманчивая возможность вступить в столь желанное ею дворянство. Кроме того, ее сильно возмущали все это неуважение к ее ученому и авторитетному мужу…

Однако все эти нужды его никого из царских придворных нисколько не задевали. Так прошло целых два года. Но и в это, исключительно тяжелое, время, он продолжал свои научные изыскания.

Однажды, доведенный до крайнего отчаяния (Амбодик в это время как раз заканчивал свою самую главную книгу по акушерству, прославившую его на весь ученый мир), отослал письмо самой императрице.

Талантливый ученый, подстрекаемый женой, вынужден был изложить свою нижайшую просьбу уже самой императрице, Екатерине II.

Вот что написал он в своем письме к ней: «Я первый основал и обустроил Витовский, ныне Богоявленский госпиталь[38], где с 1788 года по май месяц 1790 на моих руках на протяжении всего времени было 16 тысяч больных военнослужащих, обессиленных тяжелыми болезнями. Из них вылечилось 13824 и осталось на май месяц 1038 человек… Я слабый, больной, имею жену и двух малолетних детей. Прошу Вас трудоустроить меня или назначить <мне хотя бы небольшую> пенсию».

Самолюбие не позволяло ему напомнить, что он ни копейки не получил из той платы, которая полагалась ему за последние девять месяцев самоотверженной воинской службы…

И все это творилось притом, что он уже являлся действительным членом Академии наук двенадцати европейских государств: Падуанской, Марсельской, Тулузской, Дижонской, Манхаймской, Краковской и многих, многих других, не менее почетных и не менее знаменитых. Что сам он, в течение целых 30 лет, усиленно предавался воинской службе…

Одним словом, он и впоследствии, после такого слезного, отчаянного письма, чувствовал себя – «аки умершим, безвременно погребенным». Однако же главное усматривает он даже не в этом. Он по-прежнему сожалеет, что одновременно с ним погребенными «безвременно окажутся и все труды его», все мысли, «вся дражайшая наука моя!»

Он по-прежнему не находил для себя успокоения…

* * *

Прощение для него наступило только в июне 1793 года.

В этом месяце, 6 числа, был подписан новый царский указ.

Платон Александрович Зубов, отставной к тому времени фаворит Екатерины II и новый генерал-губернатор всего Екатеринославского наместничества, заступился за него перед грозной императрицей. После столь неожиданной смерти всесильного Григория Александровича Потемкина, которая случилась с Потемкиным на пути из города Ясс еще 5 (16) октября 1791 года, – Даниил Самойлович был назначен главным врачом всего Екатеринославского наместничества. Резиденцией ему назначался впредь отбитый у турок город Очаков.

Во время новой вспышки эпидемии чумы врачу Даниилу Самойловичу Самойловичу удалось окончательно убедиться, в чем заключается неуловимый источник этой болезни: в контактах больных со здоровыми.

У нас имеются все основания предполагать, что он сильно ратовал за создание в Екатеринославле специального медицинского института, где бы можно было готовить кадры новых врачей…

А пока что – он во всю мощь использует типографскую базу города Николаева. Именно там печатаются его основные, классические труды по медицине, по раскрытию тайны чумной инфекции…

Именно о них, этих тайнах, и поведал ученый в своих многочисленных трудах…

С 1800 года он был назначен инспектором врачебных дел Черноморского флота. Единственный в своем роде, как врач, – он был удостоен даже столь высокого звания – генеральского чина.

Однако он слишком недолго наслаждался своим генеральским званием и тесно связанным с этим званием своим положением.

Скончался же этот, первый и самый замечательный эпидемиолог 20 февраля 1805 года в городе Николаеве, куда прибыл с новой инспекторской проверкой.

Причиной его смерти – стал острый приступ желчнокаменной болезни.

Там же, в городе Николаеве, он и похоронен.

Характерно, что памятник, который установлен ему на улице в городе Николаеве, тоже носит его бессмертное имя…

Глава VI. Петр Андреевич Загорский

Чтобы достичь желаемого познания какого-либо естественного явления, мы обязаны должным образом определить все индивидуальное в его природе. Требуется особая рачительность в той части этого познания, которое занимается структурой человеческого тела, ибо чем важнее предмет, – тем более заботливого и более строгого изыскания требует он от нас.

П. А. Загорский

В жизни знаменитой Санкт-Петербургской Императорской Медико-хирургической академии, в деле ее становлении как крупного медицинского центра, – исключительную роль сыграл также другой украинский «хлопец» – Петр Загорский. Так что без какого-то, более или менее основательного разговора о нем самом, – нам просто даже как-то непозволительно заканчивать разговор о становлении и развитии этого крупного отечественного очага здравоохранения.

Петр Андреевич Загорский родился в 20 (9) августа 1764 года в селе Понорница, размещенном неподалеку от Новгород-Северского. Тогда же это село относилось к Кролевецкому уезду Черниговской губернии[39].

Батюшке его, рядовому сельскому священнику Андрею, даже во сне не приходило в голову, что его белобрысый сынишка, который так беззаботно роется в кучах золотистого песка, рассыпанного вдоль сильно и резко проступающей проселочной дороги, станет когда-нибудь знаменитым санкт-петербургским академиком…

Что крепко запомнилось самому малышу Петру – так это курганы. Они были щедрой рукою рассыпаны сразу же за родным для него селом. Стоило только выйти ему из дома – и вот они… Все до одного…

Запомнилась также речка Богачка, которая тоже крутилась-вертелась невдалеке от села.

А больше – ничего не запомнилось ему…

Потому – не успело, вроде бы.

Он был срочно отправлен на учебу в Чернигов, в тамошний коллегиум.

* * *

И все же, стоит упомянуть, что самое первое образование, как уж водится, совсем еще юный Петро Загорский получил в родительском доме, в семье священника. А был тот священник очень сильно начитан, и была у него даже кое-какая, пусть и своеобразная, домашняя библиотека… Во всяком случае, – малец не очень скучал…

В свободное от учебы время он быстро гонял по улицам, вместе с другими деревенскими ребятишками, своими ровесниками.

Зато в двенадцатилетнем возрасте его отправили в губернский город Чернигов. В тамошнем коллегиуме, где главным предметом оставалась все та же бессмертная средневековая латынь, можно было научиться даже чему-то дельному. А еще – в тамошнем коллегиуме отлично держали в памяти слишком уж давнее: когда-то здесь занимался Данило Самойлович Самойлович, здесь он также, успел как-то одним махом, сразу же на второй даже курс…

Очевидно, в голове у юного Петра Загорского ничуть не держалось понимание того, что когда-нибудь он захочет стать врачом. Хотя не услышать чего-то подобного в губернском Чернигове – было никак невозможно. Мало того, что там прекрасно помнили об успехах в делах учебы Даниила Самойловича, даже – несмотря на то, что с той поры миновало уже немало лет, – так все еще продолжали говорить о его дальнейших дорогах. Вспоминали, как он стал врачом, а еще то, что он пропадает и сейчас где-то за рубежом, уж не во Франции ли, не в самом ли Париже…

Однако закончить этот коллегиум Петру так и не удалось: заболел его батюшка, отец Андрей. Он должен был возвратиться к себе домой. А матушка его, попадья Андреиха, как все ее называли, – ничем не могла ему помочь, хоть и все время молилась Богу, чтобы Бог милосердный снова послал ему былое здоровье. Она все еще помнила, каким он был в свои молодые годы… Силач!

Что же касается самого Петра Загорского, то он, возвратясь из Чернигова, сразу же понял: дни батюшки уже сочтены. Заметил он это хотя бы по тому, как опускаются его поминутно когда-то дерзкие плечи… Непонятная и жуткая болезнь сковывала ему все телесные силы…

Быть может, тогда и впервые проснулись в его душе какое-то смутное желание: вот бы узнать, от чего человек умирает.

Однако желание это – тут же пропало…

А вскоре отец вообще отдал Богу душу. Помер…

* * *

И снова, как в былые дни, сидел парубок на реке под курганами, перемалывал в своей голове разные прочие мысли. И снова за его спиною теснились все те же вековые курганы, все так же протекала безызвестная даже в соседнем селе речка Богачка…

Он пробовал даже служить при Понорницкой ратуше каким-то бравым ратманом[40]… Однако из его службы толку – так и не выходило.

Даже матушка и промолвила однажды ему:

– Лучше бы занялся ты хозяйством…

Перечить ей он не стал…

Наоборот, тут же направился в хижку[41]. Там, причем давно уже, собирался приколотить какую-то убогую клямку Вспомнил, что это слово, если перевести его на кондовый русский язык, означает – обыкновенную щеколду…

Он пытался переводить на русский язык все свои слова, произнесенные им когда-либо… Просто – на всякий случай… Потому что давно уже собирался в Санкт-Петербург. Однако – старался никому не говорить ничего об этом…

Лишь в начале 1784 года, на двадцатом году своей жизни, попрощавшись с матушкой, которая начала сразу же начала слезно горевать, дескать, на кого ты меня оставляешь, – парубок все же решил отправиться в этот город. Он надеялся, что встретит там тоже добрых людей.

Как добирался до сказочного в его мечтах Петербурга – стоит особого разговора. Бывало всего. И на волах, и на конях… Пока добрался он до петербургской заставы – всего с ним было. Но едва увидел он эту полосатую слишком заставу – так захотелось ему неумолимо спать. Да так, что не доведи Господь… Растянулся на первой же грядке, показавшейся ему очень приветливой. А потом оказалось…

Но мы умолчим о том, что с ним было в дальнейшем.

Ограничимся тем, что он попросил указать ему ближайший госпиталь. Ему показали какие-то прохожие люди.

И правда.

В Генеральном сухопутном госпитале, под руководством уже знакомых нам профессоров Фомы Тихорского, Никона Карпинского, Фомы Тереховского, Яна (Ивана) Саполовича, – своих земляков, он приступил к изучению медицинского дела.

Через полгода он получил уже звание подлекаря и был привлечен к работе при госпитале на штатной должности господина прозектора. Затем, уже в звании лекаря, он также продолжал работать прозектором, получая за все свои труды довольно приличное вознаграждение – целых 250 рублей в год (жалованье, правда, было отнюдь, не лекарским, а всего лишь – подлекарским).

А дальше – наступила какая-то жизненная катастрофа. Возможно, отсутствие лекарской вакансии и вынудило Петра Загорского вообще уволиться из врачебной службы. В официальных бумагах об этом случае было сказано очень уж просто – ради «поправления своего здоровья».

Все это происходило еще в начале 1790 года, когда лекарю Загорскому не исполнилось даже двадцати шести лет. Однако, уже осенью указанного нами года, он снова поступил на службу в Шлиссельбургском уезде, неподалеку от Санкт-Петербурга. Некоторая удаленность от столицы не помешала молодому человеку опубликовать свои научные труды – притом в разных столичных журналах.

Труды его трактовали об одном и том же, об анатомии. Короче говоря, все они относились к анатомии сердца.

* * *

Однако вскоре Загорский вообще оставляет гражданскую службу и определяется в армию, где, к тому же, гораздо проще было подыскать какое-нибудь подходящее, вакантное место.

Кирасирский полк, с которым была теперь связана тесно его судьба, дислоцировался на Украине, в городе Хороле.

Это был довольно тихий, провинциальный городок, к тому же наполненный сказанием о прежнем своем «величии», которое заключалось в том, что когда-то он, этот городок, относился непосредственно к так называемому Киевскому наместничеству. Обладал он в ту пору и своим особым статусом.

Отсюда – кичился и собственным особым гербом: на нем, на ярко-красном, прямо залитом красным же цветом фоне, красовалась перевернутая острием книзу острая сабля, перекрещенная такой же красной стрелою…

Когда-то, говорили, Хорол выставлял даже свою отдельную сотню. Вместе все они воевали в Полтавском сражении на стороне Петра Великого, не Мазепы с его королем Карлом XII…

Однако дело заключалось вовсе не в этом. В городке Хороле его чуть не женили. Его просто-таки покорили местные, хорольские красавицы. В нем они были одна другой краше. Особенно, когда они появлялись на фоне своих белоснежных хат…

И была среди них одна… Его незабвенная Софьюшка…

И если он не поддался всеобщему их очарованию, так только потому, что совсем неожиданно объявили новый военный поход…

Вместе с бравыми кирасирами он выступил в поход, а там… Все постепенно забылось как-то. Забылось, как он выстаивал – ночи напролет, вплоть до наступления синего утра, лишь обагренного кровавыми облаками…

С кирасирами, такому же бравому и молодому в ту пору лекарю, довелось принимать участие в польской военной кампании 1794–1795 годов, в очередном разделе этого упрямого шляхетского государства, предпринятого его слишком энергичными соседями… Вплоть до того времени, когда на сцене, совсем неожиданно, появился великий Тадеуш Косцюшко, лишь недавно приехавший откуда-то из-за моря…

После завершения военных действий, когда сам Косцюшко попал в русский плен, – лекарю Загорскому было бы обеспечено вполне безбедное существование где-нибудь в волынской глуши. Там настоящие врачи ценились на вес золота, а из лишившихся польских магнатов своих лучших земель – можно было сколотить круглое свое собственное имение…

Однако – подобного рода будущее нисколько не прельщало Петра Андреевича Загорского, которому, к тому времени, перевалило уже за тридцать лет. Во время войны, безусловно, он еще острее почувствовал все несовершенство состояния тогдашней медицинской теории, да и тесно связанной с нею такой же практики.

А поэтому, при первой же возможности, воспользовался протекцией волынского губернатора Михаила Павловича Миклашевского[42], чтобы, как можно скорее, снова попасть в какой-либо научный центр, если уж и не прямо в Санкт-Петербург, то хотя бы в Москву.

И действительно.

1797 год застает Петра Андреевича уже в первопрестольной русской столице, преподавателем анатомии в тамошнем медико-хирургическом училище. Там, в Москве, он и женился. Как говорится, «охомутала» его профессорская дочь…

Однако затем, учитывая ходатайство профессора, члена ученого Совета еще только будущей Императорской медико-хирургической Академии Никона Карповича Карпинского, его прежнего учителя на берегах тихоструйной Невы, – Петра Загорского переводят на аналогичную должность в петербургском лекарском училище. Вполне возможно, что к этому приложил руку его тесть, сам профессор Карпинский…

И снова закипела его научно-исследовательская работа, благо возможности для этого изменились в самую лучшую сторону: училище, как уже нам известно, стало частью Медико-хирургической академии.

В новосозданной академии анатомические познания Загорского ни у кого не вызывают сомнения.

В 1800 году его, всего лишь тридцатишестилетнего, избирают профессором по данному предмету, по анатомии, учитывая то, что уже в 1799 году в «Трудах» академии, именно – в их XV томе, Петр Андреевич напечатал результаты своих тщательных анатомических изысканий. Они лишний раз засвидетельствовали о его широкой научной компетентности, притом – в области исключительно анатомии.

* * *

Масштабы исследований, между тем, расширяются.

В 1801 году уже тридцатисемилетний ученый завершает свое, чуть ли не главное сочинение, которое издает под названием «Сокращенная анатомия, или руководство к познанию строения человеческого тела».

Эта капитальная, итоговая книга, была издана в 1802 году в типографии Государственной медицинской коллегии. Она составляла два тома (в общей сложности – 950 страниц).

С самого начала ее признали очень толковым учебником в самой Императорской Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, а затем – и в Харьковском и Казанском университетах, где также готовили к выпуску врачей. А потом – она уже триумфальным маршем прошествовала и по всей неоглядной Российской империи.

Это был фактически первый оригинальный русский учебник анатомии, послуживший ценнейшим пособием для многих поколений отечественных эскулапов.

Книга выдержала 5 изданий, начиная с 1802 года и по 1830. В предисловии к ней он написал: «Дознал я на опыте, сколько великому подвергались учащиеся затруднению за неимением достаточной по сему предмету классической книги. Они беспрестанно принуждались заниматься списыванием переходящих из рук в руки письменных тетрадок, грубыми, нередко, погрешностями наполненных, и теряют через то <учащиеся> постоянно <драгоценное> время» <свое>»…

Книга стала как бы продолжением прежних, неоднократных подобных попыток отечественных анатомов. Причем – по своему научному уровню, по мастерству и четкости изложения материала в ней, по своей исключительной логике, – она ни в чем не уступала своим иноземным аналогам.

Книга эта, ко всему прочему, стала также показателем весьма высокого уровня отечественной медицинской школы, достигшей, после создания собственной Императорской медико-хирургической академии – небывалых успехов…

У современников своих он пользовался воистину необыкновенным успехом. Достаточно сказать, что когда они отмечали пятидесятилетний его юбилей, то на это торжество удалось собрать порядка 30 тысяч рублей…

* * *

В последние годы своего земного существования он получал от Российского правительства весьма значительную пенсию.

Умер Петр Андреевич Загорский уже довольно почтенным старцем.

Это печальное событие случилось 1 апреля 1846 года.

Было ему в ту пору 81 год.

Глава VII. Матвей Яковлевич Мудров

Не одна школьная медицина приняла более благородный, более очищенный вид во время 20-летнего профессорствования его, но и самая практика улучшилась, сделалась более благородной (…). Пока будет существовать Москва – имя Мудрова не придет в забвение. Пока мы будем любопытными о медицине, об успехах ее, – дотоле будем признательными к заслугам Мудрова.

«Вестник естественных наук и медицины», 1831 год

Память об этом враче, как нам кажется, навечно уже сохранилась в сердцах жителей современной нам Вологды. И об этом теперь уже можно смело сказать.

Эта память хранится в их головах вплоть до нынешних, наших дней.

В первом же доме, на одной из улиц этого старинного русского города, кое-где поросшего лишь остатками прежних густых садов, – можно увидеть строгую мемориальную доску. Очевидно, она установлена совсем недавно и явно уже «приурочена» к двухсотлетию со дня рождения этого замечательного отечественного врача…

Впрочем, эта улица старинной Вологды, действительно, носит имя врача Мудрова.

Фамилия этого же врача Мудрова попала также на страницы великолепной русской художественной литературы. Именно ему, как самому знаменитому, как наиболее опытному московскому врачу, «доверяет» присматривать за здоровьем своей героини Натальи Ильиничны Ростовой знаменитый классик нашей отечественной литературы – Лев Николаевич Толстой.

Вот фразы из этого его романа, вернее, – даже целый пассаж из него: Что же бы делали Соня, граф и графиня, как бы они смотрели на слабую, тающую Наташу, ничего не предпринимая, ежели бы не было этих пилюль по часам, питья тепленького, куриной котлетки и всех подробностей жизни, предписанных доктором, соблюдать которые составляло занятие и утешение для окружающих? Чем строже и сложнее были эти правила, тем утешительнее было для окружающих дело. Как бы переносил граф (подразумевается все тот же Ростов) болезнь своей любимой дочери, ежели бы он не знал, что, ежели она не поправится, он не пожалеет еще тысяч и не повезет ее за границу и не сделает там консилиумы; ежели бы он не имел возможности рассказывать подробности о том, что Метивье и Феллер не поняли, а Фриз понял и Мудрое еще лучше определил болезнь? Что бы делала графиня, ежели бы она не могла иногда ссориться с больной Наташей за то, что она не вполне соблюдает предписаний доктора?

* * *

А мемориальная надпись, установленная еще в советское время, гласит:

Эта улица носит имя нашего земляка,

выдающегося деятеля отечественной

науки, видного специалиста в области

социальной гигиены и клинической медицины

– Мудрова Матвея Яковлевича.

Он был подкошен неумолимой холерой, во главе комиссии, по искоренению этой коварной болезни, – сам и стоял.

А был он назначен на весьма высокую и слишком ответственную должность самим императором Николаем I, – уже как непререкаемый авторитет по борьбе со всякой заразной болезнью. И произошло все это в грозном, «холерном» 1831 году. Похоронили его на так называемом «холерном кладбище», которое впоследствии – совершенно исчезло. Ныне оно занято другими, зачастую – производственными или же просто заводскими строениями.

* * *

Однако все это случилось уже под самый конец его жизни.

А пока что мы поведем рассказ о молодости нашего героя, когда, стало быть, – вся жизнь у него еще впереди.

Матвей Мудров родился 23 марта, вроде бы – 1774 года.

Между тем, современники полагали, что он, действительно, родился 23 марта, но только не в указанном нами году. Более того, совсем уже близко стоявший к этой загадочно-странной дате – Вильгельм Михайлович Рихтер в своей знаменитой книге, повествующей об истории развития медицины в России, изданной, правда, на немецком языке еще в 1820 году, даже при жизни самого Матвея Мудрова, указал, что родился он будто бы… в 1774 году!

Между тем, оказывается, с истинной датой рождения нашего очередного героя, – все рассказанное нами выглядит отнюдь не так-то просто.

Более того, нашлись свидетели, которые видели другие данные о всей его жизни…

Нынешний Государственный архив Вологодской области (соответственно – тогдашней Вологодской губернии) свидетельствует, что факт крещения Матвея Мудрова не нашел своего отражения в каких-либо документах, а то и в ведомостях, поступающих из любых церковных приходов. Возможно, он был крещен где-нибудь в пригороде тогдашнего, а все же слишком старинного русского города Вологды…

Правда, одна из представленных ведомостей, которая все сохранилась в старинной Никольской церкви, составленная еще в 1775 году, содержит запись, что в семье некоего Якова Ивановича Мудрова наличествует трое детей, и что самому младшему из них, именно Матвею, насчитывается в данный момент один год и шесть месяцев!

Вдобавок, следует заметить, что эта церковь находится на живописном берегу речки Золотухи, что она, река эта, дислоцирована строго в пределах города Вологды. Более того, на ней, как уже станет понятно из нашего последующего рассказа, и выросла когда-то единственная в Вологде первая мужская гимназия. А реку эту прорыли на сухом совершенно месте. И будто бы совершили все это – захваченные в плен татары…

Тот ли это Мудров Матвей Яковлевич, – теперь уже трудно решить. Быть может, недостающий в этом перечне один брат приболел, и его уже не считали жильцом на этом свете…

Все могло в ту пору в старинном городе Вологде…

Однако, как показывают совершенно нехитрые расчеты, сам младенец Матвей родился в январе 1774 года… Значит, доктор Вильгельм Михайлович Рихтер, один из первых историков отечественной медицины, был в общем-то прав… Годом рождения Матвея Мудрова определенно необходимо считать 1774. Но только случилось это – вовсе не 23 марта, а где-то, по крайней мере, в январе месяце…

* * *

Матвей был самым младшим среди всех своих братьев. Самый старший из них – Иван. Затем следовали Алексей, Кирилл да и сам Матвей.

Сам Матвей Мудров был смолоду совсем не промах.

Все современники свидетельствуют: был он высоким, статным, красивым, чернобровым, даже – кудрявым слегка…

На него все заглядывались.

И не одна вологодская девица, (особенно из молодых, из послушниц Вологодского девичьего монастыря, из еще только будущих монахинь, которая обрекла себя на вечное безбрачие), – не раз, и не два мочила ночами горькой слезой в подушку свое лицо, по причине того, что не может пригреть у себя на груди такого писаного красавца…

Между тем, семья священника жила очень бедно.

Петр Илларионович Страхов, бывший его учеником, а впоследствии ставший даже профессором Московского университета, вспоминал затем, что мать Мудрова, Надежда Ивановна, судя по его личным рассказам, пользовалась даже лучиной для освещения всего вокруг себя. Кроме того, она не знала, за что ей взяться в первую очередь. Из чего испечь бы более или менее ловких лепешек, а то и настоящих хлебцев в виду уже шибко приближавшихся праздников.

Отец же его, Матвея, Яков Иванович, точно, служил священником, как уже можно понять, в девичьем Вологодском монастыре. По стопам отца пошел и старший брат Матвея, его родной брат Иван, уже как-то вскользь упомянутый нами…

Монастырь этот был расположен, опять же, надо полагать, совсем неподалеку от такого привычного для него жилища.

А сам он, Матвей, – и не знал поначалу, к чему приложить свои руки. Пока что учился в духовной семинарии, на богословском ее отделении. То есть, и сам собирался когда-нибудь стать священником…

Однако время летело. Быть может, и не так быстро, как в нашу, слишком уж торопливую пору, но все-таки…

После окончания семинарии какое-то время Матвей посещал городское училище, впоследствии преобразованное в указанную выше городскую мужскую гимназию, импозантное здание которой все также продолжает возвышаться гордо на набережной реки Золотухи (иначе Содемы или даже Содимы).

Отец нашего героя прослыл весьма просвещенным священником. Знал он целых три языка: латинский, древнегреческий и древнееврейский[43], не считая церковнославянского, без знания которого немыслим был в то время любой прихожанин, а тем более человек, посвященный к тому же в духовный сан.

Был он также, продвинут и в области медицины. То есть – умел врачевать. Он и оказывал помощь разным перехожим людям, которые иногда забредали в Вологду, спеша к отдаленному сильно от Вологды Соловецкому монастырю. Помогал он и всем своим прихожанам.

Да и не только им…

Латинскому языку обучил он и своего малолетнего парнишку и даже начаткам греческого. Порою, вдвоем, они принимались за изучение всяких там древнегреческих хитросплетений, забавных его премудростей, разных там циркумфлексов и всяческих придыханий, да и прочего всякого, тому слишком подобного. Другими словами, наука велеречивого Гиппократа, как и пресловутого римлянина Авла Корнелия Цельса, – теперь уже точно не сходила с языка весьма говорливого отрока Матвея…

Другой его сосед, человек уже совсем посторонний, обучил Матвея премудростям своего нехитрого ремесла: первичным навыкам переплетного дела. Так что смог Матвей переплетать тетрадки своих сокурсников в бурсе[44], получая за это тоже какие-то деньги…

С другой стороны, Матвей стал приносить своему отцу еще более верные деньжата, поскольку принялся обучать латыни, а то и подлинному русскому языку, уже всех пожелавших того. Короче говоря, парень помогал семье, давая уроки латыни и русской грамматики.

Как вспоминает все тот же Петр Илларионович Страхов, Матвей Мудров страшно любил вспоминать свое беззаботное детство, проведенное в весьма спокойной и тихой, провинциальной Вологде, куда не доскакать на любом быстрокрылом коне, а уж тем более – на тихоходной кляче, которых, да еще в окрестностях Вологды, – было не занимать…

Отца, само собой, беспокоила мысль о каком-нибудь достойном занятии для сына. Однажды, глядя на его беспокойные устремления, он даже промолвил, что в Московском университете открылось специальное медицинское отделение. Целый медицинский фа-куль-тет.

От латинского, стало быть слова, facultas, facultatis, что значит, если перевести это слово на русский язык, возможность, повод…

Не попробовать ли Матвею, что ли?

А тут еще подвернулся весьма подходящий житейский случай.

Знакомый штаб-лекарь Осип Иванович Кирдан, у которого Матвей обучал его сыновей (да и не просто так, а за деньги: получал от Осипа Ивановича полновесный царский рубль ежемесячно) – пообещал пареньку, что он может написать письмо бывшему своему однокашнику, с которым когда-то вместе учился в лекарской школе, а теперь – профессору Московского университета. Напишет, чтобы тот помог его новому знакомцу «определиться» в этот самый Московский университет!

Что же, против подобной учебы в Москве отец Матвея тоже нисколько не возражал. Он даже выделил ему на дорогу немного денег – в числе двадцати пяти копеек, медный крестик на шею и порожнюю фаянсовую чашку, правда, с отбитой напрочь ручкой. Все отцовское это богатство, надо заметить, Матвей хранил до конца своей жизни, – как зеницу ока.

Проблемы с экипажем тоже не было никакой: указанный штаб-лекарь пожелал, чтобы Матвей взял с собою и его сыновей, Илью и Аполлона. И чтобы отправились в Москву на своем собственном экипаже. Но чтобы его сыновья, наказывал строго он, непременно поступили в гимназию при университете, предназначенную как для благородных господ, так и для всех прочих желающих.

Штаб-лекарь Кирдан, хоть из малороссов сам, а все же принадлежал к дворянскому сословию: был из обедневшей старшинской верхушки. Даже гордился всем этим…

Это было уже второе размышление для Матвея, которое предложил тот ему. Первое из них было предназначено его личному другу – послание для Франца Францевича Керестури.

И творилось все это божьим летом, как предполагает большинство биографов, 1794 года[45].

* * *

Что же, Матвей Мудров так и поступил, как советовал ему малорусский штаб-лекарь Осип Иванович Кирдан.

Открытие Московского университета произошло старанием страстного деятеля, всемерного подвижника отечественной науки, Михаила Васильевича Ломоносова, чье имя доныне носит это величественное здание, весь этот «Комплекс эллинской богини Афины», по-латыни называемой также Минервой, – уже строго на латинский лад.

Однако сам Ломоносов не обладал таким значительным чином. Он был лишь профессором. Продвигая идею общенационального университета, прибег он к помощи патриотично настроенного фаворита верховной правительницы России – императрицы Елизаветы Петровны – Ивана Ивановича Шувалова, который, в отличие от своих влиятельных родственников, никогда не кичился своим графским титулом, пожалованным ему своей благодетельницей. Даже мало пользовался им…

При этом следует заметить, что сам Шувалов, еще в раннем детстве проявлял необыкновенную способность к иностранным языкам. Он, еще в раннем детстве, совершенстве овладел многими из них…

Что же, Ломоносов, сам прошедший науку в европейских университетах, и побудил Шувалова создать такой университет у себя на родине. Хотя бы в старинной Москве, если уж не в самом Петербурге…

Дескать, негоже русскому правительству не использовать такого благоприятного шанса, не попытаться обзавестись у себя собственным высшим учебным заведением, которое создано уже почти всеми чужеземными правительствами… И в Польше, и в Чехии имеется подобное учебное заведение, не говоря уже о жарких странах Италии или Франции, еще более полуденных…

Наконец, наступил этот благословенный для русской науки день.

12 (25) января 1755 года Иван Шувалов отправился с докладом к императрице Елизавете Петровне, дочери Петра Великого, тогда как сам Ломоносов остался в ее предпокоях – дожидаться дальнейшего развития событий и даже своей участи в этом деле. А вдруг царица и в самом деле ничего хорошего не вспомнит о благородном значении университетского, высшего образования… Не то… Еще, чего доброго, прикажет схватить и его, самого Ломоносова… Была бы причина, а «дело» – всегда найдется…

И тут же сам себя успокоил: да нет, возникнут разные дипломатические «конфузии» при таком развороте дальнейших событий…

Что же касается Шувалова, то он тоже был себе на уме. Еще раньше прикинул он: а нельзя ли так провернуть это дело, чтобы основание предполагаемого университета в городе Москве совпало с днем рождения его матери, которую тоже звали Татьяной?

Что ж, говорят, впоследствии так и вышло…

Именем святой великомученицы Татьяны был назван день всего студенчества, который и доныне празднуют все русские студенты и вместе с ними – профессора.

Михаил Васильевич Ломоносов вместе с Шуваловым разработали весьма либеральные условия для поступления в университет. В обучение в Московском университете должны приниматься все желающие, кроме, разумеется, людей подлого, крепостного сословия, – безо всякого различия в их национальной и конфессиональной принадлежности. Обучение в нем должно проводиться тоже – преимущественно на русском языке, кроме исключительных случаев. Скажем – для медиков, тесно связанных со своей врачебной номенклатурой, которая употребляется исключительно на латинском и не менее мудреном древнегреческом языках…

* * *

Торжественное открытие Московского университета состоялось 26 апреля 1755 года. К обучению в нем приступило лишь небольшое количество студентов, – тридцать человек.

Первоначальный профессорский состав определен также был в количестве всего десяти человек. Всем студентам надлежало сперва проучиться три года на философском факультете, и лишь затем сделать уже свой окончательный выбор.

Поначалу Московский университет вовсе не походил на высшее учебное заведение. В нем просто царила военная муштра. Каждый студент думал лишь о том, хорошо ли сидит на нем какой-то полувоенный мундир, специально придуманный русским правительством для всех господ студентов. Дело и в самом своем подноготном образе было слишком неслыханным для всей, почитай, патриархальной Москвы. Хорошо ли он носит настоящую военную шпагу, звонко ли бренчит она у него на боку…

Дошло до того, что, поначалу в Московском университете даже проводили специальный смотр: проверяли у московских студентов их строевую выправку!..

Первооснователи университета слишком строго помнили еще один, очень старинный завет – в основе всего лежит не устаревающая никогда философия! Без нее – нельзя стать ни врачом, ни каким-либо прочим, иным, зато дельным специалистом…

Сам же Московский университет поначалу был размещен в бывшем здании Главной аптеки, точнее сказать – в бывшем Земском приказе, упраздненном еще при Петре Великом из-за полной своей ненадобности. А все это здание, то есть, бывшая Главная аптека, еще точнее, прежний Земской приказ, располагалось на месте нынешнего Исторического музея[46], на той же центральной Красной площади.

Затем, в дальнейшем, Московское городское правительство прикупило для своего, так неожиданно возникшего первенца, временно пустующее величественное трехэтажное каменное строение князя Репнина, которое размещалось на углу Моховой и нынешней Большой Никитской улиц.

Однако пробыл он там совсем недолго. Потому что императрица Екатерина II, едва лишь приехав в Москву, выразила свое искреннее недовольство.

– Как? – заявила она. – Московский университет до сих пор не имеет своего собственного, отдельно стоящего здания?

И она поручила построить для университета, которого сразу назвала отчего-то «своим», – новое великолепное здание.

Ее выбор пал на своего, точнее московского, любимого архитектора – Матвея Федоровича Казакова, в свою очередь, набиравшегося ума и разных архитектурных премудростей, по большей части, – у итальянских зодчих, частично – у своих, доморощенных мастеров. Он учился у Дмитрия Васильевича Ухтомского, еще с елизаветинских времен главного архитектора города Москвы. Затем перешел под крыло известного всем Василия Ивановича Баженова.

Мысли о новом здании Московского университета в голове у Казакова возникли еще в 1782 году. Но для этого необходимо было сначала расчистить площадку для своего, прямо-таки – для грандиозного нового строительства.

А там возвышались целые усадьбы, даже огромные церковные погосты со всем их имуществом.

Территория эта, в самом деле, доходила до берегов реки Неглинной[47]. Впоследствии эту реку пришлось направлять в трубу и засыпать сверху землей, вместе со всякого рода запрудами и заводями вдоль сильно заболоченных ее берегов. Короче говоря, сперва надо было расчистить и разровнять место для нового и большого строительства. Ради этого пришлось городскому правительству выкупить у владельцев их усадьбы и даже два огромнейших церковных погоста.

Закладка же нового здания состоялась 23 августа 1786 года, когда наш герой, Матвей Мудров, был еще совсем тоненьким юношей. И только через семь лет, 23 августа 1793 года, завершено было все это строительство. То есть, когда Матвею Мудрову исполнился уже 21 год (а по другим версиям – даже намного больше того).

Короче говоря, нам неизвестно точно, в каком именно возрасте Матвей Мудров отправился на учебу в Москву.

Знаем лишь то, что он к тому времени давно перевалил свой двадцатилетний возраст.

* * *

А в Москве ожидала его не очень-то даже радужная картина.

Нет, архитектор Матвей Федорович Казаков со своим строительством справился весьма отлично и как раз вовремя.

Ему удалось выстроить здание Московского университета на Моховой улице, точнее сказать, – на противоположной ее стороне, если принять его прежнее место, где оно, это здание, размещалось вначале. Причем, говорят, кирпич для строительства обжигали непосредственно на высоких Воробьевых горах. Там, ради всего этого, были выстроены даже специальные печи, – чтобы как можно было быстрее их изготовить.

В самой же Москве, в хваленом ее университете, дела обстояли совсем неважно. Разделения на факультеты, в те поры, существовало лишь на бумаге, хотя в нем, с самого, почитай, начала его существования, наличествовало целых три факультета: педагогический, медицинский и философский. Правда, поговаривали еще и о необходимости создания и четвертого: математического, на котором студенты могли бы учиться что-то такое там рассчитывать.

А пока что большинство из студентов долбило философию. Как написал впоследствии попечитель этого учебного заведения Михаил Никитович Муравьев, медицинский факультет Московского университета «оставался <пока что> без действия по малой склонности студентов к сему учению». Короче говоря, изучать этот такой занудный предмет – медицину, охотников было слишком мало.

Да оно и понятно.

Ни о каком сочетании теоретической подготовки с работой в клиниках, то есть, непосредственно у постели больного, как завещал еще сам «отец медицины», древнегреческий врач Гиппократ, – не было и речи. Да и во всем Московском университете насчитывалось на ту пору всего лишь какая-то жалкая сотня студентов.

Во главе всего Московского университета стоял тогда Павел Иванович Фонвизин[48]. Он радостно встретил вновь прибывших юношей, повелел показать им весь университет, вернее – то нововыстроенное здание, которое он теперь занимал.

Здание и взаправду внушало к себе большое доверие. Оно покорило своей удачно спланированной архитектурой, своим каким-то «воистину казаковским» размахом…

Особенно поразило Матвея изображения старинных эллинских мудрецов – Гомера, Пифагора, самого Гиппократа лично, Фидия, Сократа, даже римлянина Галена… Мудров долго всматривался в благообразно-строгие лица, которых ему никогда еще не приходилось видеть до этого, и просто диву давался. Ему показалось даже, что сам Гиппократ ему как-то заговорщицки подмигнул.

Лично ему.

Затем Матвей прошел в актовый зал.

Перед ним поднимались ряды великолепных кресел. Они располагались настоящим античным, сиречь греческим – амфитеатром… Точно таким, что так и захотелось ему немедленно приступить к пока что таинственному изучению медицинской науки…

Осмотрел он и церковь Святой Татианы. Церковь имела вид двухсветной ротонды, с чудесным образом святой, написанным, подсказали ему, каким-то заезжим итальянским художником.

Ему даже напомнили само его имя.

Заморского художника называли как-то диковинно просто: Антон. А на итальянский лад – Антонио Клауди…

А еще довольно крепко запомнил он, что на четвертом этаже размещалась гимназия, в списки которой он зачислен и был. Зачислен, притом, на полное государственное обеспечение. Как совершенно малоимущий, явившийся откуда-то из дальней провинции, из глубинок бескрайней Российской империи[49]…

Тогда как сыновей штаб-лекаря Осипа Ивановича Кирдана зачислили в гимназию на общих основаниях…

Что же, об этом здании мы можем судить лишь по старинным гравюрам, принадлежавшим уже началу нового, уже девятнадцатого века. Поскольку самого его, прежнего строения, еще казаковского университета, – больше не существует. Располагалось оно чуть левее старинных, необыкновенной красоты Воскресенских ворот (иначе Иверских)[50], которые высились прямо на Красной площади.

* * *

Ровно через год сам Михаил Матвеевич Херасков, автор весьма прославленной «Россиады»[51], а теперь – директор указанной нами гимназии, вручал ему форменную студенческую шпагу и поздравлял со вступлением в число настоящих университетских студентов…

А это все означало, что Матвей Мудров теперь может переходить на третий этаж, на левое его крыло.

Вдобавок еще и то, что отныне он становится полноправным студентом медицинского факультета Московского университета…

* * *

Первая лекция, на которую попал наш Матвей, запомнилась ему, полагаем, на всю уже жизнь. Ее читал по-европейски образованный врач-профессор Федор Герасимович Политковский.

В списке предметов, которые преподавал он на медицинском факультете, числились семиотика (особый раздел медицины[52], позволяющий по уже заранее выверенным признакам определить, чем болеет тот или иной человек), затем – гигиена, диететика и прочие медицинские курсы. При этом надо заметить, что большинство из профессоров придерживались какой-нибудь одной, наиболее привычной для них самих теории, точнее – доктрины.

В данный момент, сейчас, читал он лекцию по самому остро необходимому лечебному предмету, – по терапии.

Сам лектор был выходцем из семьи черниговского протоиерея. Он родился в 1753 году. Поначалу окончил он ту же гимназию, что и Мудров. Однако диплом у него, об окончании медицинского факультета Московского университета, – оказался с отличием, за что его сразу же отослали сначала в Голландию, затем во Францию, прямо – в ее столицу, в Париж. Работал там под руководством выдающихся французских профессоров.

Спустя несколько лет, в результате личного своего упорства, защитил он в Лейдене свою собственную диссертацию. И стал доктором медицины. Спустя несколько, лет возвратился обратно на родину, где с 1784 года получил право заниматься медицинской практикой уже на территории всей России.

Профессор был довольно высокого роста, брюнет, необыкновенно быстрый в своих словах, бесконечно мило и как-то очень много шутил. Было очевидно, что он точно таким же оставался и в обиходе со своими больными.

Еще больший интерес к себе вызвала лекция следующего за ним профессора – Семена Герасимовича Зыбелина. За выдающиеся успехи он удостоился заграничной поездки и также степени доктора медицинских наук, а в 1765 году возвратился назад, в Москву, где, со временем, тоже был возведен в высокое звание профессора медицинских наук.

Все это происходило еще в 1768 году. А было самому Семену Зыбелину в то время всего лишь 36 лет…

Немалый интерес вновь принятого провинциала вызывали также лекции прочих профессоров, в частности, Фомы Ивановича Барсука-Моисеева, который считался уже учеником Семена Герасимовича Зыбелина.

Барсук-Моисеев был совсем еще молодым (родился в 1768 году), то есть, – был немногим старше самого Матвея Мудрова. Однако успел уже окончить Киевскую академию, и совсем недавно, в 1791 году, специальным указом императрицы Екатерины II ему тоже была присвоена степень доктора медицины.

Теперь он читал в университете лекции по физиологии и диететике.

Что касается еще более давнего знакомца Матвея Мудрова, правда, только заочного, – Франца Францевича Керестури, то этот профессор успел уже окончить Пештский университет, перед тем, как прибыл он, наконец, в 1762 году, в Москву.

В Москве же ему настолько глянулась медицина, что он, невзирая ни на что, перебиваясь подчас одной хлебной корочкой, принялся ее изучать. Причем – еще в госпитальной школе. И, в результате, тоже стал доктором медицины.

Еще один профессор, Михаил Иванович Скидан, которого пришлось прослушать Матвею Мудрову, читал нашему герою лекции по патологии, а также – по общей терапии…

Все студенты единогласно признавали удивительный ораторский талант и доктора медицины, профессора Вильгельма Михайловича Рихтера, написавшего «Всеобщую историю медицины в России», разговор о которой уже велся на страницах данной нашей книги…

Однако, когда все студенты по-прежнему продолжали учиться не у постели заболевшего человека, – этот же профессор преподавал им основы повивального искусства, такого природного, пусть даже такого обычного явления.

И все же, когда никто из них не видел подлинного больного человека, в лучшем случае, больных они обозревали только в виде самых разнообразных человеческих фантомов. В заслугу же этого профессора, родившегося в городе Риге, в семье профессионального аптекаря, а после окончания Рижской гимназии и Московского университета, – многие годы ему пришлось провести за границей. Он побывал в Германии, Франции, Англии, Голландии. Ему было о чем рассказать своим питомцам, поделиться с ним накопленным там, пусть и незнакомым для них заграничным опытом…

* * *

Юрист Лев Алексеевич Цветаев, который тоже, пусть и впоследствии, стал знаменитым профессором Московского университета, но уже на ниве юридических наук, вспоминал однажды: «Я пришел в университет в одно время с Мудровым и довольно по-дружески сблизился с ним; и вот, как-то раз, по окончании лекций, я вздумал пригласить его к себе в дом, к родителю моему, отобедать; но Мудров ответил мне на это так: «Извините, я приехал сюда учиться, а не веселиться; побывав у вас, я должен побывать и у других приятелей, их же – много».

Короче говоря, установка у нашего героя была исключительно на овладение всеми знаниями, доступными ему на медицинском факультете прославленного позже знаменитого Московского университета.

И все же Матвей Мудров удостоился как-то параллельно освоить программу философского факультета. Уже после первого курса, за глубокое усвоение им теоретических методов медицины, – он получил свою первую золотую медаль[53].

Да, можно смело сказать, что во всей его жизни было много случайностей и просто исключительных совпадений, притом – довольно разного рода. Достаточно сказать, что он как-то близко сошелся характером с Иваном Петровичем Тургеневым, который уже успел заменить Павла Ивановича Фонвизина на посту ректора Московского университета. Студент Матвей Мудров пел вместе с ним в церковном университетском хоре. Короче говоря, они оба настолько понравились друг другу, что господин ректор даже пригласил его к себе на квартиру.

Именно там, в доме ректора Ивана Петровича Тургенева, молодому Матвею Мудрову выпала возможность познакомиться и с будущим романтическим поэтом Василием Андреевичем Жуковским. Познакомился он там и с тогда совсем еще молодым историком Николаем Михайловичем Карамзиным, с масоном и сенатором Иваном Владимировичем Лопухиным, с молодым поэтом Алексеем Федоровичем Мерзляковым, который написал чудесную песню, ставшую впоследствии даже народной – «Среди долины ровныя»[54]…

Познакомился он также с дядей великого Пушкина – Василием Львовичем, чья поэма о добродушном, хоть и своенравном его соседе не сходила с языка тогдашних салонных ухарей и болтунов!

Впоследствии, надо заметить, Матвей Мудров стал необыкновенно дружен и с совсем еще юным Петром Яковлевичем Чаадаевым. Возможно, их дружба и завязалась именно в те погожие московские вечера, несмотря на малолетство самого Петра Чаадаева (он родился в 1794 году). Впоследствии Мудров занимался его лечением, особенно в те роковые дни, когда Петр Яковлевич был объявлен психически ненормальным, даже – несколько «сумасшедшим». Причем – не кем-то там, а всесильным императором Николаем I.

Однако все это случилось значительно позже… Уже после публикации им своих «Философических писем».

Более того, Матвей Яковлевич даже читал черновики его «философических писем», в которых автор их так безбожно нападал на Россию. Матвей Яковлевич Мудров даже оспаривал их содержание…

Послушав все их нарекания на повсеместные российские порядки, вернее – царящие в нем беспорядки, студент Матвей Мудров окончательно понял, что врачу непременно следует быть широко образованным человеком.

Это и побудило его еще глубже приняться за изучение разного рода искусств.

* * *

А судьба, как говорится, предоставляла нашему герою все новые и новые счастливые карты. В силу своей чрезмерной занятости, Федор Герасимович Политковский предложил своему, очень способному и деловитому студенту, к тому же – универсанту медицинского факультета, вскрыть болезненные нарывы на лице у дочери своего коллеги, Харитона Андреевича Чеботарева. Это была в ту пору всего лишь одиннадцатилетняя девочка Софья. Так завязалось между совершенно новое для студента знакомство, которое впоследствии переросло в более сильное душевное чувство, даже – в большую любовь…

Короче говоря, итоги этого лечения впоследствии подвел сам Харитон Андреевич Чеботарев. Он так и заявил студенту, заявил откровенно:

– Ты уж настолько чрезмерно хлопотал о моей дочери, о ее выздоровлении, что я не могу тебе отказать и не принять тебя самого в свою семью… Поэтому заявляю тебе: станешь мне зятем!

А женитьба его, сына провинциального священника, на дочери известного московского профессора, которого многие прочили даже в ректоры Московского университета, – значила очень и очень много.

Впрочем, профессор Харитон Чеботарев, действительно, вскоре станет во главе всего Московского университета…

Что же, вспоминая свои годы учебы в этом высшем учебном заведении, пока что единственном в России, сам Матвей Мудров вынужден был с какой-то невольной грустью заметить: «Мы учились танцевать, не видя, как танцуют…» Этими словами ему определенно хотелось выразить совершенно иную мысль: нисколько не видя, как лечат другие, на самом же деле подлинные, даже весьма искусные мастера своего дела.

Одним словом, когда в 1800 году Матвей Яковлевич Мудров окончил свою учебу в Московском Императорском университете, – он получил уже титул кандидата медицины, а вместе с этим – и вторую золотую медаль, теперь – уже за отличную учебу, а также и за успешную сдачу всех своих выпускных экзаменов.

Его невеста, Софья Харитоновна Чеботарева, с которой Матвей Мудров в самом деле успел уже обручиться, помогала ему упражняться в иностранных языках, чтобы впоследствии он, оказавшись на чужбине, сумел ими как-то воспользоваться…

Весьма впечатляющими оказались также слова самого Матвея Мудрова, оброненные им перед отъездом его из Москвы: «У России и русской медицины должен быть свой особенный, свой собственный путь!»

* * *

Однако впереди его ожидали весьма нелегкие испытания.

Все дело в том, что Екатерина II как-то совсем неожиданно скончалась, сидя за своим утренним туалетом, и на престоле теперь восседал уже новый царь, ее сын – Павел, которого, говорили, сама она не очень любила.

Новый император пожелал, чтобы Матвей Мудров, как отлично завершивший университетский курс, немедленно отправился за границу на два года, однако предстоящая ему командировка туда растянулась на очень долгих семь лет.

Во-первых – за границу можно было выехать лишь из Санкт-Петербурга, поскольку – именно там оформляли соответствующие документы.

Однако там, в Петербурге, обретался его старший брат Матвея, Алексей Яковлевич Мудров, который служил мелким чиновником где-то в правительствующем Сенате. Когда же Матвей добрался до его квартиры, то застал брата уже лежащим на смертном одре.

Брат скончался у него на руках, несмотря на все усилия молодого врача, только что окончившего университетский лечебный курс.

Что же, можно было только посочувствовать ему…

Между тем, у Алексея имелась единственная дочь Софья, которая, в результате безвременной гибели своей родной матери, оставалась теперь совершенно без всяких средств к своему дальнейшему существованию. Впрочем, это мало что значило, если бы мать ее и осталась живою…

И тут Матвей, среди всей суматохи, связанной с горькой судьбою умершего на его руках брата, вспомнил вдруг о рекомендательных письмах своего будущего тестя, Харитона Андреевича Чеботарева, к конференц-секретарю Императорской Академии художеств – Александру Федоровичу Лабзину.

Александр Лабзин прослыл матерым масоном. К масонству приобщил он и Матвея Мудрова, написав рекомендательное письмо в расчете на то, что Матвей всенепременно будет проезжать через город Ригу. Принял его в масонскую ложу бывший адъютант главнокомандующего русской армией Николая Васильевича Репнина, некий штаб-капитан Егор Егорович Гюне.

Семья Лабзина и его супруги, Анны Евдокимовны, известной участницы масонских образований в России, была совершенно бездетной. Матвей Яковлевич Мудров как-то сразу сообразил: вот кто поможет ему в его беде с осиротевшей, а потому и вконец обездоленной малолетней племянницей!

Дело в том, что сама Анна Евдокимовна, когда она была совсем еще несмышленой, тринадцатилетней девчонкой, – ее выдали замуж за чиновника Министерства финансов – Александра Матвеевича Карамышева. С ним, по делам его службы, она объездила всю громадную Российскую империю. Однако, к 1791 году она овдовела и, будучи совсем еще молодой, едва лишь перевалившей за свой тридцатилетний возраст, – вскоре вышла замуж за Александра Лабзина…

Во втором браке, будучи довольно старше своего мужа, она совершила немалую услугу своему мужу в создании масонской ложи «Умирающий лебедь»…

Действительно, семейство Лабзиных приютило малолетнюю дочь его брата Алексея Мудрова[55]. Девочку сироту ожидало довольно богатое приданое, причем, совсем не без деятельного участия самого Матвея Яковлевича Мудрова. Впоследствии эта сирота была выдана замуж за довольно родовитого и вполне зажиточного дворянина Николая Петровича Лайкевича[56].

Впрочем, ее и саму можно было увидеть на портрете 1803 года вместе с ее приемной матерью, Анной Евдокимовной. Их вдвоем изобразил известный художник-портретист Владимир Лукич Боровиковский, между прочим, и сам попавший под сильное влияние санкт-петербургских масонов.

Написал он портрет и самого Александра Федоровича. Перед нами, как живой, предстает он, одетый в синего цвета кафтан… Надо добавить, что этот портрет Лабзина исполнен уже значительно позже, где-то уже после 1816 года…

Однако, жизнь шла своим чередом.

В марте 1801 года произошло ужасное убийство законного русского императора Павла Петровича, который приходился прямым потомком Петру Великому. Несмотря на свою столь раннюю гибель, он успел немало совершить на благо русского государства и простого народа, хотя и прослыл в народе каким-то окончательно «сумасбродным»…

Учитывая все эти обстоятельства, по завершении своей учебы в Московском университете, вместо заграничной командировки Матвей Мудров просто вынужден был приступить к работе в Морском госпитале, где он и получил свои первые навыки настоящего труда по практической медицине.

Работать пришлось ему непосредственно с «цинготными» моряками.

Вначале из простого любопытства, а потом и для пополнения своих личных знаний, он принялся посещать лекции в только что открытой Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, как-то невольно сравнивая все ее достижения с достижениями самых видных московских специалистов.

В академии тогда работали такие прославленные профессора, как Петр Андреевич Загорский, Иван Федорович Буш и многие другие, тоже весьма замечательные специалисты.

Такая работа продолжалась целых полтора года. Он слушал лекции петербургских профессоров и обо всем забывал. Утешал себя тем, что совсем не напрасно не напрасно вторично выслушивает то, о чем давно уже был наслышан, о чем ему прожужжали и без того все уши…

Наконец, объявили, что можно отправляться и за границу.

Новый царь, Александр I, разрешил все поездки, – притом – окончательно.

Однако не следует забывать, что именно Александр Павлович, своим нарочитым, специальным указом, правда, уже значительно позже, от 1822 года, вообще запретил масонство. По крайней мере, с самого Матвея Яковлевича, еще при вступлении его в масонскую ложу в Риге, взяли подписку, что он не будет мешать проведению новых в жизнь царских реформ.

Эта расписка его, Матвея Яковлевича Мудрова, была обнародована только в 1901 году, в журнале «Русский архив».

И все же, как единодушно полагают почти все биографы Матвея Мудрова, масонство коснулось его очень лишь своими хорошими чертами и наилучшими качествами…

* * *

Как бы там ни было, несмотря на волокиту с оформлением проездных документов, а также – на уже столь привычную неразбериху на русских почтовых станциях, когда все документы проезжающих рассматриваются при неизменном почитании чина, – в Берлин он все-таки успел попасть вовремя.

Успел записаться в клинику профессора Кристофа Вильгельма Гуфенланда, с работами которого ознакомился еще в стенах своего родного Московского университета. Теперь этот профессор состоял в штате королевских лейб-медиков.

Узнав, что перед ним русский врач, доктор Гуфенланд долго и со все возрастающим увлечением принялся рассказывать ему, как он заботится теперь о здоровье знаменитого германского поэта Фридриха Шиллера, и о том, что он также является семейным врачом и других немецких поэтов и философов, в том числе – уже знаменитых Гёте, Гердера, Виланда[57]…

Дальше его, Матвея Мудрова, ожидали медицинские клиники в городе Ландсхуте, а там и в Бамберге, где усиленно колдовал над своими больными профессор Андреас Решлауб, которого все местные врачи называли представителем некоей чисто «романтической медицины».

Вся жизнь Матвея Мудрова разрывалась теперь между городом Бамбергом, расположенном в очень уж живописной долине, вместе со своей старинной крепостью Альтенбергом в центре, – где, говорили, был похоронен даже один из Римских Пап, и Ландсхутом, размещенном на не менее живописной речке Изар. И тот, и другой город привлекали его своими знаменитыми достопримечательностями, однако уделить им должное внимание доктор Мудров все же не поспевал. Он едва успевал знакомиться с новыми германскими клиниками. Особенно привлекало его сотрудничество со знаменитым немецким философом Фридрихом Вильгельмом Йозефом фон Шеллингом…

Надо сразу заметить, что вся медицина в Западной Европе была просто пропитана его философией…

Что же, знаменитый профессор Йенского университета, он покорял всех своей необычностью взглядов на все окружающие его предметы. Однако сам Мудров относился с каким-то недоверием, а то и даже подозрением, к его рано развившимся этим взглядам, даже к тому, что он слишком рано стал пользоваться репутацией ingenium ргаесох (скороспелый талант), что он слишком примкнул к романтической школе, основу которой составляли Шлегель, Гарденберг и другие…

* * *

И все же заграничные путешествия врача Матвея Мудрова на этом не завершились. Летом 1803 года он ознакомился еще и с работой, которая проводилась в стенах Лейпцигского и Дрезденского университетов.

Однако все это не помешало ему наведаться в Гёттинген, чтобы посетить там своего старинного друга – Александра Тургенева, сына незабвенного Ивана Петровича, который лишь в недалеком прошлом являлся ректором Московского университета.

Первым делом Александр Тургенев поинтересовался, как там теперь обстоят дела у его закадычного друга, у Василия Жуковского, с которым он обучался вместе в Благородном московском пансионе. О Жуковском у него сохранились самые добрые воспоминания.

Сам Александр Петрович Тургенев только что совершил свое грандиозное путешествие по Европе со своим неизменным, старинным другом и спутником – Андреем Сергеевичем Кайсаровым[58]. Они живо интересовались и прочими своими друзьями… Например, Григорием Ивановичем Гагариным, который сейчас пребывал при папском престоле, готовясь даже сделаться посланником императора Александра I.

Именно в городе Гёттингене находилась одна из лучших акушерских клиник в Западной Европе. Ее в течение почти уже тридцати лет возглавлял большой практик Фридрих Бенжамин Озиандр.

Озиандр и поведал страстно любопытствующему русскому врачу, что в подопечном ему Родильном доме весьма счастливо и благополучно разрешились от постоянного бремени более трех с половиной тысяч немецких и прочих женщин. Германское повивальное искусство воистину процветало. Оно переживало свой подлинный, настоящий расцвет…

В германском городе Вюрцбурге Матвей Мудров продолжал совершенствовать свои знания в области анатомии и хирургии. Достаточно сказать, что он делал операции совместно с выдающимся анатомом и оператором – профессором Карлом Каспаром фон Зибольдом, который сумел оборудовать в своем Вюрцбурге первоклассный операционный зал, причем такой, что просто закачаешься от неописуемой зависти…

Дальше на пути Матвея Мудрова лежала австрийская столица Вена. Там он задержался на некоторое время, чтобы потренироваться в глазной клинике профессора Георга Йозефа Беера. Оказалось, что степени доктора медицины господин Беер удостоен был еще в 1786 году, хотя все ему прочили большую, просто необыкновенную художническую стезю: очень уж рано в нем проявились способности художника. Его иллюстрациями и даже великолепными картинами были обвешаны все стены в его просторной глазной клинике…

* * *

Однако предстоящие занятия в Париже оказались приезжему русскому врачу совсем не по средствам.

Что же, и это не остановило его, так усиленно порывающегося к медицинским знаниям. Ему пришлось вспомнить свои, еще вологодские навыки, и снова приступить к преподаванию русской грамматики, теперь уже в великосветском семействе князя Александра Михайловича Голицына. Мудров обучал его малолетних детишек, Михаила и Федора… русскому языку. Тогда как совсем крохотная дочь их, под каким-то отчаянно химеричным прозванием principessa, была оставлена при царском дворе. Она по-прежнему оставалась там любимой воспитанницей царицы Елизаветы, жены Александра I.

Заработанных за обучение денег вполне хватило, чтобы слушать лекции ведущих парижских профессоров – психиатра Филиппа Пинеля, Антуана Порталя, Генриха Бойе и других французских знаменитостей.

Один из них, упомянутый профессор Пинель, только в тридцатилетнем возрасте приступил к изучению медицины, однако сумел прославиться тем, что одним из первых отважился снять со своих психиатрических больных оковы, испросив подобное это право у такого всесильного на ту пору французского Конвента.

Кстати, этот сюжет довольно эффектно представлен на картине Тони (Антуана) Робер-Флёри. Мы имеем в виду его полотно «Доктор Филипп Пинель освобождает от оков психически больных в больнице Сальпитриере в 1795 году[59]».

Другой из этих профессоров, анатом Порталь, прославился тем, что написал много книг по своему предмету, которые долгие годы служили учебником для всех будущих врачей-анатомов…

* * *

Весной 1804 года Матвей Яковлевич усиленно работает над своей докторской диссертацией. Теперь она известна под названием De spontanea placentae sectione (Самопроизвольное отхождение плаценты). Ее он послал в свой родной университет и терпеливо стал дожидаться ответа.

Ждать ответного письма пришлось совсем недолго.

Дело в том, что как раз именно в этом году, когда он отослал на отзыв свою еще только запланированную им диссертацию, – его будущий тесть Харитон Андреевич Чеботарев уже целый год пребывал в должности ректора Московского Императорского университета. Так что прохождение его диссертации прошло быстро и без задержек (что, отнюдь, не бросает ни малейшей тени на ее высокое качество). До Матвея Мудрова как-то все-таки дошло известие, что в Москве, Советом всего медицинского факультета, тема его диссертации была признана полностью утвержденной. А за успешное и усиленное занятие его заграничными трудами – высокий Совет еще наперед присвоил ему звание экстраординарного профессора…

Это стало достойной наградой за все его прежние старания.

Более того, по просьбе попечителя Московского университета – Михаила Никитовича Муравьева, Мудров пишет и отправляет в Москву целую программу по реорганизации всей системы обучения лечебному делу. В собственной программе он старается всецело направить ее на соединение теории с практикой, всемерно учитывая при этом богатейший опыт от своего посещения передовых зарубежных университетов.

С болью в сердце Матвей Мудров написал: «Нельзя полагать о недостатках, ибо они – причина несчастья многих. Мне больно, что я говорю не к чести моих соотечественников. Я бы стократно желал бы быть органом славы их… Но не людей, а подлинные вещи <я> предлагаю в своей программе…».

При разработке устава развития отечественной медицины 1804 года все его замечания и предложения были, в основном, учтены.

Более того: после 1805 года при Московском университете открывается первый Клинический институт. Директором его по праву становится весьма умудренный опытом профессор Федор Герасимович Политковский.

* * *

Между тем, все семейство князей Голицыных, как бы устав от созерцания зимнего, какого-то крайне унылого, даже истощенного крайне Парижа, решило направиться в солнечную Италию. Особенно туда порывалась жена князя, Наталья Федоровна, в девичестве княгиня Шаховская. Она болела чахоткой, и ее можно было легко понять, особенно – врачу. Туда они приглашали с собой и Матвея Мудрова. Однако он всей душой порывался на родину, в свой Московский университет…

И вот, вместе с побежденными под Аустерлицем русскими войсками, он, в самом деле, в 1807 году, оказывается в родных краях.

Проезжая через Вильно, Мудров вынужден был подчиниться распоряжению Русского правительства – остаться на какое-то время в этом городе, чтобы излечить там солдат от поразившего их какого-то расстройства пищеварительной системы. Это диктовалось также тем, что в самом городе Вильно, действительно, не хватало своих врачей, а эпидемия «заразительных кровавых поносов»[60], уже охватила значительную часть русской армии, добиралась даже напрямик до офицерского корпуса.

Со своей задачей врач Мудров не только справился превосходно, но даже издал собственное сочинение, написанное, правда, на французском языке: Principes de la pathologie militaire, concernant gerison des plais d'armers a feu et l`amputatation de members sur le champe du bateill ou la suite de traitetemant develeloppe aupres de lits de blesses… В переводе на русский язык сочинение его называлось: «Принципы военной патологии, касающиеся изменения огнестрельных ранений и ампутации конечностей на поле сражения или о последствиях лечения, развертываемого у постелей раненых». Дальше стояло: город Вильно, 1808 год – год издания всего этого сочинения.

Лечением поносов занимался, отнюдь, не только доктор Мудров.

Достаточно лишь сказать, что это было первое военно-хирургическое руководство, написанное русским врачом. Оно сыграло важнейшую роль при подготовке военных врачей в ходе Отечественной войны 1812 года[61].

За все свои успехи, разумеется, уже после возвращения в Москву, он, Матвей Яковлевич Мудров, был награжден чином надворного советника (что соответствовало званию подполковника в армейской службе). Кроме того, из кабинета самого императора ему было выделено единовременно две тысячи рублей.

Само собой понятно, что ко всем эти наградам приложил руку его всемогущий будущий тесть, несмотря на то, что он уже лишился своей привилегии – быть господином ректором. Тесть его теперь тоже числился в списке рядовых профессоров.

* * *

Что касается ректорства, то даже Петр Иванович Страхов, следующий ректор Московского университета, уже досиживал последние месяцы своего почти трехгодичного пребывания в этой должности.

Дальше – наступала очередь Баузе, Федора Григорьевича. Однако и этот ректор, со своей стороны, приложил немало усилий, чтобы зять его напарника по университету, такого же, как и он профессора, получил вполне благоустроенную квартиру в университетском же доме на Большой Никитской улице.

По возвращении Мудрова из-за границы – была сыграна свадьба, вполне достойная молодого университетского профессора.

На нее были приглашены и отец молодого, то есть, жениха, Яков Иванович Мудров, вкупе с его матерью, Надеждой Ивановной. Однако никто из них не явился из далекой, все-таки – Вологды.

Что же – этим тоже никто нисколько не огорчился…

* * *

Михаил Никитович Муравьев, все так же, оставаясь бессменным попечителем университета, и, как бы следуя пожеланиям самого Мудрова, пригласил из Германии целых одиннадцать профессоров, сильно уповая на их строгую методичность, германскую точность и выверенную во всем железную логику.

Возможно из-за этого новый ректор университета, Федор Григорьевич Баузе, никак не мог найти для нового, только что объявленного, экстраординарного профессора Мудрова подходящего места. Тогда военный министр граф Аракчеев Алексей Андреевич, вместе с генеральным инспектором всех армейских служб, лейб-медиком царя Яковом Васильевичем Виллие, – представили на прочтение государю Александру Павловичу специальное постановление о подготовке военных врачей. Император Александр I внимательно изучил этот план и горячо одобрил его.

Вести этот курс предложили Матвею Яковлевичу Мудрову, тем более, что он только что делом доказал свою возросшую компетентность в данных вопросах. Таким вот образом Мудров стал преподавателем целого комплекса военной гигиены и военных болезней.

Признаться, сам Мудров слишком долго пребывал в нерешительности, за что ему взяться в первую очередь.

И вот, 17 августа 1808 года Матвей Яковлевич Мудров, уже женатый человек, надеявшийся даже на скорое пополнение в своем семействе, впервые переступил порог Московского университета, как профессор, руководитель специальной кафедры с чисто военной специализацией…

Отныне Московский императорский университет навсегда стал его истинным домом.

* * *

Что же, сразу же после Аустерлицкого сражения, после которого ему самому, императору Наполеону, правда, лишь несколько погодя, будет воздвигнут величественный памятник, – Мудров сразу же принялся читать курс военной гигиены. Он же являлся и автором первого руководства по военной гигиене, или науки по сохранению здоровья всех русских военнослужащих.

Оно было опубликовано как раз накануне Бородинского сражения, затем – уже после него, в 1813 году, повторено опять. Следующее издание этого знаменитого сочинения вышло уже только в 1826 году.

И все же, ему очень хотелось – заиметь свою собственную школу. Это весьма знаменательно, что его учеником стал не кто-нибудь, но будущий отечественный хирург Николай Иванович Пирогов.

Впоследствии Пирогов, припоминая все годы своего ученичества под руководством профессора Мудрова, всегда и неизменно любил повторять его наставления: «Всегда совещайтесь с Гиппократом! После всего этого вы всегда будете самыми уважаемыми врачами! Да что там говорить – вы станете, со всей непременностью, самыми уважаемыми людьми!»

А еще Николай Иванович вспоминал, что Матвею Яковлевичу Мудрову очень хотелось поднять русскую медицинскую науку до уровня передовой европейской…

Между тем, Пирогов отмечал также, что в самом начале, после своего возвращения, Мудров как-то слишком смахивал на приверженца теории Роберта Броуна[62].

* * *

Весной 1809 года, как-то неожиданно для всех, ушел в отставку профессор Федор Герасимович Политковский.

Перед своим уходом на вполне заслуженный отдых, он настоятельно, даже клятвенно, рекомендовал поставить вместо себя Мудрова по кафедре патологии и терапии.

15 апреля 1809 года Матвей Яковлевич был утвержден и на эту многообещающую для него должность. Для профессора Мудрова наступил теперь новый, самый благоприятный период его творческой деятельности…

К этому нужно также добавить, что в декабре 1811 года, его награждают орденом Святого Владимира, а весной 1812, уже перед самым нашествием на Москву наполеоновских полчищ, избирают деканом всего медицинского факультета Московского университета.

Перед ним открывается самый широкий фронт для его кипучей и многогранной деятельности.

Сам Мудров связывал со своим избранием самое широкое распространение медицинской науки. И он постарался, чтобы его родной университет, действительно, превратился в кузницу наиболее просвещенных медицинских кадров.

С именем профессора Мудрова связано было очень многое. Особенно важно то, что, говоря его словами, лечить надо не саму болезнь. Важно всячески ее предупреждать, то есть, – говоря его словами, он усиленно ратовал за всепобеждающую любую болезнь – профилактику.

* * *

Однако, через какое-то время, наполеоновские войска приблизились уже вплотную к городу Москве.

Вся тяжесть по приданию хотя бы какой-то упорядоченности при эвакуации Московского университета, легла на довольно хрупкие плечи Ивана Андреевича Гейма, тогдашнего ректора Московского университета.

Он был любимцем и ставленником тогдашнего попечителя, затем и Министра народного просвещения – графа Алексея Кирилловича Разумовского. С большими трудами удалось ему достать и снарядить лошадей в крайне переполошенной страхом и полной неразберихой Москве, – под обоз для студентов и университетских профессоров. С немалым трудом доставил он их в Нижний Новгород, где ему удалось, тоже каким-то отчаянным образом убедить руководство местной гимназии, чтобы разместить там, хотя бы на время, весь Московский университет…

В эвакуации, которую Матвей Яковлевич провел всецело также в Нижнем Новгороде, он томился горькой неизвестностью о судьбе своей златоглавой Москвы. К тому времени, он уже всеми силами души почувствовал, что, в самом деле, стал уже настоящим москвичом.

Правда, до него доносились отдельные слухи, он даже точно знал – от людей, которым не доверять уж никак было нельзя, – что Москву подожгли. И будто бы сделали это свои же люди, те же москвичи, которых он не раз лично нередко встречал на московских улицах…

Не успокаивало и то, что он отлично ведал, будто библиотека его надежно упрятана в селе Ярополец, которым когда-то единолично владел малорусский гетман Петро Дорофеевич Дорошенко. Там, искренно божились перед ним наследники генерал-фельдмаршала Захария Григорьевича Чернышева, еще екатерининского вельможи, участника былой Семилетней войны, – что она очень надежно упрятана, что там ей ничто угрожать не может. А он уже доподлинно знал, что вся университетская библиотека – бесповоротно погибла в огне…

Вместе с сыном с сыном главного аптекаря в Нижнем Новгороде, уже надевшим было на себя форму студента Московского университета Александром Егоровичем Эвениусом, Матвей Яковлевич каждый день оказывал посильную помощь своим больным. Больных набиралось в достатке, почти каждый Божий день[63]…

* * *

Что же, слухи, дошедшие до Нижнего – оправдались. Недавно выстроенное здание Московского университета, творение рук архитектора Матвея Федоровича Казакова, оказалось выгоревшим почти дотла…

После возвращения из временной эвакуации Московский университет размещался в каком-то наемном здании на углу Газетного переулка, напротив старинного женского Никитского монастыря, с какими-то полуобгоревшими башнями. В то же время, библиотека профессора Мудрова, действительно, уцелела. Хоть это порадовало его…

Ради восстановления книжных сокровищ богатейшей университетской библиотеки, вместе со своим тестем Харитоном Андреевичем Чеботаревым, вкупе с богатейшей библиотекой бывшего екатерининского генерал-фельдмаршала Захария Григорьевича Чернышева, – Матвей Яковлевич Мудров решил пожертвовать и своим, редчайшим собранием книг, привезенным еще из-за дальнего рубежа.

После возвращения из эвакуации, уже в октябре 1813 года, он был утвержден еще и заведующим московским отделом Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии. В этой должности оставался он на протяжении долгих лет.

* * *

Здесь же следует сказать, что Мудров очень много пожертвовал денег и на возрождение Московского университета – после грандиозного пожара 1812 года.

За восстановление старого, еще казаковского, здания Московского университета взялся теперь швейцарский архитектор Доменико Жилярди, или Дементий Иванович Джилярди, как называли его почти все окружающие.

Это произошло в 1817–1819 годах. А еще перед тем, самому Мудрову пришлось похоронить своего тестя – незабвенного профессора Харитона Андреевича Чеботарева. Он скончался еще в 1815 году…

Надо все же заметить, что какую-то лепту былого величия казаковского творения внес и русский архитектор Афанасий Григорьевич Григорьев, однако же – главную скрипку во всем этом деле сыграл упомянутый нами швейцарец.

Тогда-то Мудров более подробно изучил его биографию.

Он узнал, что еще в одиннадцатилетнем возрасте, вместе со своей матерью, совсем еще юный Доменико явился в Москву, к своему отцу, уже давно подвизавшемуся в архитектуре.

Однако сын его – совсем не мечтал поначалу о карьере архитектора. Наоборот, он всячески мечтал стать знаменитым живописцем. Взбудораженный его мечтаниями, отец-архитектор отослал его в столичный Санкт-Петербург, чтобы там, под руководством знакомых ему живописцев, постигал он все тайны живописи.

В русской столице юнец тяжело заболел, поскольку не в силах был вынести сурового петербургского климата. Однако в этом же городе малышу посчастливилось войти в доверие к давно уже вдовствующей императрице, жене еще Павла I. И он, уже на казенный счет, был отправлен в солнечную Италию, в Миланскую школу живописи, чтобы в ней постигать все секреты живописного мастерства.

Однако художник из него так и не получился.

После нескольких лет усиленных, однако совершенно бесплодных занятий, он, в продолжение нескольких лет, изучал наследие великих архитекторов забытого прошлого, перед тем, как снова приехать к своему отцу…

А в Москве работы для архитекторов хватало. Да вот беда. Неожиданно, как уже и так было понятно, нагрянул Наполеон. На какое-то время отец и сын выезжают в далекую от Москвы Казань… Там они долго прозябают над осуществлением каких-то частных проектов, которыми оба архитекторы, отец и сын, в конце концов, остались совершенно недовольными.

Зато, уже после возвращения из Казани, – работы для архитекторов еще прибавилось еще на целый порядок. После грандиозного пожара – весь город Москва, казалось, лежал в сплошных руинах. Повсеместно зияли одни пепелища…

В первую очередь – потребовалось восстанавливать Кремль. Затем дошли руки и до прочих общественных зданий. Очередь Императорского Московского университета настала значительно позже.

К тому времени молодой архитектор, горя каким-то неистребимым желанием, смог уже всласть поработать над восстановлением многих общественных строений, в частности тех, которые находились на территории московского Кремля. Он восстанавливал дворцы знати, да не просто восстанавливал их, но вносил в них и свои задумки, следуя постоянно влиянию итальянского ампира.

Точно такие же задумки соседствовали в его голове, когда приступил он к восстановлению Московского университета.

За короткий срок, всего лишь за два года, Жилярди удалось полностью осуществить столь грандиозное по своим масштабам строительство.

В своем отношении к строительству он постарался, чтобы как можно бережнее отнестись к прежнему объему здания. Он постоянно следил за тем, чтобы планировка всех основных его залов, особенно русской церкви, – оставалась безоговорочно прежней. Ради этого ограничился лишь, едва приметной при этом, обработкой стены дворового фасада. Однако, учитывая общественную роль университета, архитектор все же вынужден был значительно изменить решение главного фасада университета, придав его внешнему облику еще более торжественный вид, осуществив при своей планировке-задумке даже придание ему какого-то определенного величия, даже чрезмерного пафоса, что ли.

Доменико Жилярди постарался укрупнить масштабы основных членений и деталей нового здания. В таком, обновленном облике исключительно всех сооружений, этот талантливый зодчий стремился лишь подчеркнуть идею торжества наук и искусства, чтобы достичь какого-то воистину органического сочетания архитектуры, скульптуры и живописи…

* * *

Надо подчеркнуть, что всему этому способствовало еще одно существенное обстоятельство. Когда в январе 1817 года был назначен новый попечитель Московского университета, Андрей Петрович Оболенский, хороший знакомый Матвея Мудрова, а то даже и его пациент, – Матвей Яковлевич попросил его об одном: чтобы император Александр I не поскупился на выделение подопечному своему университету как можно больше денег. Способствовало этому еще и то, что царь назначил Александра Николаевича Голицына новым Министром народного просвещения…

Что же касается самого профессора Мудрова, то он вторично выделил немалое количество книг из личной коллекции – ради пополнения сгоревшей библиотеки Московского университета…

В 1819 году было, наконец, завершено сооружение нового анатомического театра. Одновременно с этим было подписано Александром I распоряжение о строительстве новой университетской учебной больницы.

* * *

По правде сказать, небольшой клинический институт при Московском университете существовал уже издавна, еще с 1805 года, однако в нем было всего лишь 6 мест. Впоследствии их число увеличили, однако ненамного – довели лишь до 12 коек. К слову сказать – и это, такое уж незначительное количество коек, больше использовали для приходящих, амбулаторных больных.

Однако к сентябрю 1820 года было уже готово здание новой университетской больницы. Все сотрудники в один голос просили, чтобы директором этой больницы назначили профессора Мудрова, поскольку во всей Москве не было более достойной фигуры, чтобы занять такой ответственный пост.

Здесь как раз впору сказать, что Матвей Яковлевич давно уже был семейным врачом самых высокопоставленных русских вельмож, к которым принадлежали семейства Голицыных, Муравьёвых, Лопухиных, Трубецких, Оболенских, Тургеневых и прочих[64]. Не стоит упускать из виду и то обстоятельство, что он продолжал вести своеобразные истории их болезней. Всякий раз, как только он обследовал своих больных этот, теперь уже можно смело сказать – крайне добросовестный врач, записывал абсолютно все их жалобы. Короче говоря, в результате у него скопилось целых сорок томов подробнейших записей их всевозможных болезней. Составляет большое сожаление, что они не были своевременно опубликованы.

Более того, сам Мудров так озаглавил одну из своих лекций, как бы следуя в ней совсем еще древним врачам: «Практическая медицина». В ней он подает совершенно новую классификацию всех болезней, тогда как вторая часть его «Практической медицины» – дает подробные методы обследования больных. При этом он всецело настаивает на новых методах, на перкуссии, которой дал новое обоснование великий врач, еще прямо какой-то выходец из средневековой медицины, венский врач Ауэгенбруггер, а также – останавливается на методике аускультации, которое совсем незадолго до него обосновал француз Лаэннек.

Говоря о лекции, прочитанной им при открытии Московского медицинского института, о так называемом «Слове о способе учить и учиться медицине практической при постелях больных», – он фактически повторил слова старика Гиппократа о болезни, как о всеобъемлющем процессе, поражающем весь человеческий организм. В ней говорится также об этиологии, о патогенезе. Короче, – он излагает, причем – уже строго по научному методу, по-своему, трактуя лишь началах всех внутренних болезней. Попутно ставит вопросы индивидуального лечения всего патологического процесса.

Особое внимание Мудров обращал на язык, как особый орган, по праву считая его как бы «вывеской всего человеческого желудка». Кроме того, он описал целый ряд, весьма ценных для диагностики симптомов.

А в лекции, прочитанной им при открытии Московского медицинского института, уже приведенными нами выше словами, – Мудров первым из русских врачей высказался о болезни, как поражающей весь человеческий организм.

Далее – он впервые поставил перед медициной вопрос о развитии болезни в связи ее с нервным процессом.

* * *

Шли годы, менялись цари.

Уже при императоре Николае I Матвей Яковлевич Мудров подает рапорт об отставке с поста директора Медицинского института…

Между тем, в стране уже явно ощущается дыхание холеры, завезенной откуда-то из пределов Персии. Само течение этой болезни выглядит крайне тяжелым. Добрая половина заболевших ею, хотя бы при малейшем проявлении ее симптомов, – умирала в тяжелейших мучениях.

4 сентября 1830 года, повелением Министра народного просвещения Александра Николаевича Голицына, Мудров назначается председателем Центральной комиссии по борьбе с холерой. Ему необходимо срочно выехать в город Саратов. Распрощавшись с женой и дочерью, он уезжает в эту, довольно длительную командировку.

Надо сказать, что в течение 1830–1831 года он принимает самое активное участие в борьбе с холерой.

Однако томительная зараза вскоре добирается и до Санкт-Петербурга. Летом 1831 года в борьбу с ней вступает сам император Николай I.

Александр Сергеевич Пушкин в своем письме другу, Павлу Воиновичу Нащокину в Москву, так опишет это весьма печальное событие: «На днях на Сенной был бунт в пользу ее; собралось православного народу тысяч 6, отперли больницы, кой-кого (сказывают) убили; государь явился на место бунта и усмирил его. Дело обошлось без пушек, дай Бог, чтоб и без кнута»…

* * *

Для ликвидации этой вспышки холеры Матвей Мудров и был откомандирован в столицу…

Он не знал еще, что найдет там свою неожиданную смерть.

Произошло это трагическое событие 8 июля 1831 года…

* * *

При этом надо добавить, что единственная дочь профессора Матвея Яковлевича, Софья Матвеевна, вышла замуж за приятеля Александра Сергеевича Пушкина, отставного майора, тоже писателя, вернее даже поэта, – Ивана Ермолаевича Великопольского.

Летом она жила в его родовом имении под каким-то слишком уж хитромудрым названием: Чукавино[65].

При этом необходимо добавить, что именно с ее позволения был подарен портрет нашего гениального поэта – Александра Сергеевича Пушкина, написанный еще где-то в раннем детстве его…

Глава VIII. Доктор Федор Петрович Гааз

Самый верный путь к счастью состоит не в желании самому быть счастливым, а в том, чтобы сделать других людей самыми счастливыми.

Ф. П. Гааз

Когда скончался Федор Петрович Гааз, пользовавшийся в народе столь почетным званием «святой доктор», – то за его гробом двигалась огромная человеческая толпа. Она насчитывала значительно больше, чем двадцать тысяч человек. Это только досужие полицейские чины подсчитали, будто она насчитывает всего лишь около двадцати тысяч человеческих голов.

Впрочем, это уже и не новое какое-то совершенно дело: полицейские всегда поступают именно так, как им нужно. Даже – наиболее выгодно для них…

Полицейские власти даже опасались возмущенных криков, которые могут раздаться вдруг из толпы. Однако толпа вела себя довольно смирно. Короче говоря, в этой толпе собрались все, кто только мог стоять на ногах.

Само уже понимание того, что умер человек, который горою стоял за бедных, за всякого рода нищих и обездоленных, – взволновало уже почти всех людей, которые продвигались в громадной толпе, следовавшей за гробом усопшего.

Говорили, будто еще при жизни «святого доктора» дело доходило однажды до того, что, когда один из любителей седой старины вздумал похвастаться перед ним, показав ему клетку, в которой содержали и без того уже сильно больного бунтовщика Пугачева, – так этот доктор даже взбеленился от гнева, охватившего его как-то мигом и вдруг. И это притом, что никто ни разу не замечал за ним чего-то подобного.

И он тот час повелел – замуровать эту клетку в совсем еще свежем цементе… Знать, так страстно хотелось ему, настолько желал он того, чтобы лишний раз не задевать человека, равного ему абсолютно во всем остальном…

* * *

Надо здесь также упомянуть еще и о том, как относился ко всем его «чудачествам», – гениальный русский писатель – Лев Николаевич Толстой. По мнению Льва Толстого – Федору Петровичу, со всеми его «чудаческими» воззрениями на мир, да и на все окружающее, необходимо было срочно оставить службу в тюремном ведомстве.

К тому же – будучи еще и врачом…

Он должен оставить ее немедленно!

* * *

Однако постепенно, постепенно… и слава этого человека стала вообще забываться. Дальше – и вовсе память о нем начала затухать. Стала вообще какой-то крайне безликой…

Главное же, по нашему мнению, заключалось здесь в том, что уже перемерли все окружающие этого неодолимого в своей святой непокорности человека, в котором они воочию видели, ощущали его неистребимую любовь ко всем страждущим людям. Они, говорят, понимали его сердечную боль… Понимали также, что все это совершается – во имя человеколюбия самого Иисуса Христа!

Особенно это стало забываться, когда перемерли все уже, кто окружал его в молодости. А между ними – было немало именно его людей. Они часто вспоминали о нем, даже писали о нем различные статьи и заметки…

Одним из таких друзей-врагов – был московский митрополит Филарет, с которым он подолгу спорил, иногда – даже брал над ним верх.

Выражаясь церковным языком, миру Филарет, скорее всего, был известен как Дроздов Василий Михайлович…

Так вот, что касается спора их… Говорят, митрополит Филарет однажды, в пылу случившейся между ними размолвки, вынужден был даже извиниться перед Федором Петровичем. Увлеченный спором, он, еще перед этим, как-то сгоряча ответил ему: «Все это видит Иисус Христос», совсем не заметив при этом, что правда – всецело на стороне «святого доктора» Федора Петровича. На что тот возразил ему лишь широко разведенными своими руками.

Подумав, поразмышляв, Филарет все же признался: «Да нет, это совсем не так… Знать, сам Христос оставил меня в этот миг…»

Правда, здесь необходимо еще учесть и то, что очень многие из ныне живущих, успели позабыть уже упомянуть о его благородной миссии. Мало того, что о нем они часто лишь вспоминали, сойдясь где-то в тесном своем кругу…

* * *

Одним из таких людей, если уж он и не был строгим его последователем, – оказался Анатолий Федорович Кони, сам родившийся в 1844 году, то есть, – еще при жизни самого Федора Петровича[66].

Известный юрист, отмеченный даже премией, присуждавшейся самым знаменитым писателям России, отнюдь – не обделенный высокими званиями, «самим» Столыпиным, Петром Аркадьевичем, наделенный даже званием министра юстиции… Правда, несмотря на все это, слишком большое доверие к себе, он все-таки отказался от него, от такого звания. Быть может, душе посчитав его слишком великим и слишком ответственным для себя…

Так вот этот Кони и написал о нем яркий, воистину замечательный биографический очерк, вернее – целую книгу даже, впервые опубликованную в русских журналах 1891, затем – многократно повторенную, причем – с очень большими, притом – чересчур существенными добавлениями.

Впрочем, об этом докторе писали впоследствии многие, также другие авторы.

* * *

Так кем же был этот доктор?

Почему в России он получил такое высокое признание – «святой»… И был назначен главным всех врачом тюремных московских больниц, да и не только их, а затем – и всячески улучшавший жизнь и быт заключенных? Дошло до того, что он собственноручно значительно облегчил всем им кандалы, придумав для этого даже свою, абсолютно новую конструкцию них? Взамен тяжеленных оков, носящих даже специальное название «кандалы генерала Дибича», между прочим, – тоже природного немца?

Этот доктор, также немец по своему происхождению, – был, помимо того, еще и настоящим католиком, что в корне неприемлемо для русского человека, воспитанного в духе недоверия ко всем прочим, иным религиям, кроме собственной, православной… Разумеется, мы имеем в виду тех русских людей, которым выпало жить еще в дореволюционной России…

Здесь надо учесть одно обстоятельство… При рождении младенец получил самое распространенное на его родине, среди природных немцев – имя, вполне обычное для них – Фридрих, проще сказать – даже Фриц. Это уже среди русских людей получил он свое, такое, привычное для русского уха прозвание – Федор Петрович.

Сам же Федор Петрович, что мало того, что он происходил из Римской Священной империи, что родился в городе Бад-Мюнстерейфейле (Мюнстерейфайле), расположенном где-то вблизи современного города Кельна… А произошло все это 24 августа (4 сентября) 1780 года. Тогда как умер он уже на земле новой для него родины, в городе Москве. И приключилось с ним это лихо уже 16 августа 1853 года…

Он, Федор Петрович, родился в семье исключительно многодетной, в составе которой было пять братьев и три сестры. Принадлежал, тем не менее, к знаменитому роду, хотя и родился в семействе простого городского аптекаря. Среди видных предков наличествует даже родной дед его, который прослыл даже доктором медицины…

Свое образование Гааз получил в Йенском и Гёттингенском университетах. Там он изучал германистику, философию и какие-то начала довольно робкой еще медицины.

Однако же с медициной, как с весьма обширной, всеобъемлющей наукой, скорее всего, пришлось ему заниматься уже в австрийской Вене. Судя по его дальнейшим разговорам, там ему повстречался знаменитый доктор-офтальмолог Иоганн Адам Шмидт[67], от которого он как-то быстро перенял всю науку успешного лечения глаз, благодаря чему ему как-то ловко удалось вылечить даже одного русского вельможу – князя Репнина.

Со своей стороны, мы предполагаем, что это был, скорее, не он, а его жена, или даже дочь (всего их у князя было даже целых три). Во всяком случае, дело это очень уж давнее, покрытое, как говорится, непроницаемым мраком. Кажется, будучи женой посланника, или же его дочерью, живя в столице Польши, в Варшаве… А до австрийской Вены, как полагаем, госпожа Репнина была в состоянии очень легко и притом – довольно запросто даже добраться. Кроме того, если она и в самом деле была его женою, или же дочерью, повторимся, столь замечательного во всей русской истории, даже славного царского посланника в Варшаве – Николая Васильевича Репнина, – то ей ничего не стоило обратиться к столь замечательному венскому лекарю.

Что нас убеждает в этом, так это, что данный князь преставился слишком рано, в 1801 году, будучи всего лишь на шестом десятке своих собственных лет.

Так вот этот князь и переманил его на русскую службу. Правда, говорят, что это случилось уже тогда, как сам князь уже отдал Богу душу…

* * *

Когда же молодой и слишком перспективный врач впервые появился в Москве, еще двадцатидвухлетний, а случилось это в 1802 году, – он как-то сразу же обзавелся там личным домом. Более того, обзавелся и своими собственными, какими-то, слишком, – даже исключительно белоснежными рысаками.

Кроме того, при своем довольно высоком росте (где-то свыше 185 сантиметров), – он заметно выделялся из толпы окружавших его москвичей.

А еще выделяло его и то, что, по обычаям какой-то старинной моды, давно ушедшей в предание, он продолжал носить на себе такие же старинные аксессуары: жабо, короткие, лишь до колен доходящие панталоны, черные шелковые чулки, громадные башмаки с какими-то старинными пряжками… Не забывал, вдобавок, и пудрить свои волосы, собирая их как-то сзади в довольно широкую косу…

Короче говоря, его еще издали можно было легко узнать…

Да и вообще: вскоре он обзавелся своим суконным заводом. Более того, купил даже целую деревню Тишково, которою владел с 1812 года и вплоть до смерти своей. Правда, всех деревенских своих мужиков – он сразу же освободил от крепостной зависимости, отпустил на полный оброк, лишь бы платили ему положенные в срок деньги…

Однако, уже под конец своей жизни, он каким-то образом растерял все это. Говорили, будто от глубоко затаенной любви к одной милой женщине, которая, вслед за мужем-декабристом последовала в крайне холодную и мрачную Сибирь…

А умер он в тюремной больнице, которую перед этим успел приобрести. В ней он занимал всего лишь две жалкие комнатенки. Там он и проживал вместе со своим слугою, которого подобрал в толпе осиротевших вильнюсских евреев. Кстати, этого слугу он сам воспитал, обучил элементарной латыни, в общем – сделал из него – вполне полноценного человека.

Говорили, что после смерти самого Федора Петровича, этот его пришелец, точнее, его даже приемыш, обучался в Императорском университете в Казани, стал вполне самостоятельным человеком – успешным адвокатом Лейбом Марковичем Норшиным.

* * *

Однако предстоящий разговор у нас нам разговор совсем не об этом…

Скорее всего, он посвящен тому, как перед домом в Малом Казённом переулке, где в былые годы размещалась Полицейская городская тюрьма[68], могло появиться изображение указанного доктора. Правда, – уже в виде достойного памятника…

Все дело в том, что в этой больнице издавна служил врачом Сергей Васильевич Пучков, который, начиная еще с 1906 года, стал даже главным врачом всей этой больницы. А до этого он просто нес службу по тюремному ведомству, то есть – просто служил в ней врачом, в этой же больнице. Так вот: именно этот врач Пучков, став уже главным врачом больницы, и предложил поставить перед ней памятник выдающемуся врачу-гуманисту – Федору Петровичу Гаазу. Причем – настоящий памятник.

Весь сбор средств Пучков взял на себя. Собирали – кто сколько мог. В общей сложности собрали 3200 рублей. Этого как раз и хватило, чтобы изготовить памятник.

А за работу взялся молодой скульптор Николай Андреевич Андреев, которому даже не исполнилось на ту пору еще и тридцати лет…

И вот, 1 октября (18 сентября) 1909 года, к 2 часам дня, – все уже было готово. В присутствии градоначальника Александра Александровича Адрианова, вице-губернатора губернатора Москвы Владимира Федоровича Джунковского, предводителя московского дворянства Самарина Александра Дмитриевича, члена городской Московской Думы Николая Ивановича Гучкова, гласных городской Думы, представителей всех тюремных организаций и прочих, прочих, – и был этот открыт памятник доктору Гаазу.

Сам же скульптор очень долго присматривался к своей будущей скульптуре, долго изучал фотографии модели, а все не мог никак приступить к их тщательной обработке… Вернее, к самому памятнику…

Нет, он нисколько не был начинающим мастером. Перед этим он долго работал над скульптурой Николая Васильевича Гоголя. Чтобы лучше понять его начинания, он даже нарочито ездил на Украину, в деревню Васильевку, где сам Гоголь когда-то родился, где прошло его детство…

Что же, памятник Гоголю, по отзывам всех современников, получился в какой-то импрессионистической манере. По отзывам тех же его современников – все вышло как-то крайне удачно…

Да, незаметно промчались еще перед этим для скульптора годы его учебы в Московском училище живописи и ваяния, где он занимался под руководством Сергея Михайловича Волнухина. Значительное влияние на него оказал и Павел Петрович Трубецкой, живший преимущественно за границей, но как-то, волею судьбы, оказавшийся снова на родине, ставший даже преподавателем в Московском училище живописи и ваяния…

А еще, перед тем, сам скульптор Николай Андреев, закончил Строгановское промышленное училище… И везде он заслуживал страстное одобрение своими работами…

* * *

И вот, наконец, вице-губернатор сдернул покрывало, накрывавшее памятник. Все так и ахнули: кто еще помнил «святого доктора», перед теми предстал он, – словно живой.

Говорили, что скульптор, опять же, точно угадал и размеры, а главное – его значение образа Федора Петровича Гааза для всей русской культуры. Сразу же в глаза бросалась четкая надпись на памятнике: «Спешите делать добро!»

Получается, доктор Федор Петрович Гааз недаром заслужил себе звание «святого доктора»…

Каждый день, просыпаясь в одно и то же время, именно в шесть часов, отправлялся он на Воробьёвы горы, туда, где была пересыльная тюрьма для всех нищих, осужденных на вечное поселение где-то в глубинах ледяной Сибири.

Все эти люди нуждались в его поддержке.

Ради них он и выстроил особую больницу, предназначенную только для их обслуживания. Именно в ней кого-то он просто гладил по рукаву его видавшего виды, и без того уже сильно заношенного сюртука, скорее всего – даже какой-то хламиды, вроде украинской свитки, кого-то утешал он словами… Зато перед всеми участниками этого горестного, прощального расставания выставлял на стол угощение, пока только был в силах и в достойной славе.

При этом он любил повторять: «Не кормите их сладким, сладким сладкое им всякий подаст, а кормите их чем-то, более… Чем-то чисто материальным… Им надо выдюжить в дальней дороге!»

* * *

При этом надо заметить, что подобного рода памятники стоят везде, где только побывал «святой доктор» Федор Петрович Гааз…

Стоит он и в селе Тишково Пушкинского района, и без того славного своими деревьями… Своим живым древостоем…

Надо заметить, что этот парк заложен был еще прежним его владельцем – сенатором Михаилом Григорьевичем Собакиным, что заложен он в самой излучине, на крутом берегу речки Вязь.

Глава IX. Николай Иванович Пирогов

Быть счастливым счастьем других – вот истинное счастье, вот жизни земной идеал.

Н. И. Пирогов

Народ, имевший своего Пирогова, имеет и право гордиться, так как с этим именем связан целый период врачебноведения. Начала, внесенные в науку (анатомию, хирургию) Пироговым – останутся вечным вкладом и не могут быть стерты на скрижалях её, пока будет существовать европейская наука, пока не замрет в этом мире могучий звук богатой русской речи.

Н. В. Склифосовский

Он родился 13 ноября 1810 года. Родился в большой семье, проживавшей в довольно плотно заселенном районе города Москвы, в так называемых Нижних Сыромятниках[69].

В семье он был тринадцатым по счету ребенком. Впрочем, в живых осталось всего лишь шестеро детей. И он, Николай, оказался самым младшим в своей семье…

Отец его, майор Иван Иванович Пирогов, был на ту пору довольно молодым человеком, которому не исполнилось еще даже сорока лет.

А служил он в так называемом провиантском депо, получал вполне сносное содержание, на которое мог содержать всю свою семью.

Сколько ни вспоминал потом совсем еще маленький Коля Пирогов своего стареющего отца, – он всегда представлялся ему в своих неизменно сияющих блеском панталонах, в смазных сапогах, от которых за версту разило почему-то чистейшим дегтем.

Мать же его, Елизавета Ивановна, происходила из старинного рода купцов Новиковых. Она радовала домочадцев своим бодрым, не меру видом, поскольку была в совсем еще молодых летах, гораздо моложе своего собственного мужа[70].

И надобно же такому случиться, что его родной брат Дмитрий заболел ветрянкой или же корью, а лечил его довольно уже престарелый врач Ефрем Осипович Мухин, сам уроженец южных губерний Российской империи. И был этот Мухин самым настоящим выходцем из подлинных, из коренных – запорожских казаков. Да и всем своим видом показывал он, что и сейчас, где-то в душе своей, оставался все тем же, по-прежнему казаком, веселым и беззаботным, к тому же – несмотря на свою дебелость – необыкновенно ловким. По всему было видно, что всех его предков называли очень уж просто – какими-то достаточно въедливыми Мухами.

Теперь же, не в меру дородного Мухина, называли Ефремом[71] Осиповичем. Это был довольно пожилой уже врач, даже чуть постарше даже самого отца Пирогова, майора Ивана Ивановича. Врач Мухин обстоятельно рассказывал всем своим слушателям о прежнем житье-бытье. Описывал, как воевал еще под Очаковом, когда точилась война русских с турками, о своих встречах с личным доктором светлейшего князя Григория Александровича Потемкина Массотом…

Теперь он носил чин действительного статского советника, то есть, – полного генерала, если приравнять его к прочим военным чинам. А еще числился деканом каких-то загадочных врачебных наук – при одной из московских лечебных управ…

Однако, после ухода его Коленька Пирогов преображался мигом: он начинал сам играть в доктора Мухина!

Впоследствии историк Михаил Петрович Погодин, друг Николая Васильевича Гоголя, без обиняков заявлял: «Без Мухина мы бы никак не имели такого замечательного хирурга, как наш Пирогов!»

Видать, самому Погодину выпадало лечиться, как у доктора Мухина и доктора Пирогова… Вот как!

Врач Мухин разбудил в Коле Пирогове, ничем не примечательном поначалу мальчишке, великого хирурга, которому удивлялись все передовые европейские умы. Действительно, говорили, ему удалось продвинуть русскую хирургию на небывалую, недостижимую до тех пор высоту.

В дом майора Ивана Пирогова довольно часто наведывались и другие врачи. Скажем, постоянным, почти всегдашним гостем в их доме бывал также врач Григорий Михайлович Березкин. Именно он подарил маленькому Коле Пирогову определитель растений, чем очень заинтересовал его, тогдашнего малыша…

Еще большим успехом пользовался Андрей Михайлович Клаус! Он часто приносил с собою маленький, почти карманный, служебный микроскоп и позволял всей малышне многочисленного семейства Пироговых вертеть на нем всякие там колесики…

Что еще запомнил маленький Коля Пирогов, так это огромный сад, который тоже размещался при их доме. Он всегда поражал его своей настоящей, даже редкой – ухоженностью…

* * *

Когда же Коля Пирогов немного подрос, – его отдали в частный пансион господина Кряжева. Надворный советник Василий Степанович Кряжев, кавалер довольно высоких наград, сам содержал все это, очень дорогостоящее учебное заведение. Учиться там нужно было в продолжение долгого срока, целых шесть лет.

Надо сказать, что помимо своего пансиона, господин Кряжев занимался также бурной издательской деятельностью. Именно там, под его командой, процветали различные виды самодеятельного искусства, сочинялись разного рода стихи, а также – всевозможные прозаические сочинения.

Юный Пирогов с удовольствием ходил на эти занятия, стоило только заслышать ему такую призывную фамилию как Войцехович. Этот господин Войцехович и вел там разного занятия. Звали его, помнится, Арнольд Венцеславович…

Но тут, как-то вдруг неожиданно, нагрянула большая беда.

Сослуживец майора Пирогова, ничем собою не примечательный, которому майор доверялся во всем, перед своей поездкой на Кавказ взял из кассы депо огромную сумму в целых тридцать тысяч рублей! После этого он куда-то пропал, словно растворился в буйной толпе таких же прощелыг, как и сам он…

Что же, пришлось самому майору Пирогову держать за все это ответ… Был даже суд. Дело известное, чем заканчиваются подобные судебные разбирательства…

Одним словом, пришлось майору Пирогову лично расплачиваться за все, потерянное напрасно… А содержателю частного пансиона, господину Кряжеву, довелось написать в соответствующих бумагах, что его-де прежний воспитанник, которого он знал еще с одиннадцатилетнего возраста, проучился у него далеко не полный срок. И выбывает теперь, в связи с имущественным крахом всего семейства господина майора Пирогова…

* * *

Тогда-то за дело и взялся врач Ефрем Осипович Мухин. Он и уговорил отца Николая Пирогова отдать своего чересчур способного сына – прямо в Московский университет.

Однако – каким же образом все это проделать? Ведь туда, в университет, принимают только при достижении отроком полных шестнадцати лет?..

Пришлось «подправлять» даже кое-какие документы парнишки, будто он уже в самом деле достиг потребного шестнадцатилетнего возраста. А это все означало, что он имеет полное право обучаться в любом учебном заведении… Благо, он был на ту пору довольно рослым.

И вот, таким образом, 22 сентября 1824 года Николай Иванович Пирогов, достигший только четырнадцатилетнего возраста, становится студентом Московского университета! Его допускают обучаться на медицинском факультете…

А учителями его на университетской скамье сразу же становится Христиан Иванович Лодер. Лодер был доктором медицины. Сам он считался выпускником Гёттингенского университета. Приехав в Россию, он получил здесь чин гражданского, однако, – полного уже генерала. Превосходно показал себя в период наполеоновского нашествия: занимался в России организацией целого ряда госпиталей.

Другим его учителем оказался уже знакомый нам Матвей Яковлевич Мудров… Этот наставник учил его, прежде всего, как следует вести себя подлинному молодому врачу. В университете он преподавал основы военной гигиены. То есть, наставлял молодого студента, как уберечь здоровье русских солдат…

Наставником его также оставался и Ефрем Осипович Мухин. Он, хоть и не принимал никакого решительного участия в деятельности самого университета, однако всемерно ратовал о распространении тогда редкого оспопрививания, заботился об организации различного рода клиник и так далее…

* * *

Как-то незаметно – промелькнули годы учебы.

За время их неторопливого хода в Московском университете, студент Николай Пирогов успел похоронить своего отца, Ивана Ивановича.

Какую-то поддержку сперва оказывал ему троюродный брат отца, Андрей Филимонович Назарьев. Они даже, всем семейством уже, переселились к нему. Заняли у него давно пустующий флигель. Подросшие сестры вскоре пошли работать, мать устроилась у кого-то весьма деятельной экономкой…

И вот настала пора, когда студент Пирогов вообще окончил Императорский университет. Да что с того? Ведь он ни разу еще не поставил простых даже банок, никогда не сидел у постели заболевшего человека, не чувствовал огромной ответственности за действие назначенных захворавшему человеку каких-либо простейших лекарств…

Но что было делать?

И это притом, что врачи, вот хотя бы профессор Мудров, всеми силами бились, чтобы как-то переиначить систему преподавания, чтобы совместить ее каким-то образом с практическим лечением людей, захворавших всякими разными болезнями…

И где же было работать такому, вдобавок, к тому же и слишком молодому, даже юному, врачу?..

* * *

И вот тут-то опять появился Ефрем Осипович Мухин.

Он с порога спросил:

«Как ты смотришь на учебу при Юрьевском университете?»

«Да смогу ли я попасть в их число?»

«Эх, говорят, сам царь, Николай I, потребовал от своих чиновников, чтобы организовали они там собственные профессорские курсы…»

Предстояли самые беспощадные экзамены.

Сначала – в Санкт-Петербурге, столице русской империи. По приказу императора Николая I их проводил Иван Федорович Буш, причем – в самой Императорской академии Наук.

Николай Иванович Пирогов очень опасался этого отборочного экзамена, поскольку чувствовал себя наделенным лишь сугубо теоретическими знаниями, абсолютно лишенными всяческой практики…

Однако же грозный экзаменатор, несмотря на свой внешне совершенно неприступный вид, оказался простым, даже изрядно лысеющим старичком с какой-то отличительной наградой на лацкане своего повседневного сюртучка…

Однако, когда проэкзаменованный им выпускник Московского университета посмотрел в свой экзаменационный лист, то сам себе не поверил. Против его фамилии жирным шрифтом было выведено всего лишь два слова: совершенно изрядно.

Значит, студент Пирогов не напрасно сидел за партой? Не напрасно впитывал в себя знания?

Да, подумал он про себя… Таковой, знать, была сила усвоенного им в Московском университете сугубо теоретического материала…

От излишнего волнения он не запомнил даже того, что было выведено против других фамилий экзаменующихся.

А экзаменовались там, одновременно с ним, и Александр Петрович Загорский (просто однофамилец великого анатома), и Федор Иванович Иноземцев, и Владимир Иванович Даль, и Григорий Иванович Сокольский…

Да, собственно, всех их не перечесть даже.

* * *

Так и поехали они в Профессорскую школу, в старинный Юрьев, по-тогдашнему – Дерпт. Даже все вывески на улицах этого города были исключительно на немецком языке…

А в самом Юрьеве толпами бродили бурши, нынешние его студенты. Как говорил о них Георг Фридрих Паррот (студенты называли его Егором Ивановичем), ректор тамошнего, Дерптского университета, личный друг императора Александра I, – они больше думали о дуэлях, чем о своих конспектах. И вот приехали к ним эти, будущие профессора, да такие охочие до своих медицинских наук, что все остальные студенты тут же стали им подражать…

А были среди приезжих Филомафитский Алексей Матвеевич, и Александр Петрович Загорский, и Владимир Иванович Даль… Все они прославились впоследствии, кто на ниве физиологии, кто на ниве божественной анатомии, а кто и в простом лечении заболевших людей. Подружился Пирогов и с выдающимися там писателями и поэтами. Взять хотя бы того же Василия Андреевича Жуковского, который уже давно обретался там, Владимира Александровича Соллогуба, Николая Михайловича Языкова… Да и Казак Луганский, то есть, все тот же Даль, – чего-нибудь да стоил в изящной литературе…

Что касается его научного руководителя, то им оказался Иоганн Христиан Мойр. Студенты называли его обычно Иваном Филипповичем.

Не иначе, как с подачи профессора Мойра, Пирогова поселили в одной комнате с Федором Ивановичем Иноземцевым. Хотя он сам как-то сразу почувствовал: хороших отношений, даже очень приемлемых, – с ним ни за что не добиться… Не будет от этого толку…

Сам Иноземцев был красив, высок ростом. Одевался всегда по последней моде. В противоположность ему – Пирогов никогда не обращал внимания на свою внешность. Как приехал, в своем прежнем, московском еще, сюртучке, почитай, в котором еще пропадал еще в бытность свою студентом, – так и не менял его, находясь даже в слишком чопорном Дерпте.

Более того, он не выносил и всю шумную кампанию своего сожителя. Дошло до того, что Пирогов не любил появляться даже где-нибудь в обществе, если там заранее намечалось присутствие Федора Иноземцева…

И все же, с учебой получилось как-то совсем неплохо, даже – прекрасно. Свидетельством этому выступает тот факт, что 31 августа 1832 года в стенах Дерптского университета Николай Пирогов успешно защитил свою диссертацию. Она называлась: «Является ли перевязка брюшной аорты при аневризме паховой области легко выполнимым и безопасным вмешательством?»

Как полагали специалисты по кровоснабжению всего человеческого организма, в этой работе диссертанту удалось весьма успешно разрешить целый ряд принципиально важных вопросов при оперативном вмешательстве в святую святых сердечнососудистой системы.

Да что там!

Ему удалось даже опровергнуть застарелые представления британского хирурга Астли (Эстли) Купера о причинах смерти больных при проведении этой, довольно сложной, операции…

И это, несмотря на то, что еще знаменитый французский хирург, еще из эпохи древнего средневековья, Амбруаз Паре, вроде бы, даже предупреждал, что подобное вмешательство в хитросплетение сонных артерий – уже чревато самыми серьезными осложнениям. Их лигирование (то есть, обыкновенная перевязка) – грозит человеческому организму «погружением в вечный сон»…

И вот наступила пора экзаменов.

К ней они все готовились очень тщательно. Зубрили, почти что не выпуская книжек из рук… Да и на самом экзамене было не так-то просто отвечать на все каверзные вопросы, когда за твоей спиною, к твоим словам прислушиваются первейшие мастера в науке, которым ведомо все исключительно…

Однако все обошлось.

После успешной сдачи экзаменов, ему твердо была обещана кафедра хирургии в том же, Дерптском университете…

* * *

В 1833–1835 годах Пирогов находился в Германии. Он продолжал изучать анатомию и хирургию…

И вот – он, герр Пирогофф, в столице Пруссии, в самом Берлине. Вначале изумил тот факт, что его диссертацию немцы перевели с латинского языка на свой, на немецкий язык… Более того, они даже издали ее на немецком языке!..

Однако – не в меньшей степени поразило его и то, что хваленые германские лекари совершенно не знали анатомии и физиологии, что они были от этих знаний как-то абсолютно изолированы… от этого знания. Ни Руст, ни Грефе, ни Диффенбах абсолютно не знали анатомии и физиологии. Более того, его страшно удивило, кроме всего прочего, что даже пресловутый Иоганн Фридрих Диффенбах, мастерством которого он поначалу так удивлялся, просто игнорировал тщательное изучение анатомии и довольно резко даже подшучивал над самой классификацией различных артерий!

Он же теперь, герр Пирогов, – совершенно привычно вступал в покойницкую больницы Шарите. Там его сразу встречала известная всем врачам мадам Фогелъзанг. Сама она была – как всегда: в чепце, в своем неизменном клеенчатом фартуке, в больших нарукавниках, которые как-то запросто нависают над ее, чрезмерно ловкими пальцами.

Он начинал свое занятие, изучая на уже человеческих трупах упущенное на университетских лекциях. Вернее, все то, что было как-то просто случайно упущено, на что он не обратил достаточного внимания.

В Берлине он вспомнил также, что давно уже не был в Москве. Что там истомились, его ожидая, родные его сестры и, главное, – его матушка…

Что же, возвратившись обратно в Дерпт, он спешно направился в Москву, но неожиданно заболел уже в городе Риге. Между тем, для него нашлось место в центральной Рижской больнице. Его изолировали, однако не потому, что так положено было. Отсоединили ото всех остальных больных, чтобы он мог совершенно спокойно отдохнуть. Потому, что увидели, как устал человек от всего окружающего его, нисколько не догадываясь об истинной причине его усталости и довольно хилого вида.

А он просто узнал, что кафедру хирургии в родном для него Московском университете, по праву принадлежавшую только ему одному, руководство университета намеревается отдать Федору Иноземцеву…

Он еще не знал к тому времени, что сам Иноземцев всеми силами порывается в свой любимый Харьков, в стены родного для него университета, так много давшего ему самому.

Он все-таки съездил в Москву, повидался там с матерью, с сестрами…

Правда, возница, как уж водится за ними, заплутал, долго не мог попасть на правильную дорогу. Но, наконец, ему удалось выбраться-таки на нее…

* * *

Университетское начальство все же твердо помнило свои обещания.

После возвращения в Дерпт, уже будучи профессором кафедры хирургии Дерптского университета, он приступил к работе. Во-первых, он написал несколько крупных работ, главной из которых считается «Хирургическая анатомия артериальных стволов и фиброзных фасций», которую, еще в 1840 году, представил на соискание Демидовской премии.

Специалисты довольно высоко оценили достоинства его работы. Правда, премия досталась не только ему одному, ее пришлось разделить между ним, Николаем Ивановичем Пироговым и Алексеем Матвеевичем Филомафитским: он представил на соискание этой же премии свой великолепный учебник по физиологии. Правда, премия, как подсчитали наши досужие финансисты, равнялась всего лишь нынешним десяти тысячам американских долларов, а все же последовали вторичные переиздания, был даже назначен специальный толковый художник, который в состоянии был все это превосходно проиллюстрировать…

После получения такой престижной премии у него созрело уже давнее намерение тотчас жениться.

А в невесты выбрал дочь своего учителя, профессора Ивана Филипповича Мойра, которого он заменил в его былой должности. Эта девушка, которая так внимательно прислушивалась к его словам, так чистосердечно ему улыбалась, что… Звали ее, вдобавок, Катенькой, Катериной, как и одну из его родных сестер. Правда, в своей семье ее звали Белоснежкой, очевидно – из-за цвета ее волос белокурых волос…

Однако возникло одно неожиданное препятствие, да еще в лице поэта Василия Жуковского. Достаточно было только ему сказать: «Быть может, из него, пусть и со временем, получится замечательный хирург, однако теперь… Да какой же из него жених?»

И все.

И намеченная уже, было, свадьба сразу же отодвинулась вдруг куда-то очень далеко, далеко…

А был он к тому времени уже весьма солидным профессором, заведующим кафедрой такого же, тоже весьма солидного Дерптского университета…

Было очень обидно. Несмотря на то, что ему отказали под весьма благовидным предлогом: дескать, Катенька уже помолвлена с другим молодым человеком…

* * *

Вторично оказался он в Санкт-Петербурге приглашению уже Медико-хирургической академии – дабы занять там кафедру клинической госпитальной хирургии. Это произошло еще в марте 1841 года. Она была создана им самим непосредственно на базе 2-го Военно-сухопутного госпиталя.

А перейти на эту кафедру знаменитой Императорской медико-хирургической академии помог ему Карл Карлович Зейдлиц, сам питомец того же, Дерптского университета, большой приятель поэта Жуковского и профессора Мойра, так и несостоявшегося тестя самого Николая Ивановича Пирогова.

В ту баснословно удачную пору сам Николай Иванович жил в Петербурге на левой стороне Литейного проспекта, в сравнительно небольшом доме, на втором его этаже.

В этом же доме размещалась редакция ежемесячного журнала «Современник», где работал Николай Гаврилович Чернышевский…

* * *

Кстати, в ту баснословно удачную пору он женился на молодой красивой девушке. Это событие произошло в ноябре 1842 года. И женой его стала Екатерина Дмитриевна Березина. Она была внучкой старинного графа Николая Алексеевича Татищева, уже покойного на ту пору. Так что, вскоре после свадьбы, Николай Иванович Пирогов сделался даже заправским помещиком – он стал владельцем довольно значительного поместья в Тверской губернии, где-то – в Вышневолоцком уезде…

К сожалению, первая жена его слишком рано умерла в родах, оставив ему двоих сыновей – Николая и Владимира.

Однако все это случилось уже потом.

А пока что мы застаем его вполне здоровым и бодрым.

Порою – он проявлял какие-то, просто непостижимые обыкновенному человеческому уму, выдающиеся способности. Особенно, в период своего деятельного расцвета.

Примером такого, совершенно не понятного для обыкновенного человеческого разумения, можно отнести его труд, озаглавленный им самим, как слишком обширный атлас: «Топографическая анатомия, иллюстрированная разрезами, проведенными через замороженное тело человека в трех направлениях».

К слову сказать, этот довольно объемистый труд, снабженный к тому же подробным пояснительным текстом, изданный к тому в целых четырех томах, – принес своему составителю поистине мировую славу.

А дело заключалось лишь в том, что ему удалось каким-то, тоже просто таинственным образом, обработать замороженный человеческий труп. Дальше, какими-то слишком осторожными, последовательными ударами молотка и долота, посчастливилось ему так же удачно совершенно лишить этот труп, покрывающих тканей его снаружи тканей. Точно таким же образом поступал он, когда ему надо удавалось обнажить заинтересовавший его какой-либо орган, либо даже целую систему их. В таких случаях Николаю Ивановичу приходилось прибегать к специально сконструированным им распилам – в поперечном, продольном или даже в косом направлении.

Другой, тоже подобный же, но тоже уникальный труд, назывался «Патологическая анатомия азиатской холеры»…

За все свои труды он стал членом-корреспондентом Императорской Петербургской Академии Наук (1847).

* * *

Относительно эфирного наркоза необходимо заметить следующее. Конечно, отзвуки о его успешном применении американскими врачами мигом достигли ушей Николая Ивановича. Он даже придумал специальное приспособление для более удобной его ингаляции (вдыхания), разработал нарочитую методику его применения…

В начале июня 1847 года Николай Иванович Пирогов отправляется на Кавказ. Цель у него одна: в тяжелейших походных условиях, при осаде аула Салта (или Салты), ему страстно хотелось суметь воспользоваться эфирным наркозом. То, что удалось его вечному сопернику Федору Ивановичу Иноземцеву, применить в привычных стерильных условиях, в своей собственной, такой привычной операционной, – он собирался провести уже на поле чисто боевого сражения…

Он вез с собой специальное устройство для наркоза, и очень боялся его повредить…

Что же, это ему вполне удалось: применить наркоз в походных условиях.

На Кавказ он прибыл как раз в то время, когда генерал Воронцов вывел свои войска напрямую к аулу Салты.

Русские войска уже перед тем штурмовали аул Гергебильский, родное селение для Идриса Гергебильского. Но эта осада еще ничего особого не означала. Русским войскам просто удалось стереть поселение с лица земли. А население его – разбрелось по окрестным селам…

Уже при приближении к осажденному аулу русских войск, Николай Иванович заметил, что каждая терраса, образованная как бы сплошными домами, грозит превратиться при штурме селения в какую-то явно преграду для всех штурмующих…

Однако русские воины, пользуясь централизованным армейским снабжением, боеприпасами, имели свои четкие преимущества, которыми они и постарались воспользоваться.

Это во-первых.

Во-вторых, у всех петербургских врачей, прибывших вместе с Николаем Ивановичем, несколько удивляла помощь, оказываемая горским раненым на поле боя. Все они как-то странновато посматривали на запасы мехов, которые были предназначены для раненых горских бойцов.

С другой стороны, и это было естественно, петербургские врачи не различали где «свой», где «чужой». Для них – они все были равны. Однако их удивляло, что в войсках Шамиля для раненых предназначались именно эти разнообразные меха…

Штурм крепости начался с того, что русские артиллеристы сразу же начали обстрел аула. Главнокомандующего русскими войсками, князя Воронцова, приехавшим вместе с Пироговым врачам, – так и не дано было никак рассмотреть. Сославшись на болезнь своих глаз, он перепоручил командование подчиненными ему войсками какому-то бравому полковнику. Тот покричал для виду, вроде бы командуя, затем – и вовсе замолчал.

Увидели врачи и сам штурм горного аула. Когда русские войска бросились безоглядно вперед, то горцы принялись отчаянно сопротивляться. Какая-то горсточка их, которой руководил сам Одрис Гергебильский, назначенный Шамилем наибом всего этого, Койсобулинского участка фронта, попытался оторваться от настигающих его и всех его соратников преследователей. Однако храбрецы попали под огонь тщательно спрятанных русских батарей. Сам Одрис погиб в бою…

Тем не менее, несмотря на болезнь глаз, после этакого удачного штурма, командующий русскими войсками князь Воронцов все же поздравил весь личный состав с очередной нелегкой победой, не позабыв при этом отметить и мужество горских храбрецов[72].

Такое сопротивление горцев сам князь Воронцов объяснил их невероятным страхом перед имамом[73] Шамилем, который наблюдал-де за штурмом аула Салта со склонов близлежащих гор.

Что касается эфирного наркоза, то Николаю Ивановичу удалось провести более сотни операций с применением его…

Впоследствии Николаю Ивановичу пришлось даже отрывать из цепкой земли бездыханный труп Идриса Гергебильского, обезглавливать его, чтобы отправить голову горского храбреца в Санкт-Петербург – для более тщательного ее дальнейшего исследования…

Зато возвратился Пирогов из кавказского пекла – словно бы заново родился…

И тут опять наступил очень важный момент, всецело связанный с открытием первого в России анатомического института, в котором самым ценным экспонатом была голова покойного уже голова Идриса Гергебильского…

* * *

Со временем подошла и такая важная во всей его деятельности эпоха, как оборона города Севастополя, который оказался прямо-таки в ловушке англо-французско-турецких сил.

Он отправился в Севастополь в октябре 1854 года. И не один. Вместе с ним в этот город поехали также другие врачи: Александр Леонтьевич Обермиллер, Василий Степанович Сохраничев и фельдшер – все тот же Иван Николаевич Калашников, который сопровождал его на Кавказ.

Сразу же надо сказать, что из 349 дней, в течение которых длилась героическая осада Севастополя, он, Николай Иванович Пирогов, провел в нем 282.

Что же ему удалось осуществить во время столь длительной обороны этого мужественного города?

Во-первых, он с успехом наладил сортировку больных. Поскольку, еще на подъезде к уже осажденному Севастополю, на него настолько угнетающе подействовала та неразбериха, которая уже явно намечалась, даже присутствовала при организации обороны города.

Во-вторых – он внедрил в практику гипсовую повязку, которую использовал еще при организации обороны аула Салты.

В-третьих – он постоянно и настойчиво внедрял в практику помощь врачам сестер милосердия. При нем приехала целая группа, благодаря стараниям великой княгини Елены Павловны[74], которая прислала первую партию сестер из так называемой Крестовоздвиженской общины, – почитай, основы всего медсестринского движения в дореволюционной России.

Что же касается применения эфирного и хлороформного наркоза – то достаточно только сказать, что через руки врача Пирогова прошло их несколько тысяч.

Впоследствии Пирогов очень высоко оценил их благородную деятельность. Он знал наперечет их громкие имена: Екатерина Алексеевна Хитрово, Екатерина Михайловна Бакунина, Елизавета Петровна Карцова… Все они были одеты в темно-коричневые, почти черные, платья, лишь слегка оттененные белыми воротничками…

Более того, в самом Севастополе вдруг открылась девушка – по имени Даша Севастопольская. Все так звали ее, не догадываясь, что настоящая фамилия у нее была Михайлова.

За все свои труды Даша Севастопольская была отмечена от имени царя Николая I, который лично наградил ее ценными подарками.

Был отмечен и врач Пирогов.

За все свои труды он был удостоен высокой награды – ордена Святого Станислава первой степени.

Между тем, боевой опыт Пирогова на этом нисколько не закончился. Он также стал участником франко-прусской войны 1870–1871 годов, побывал и на фронтах русско-турецкой войны в 1877–1878 году.

* * *

Однако, при возвращении из обороняющегося Севастополя, он уже на расстоянии почувствовал, что запахло чем-то совсем нехорошим. Когда же он попробовал покритиковать беспорядки, царившие в осажденном Севастополе, ему сразу же запретили заниматься врачебной деятельностью, просто потребовали перейти на попечительскую службу… Власти как бы вспомнили его увлечение педагогической деятельностью, которая проявлялась в нем еще в молодые годы его.

Он был назначен попечителем Одесского, а позже – Киевского учебного округа…

В 1850 году, будучи уже сорокалетним, он совершенно случайно познакомился с молодой, двадцатилетней девушкой – Александрой Антоновной Бистром, которая приходилась племянницей генеральши Козен[75].

Это знакомство закончилось свадьбой. Особенно подкупило Николая Ивановича то, что девушка, уже молодая жена его, с нежностью относится к его так рано осиротевшим детям…

Молодые со временем переехали жить в купленное им, Пироговым, имение Вишня. Он купил его у наследников Александра Александровича Грикулевского…

* * *

Надо сразу сказать, что в свои семьдесят лет Пирогов выглядел совсем уже стариком. Он лишился зубов, что вызывало всяческие затруднения, мешало ему свободно изъясняться. Вдобавок он очень сильно страдал от катаракты. Впрочем, все это отлично видно на потрете его, написанным молодым еще на ту пору Ильей Ефимовичем Репиным[76].

К тому же, его страшно беспокоило и какое-то слишком болезненное новообразование, вскочившее у него на твердом нёбе. Сначала он принял все это за обыкновенный ожог, потом, вроде бы, засомневался и обронил молодой супруге: «Вроде бы рак! Не доведи до этого, Господи!»

Все это не мешало Николаю Ивановичу, как всегда, быть готовым к оперативному вмешательству.

Однако новообразование разрасталось, пришлось обратиться за консультацией к врачам.

У них, как уж водится, мнения раздвоились. Его консультировали дерптские врачи, приглашались и санкт-петербургские специалисты, харьковские, киевские…

Во время московского торжества (отмечался 50-летний юбилей врачебной деятельности Николая Ивановича) – его консультировал сам Склифосовский Николай Васильевич. Он сразу же заподозрил у больного самый страшный диагноз: рак!

Склифосовский не уставал повторять: «На такую операцию отважиться может только Бильрот! Притом – в своей собственной клинике…»

Что же, патриарха русской хирургии доставили к Бильроту в Вену.

Однако, учитывая солидный возраст больного, не отважился на операцию даже прославленный хирург Бильрот.

Он отпустил его, успокоив каким-то образом. Николай Иванович и дальше продолжал оперировать больных. Он не выпускал скальпеля из рук до последней возможности…

Николай Иванович скончался 23 ноября (по новому стилю – 5 декабря) 1881 года в своей Вишне.

Ныне там размещается мемориальный музей его имени.

Однако и Москва тоже помнит его.

В 1897 году, на средства, собранные по подписке, ему открыт памятник был памятник и в самой Москве.

Глава X. Николай Васильевич Склифосовский

Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие.

А. С. Пушкин

Привет вам! Старейший из русских университетов приветствует вас; вас приветствует старая Москва; она гордится тем, что на долю ее выпала счастливая возможность принять у стен древнего Кремля такое блестящее собрание представителей науки. Войдите же, дорогие собратья! войдите, дорогие гости, собравшиеся из самых отдаленных стран света, чтобы принять деятельное участие в событии, которое получает значение исторического. В эту торжественную минуту, братски протягивая руки, соединяются обе половины Европы во имя возвышения и самого бесспорного побуждения человеческого ума – во имя науки!

Начало речи Н. В. Склифосовского на открытии I международного съезда хирургов, произнесенной им при его открытии в помещении Большого театра

Говорили, что своим, таким необычным прозванием, он всецело обязан был собственному дедушке-греку, которого все, окружающие его, называли обычно Асклеопиосом, а то и еще гораздо проще – Склепиосом. Не исключено, что и сам будущий врач Николай Склифосовский каким-то таинственным образом ощущал свою прочную связь с уже давно и навеки ушедшей античностью…

Впрочем, и без этого вокруг него имелось немало людей, носящих подобные, какие-то слишком заковыристые фамилии[77].

Будущий врач родился в многодетной семье – он был лишь девятым ребенком, а после него прибавилось еще трое ребятишек. Отец его, к тому же, трудился простым письмоводителем в карантинной службе. Он приносил оттуда весьма непростые известия: тот заболел, затем – тот…

Откровенно говоря, разного рода эпидемии не раз и не два посещали слишком уж отдаленные местности довольно обширной Российской империи.

Родился он на хуторе под несколько для современного русского странноватым названием Карантин. Хутор был расположен близ города Дубоссары, всего в двух километрах от него. Что касается всего города, то он относился тогда к Тираспольскому уезду Херсонской губернии.

А произошло это более или менее знаменательное событие в истории всей русской хирургии – 25 марта (6 апреля) 1836 года.

Очевидно, его отцу не раз и не два приходилось даже отлучаться на свою работу. Вся документация осуществлялась тут же, в его усадьбе.

Что запомнилось малышу Николаю из тех далеких времен, – так это извечный и постоянный шум большой когорты, притом – довольно высоченных дубов. Они росли исключительно щедро на обширном отцовском хуторе, доступном всем буйным ветрам.

Этот шум постоянно сопровождал его, почти всегда и почти что везде. Как только наступала сухая и устойчивая погода – так и возобновлялся он…

А еще ему в память врезался страшный пожар, случившийся в их усадьбе. Притом – в отсутствие отца. Он сам отлучился куда-то. Пусть и на минутку.

Вот тогда мать его, вбежавшая со страшным криком в избу, ухватила его, малыша, дрожа почему-то всем своим телом.

А еще ему показалось, что тотчас же рухнула кровля, охваченная страшным огненным пламенем. И все вокруг покрылось сплошным едким туманом.

Он сразу же потерял сознание…

* * *

И надо же такому случиться, что после всего этого, какая-то страшная, совсем неожиданная болезнь, унесла его нежную мать. А был он, к тому времени, совсем еще крохотным мальчишкой.

Отец же, и без того не знавший, что ему делать после столь неожиданного ухода его страстно любимой супруги, – совсем растерялся. Он и дальше не знал, за что зацепить ему свои руки.

Да помогли хорошим советом какие-то добрые люди. Они и просто принудили его: надо немедленно отдать хотя бы маленьких ребятишек в сиротский приют.

Говорили, так будет лучше…

* * *

С малых лет малыш Склифосовский узнал, что это такое: никому не высказанные, горькие душевные обиды.

Однако постепенно, постепенно, – и все как-то наладилось само по себе.

Знать, добрыми были его какие-то безвестные воспитатели, перед которыми обнаружил он свои недюжинные способности. Особенно запомнилась ему вторая Одесская классическая гимназия, расположенная на тихой Гаванной (впоследствии – Гаванской) улице, куда его отдали учиться[78]. Вернее – просто сказали: ходи, и он стал посещать в ней подряд все занятия.

Одесса оказалась самым настоящим портовым городом, в котором нигде было не спрятаться от присутствия моря. Было оно везде, и всегда – почти что рядом. Даже на знакомой до боли неширокой Гаванной ощущалось его непременное присутствие. А стоило только приблизиться к балке, которая неожиданно вырастала вдруг поперек ее – и вот оно снова.

Да, в Одессе – исключительно все напоминало о близости моря…

А стоило отойти чуть подальше – и вот оно! Сверкающее своим неповторимым блеском, своей несказанной голубизной…

Учеба же…

Она постепенно, постепенно – и стала тоже как-то налаживаться. Короче говоря, к своему выходу из гимназии он оказался среди первых, самых успешных ее учеников. Окончил учебу – даже с серебряной медалью. Как один из самых лучших воспитанников.

Особенно налегал он на латинский язык, как бы заранее предчувствуя свою дальнейшую медицинскую стезю в избранной им совершенно трезво науке. Но не забывал при этом напирать и на другие европейские языки, которые только господствовали в тогдашней Западной Европе.

Что же, подобное окончание гимназии позволило ему помечтать даже о Московском университете, куда вознамерился поступать в дальнейшем.

Между тем, высокий гимназический Совет, о котором он, без содрогания во всем своем теле, не смел и подумать даже, принял постановление, которое прямо так и гласило: просить о непременном помещении воспитанника одесского приказа общественного призрения Николая, сына Василия Павловича Склифосовского, принять на казенное содержание в любой университет, хотя бы даже в Московский.

Что же, имперская администрация одесской гимназии проводила довольно неглупую кадровую политику…

Он в последний раз окинул взглядом 2-ю одесскую гимназию, припомнив при этом, что выстроил ее какой-то Демосфен Егорович Мазиров, выпускник Санкт-Петербургской Академии художеств, племянник другого большого художника-мариниста – Ивана Константиновича Айвазовского…

На прощание – он отправился на отцовский хутор, чтобы услышать там прощальные стоны старинных и высоченных дубов…

Знал: когда еще снова придется увидеть их…

При этом, как-то невольно, подумал о покойнице матери… Вот бы с кем поделиться такой нечаянной радостью…

Эх… Да что теперь поделаешь?

Ко всему прочему, уже как-то исподволь чувствовалось, что город Дубоссары, постепенно расширяясь, когда-нибудь поглотит и эту, отцовскую усадьбу[79]… Поглотит, и все! Ничего не попишешь…

Прощаясь с усадьбой, он в последний раз окинул взглядом всю эту местность, не забывая при этом, что, согласно бытующему народному преданию, вся, простиравшаяся перед ним равнина, носила когда-то весьма странное название – «желтые холмы».

Уж не татарские ли это слова?..

* * *

И правда.

Мудрое решение педагогического Совета Второй Одесской гимназии позволило ее воспитаннику на самом деле уехать в далекую Москву. Он уезжал туда, а в душе его все пело. Он так и уехал, преисполненный самыми радужными надеждами на полный успех своих собственных устремлений.

Что же, все надежды его надежды вполне оправдались.

Почти все экзамены, которые значились в довольно внушительном экзаменационном списке, он сдал на «отлично». Кроме того, высокий Ученый Совет уже Московского Императорского университета полностью подтвердил решение гимназического.

А на календаре значился уже 1854 год.

Он, студент Николай Васильевич Склифосовский, целиком подпадал под льготы для привилегированных гимназических выпускников и мог теперь беспрепятственно заниматься на медицинском факультете, получая поддержку от Одесского комитета общественного призрения!..

Это ли не было счастьем?

Что же, с тех пор он всецело попал под влияние выдающегося врача-хирурга Федора Ивановича Иноземцева. Того самого, который отважился когда-то, впервые в русской медицинской практике, сделать самую первую в России операцию под эфирным наркозом!

А произошло все незадолго до его, Николая Склифосовского, поступления в университет. Еще в февральские дни 1847 года…

На университетских лекциях, когда слишком назойливые студенты выспрашивали у Федора Ивановича о его семейной истории, о его дружбе-вражде с Николаем Ивановичем Пироговым, – тот всякий раз при этом как-то обеспокоенно складывал пальцы обеих рук, беспомощно простирал ладони куда-то вверх и что-то бубнил о своем довольно позднем приобщении к медицинской профессии. Не то… Он бы еще и не такое сотворил…

Оказалось, Федора Ивановича с самим Склифосовским роднило какое-то слишком раннее сиротское детство. Ему, уже вполне состоявшемуся врачу-хирургу, Федору Иноземцеву, также крепко запомнились его детские годы, проведенные в деревне Белкино. Там отец его служил управляющим имением графа Бутурлина, Петра Александровича. Ему тоже, оказалось, слишком запомнились такие же, шумливые вечно березы, уходящие куда-то в заоблачную высь…

Да и фамилия его «Иноземцев» – появилась совсем неспроста: его отец, говорили, привезен был графом Бутурлиным откуда-то не то из персидских пределов, не то из гористой Грузии. Он так понравился графу Петру Александровичу, наследнику майората некогда грозного генерал-фельдмаршала Александра Борисовича Бутурлина, что тот поручил ему управлять своим собственным имением, расположенным как раз в селе Белкино, под сенью слишком шумливых берез.

Когда же отец умер, – его сынишке шел всего лишь двенадцатый год. Его и направили в качестве товарища-помощника к старшему графскому сыну, который, к тому времени, уже оканчивал Харьковский университет. Там ему молодому, но слишком бойкому провинциалу, удалось поступить сначала в уездное училище, которое он с величайшим успехом окончил. Дальше – на его пути выросла гимназия при Харьковском университете. Особо заинтересовался он естественными науками. Благо, случился весьма дельный наставник… Какой-то, отставной, вроде бы даже университетский профессор… Одним словом, с программой гимназии он справился не с меньшим успехом.

После гимназии – для него открывался прямой путь в Харьковский университет. Он и поступил в него, но, по условию, заданному его покровителем-графом, пришлось изучать вовсе не медицину, а иностранные языки… К языкам же он оставался совсем равнодушным. Более того, под всякими предлогами и видами старался «улизнуть» от повседневного их изучения.

Наказание все же настигло его на третьем курсе Харьковского университета. Его исключили, а чтобы зря не пропадали графские деньги, уплаченные уже за учебу, направили его в Льговское уездное училище, преподавать там немецкий язык…

Быстро промелькнули предназначенные для этого занятия годы.

И только в 24 года ему удалось снова поступить в тот же Харьковский университет, но уже – на медицинский факультет, столь желанный ему…

Учеба полностью захватила его. А тут – о как раз понадобилось изучение хирургии. Причем – в далеком от Харькова Дерпте. Отбирали самых лучших учеников, чтобы послать их туда, учиться всем тонкостям хирургии.

Несколько лет провел он в компании с Колей Пироговым, почитай, – в одной комнате даже, в университетском общежитии… Правда, их отношения осложнялись каким-то чисто профессиональным соперничеством.

Нет, все это – пустые «байки», в которых рассказывается об их вечном соперничестве. Ну, было нечто подобное, когда Федор Иванович впервые занял кафедру в Московском университете… Так он, Николай Иванович тогда неожиданно приболел, лежал в страшной горячке в городе Риге… Был и другой подобный случай, когда он, Иноземцев, впервые применил эфирный наркоз, проделав эту довольно несложную операцию, над каким простым «чуваком»… Так и тогда другие дела занимали Николая Ивановича Пирогова…

* * *

Между тем, самому Склифосовскому учеба задалась хорошо. Хотя… На первой же операции по удалению банального аппендикса, которая, как правило, по давней традиции, проходила еще безо всякого там применения наркоза, – ему, первокурснику Николаю Склифосовскому, вдруг сделалось дурно. Однокурсникам пришлось выносить его из помещения операционной… Проделали они это со смехом и разными едкими прибаутками…

Но все остальное, как-то совсем незаметно, при неудержимом течении студенческих лет, промелькнуло для него, для студента Склифосовского все годы его непременной учебы.

Что же касается тех, весьма скромных денег, получаемых из Одессы, то они приходили как-то всегда несвоевременно, с большим, даже огромным опозданием. Короче говоря, даже для того, чтобы проехать к месту своей будущей работы, ему пришлось просить денег из кассы Московского университета. Он и это проделал, пусть и с большим стыдом за свой родной город.

А на календаре стоял уже 1859 год…

Да вот еще одна незадача. Уже после окончания учебы, после выпускных экзаменов, даже после напутственных речей Федора Ивановича Иноземцева, с ним, с Николаем Васильевичем Склифосовским, случился, форменный, вроде конфуз. Следуя к месту работы, которая выпадала ему в слишком знакомом городе Одессе, случилось ему замещать городского врача в родном для него городе Дубоссары временно отсутствующего врача. Хоть и совсем недолго продлилось это замещение, всего лишь один неполный месяц, зато и за этот короткий срок он успел понять всю сложность медицинской профессии, к которой привязывал себя уж навечно…

Ему слишком запали в душу бесконечные приемы городского врача, более или менее четкие диагнозы…

Зато в Одессе, где ему пришлось в течение долгих десяти лет проработать на должности городского врача всей Одессы, – все его способности раскрылись полностью. Ценой слишком тщательного слежения за всеми медицинскими журналами, за разного рода справочниками, короче говоря, – в результате неусыпной работы над собой, над своим усовершенствованием себя как врача, ему удалось добиться определенных успехов. Особое внимание обращал он на брюшину. Разработал также множество операций на ней…

Однако особенно сильно почувствовал это после защиты своей докторской диссертации, которую довелось ему защитить уже в Харьковском университете. Диссертация его называлась «О кровяной околоматочной опухоли».

Это случилось в 1863 году. А сама диссертация называлась несколько по-другому, с большим научным шармом, с применением даже специфических терминов науки: haematoma, или даже haematocele.

Естественно, он успел за это время жениться. Однако жена его Лиза, Елизавета Григорьевна… умерла, заразившись брюшным тифом. После нее осталось трое детей: Ольга, Константин, который, впоследствии слишком рано умер, будучи еще в студенческом возрасте, и сын Николай…

Сам Николай Васильевич едва-едва вынес такую тяжелую, личную утрату…

* * *

В 1866 году он отправляется совершенствовать свой опыт в разных заграничных клиниках.

Первым на его пути стал знаменитый на ту пору Рудольф Людвиг Карл Вирхов – патологоанатом, гистолог, основатель так называемой клеточной теории, постоянно твердивший в своих публичных лекциях, что omnis cellula e cellula (все живое [происходит] из клетки).

Кроме того – Вирхов почитал себя в какой-то степени археологом, даже – палеонтологом… То есть, по одним лишь костям считал для себя возможным воссоздать внешний вид любого живого организма.

Дальше был Бернгард Рудольф Конрад фон Лангенбек, выдающийся германский хирург, содержащий свою собственную клинику. Были на его пути и профессор клинической хирургии, доктор медицины, французский хирург Август Нелатон, и анатомический институт господина Кламарта в Париже.

Склифосовский завершил путешествие знакомством с шотландским хирургом Джеймсом Янгом Сипмсоном. Николай Васильевич посетил его клинику, чтобы ознакомиться там с весьма удачной акушерской практикой при Эдинбургском университете.

* * *

По возвращении из-за границы, – Николай Васильевич, разумеется, с разрешения русского правительства, поучаствовал даже в австро-прусской войне. Как пишет всезнающий Михаил Семенович Шойфет в своей книге «100 великих врачей», Николай Васильевич Склифосовский усиленно «работал в перевязочных пунктах и лазаретах». Он даже сражался под населенным пунктом Садовой, за что и был награжден железным крестом. Вероятно, от имени австрийского правительства, на стороне которого и принимал участие в этой, довольно непростой войне.

Впрочем, военные действия вскоре прекратились. Он стал следить за тем, насколько военная мощь уже объединенной прусской военной машины, которую возглавлял канцлер Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк, оказалась несравненно более сильной, чем противостоящая ей австрийская. Развязанная Бисмарком война, которую, точнее, следовало бы назвать еще и итальянской, поскольку речь шла, в основном, об освобождении части Италии из-под влияния Австрии, закончилась полнейшим поражением последней. Вдобавок, во главе австрийской армии стояли не совсем надлежащие ей командиры…

Зато для самого Склифосовского теперь наступала слишком благоприятная полоса.

* * *

Между тем фамилия врача Николая Склифосовского, как самобытного специалиста во всех областях медицинских знаний, становилась все более и более известной во всем медицинском мире.

Первым свидетельством этого является этого, является то, что по рекомендации самого Николая Ивановича Пирогова, который, будучи отставленным от все медицинских дел, совсем лишь недавно еще, в 1858–1861 годах, довольствовался лишь слишком «непыльной» должностью попечителя Киевского учебного округа, – он, Николай Васильевич, получил приглашение занять кафедру хирургии в Киевском университете Святого Владимира.

Сам же Пирогов, давно уже, еще в 1859 году, приобрел для себя небольшое имение Вишня у наследников доктора медицины Александра Александровича Грикулевского, и теперь, постепенно, всячески благоустраивал его. Разбивал там сад, увлажнял землю…

Здесь надо же сразу заметить, что Николай Иванович сразу же угадал в докторе Склифосовском своего настоящего преемника, которому он сможет передать все знания, накопленные им в продолжение всей своей жизни в области хирургии.

А пока что сам Николай Васильевич Склифосовский, не без какого-то невольного страха вступил под своды недавно возведенного, кроваво-красного цвета здания, к которому приложил свои старания академик архитектуры Викентий Иванович Беретти, питомец Санкт-Петербургской академии художеств.

Николай Васильевич приступил к чтению лекций своим слишком внимательным студентам, однако внимание его было всецело поглощено газетными сообщениями о том, что совсем лишь недавно разгоревшийся аппетит объединенного германского государства не потерпит дальше подобного положения вещей: между Францией и Германией определенно назревает война.

Лихие предчувствия не обманули Николая Васильевича.

Вскоре стало известно ему из газет, что самый влиятельный представитель французского правительства, даже неоднократный его председатель при короле Наполеоне Бурбоне, – Луи Адольф Тьер понапрасну искал помощи в Санкт-Петербурге.

Русский царь Александр II никак не был заинтересован во вмешательстве России в очередную войну между Германией и Францией.

А война все-таки вспыхнула.

При разгаре ее Николаю Васильевичу очень хотелось попасть поначалу на территорию Франции, однако немцы не пропустили его через свои земли. Пришлось поступать так, как это было удобно им. То есть, следовать за немецкими войсковыми обозами…

А порядки эти у немцев были, к тому же, довольно жесткими. Склифосовский заметил, как широко используются в этой войне русские санитарные палатки и экипажи.

Повсеместно чувствовалось, что Франция к войне абсолютно не готова. Разговоры о хваленой французской кавалерии, о своевременном развертывании ее резервов, о быстрой мобилизации, о том, что Франции стоило только разбудить свои южные окраины, – оказались абсолютно пустыми речами.

Особенно сильное впечатление произвела на французов осада Седана, капитуляция почти всей французской армии во главе с самим королем, который так самонадеянно принял на себя роль высокую роль главнокомандующего. Когда же немецко-прусские войска подошли вплотную к Парижу, – на защиту его поднялось население всей французской столицы. Вскоре образовалась так называемая Парижская коммуна, командуя которой особенно проявил себя генерал восставших – Ярослав Домбровский…

Однако Парижская коммуна просуществовала с 18 марта до 28 мая 1871 года… А затем во главе французского правительства снова оказался Адольф Тьер. Он и потопил борцов Коммуны в лужах крови…

Все это не помешало французам избрать его, Адольфа Тьера, своим временным президентом… Однако все это осуществилось уже тогда, когда Николай Васильевич снова возвратился на родину, в город Киев.

* * *

А на родине его ожидало новое назначение: приглашение в Санкт-Петербургскую медико-хирургическую академию, на кафедру хирургической патологии. Что ж, вся жизнь его снова стала подчиняться старой, извечной субординации.

Он жил в Петербурге сначала на Стремянной улице, потом ему выделили квартиру на Моховой. Труды его публиковались в некоторых журнальных статьях, скажем – «Удаление зоба», «Резекция двух челюстей», и в книгах, например, в «Кратком руководстве по хирургии», ставшем одним из первых в русской практике, написанной непосредственно русским врачом. Короче говоря, он становится весьма популярным профессором-хирургом.

Да и в личной жизни известного профессора произошли значительные перемены. Начнем с того, что первая жена Николая Васильевича, которую унес тиф, скончалась всего в возрасте 24 лет. Нам остается только напомнить читателю, что после нее остались сиротами трое детей.

Вторая его жена, Софья Александровна, сначала работала гувернанткой в доме Склифосовского. Как оказалось, сама она была лауреатом довольно громкого и значительного международного конкурса, который проводился когда-то под эгидой знаменитой Венской консерватории. Кроме того, она была дочерью довольно зажиточных полтавских помещиков, дальних родственников знаменитых когда-то графов Кочубеев. Владела там довольно значительным земельным наделом…

Самому врачу понравилось даже, прежде всего, – ему бросилось в глаза то, что она очень внимательно относится к его внезапно осиротевшим детям. Постепенно, постепенно и возникшее поначалу робкое чувство к ней переросло в большую настоящую любовь.

После переезда в Санкт-Петербург Николай Васильевич, как-то сразу же сделал предложением Софье Александровне – стать его женой. Она с радостью согласилась…

И теперь в доме Склифосовских воцарился совершенно иной порядок. Софья Александровна осчастливила мужа еще четырьмя своими детьми. Она исключительно умно и дельно поддерживала самые лучшие традиции семьи, как и в семействах самых благородных, интеллигентных людей. В доме у них теперь нередко бывали композитор Петр Ильич Чайковский, художник Василий Васильевич Верещагин.

Особенно запомнились всем домашним приходы композитора Чайковского. Узнав, что хозяйка этого дома – дочь полтавских помещиков, великий композитор не мог угомониться никак:

– Расскажите, в самом ли деле у вас там живут одни балагуры? Признаться, я и сам – настоящий хохол… Ведь дед у меня был просто Чайкой, он был подлинным, как говорится, «хохлом»… А песню о чайке, которая свила гнездо при «битой дороге»… Говорят, ее сочинил сам украинский гетман Мазепа…

И он начинал даже насвистывать песню о чайке, которую угораздило свить гнездо при самой дороге. Отсюда и все ее беды…

Иное дело – приход художника Верещагина.

Этот сразу начинал со своих приключений во время учебы в Париже. Впрочем, где он только не побывал…

Из его уст так и сыпались названия разных стран…

Потом они знакомили семейство Склифосовских со всеми направлениями в современной музыке, а также и живописи.

Оживленные разговоры эти поддерживал также широко известный юрист Анатолий Федорович Кони. Слыл он не только юристом, законоведом, а еще, вдобавок, и замечательным литератором. Довольно часто ему приходилось вспоминать о своих встречах с выдающимися русскими писателями.

Среди его рассказов особым вниманием пользовалась фигура Ивана Сергеевича Тургенева. С ним он довольно много встречался в Париже.

А еще он любил вспоминать о своей незабываемой нянюшке, простой донской казачке под фамилией Ногайцева. От одной этой фамилии так и веяло уже чем-то давно позабытым, чем-то исключительно древним.

А еще он любил вспоминать о своем слуге, который его очень любил, хотя и был необыкновенным силачом…

Под влиянием всех этих встреч с Петром Ильичем Чайковским Николай Васильевич послал свою дочь Ольгу на занятия к виртуозному пианисту Николаю Григорьевичу Рубинштейну, однако, он нисколько не забывал и о своих профессиональных интересах.

Он почти ежедневно встречался с профессором Сергеем Петровичем Боткиным, до глубокой ночи мог засиживаться с профессором химии, одновременно и композитором – Александром Порфирьевичем Бородиным, встречался также с поэтом Алексеем Константиновичем Толстым…

Одним словом, – он был всецело погружен в гущу общественной и культурной жизни столицы.

И все же ему пришлось неожиданно прервать умиротворенную столичную жизнь: в 1876 году он опять уезжает на войну в Черногорию – уже как консультант по хирургии от имени организации Красного креста.

Командировка продлилась совсем недолго.

Дело в том, что в апреле 1877 года Россия объявила очередную войну Турецкой империи. В этот раз война велась за освобождение балканских христианских государств. Николай Васильевич Склифосовский, как врач, теперь был призван в ряды русской армии.

Война продлилась очень недолго. Силы государств оказались слишком неравными. Дело в том, что Россия выставила против Оттоманской империи очень мощную армию. Помогали ей в этом деле также Румыния, Болгария и другие балканские государства. Даже отдельный польский легион пришел на помощь России.

Короче говоря, все народы были заинтересованы в освобождении балканских народов из-под турецкого ига…

Россия, к тому же, сумела воспользоваться явной пассивностью турецкого командования. Ей удалось захватить почти всю акваторию Дуная, даже форсировать его, овладеть заснеженным Шипкинским перевалом, почти полностью уничтожить турецкую армию, даже открыть прямой путь на столицу Турции – на тогдашний Константинополь…

Состоявшийся летом 1788 года Берлинский конгресс полностью закрепил успехи России в этой, такой неудачной для Турции, войне. По условиям Берлинского трактата к России отошли значительные земельные территории, а Болгария, наконец, получила окончательную свободу.

Естественно, во всех этих событиях, особенно при контратаках, посылаемых неутомимым Сулейманом-пашой, турецким главнокомандующим, Николай Васильевич Склифосовский всегда оставался на своем врачебном посту. У него была удивительная способность, невзирая ни на что, беспрерывно оперировать. Как правило, при всех этих операциях ему всегда ассистировала его жена, Софья Александровна, которая получила тогдашнее, совершенно нехитрое медсестринское образование.

Она одна помнила и никогда не забывала, что для поднятия духа ему достаточно было лишь глоток простого, но крепкого вина. Причем – ему хватало всего лишь несколько глотков его. Она и старалась подкрепить его силы в промежутках между сложнейшими операциями.

Особенно трудно приходилось хирургу во время форсирования дунайского русла, а также во время непрерывных артиллерийских обстрелов, само собой разумеющееся, – с турецкой стороны.

При этом надо заметить, что он побывал в самых трудных местах: под Плевной, на уже упоминаемом нами Шипкинском перевале. Одна из его поездок, предпринятая ради сложнейшей операции в Форте Святого Николая, чуть ли не стоила ему самой жизни.

Подытоживая результаты этой кровопролитной войны, достаточно только сказать, что через его лазареты, а еще лучше высказаться – через его руки, прошло свыше десятка тысяч раненых в бою солдат.

Нельзя обойти молчанием и тот факт, что художник Верещагин также последовал вслед за ним. Кому из нас не известны его патриотические картины, такие, как триумф генерала Скобелева, героическая оборона шипкинского перевала?

* * *

Зато, возвратившись после удачного военного похода назад в Санкт-Петербург, он сразу же перешел на кафедру хирургической академической клиники. Правда, уже в 1880 году его избирают на кафедру факультетской хирургии клиники Московского университета. Затем, в Москве же, его довольно легко избирают деканом всего медицинского факультета Московского университета. Короче говоря, в Москве он провел целых 14 лет, и это был наиболее продуктивный период его научно-педагогической деятельности.

За это время он стал одним из организаторов и председателем первого всемирного съезда хирургов, на который, в качестве почетного гостя, был приглашен и Рудольф Вирхов. Приглашенный профессор, по воспоминаниям современников, не успевал удивляться всему тому, что происходит в Российской империи, а Склифосовский не успевал ему отвечать…

Не забудем также повторить, что в этот же период – он становится одним из председателей и даже организаторов съезда русских хирургов…

За это же время он становится одним из самых авторитетных русских хирургов. Достаточно сказать, что не было ни одного, более или менее значительного оперативного вмешательства, к которому он не приложил бы своих рук…

* * *

Однако чуть позже, в 1893–1900 годах, Николай Васильевич снова возвращается в Санкт-Петербург. Теперь он назначается директором Клинического Еленинского института усовершенствования врачей. Впоследствии эта должность оказалась ему не по силам (сказались волнения, пережитые на русско-турецкой войне), нелепая смерть горячо любимого им сына[80]… В результате – он окончательно отказывается от заведования столь хлопотной клиникой. Становится лишь заведующим одного из хирургических отделений этого славного института.

По всей вероятности, тогда-то как раз он и переехал на Моховую улицу, поселился в доме, принадлежавшем именно этому институту. Сам Еленинский Институт был основан еще Эдуардом Эдуардовичем Эйхвальдом, который и стал его первым директором.

А вообще-то Еленинский институт, в просторечии даже «Еленка», был создан благодаря неусыпным стараниям принцессы Фредерики-Шарлотты-Марии, которая сызмальства обучалась в Париже, вместе с внучками великого мудреца Вольтера. В юном возрасте она перебралась в Россию, чтобы стать там женой юного Михаила Павловича, младшего сына императора Павла I. В силу чего она и стала впоследствии Романовой.

Вообще-то, на счету у Великой княгини Елены было много прекрасных дел. Это – и создание Крестовоздвиженской общины сестер милосердия, которые, без малейшего промедления отправились прямо на фронт, под осажденный Севастополь, о чем нами уже говорилось в рассказе о Пирогове, и учреждение бесплатной Елизаветинской больницы, основание Мариинского приюта для огромного большинства детей, – и многое другое.

Однако Эдуард Эдуардович Эйхвальд, исполняющий должность первого директора Еленинского института усовершенствования врачей, неожиданно для всех его окружающих, вдруг скончался. Какое-то время директорскую должность исполнял Михаил Иванович Афанасьев, да и он уже явно почувствовал, что не может нести на своих плечах такую ответственную должность без ущерба для лечения своих больных.

Что ж, Николаю Васильевичу вдруг показалось, что он, уже поднаторевший в области хирургии в Москве, в состоянии справиться и с этой, нелегкой для него поначалу обязанностью. Он долго перебирал в памяти все неудачи своих предшественников, как и все их исключительно важные достижения.

Достаточно сказать, что число слушателей при нем в Клиническом хирургическом институте – порой доходило даже до нескольких тысяч.

То есть, со своими нелегкими обязанностями своими он явно справлялся…

* * *

Под конец жизни Николаю Васильевичу Склифосовскому захотелось отдохнуть от всех дел. А тут еще подвернулся удобный случай. Оказалось, жена его, Софья Александровна, обладает бесспорным правом на владение громадным участком плодородных земель в Полтавской губернии! Количество этих земель доходило до огромной цифры – до 600 десятин.

Короче говоря, Склифосовский, получив полную отставку в 1902 году, и перебрался в имение «Отрада», неподалеку от деревни Яковцы[81], на Полтавщине.

Надо при этом заметить, что с землей Полтавщины у него были давние связи. Еще в начале семидесятых годов он проделал какую-то очень существенную операцию в губернской Полтавской больнице, возвращаясь после защиты своей диссертации из города Харькова.

* * *

Для Николая Васильевича теперь наступила новая, весьма благодатная пора. Он живо вспомнил, что еще в Санкт-Петербурге для него специально проделывали в Неве прорубь, где он мог бы купаться. Действительно, как вспоминают все окружающие его в то время, он никогда не болел. И это, несмотря на то, что он претерпел много различных переживаний, связанных со смертью его первой жены, со смертью многих его детей…

Его имение располагалось на высокой горе.

Каждый день он велел закладывать беговые дрожки, и, отправляясь на Ворсклу, плавал там до полного изнеможения.

А пловец из него был отличный…

Затем, возвратясь с купания, он принимал заболевших своих посетителей. Для этого у него был оборудована специальная, для подобного рода больных, лечебница. Посетителей было исключительно много. Причем, по свидетельству многих его современников, он никому не говорил «ты», а как-то вежливо обращался ко всем на «вы». Он внимательно и терпеливо всех их выслушивал, назначал им лечение.

Уже само понимание, что они лечатся у такого замечательного врача, носящего к тому же генеральское звание, действовало на всех его больных безотказно.

Однако счастье его (если это в самом деле позволительно назвать счастьем) продлилось весьма недолго. После нескольких апоплексических ударов великого хирурга не стало.

Это случилось 30 ноября 1904 года, в час ночи.

Знаменательно, что как раз в те дни в Москве начал свою работу уже V съезд российских хирургов. И вот как откликнулся съезд по поводу смерти своего основателя: «Сошел в могилу, несомненно, один из самых выдающихся хирургов нашего отечества, имя которого мы привыкли ставить тотчас после имени великого Пирогова».

Что же, это, в самом деле, было именно так.

Он являлся одним из инициаторов того, чтобы русские хирурги объединились в одну, действительно, какую-то мощную организацию. Сам он выступал на первом их съезде с весьма основательным докладом. Кроме того, он был организатором и основателем всемирного съезда хирургов, начало проникновенной речи на котором даже вынесли в качестве эпиграфа перед этим очерком.

Теперь имя замечательного русского хирурга носит Институт скорой медицинской помощи в городе Москве.

Однако на этой, весьма счастливой ноте, мы не можем закончить наше повествование.

* * *

Самое страшное в семействе доктора Склифосовского наступило уже после того, как установилась советская власть.

Большевики не пощадили больную жену Николая Васильевича, как не пощадили и его не совсем здоровую дочь. Особенно дерзко вел себя некто Бибиков, или Бибик, известный среди своих подчиненных как матерый садист и убийца. Ему достаточно было только услышать зловещее слово «генерал»…

Не помогли и ссылки на большевистского вождя – Владимира Ленина, который издал специальную охранную грамоту для всей семьи профессора Склифосовского…

Они зверски убили всех, кого только застали в его опустевшей усадьбе…

Глава XI. Петр Францевич Лесгафт

Все, что упражняется – развивается и совершенствуется, что не упражняется – распадается.

Одно из любимых выражений Петра Францевича Лесгафта

Едва ли еще приступив к биографии этого человека, замечательного врача, мы сразу же натыкаемся на одну непростую загадку, которую так и не разрешила целая плеяда его биографов: почему он назван Францевичем? Ведь отцом его был, как полагает и большинство тех же его биографов, обрусевший немец – Иоганн Петер Отто Лесгафт?

Уж не скрывается ли во всем эта какая-то семейная тайна?

Достоверно знаем мы одно: Петр Францевич родился 8 (20) сентября 1837 года. То есть, – непосредственно в год смерти Пушкина.

У его отца было довольно обширное семейство, ухоженный сад. Вместе с Петром в семье возрастали еще три брата и сестра.

Отец их был весьма сдержанным человеком, в меру суровым. Он любил порядок во всем. К тому же – весьма бережливым. К порядку приучал и всех своих ребятишек.

Всему этому способствовали весьма небольшие доходы семьи. Иоганн Петер-отец содержал небольшую мастерскую, в которой сам же и управлялся: он был художником-гравером.

Получив неплохое домашнее воспитание, львиную долю в котором занимали живопись и стихи, – будущий анатом, антрополог, психолог и педагог, создатель стройной системы физического воспитания в нашей стране, – попал «в большую приму». Так назывался первый класс в главном Санкт-Петербургском учебном заведении для иностранцев, в основном – для немцев. Туда-то как раз и определили его родители.

Гимназия располагалась на Заневском проспекте. Здание ее сохранилось доныне.

У младшего Лесгафта дела с учебой обстояли очень прилично. Правда, ему с трудом давались иностранные языки. Особенно – латынь, французский язык – тоже. Однако – сам он об этом знал отлично. Потому и налегал как раз на указанные предметы, чтобы не запускать их, чтобы не приходилось впоследствии наверстывать понапрасну упущенное.

И все же в 1851 году отец забрал его оттуда, мотивируя свое решение тем, что его сын слаб здоровьем. А потому, чтобы не рисковать здоровьем малыша впоследствии, – уже как-то вынужденно. Вначале отдал его в обучение к приятелю-аптекарю…

Что же, новое занятие поначалу очень понравилось четырнадцатилетнему подростку. Однако растирание смесей, которые должны были принести облегчение страждущим людям, не очень-то пришлось по душе юному отроку. Вскоре – просто осточертело. А тут и хозяева стали использовать его совершенно не по назначению. Скажем – посылать за разными товарами в ближайшие магазины, даже на базар. Юноша поначалу молчал и терпел, однако вскоре в пух и прах разругался с аптекарем…

Что же, пришлось возвращаться снова в родительский дом, несмотря на недовольство родителей. Хорошо еще, заступился старший брат Александр, который тоже учился с ним в Петершуле. Он и подготовил младшего брата к дальнейшему продолжению учебы. Осенью 1852 года, ради завершения обучения, Лесгафт поступил в другую гимназию, Анненшуле. Гимназия располагалась на Кирочной улице, в доме 8.

Как-то совсем незаметно прошли два года. В 1854 году гимназия была закончена. Как повествует в своей книге Михаил Семенович Шойфет, к которому мы обращались уже не раз, в новой гимназии Лесгафт получил свое новое, довольно едкое прозвание – «Заноза». За свою готовность по любому поводу встревать в разные споры, бурно отстаивать свою точку зрения.

По окончании гимназии его зачисляют в Императорскую Медико-хирургическую академию. Отбор туда был довольно жестким. Из 500 кандидатов – зачисленными оказались только 254.

* * *

Зато в самой академии наступали значительные перемены. Взять хотя бы то, что там полностью обновилось все ее непосредственное начальство. Во главе академии отныне был поставлен Дубовицкий Петр Александрович, а вице-президентом ее оказался Иван Тимофеевич Глебов. Николай Николаевич Зинин стал новым ученым секретарем академии.

Теперь уже можно смело сказать, что кадровые перемены способствовали созданию новых кафедр, хорошему оснащению академии новыми зданиями, новыми программами и тому подобным. Способствовало это и вовлечению в учебный процесс новых, русских профессоров. Достаточно сказать, что очень вскоре в академии появились такие светила, как профессор Яков Алексеевич Чистович, который очень славился своими познаниями в истории русской медицины. Были здесь и терапевт Здекауэр Николай Федорович, и патологоанатом Геннадий Степанович Иллинский, и прославленный акушер Антон Яковлевич Крассовский, и вирусолог Владимир Егорович Экк, и судебный эксперт Иван Михайлович Балинский, личный, к тому же, друг Николая Ивановича Пирогова.

Яков Александрович Чистович вскоре даже возглавил академию. В 1871–1874 годах он будет ее начальником.

* * *

И все же сильнейшее влияние на Лесгафта оказал профессор Грубер.

Венцеслав Леопольдович Грубер приехал в Россию по особому приглашению Пирогова. Николай Иванович сумел распознать в нем очень добросовестного прозектора, весьма опытного, владеющего великолепной анатомической техникой.

Правда, картина, которую Грубер застал в академии поначалу, сразу же повергла его едва ли в полное уныние. Ему заранее обещали кафедру, да так и не дали ее. Везде в академии, при старом еще начальстве, – царил беспорядок. Вдобавок, почти сразу же после своего приезда, Пирогов и Грубер поссорились из-за какого-то пустяка, да так и не разговаривали в продолжение долгих семи лет…

Однако Лесгафт попал в академию в весьма счастливую пору. А сам он как-то быстро успел прослыть среди слушателей «поэтом анатомии», тогда как за его наставником в этой области, в анатомии, – прочно закрепилось прозвание «Пимен русской анатомической школы»!

Дело в том, что Николая Ивановича Пирогова просто вынудили уйти из академии. И Венцеслав Грубер смог теперь развернуться во всю мощь своего недюжинного таланта…

Да, чех Грубер, говоривший на какой-то удивительной смеси немецкого, русского и латинского языков, стал впоследствии любимцем всех последующих выпусков Медико-хирургической академии. По части анатомии он не знал себе равных в Европе. И в годы своего обучения в академии Петр Францевич всецело ему подчинился, поскольку не мог уже выскользнуть из рамок удивительного созвучия двух душ по части анатомического образования.

Еще студентом пятого, последнего, курса, ему посчастливилось весьма удачно выполнить работу по бальзамированию тела императрицы Александры Федоровны, супруги на ту пору уже покойного Николая I.

За эту работу он получил довольно кругленькую сумму: 300 рублей! При этом надо заметить, что студент Лесгафт, еще только поступив в академию, покинул родительский дом. Так что деньги эти пришлись ему весьма кстати. На них он снял какую-то крохотную каморку, зато – рядом с Медико-хирургической академией.

Впрочем, и без того профессор Грубер был готов ему предоставить штатное место в академии, определенно удостоверившись в его способности быстро и в срок исполнять всю, а то и любую прозекторскую работу.

Что же касается самого профессора Грубера, то о нем в ту пору в академии ходили настоящие анекдоты, поскольку он никому не прощал ни малейшего пренебрежения к анатомии, вполне закономерно полагая, что без удовлетворительного знания ее не может быть полноценного врача, не говоря уже о хирургах. Сдать экзамен считалось весьма трудным делом. В коридорах академии долго распространялось большое количество историй, повествующих о том, как он «срезал» на своем экзамене даже всеми признанных отличников. Многие приходили к нему по десятку раз, и все же множество студентов оставалось на второй год из-за именно незнания ими анатомии…

Дошло до того, что в ход пошли шпаргалки, называемые знающими людьми «груберками». Кроме того, все студенты, как огня, опасались быть внесенными в особую книгу, где отражались все их долги…

* * *

И все же 10 июня 1861 года, после предварительных выпускных экзаменов, всеобщая конференция Медико-хирургической академии признала врача Лесгафта достойным звания уездного лекаря[82]. 18 июня ему был вручен соответствующий диплом, написанный на строгом латинском языке. Кроме того, за отличную учебу он был удостоен большой серебряной медали.

Что же, после выпускных экзаменов он был оставлен в академии – работать под руководством своего любимого профессора Грубера на кафедре практической анатомии, в роли прозектора. А в самом конце того же, 1861 года, он сдал теоретический экзамен на степень доктора медицины и хирургии. Оставалось только защитить соответствующую этому решению диссертацию.

В том же году Петр Францевич Лесгафт начал преподавать анатомию курсантам военно-фельдшерской Санкт-Петербургской школы. Одновременно руководил и практическими занятиями, проводимыми им среди вольнослушательниц женских курсов.

Так протекал весь сезон 1861–1862 годов. Наконец, в марте 1863 года, Лесгафт удостаивается должности ординатора в Главном военно-сухопутном госпитале, в клинике профессора-гинеколога Александра Александровича Китера, недавно переведенного из Казани.

Он знал, что этот Китер, в свое время, был ассистентом у Николая Ивановича Пирогова, в бытность его еще в Дерпте, что он защитил свою докторскую диссертацию по женским болезням. Уездный же доктор Лесгафт успел к тому времени поработать как раз над лечением женских болезней.

Что касается профессора-гинеколога Китера, то он увидел, что это был еще совсем молодой еще человек…

Несмотря на то, что Лесгафт читал курс анатомии, ему удалось довольно успешно защитить свою диссертацию. Это событие случилось 29 мая 1865 года. Надо сказать, что своей защитой он заслужил высочайшую оценку из уст самого профессора Губера. А это – очень много значило.

При этом надо заметить, что еще в 1864 году будущий профессор женился на Елизавете Андреевне Юргенс, и теперь ожидал пополнения в своем семействе.

1 января 1866 года у них родился сын Борис…

Через три года появилась его статья «Колотомия[83] в левой поясничной области с анатомической точки зрения». Все обратили исключительное внимание на эту работу молодого врача, отмечая ее высокую анатомическую точность.

Отметили эту особенность также кафедральное начальство сравнительно недавно созданного Киевского университета. Надо заметить, что в Киевском университете медицинский факультет был создан, точнее – образован только в 1841 году.

Однако в Киев он не попал. Потому что заранее уже отправил свои документы в Казань, в тамошний университет. И вот, 11 сентября 1868 года его, почти единогласно, избирают экстраординарным профессором Казанского университета.

* * *

Прибыв в Казанский университет, он первым делом обошел все его здание. Слов нет, само здание университета ему очень понравилось. Да что там! Оно просто ошеломило его. К тому же, он вспомнил, что именно здесь совсем недавно, всего лишь несколько десятилетий тому назад, ректором был сам Николай Иванович Лобачевский, – и ему легко стало на душе. Он решил, что необходимо как-нибудь выбраться да и сходить на могилу этого прославленного ученого-математика.

Понравился ему и анатомический театр. В нем также было довольно просторно. Театр отличался круглыми колоннами, двухсветным просторным залом. Он даже спросил, кто его выстроил. Ему ответили: архитектора звали Михаил Петрович Коринфский, хотя настоящая его фамилия – Варенцов. Он спроектировал и все здание самого университета, и только лишь недавно умер. Что ж, прогулка на Арское кладбище будет совсем не напрасной…

Побродив совсем немного по городу, подобрал для себя, жены и для сына Бориса весьма тихую улицу в старой Казани[84].

В Казанском университете он, первым делом, отважился на совсем необычный поступок. Обыкновенно прозекторами в университетских клиниках служили мужчины, а он решил подобрать на эту должность женщину. Выбор его пал на выпускницу повивального класса – Евгению Степановну Мужскову. Она оказалась в самом деле толковой его помощницей.

Деятельность нового профессора оценили весьма подобающим способом. Как написала о нем казанская газета «Неделя», – «он проявил себя одним из ярких анатомов, каких производил <только> свет».

И все же Петр Лесгафт вынужден был оставить Казанский университет с чувством горькой обиды относительно произвола тамошнего абсолютно безбашенного начальства.

А все началось, вроде бы, с простого недоразумения.

Вместо профессора Лесгафта экзамен у его студентов стал принимать профессор патологической анатомии некий господин Петров. Причем экзамен прошел совершенно формально, без препарирования трупа. Подобное обстоятельство крайне возмутило добросовестного профессора Лесгафта, и он написал статью в «Санкт-Петербургские ведомости». Таким образом, вынес жареный факт на всеобщее обсуждение. Статья его носила название «Что творится в Казанском университете».

Вконец скомпрометированный ею, попечитель Казанского учебного округа, Петр Дмитриевич Шестаков, добился увольнения профессора Лесгафта без права преподавания в любом вузе России.

Однако, чувствуя себя оскорбленным, профессор Петр Францевич Лесгафт, оставив супругу с сыном в Казани, бросился в Санкт-Петербург, на прием к Министру народного просвещения, графу Дмитрию Андреевичу Толстому.

Но… Граф Толстой даже не принял его.

Круг замкнулся.

Пришлось возвращаться опять в Казань, чтобы забрать оттуда сынишку с супругой. Затем – обратно тащиться в Санкт-Петербург.

Не помогло и то, что в самой Казани многие профессора, в знак протеста против несправедливого увольнения своего собрата-профессора, вышли из университета.

* * *

А в Петербурге его ждала форменная нищета.

Чтобы окончательно не пропасть, он принялся изучать даже шведский опыт. Стал обучаться так называемой кинезотерапии. Основателем этой школы, которая лечит всего лишь энергичными движениями, был доктор медицины Андрей Георгиевич Берглинд, окончивший в Стокгольме специальный гимнастический институт.

Еще в 1848 году доктор Берглинд прибыл в Санкт-Петербург, занявшись в нем организацией врачебно-гимнастических заведений, да так и остался в русской столице. Профессор Лесгафт был уже знаком с его двухтомным увесистым трудом, который обобщал весь накопленный шведами опыт. Особенно его привлекало в двухтомнике то, с какой тщательностью обоснована в этом труде анатомия и физиология.

Поощряемый чужим опытом, он, Петр Лесгафт, приступил к занятиям во 2-й Петербургской специализированной военной гимназии.

Посмотрев, с какой энергией и знанием анатомии и физиологии новый лектор читает и проводит свои занятия, директор гимназии предложил ему перейти на службу в Главное управление военно-учебных заведений. И вот, начиная с 15 марта 1875 года, Петр Францевич Лесгафт согласился с этим.

Отныне он стал «обмозговывать» свою теорию по оздоровлению всей русской нации. Для этого были использованы и зарубежные поездки во многие страны Европы.

Он открыл у себя на квартире бесплатное чтение лекций, так называемые курсы Лесгафта, которые привлекали к себе внимание сотен молодых умов.

Более того, воспользовавшись тем, что в России была введена приват-доцентура, Лесгафт обратился непосредственно к попечителю столичного округа с просьбой разрешить ему читать лекции по анатомии. Прошение его было одобрено.

Итак, 24 сентября уже 1886, уже 49-летний профессор, получил, наконец, возможность читать лекции по анатомии. Читать их в столичном университете, отчетливо помнившем еще лекции профессора Николая Ивановича Костомарова.

Это была победа над силами зла!

Начался совершенно новый этап его творческой деятельности…

* * *

На этом, новом для него этапе, можно было бы и закончить все его жизнеописание. Ко всему этому необходимо добавить лишь то, что профессор Лесгафт стал не только основоположником лечебной гимнастики, что многие приемы, применявшиеся им для коррекции врожденных и приобретенных пороков в строении человеческого организма, широко используются и поныне, в век необыкновенно развившейся техники.

Необходимо также заметить, что еще в 1870 году, в его казанский период, была написана им так называемая «Инструкция для измерения живого человека». Она стала настоящей находкой для всех будущих врачей, их подлинным руководством для практического контроля.

Необыкновенное значение имела также лаборатория, созданная его стараниями. Она постепенно превратилась в базу, на основании которой еще в советский период была создана масса научно-исследовательских институтов.

А началось все с того, что в 1883 году, один из богатых учеников Петра Францевича Лесгафта, некий Михаил Иванович Сибиряков, «отстегнул» ему целых 200 тысяч рублей и подарил дом стоимостью в 250 тысяч рублей! Все это было сделано с тем лишь расчетом, чтобы там создать Биологическую лабораторию.

Дом долго переоборудовали, наконец – полностью приспособили. В конечном расчете, он стал основой для создания в России уже в советское время целой сети научно-исследовательских институтов, в которых работала плеяда уже советских академиков, учеников и последователей великого Лесгафта.

Труды Петра Францевича Лесгафта сыграли также выдающуюся роль в оздоровлении молодежи. Особенно важным оказалось его руководство «По физическому воспитанию детей школьного возраста», в котором поднимаются как вопросы анатомо-физиологического, так и основы психологического развития учащихся.

Велики были также его заслуги в оздоровлении организма женщин.

Заслугой его считается и то, что именно он заложил основы для создания Санкт-Петербургского государственного университета физкультуры и здоровья. Совсем неслучайно, еще в 1959 году, перед зданием этого высшего учебного заведения ему был открыт достойный памятник…

* * *

Однако здоровье его оказалось в значительной степени подорванным.

Врачи в один голос советовали ему жить в жарком климате, поскольку почек его уже коснулась болезнь. Кроме того, они настоятельно требовали обратиться к санаторному лечению, к санаторным врачам, чтобы как-то подлечить его явно ослабевающий организм.

Однако уже ничто не помогло.

29 ноября, на 73 году жизни, Петра Францевича Лесгафта не стало.

Это случилось в далеком Египте.

Похоронили его в Санкт-Петербурге, на Литераторских мостках…

Глава XII. Золотые руки, или краткое жизнеописание Ромуальда Иосифовича Венгловского

Но гнев я мой рассудку покорил.

Прощение всегда отрадней мщения.

Раскаялись они – и я достиг

в стремлении моем желанной цели.

В. Шекспир. «Буря».

Надо сразу сказать: вся жизнь этого врача-хирурга, весьма необычная, пестрит явными лакунами, какой-то удивительной своей недосказанностью…

Короче говоря, биографию его пришлось собирать нам буквально по крохам, несмотря на то, что он был экстраординарным профессором Московского университета, что само имя его вписано буквально во все медицинские справочники, во все медицинские энциклопедии, что сам он является автором уникальных и многочисленных операций, проведенных им еще в достаточно молодом возрасте.

Будучи еще на студенческой скамье, в 1902 году, во время окончания им учебы, во время труднейших государственных экзаменов, – вышла его знаменитая книга «Развитие и строение паховой области и их отношение к развитию паховых грыж», которая, по мнению крупных специалистов в этой области, не потеряла своего значения до сих пор…

А кому, к примеру, из медиков представляется неизвестной операция Венгловского, так называемая вентрикулостомия[85], при которой дренируют боковой желудочек головного мозга, используя при этом лоскуток твердой мозговой оболочки с питающим ее сосудом, тоже свернутым в виде некоей трубочки, обращенной внутренней поверхностью наружу?..

Или же операция Сергея Леонидовича Колюбакина-Венгловского, такая же вентрикулостомия, при которой для дренировки бокового желудочка используют всего лишь Т-образный лоскут из той же твердой мозговой оболочки?

Или же шов Ламбера-Венгловского, который представляет собою определенную модификацию того же пресловутого французского хирурга, вернее, при наложении этого шва использован всего лишь шов, при котором захватывают поверхностный слой мышечной оболочки кишки?

При этом нужно учесть, что этот француз-хирург Антуан Ламбер – жил еще в первой половине XIX столетия (годы его жизни – 1802–1851), то есть, – он умер еще за 25 лет до факта появления на свет самого хирурга Ромуальда Иосифовича Венгловского!

При всем этом надо заметить, что сам этот шов представляет собою одноэтажный серо-серозный узловой кишечный шов, при котором достигается достаточно плотное соприкосновение краев серозного покрова кишки с погружением его в более глубокие края самой кишки…

* * *

Он же, автор этих всех операций, родился 12 марта 1876 года.

Родился хоть и в дворянской семье, а все же на хуторе, который почти что вплотную примыкал к поселению, расположенному в Старой Рудне Овручского уезда, – на земле все той благословенной Волынской губернии…

При этом сразу же надо заметить: когда отец его сам начинал управляться с возом и прочим сельскохозяйственным своим реманентом[86], это никого решительно нисколько не удивляло.

Потому, что сколько ни помнил маленький Ромуальд себя, а также своего слишком усатого и волосатого отца, тот всегда вспоминал свои бесконечные скитания по этому, такому неуютному, просторно-большому миру. Конечно, это случилось с ним уже после того, как он лишился своего, к тому же, – довольно скромного имения, расположенного тоже вблизи старинного города Житомира. Так и сыпались из него имена знаменитых польских деятелей, главным образом, – уже покойного к тому времени ученого профессора Лелевеля[87].

Вспоминал и о том он времени, когда он посетил возбужденную всеобщим народным восстанием Варшаву… Как теснили всем польским миром простодушных царских жолнежув (солдат), как… Одним словом, как защищались всеми силами, всем миром от русского царя Александра II, сына своего отца Николая I, свергнутого на какое-то время даже с польского престола… Как ни крути, ни верти, а царь Николай I с самого детства был воспитан в чувстве антипатии ко всем полякам. Значит, кое-что от него перешло и в ум его сына Александра…

Короче говоря, отец Ромуальда Венгловского был поляком. Причем – довольно сильно замешанным в какой-то пестрой повстанческой кутерьме. Оттого и потерял свой небогатый надел. Потому и помалкивал впредь…

Одно лишь тревожило обитателей одиноко стоящего хутора. Да и старого поляка, вместе со всеми его домашними, вместе с женой Анелей: куда ему отдавать учиться своих сыновей?..

А было их у него несколько, и все – мал мала меньше. В какую гимназию лучше всего определить их?..

Конечно, ближе всего была Житомирская. Она расположена на Большой Бердичевской улице. Уж ее-то в Житомире отлично знают…

Вообще-то в Житомире вся жизнь сосредоточена на Чудновской, Рыбной и Кафедральной улицах.

Но и Киев от него – тоже совершенно неподалеку. А гимназий там уже несколько…

Одна из них размещена на киевском Подоле. Она создана на базе нескольких школ… Корни ее прорастают еще из глубокой старины… Совершенно недавно переехала в новое здание, которое специально выстроил ради нее сам академик архитектуры Викентий Иванович Беретти. Она лишь недавно стала классической, поскольку принялась работать по новой программе, то есть, – с преподаванием двух классических языков, древнегреческого и латинского.

Вторая – тоже недавно открылась, теперь она находится на Бибиковском бульваре.

Третья – оказалась и вовсе недавно открытой, лишь в 1874 году.

Быть может, удобней будет остановиться уже на четвертой, открытой лишь в 1892 году… Уж она-то как раз подойдет вновь подоспевшему гимназисту…

Долго ломал себе голову старый поляк. И решил отдать предпочтение той, которая размещена в губернском Житомире. Благо она, после тридцатилетнего скитания в наемных, чужих помещениях, обрела, наконец, свою, капитальную обитель… С 1863 года переехала в собственное здание, расположенное именно там, на Большой Бердичевской[88] улице.

В то время как раз в самом центре города, вздымались стены четырех монастырей, двух духовных семинарий, весьма обширный кафедральный костел, возведенный в стиле позднего Ренессанса, однако – с примесью элементов барокко. А еще – на Житном базаре красовалось в Житомире огромное озеро. Так что любители праздной охоты могли вдоволь поохотиться на его берегах…

Правда, некоторое оживление в жизнь житомирских обывателей вносил Спасо-Преображенский собор, возведенный совсем недавно, в 1866–1874 годах. Во всем архитектурном облике этого нового, православного собора, особенно четко просматривались черты русского и византийского зодчества IX–XII веков. Вся роспись собора была исполнена художником Михаилом Николаевичем Васильевым, академиком живописи Санкт-Петербургской академии художеств. Сам же собор вплотную примыкал к большой и обширной городской площади.

Однако в городе, прежде всего, надо было подыскать квартиру для будущего ученика. Старый Венгловский отыскал ее на улице Николаевской, ближе всего расположенной к гимназии. Даже – в ее тупике, в доме под номером пять.

Самому гимназисту новое жилье показалось вполне подходящим.

Зато с Киевом у Житомира была налажена прочная почтовая связь. Ежедневно туда отправлялся элегантный, несколько удлиненный, конный экипаж. Прибытие его в город Житомир – для всех тамошних горожан-обывателей представляло воистину всенародный праздник…

А вообще жизнь в Житомире тянулась однообразно. Пожалуй, больше всего населяли этот губернский центр чумаки. Во всяком случае – именно так показалось маленькому гимназисту Ромуальду Венгловскому Иногда, правда, проезжала пестрая балагула, из темноты которой неустанно зырили на него острые глазенки еврейских мальчишек и девчонок…

* * *

Однако маленький Ромуальд продержался совсем недолго в этом городе. Уже после окончания второго класса попросился он в Киев, в тамошнюю гимназию. Чтобы там изучать, причем – в полном объеме, оба классических древних языка. Так будет лучше, полагал почему-то он сам.

Надо сказать, что отец нисколечко не перечил малышу. Что же, Киев, – не чета Житомиру. Далеко не чета. Пусть и старинному даже, вполне губернскому центру. В отличие, скажем, от совсем захолустного Новоград-Волынского, которого новые русские власти поначалу хотели сделать центром всей Волынской губернии…

Ромуальда быстро собрали, отвезли в город Киев. Отец его как-то быстро заметил: из этого сына – как уже сейчас намечается, – выйдет определенный толк. Да и то взять. В Киеве Ромуальд получит настоящее, классическое образование, с которым, определенно, можно будет поступать в любой отечественный университет.

А то и – даже в любой заграничный.

Сам же мальчишка сызмальства выказывал огромную тягу к учебе.

Совсем неплохо, скажем, будет звучать, когда-нибудь, хирург Венгловский… А если к этому добавить еще и звание профессора…

* * *

В киевской гимназии (она действительно оказалась под номером первым) новый ученик слишком долго присматривался к своим одногодкам-однокурсникам. Однако – так и не сблизился ни с кем из них. Потому что твердо поставил себе одну-единственную цель: сдать как можно успешнее экзамены в давно уже взлелеянный мечтах Московский университет!

На медицинский факультет его…

Первую киевскую гимназию окончил он достаточно хорошо.

В хорошем настроении отправился он в Москву.

* * *

Зато в Москве ему сразу посчастливилось сдать почти все экзамены на «хорошо» и даже на «отлично». Жить он стал в Божениновском переулке (ныне улица Россолимо), в доме под номером 5.

Старик Венгловский также съездил с ним и в Москву, обустроил сына и на новой его квартире. Затем поспешил обратно на поезд, дабы поскорей успокоить жену Анелю, как делал подобное всякий раз, когда оставлял сына на новом месте.

Хамовники, где остался сын старика Венгловского, став студентом Московского университета, – оказались населенными большим количеством разных медицинских лечебных заведений, по преимуществу – частных лечебниц. Там лечилось много известных людей, не только жителей Москвы, но также и приехавших со всего обширного российского государства. На лечении в них пребывали преимущественно служители искусства: художники, критики, прочие деятели.

Приятным фактом для молодого студента было и то, что там находилась усадьба Льва Николаевича Толстого. Передавали, будто этой зимой он и сам живет в облюбованном им доме.

Да что там. Студент Венгловский своими глазами видел однажды, как бородатый граф Толстой спешил куда-то вместе с художником Репиным…

Это было довольно забавное зрелище – вроде два старичка, совсем неприметные с виду, торопятся в вечно спешащей куда-то московской толпе…

* * *

В университете он сразу попал в число наиболее доверенных учеников Петра Ивановича Дьяконова.

Сам Петр Иванович любил рассказывать о своей былой жизни. Из его рассказов совсем еще молодой студент Венгловский сумел заключить, что любимый его профессор родился в Орле, в семье коллежского асессора, чье звание соответствовало чину армейского полковника. Все детство его протекало тоже довольно счастливо.

После окончания Орловской гимназии он сумел поступить в Императорскую Медико-хирургическую академию, что находится в самом Петербурге. Однако затем, уже почти перед самым окончанием учебы, он был выслан в Олонецкую губернию, под строжайший полицейский надзор. Причиной всему выставлялось одно – он, вроде бы, слишком налегал на активную пропаганду социалистических идей…

Однако, в той же академии, нашлись и добрые люди. Они и позволили ему полностью завершить учебу в академии. А после окончания обучения в ней – он был отправлен в Волховский уезд Орловской губернии, в его центральную уездную больницу.

В конце концов, неусыпный исследовательский талант позволил врачу Дьяконову защитить свою докторскую диссертацию, переехать в Москву, поступить на медицинскую службу, а затем – и на преподавательскую работу в Московском университете.

Теперь он читал там лекции по своему любимому предмету, по хирургии.

А жил профессор на Тверском бульваре, в доме Вейденгаммера. Быть может, все это и послужило студенту Московского университета Ромуальду Венгловскому перебраться как можно поближе к дому любимого им профессора? Кто теперь может узнать…

Короче говоря, он поставил себе четкую цель: всегда брать пример с профессора Дьяконова…

Затем перебрался он на Смоленскую площадь, в дом под номером № 3.

А дальше – просто замелькали квартиры. Особенно это стало бросаться в глаза, после какого-то, застывшего в своей неизменности отцовского дома. Первым последовал дом на Зубовском бульваре, под номером 25.

За ним, уже когда он женился, настала очередь Трубниковского переулка, дом 26. Это был дом для чересчур уж зажиточных клиентов. Его построил и отделал архитектор Иван Сергеевич Кузнецов совсем уже накануне, в 1912 году. А отделывал годом позже. Он даже приходил знакомиться, интересовался, все ли удобно в этом доме жильцам.

Сам он был откуда-то из некрасовских мест…

* * *

Как-то исключительно быстро промелькнули годы учебы. Университет Ромуальд Венгловский в 1902 году, и сразу же приступил к исполнению обязанностей университетского ординатора.

Защитив докторскую диссертацию (в 1903 году), он в течение двух лет оставался все в том же Московском университете. Сначала – сверхштатным лаборантом, несмотря на то, что ему уже тогда предлагали переехать в Томск, чтобы занять там кафедру хирургии, стать на ней полноправным профессором Томского университета. Однако, Министр народного просвещения (сначала это был Горемыкин Иван Логгинович, затем – Столыпин Петр Аркадьевич) – оба раза не позволяли ему сделать этого…

Не оставляя работы в родном для него университете, он вскоре перебрался на Смоленскую площадь, в дом под номером 3. Правда, все это произошло только в 1908 году, уже после и после защиты им своей докторской диссертации.

А дальше – добился он и обретения звания экстраординарного профессора (1911) в Московском университете.

В 1908 году он женился.

* * *

Со временем хирург Венгловский стал примечать за собой одно очень важное, хотя и непременное обстоятельство. Сам он как-то слишком ценил свое достойное, как он сам полагал, свое положение в обществе, достигнутое собственными трудами, своим собственным умом.

По этому поводу возникали у него даже стычки с отцом, когда приезжал он к нему во время летних каникул. Надо заметить, что во время учебы в университете он постоянно навещал своего отца. И тот, как всегда, одетый в очень простую рабочую одежду, прямо от плуга, усатый и волосатый, почти всегда обвинял его. Обвинял в монархизме. Он просто кричал на него:

«Да пойми ты, мне даже стыдно признаться, что ты полюбил так русскую монархию! Вспомни, как много зла они сделали нам, полякам…»

Мать Анеля – как-то испуганно глядела на них, усиленно споривших между собой. Не говорила пока ничего…

А он ничего не мог с собой поделать. Лишь вспоминал зачем-то: именно там, в Москве, в своем университете, он так быстро стал доктором медицины… Быть может, потому, что сразу попал под влияние профессора Дьяконова… Уже в 1903 году защитил свою докторскую диссертацию… Подумать только… Ему еще не исполнилось двадцати шести лет, – а он уже доктор.

Доктор медицины…

Мог ли надеяться на что-то подобное старик Венгловский, Иосиф Казимирович?

Затем Ромуальд Иосифович как-то быстро стал и господином профессором…

* * *

Все это, в конце концов, привело к тому, что в марте 1917 года он подал в отставку со всех своих прежних должностей. И это притом, что его книги служили бесценным руководством для врачей всех рангов, что он подтвердил свои знания многочисленными операциями, которые до сих пор являются образцовыми…

Так и не приняв новой, большевистской власти, он уехал куда-то в эмиграцию… Неизвестно, последовала ли за ним его жена.

Почил он где-то в изгнании, за границей, всеми забытый.

Глава XIII. Академики, собаки, лауреаты

Не всякому помогает случай. Судьба одаривает только весьма хорошо подготовленные умы.

Луи Пастер

Сейчас нам, пожалуй, совсем непросто вспомнить и оценить слова прославленного русского писателя Федора Михайловича Достоевского, оброненные им об обычном русском студенте, которому впервые показали карту звездного неба, но которую он готов возвратить уже через каких-нибудь полчаса. Возвратить, причем – вместе со своими многочисленными замечаниями и такого же рода внушительными поправками…

Нам теперь даже трудно определить, чего в этой фразе больше: предостережения о скоропалительных, дерзких выводах, либо же восхищения перед уверенностью этого явно молодого человека, студента – в непогрешимости своих весьма скороспелых выводов и умозаключений!

Скорее – все-таки больше последнего…

Именно эта особенность молодых и дерзких умов, только что освободившихся от неимоверно строгих тисков николаевского режима, и стала, возможно, первопричиной небывалого взлета высокого русского духа, да и всей русской научной мысли, а равно и какого-то дерзкого подъема, даже расцвета, – всей нашей отечественной физиологии.

Повторяю, это было замечательное время, когда физиология, как наука, была поставлена на высокие экспериментальные рельсы, и ход ее значительно убыстрялся с каждым последующим годом.

Латинское слово experimentum являлось широко употребляемым уже в древнем Риме. Под быстрым пером, а если точнее сказать, – также под быстрым стилем знаменитого оратора Цицерона и его современников, – оно означало лишь «проба», «(уже законченный, осуществленный) опыт», «практика», даже «наглядный довод». Короче – своего рода неоспоримое «доказательство» чего-то, уж очень и очень существенного.

Однако, с течением времени, это слово, особенно – в устах медицинских работников, обросло еще и своим специфическим смыслом. Теперь же оно трактуется уже как «метод исследования» того или иного явления, процесса.

Лозунг, некогда брошенный еще мудрецом Гиппократом лишь в качестве призыва превыше всего возносить наблюдение над болеющим человеком, – постепенно все расширял и расширял ареалы своего особого, всестороннего применения.

Александрийские ученые не стали довольствоваться такими, уж слишком простыми наблюдениями за больным человеком. Они сами начали приступать к различного рода экспериментам над человеческим организмом, то есть, фактически продолжая делать то же, что делал и сам, уважаемый ими Аристотель.

Средневековье намного расширило сферу эксперимента. Взять, к примеру, великого Гарвея. Он, как известно, свой главный упор в процессе познания направлял вообще на физиологию, то есть, – на изучение функций и свойств живого человеческого организма. В силу всего этого – самого его называют основоположником экспериментальной физиологии…

* * *

Одним из ярких исследователей этого направления в России оказался Илья Фаддеевич Цион, первый университетский наставник нашего будущего гениального русского физиолога – Ивана Петровича Павлова.

Сам Цион был воспитанником Киевского и Берлинского университетов. Поработав в лучших зарубежных лабораториях, заслуживший там много довольно высоких оценок у самых маститых европейских ученых, а затем, оказавшись на службе в Санкт-Петербургском университете, – Цион всячески способствовал и в нем созданию надлежащей лаборатории, оснащенной по последнему слову научной техники.

Собственно, непосредственное приобщение Павлова к физиологии, можно сказать, как раз и началось с работы его под руководством Ильи Циона.

Сам Павлов приехал в Санкт-Петербург в августе 1870 года, будучи уже двадцатилетним молодым человеком, с шестью классами провинциальной семинарии, а еще – с целым годом весьма основательной самоподготовки.

Сын рязанского священника, имевшего довольно приличную парафию и собственный просторный дом, этот юноша отказался от вполне надежной духовной карьеры, можно сказать, – от вполне наследственной, поскольку священником служил еще его дед по материнской линии. А все уже казалось определенным далеко наперед. Как старший сын – он получал насиженное отцовское место, а равно – и до боли знакомый ему отцовский дом.

До полной реализации его сыновней, а то и даже отцовской мечты – оставалось подать лишь рукой, а все же юноша не сделал этого решительного шага. Позволительно даже сказать: он так поступил по велению откуда-то свыше. Его интересы направились совсем по иному пути. И способствовали этому решению уроки физиологии, до которых вынуждены были снизойти строгие семинаристские программы, а еще больше – замечательные книги, добиравшиеся даже до провинциальной Рязани.

В первую очередь – это было замечательное сочинение Джорджа Генриха Льюиса – его «Физиология обыденной жизни», увидевшее свет в Лондоне еще 1860 году. Указанная книга просто перевернула сознание молодого человека. В ней было рассказано обо всем: о сне, о грезах, более того, – о чем еще только мечтает рядовой человек. Даже – о банальном, вроде бы, пищеварении…

Там же, в Рязани, молодой Иван Павлов имел возможность проштудировать и учебники по физиологии, уводившие его далеко за пределы семинаристских стен и всяких прочих занятий в них.

Однако же – еще больше всего увлекла его книга Ивана Михайловича Сеченова «Рефлексы головного мозга», в которой во всей мощи улавливались попытки самого автора пробиться к пониманию глубинных психических процессов, совершаемых в любом, даже самом обыкновенном человеческом мозгу.

Что же, этот юноша, можно твердо сказать, отважился расстаться с привычной рязанской жизнью, с ее тихими звездами и постоянным лаем неугомонных собак, особенно тоскливо звучавшим нудными осенними вечерами.

Он решил поступать на физико-математический факультет столичного университета. На его естественное отделение…

* * *

В Петербурге же все оказалось иным…

Петербург ошеломил провинциала своими, совершенно особыми звуками. В них не слышно было никаких решительно собачьих голосов, как будто все эти животные остались там, в далекой от сверкающего своей пышной роскошью Санкт-Петербурга.

В Петербурге пришлось пойти даже на маленькую хитрость, как и было задумано им еще у себя на родине. Несмотря на целенаправленную, весьма продолжительную подготовку, вчерашний семинарист сразу же убедился, что ему, действительно, никак не одолеть вступительного экзамена по физике, которая тогда считалась профилирующим предметом для всех будущих естественников.

Что же… Ему оставалось только подавать прошение о зачислении его на юридический факультет, экзамены на котором состояли из одного лишь русского языка и отечественной истории.

Уловка удалась вполне.

Через десять дней, едва выдержав потребную паузу, он заявил о своем желании перевестись на физико-математический факультет. Он приступил к изучению столь желанных ему предметов! В первую очередь, уже сказано, – сильно заинтересовавшей его физиологии.

Он получил возможность слушать первейших российских ученых, многие из которых пользовались не только европейской известностью, но даже – и всемирной. Это были знаменитые химики Дмитрий Иванович Менделеев, Николай Александрович Меншуткин, Александр Михайлович Бутлеров. Затем – физиолог Филипп Васильевич Овсянников, ботаник Андрей Николаевич Бекетов… Он, со странным душевным волнением, записывал и запоминал все эти фамилии, имена и отчества.

Но особое влияние оказывал на него помощник профессора Овсянникова, уже упомянутый нами Илья Цион, как-то вскоре назначенный даже профессором физиологии в Медико-хирургической академии.

По мнению Павлова, это был усердный труженик, великолепный мастер эксперимента, блестящий хирург. Благодаря Циону, студент Павлов получил также возможность поработать в физиологической лаборатории Медико-хирургической академии. По окончании университета он, Павлов, собирался продолжить свою учебу также и в Императорской Медико-хирургической академии, поскольку тогда уже господствовало мнение, будто только дипломированный медик способен сделаться полноценным врачом-физиологом.

Работа в лаборатории университета началась с манипуляций над обыкновенными лягушками, которые водятся в любом водоеме, будь то даже речной. Однако вскоре превратилась она в поистине захватывающие опыты на собаках. И только тут молодой человек, только что приехавший из Рязани, сообразил, что собак в столице нисколько не меньше, нежели в его родном городе…

Учась у Циона, стараясь подражать ему во всем, а заодно проверяя иннервацию внутренних органов, сосредоточив свое внимание на поджелудочной железе, – он научился довольно споро и даже ловко выделять нужные ему сосуды, нервы, перевязывать их и так же быстро усыплять подопытных животных.

Как и сам Цион…

Он внимательно изучал правила, лишь входившие тогда в употребление. Это были правила асептики и антисептики, которыми пользовались еще далеко не все хирурги, работавшие с больными в обычных, «человеческих» операционных.

Молодой студент установил, что связь между мозгом и внутренними органами существует, однако выглядит она очень уж сложной, которую придется ему долго и весьма терпеливо определять и изучать. После этого он сделал свое первое сообщение на заседании научного общества.

За свои успехи он был удостоен даже Большой золотой медали. Ему сказали: за удачно исполненную первую исследовательскую работу.

Так начинался самостоятельный творческий путь будущего научного гения…

* * *

Окончив университет (1875), получив степень кандидата по разделу естественных наук, Павлов подал осенью рапорт о зачислении его на третий курс Императорской Медико-хирургической академии.

Правда, к этому времени профессор Цион уволился не только из Санкт-Петербургского университета, но даже из Медико-хирургической академии, где он был уже на ту пору всеми уважаемым и очень действенным профессором.

Теперь же, в связи с изменившимися обстоятельствами, на его поддержку – не приходилось даже рассчитывать.

И все же работа в Медико-хирургической академии на кафедре физиологии была поставлена еще на более широкую ногу.

Собственно, физиологию в России начали изучать еще со времен Петра Великого. Первым специалистом в этом направлении следует считать Петра Васильевича Постникова, жившего еще в петровские времена. Самого Постникова, все ученые-биографы называют почему-то внуком подьячего Главного Аптекарского приказа.

Да и правда. Шестнадцатилетнего юношу, по именному царскому указу, отправили в Падуанский университет, изучать там физиологию. А после успешного окончания этого учебного заведения он поехал в Голландию, где продолжил обучение, в частности, – у знаменитого тамошнего голландского ученого анатома Фредерика Рёса (Рюйша), жившего в промежутке между 1638–1751 годами. Учась у него, и прежде всего – успешному бальзамированию трупов, он стал первым русским доктором философии и медицины…

Затем Петра Васильевича использовали совсем не по назначению, приставляя к различного рода посольствам, главным образом – лишь в качестве переводчика. Намного позже появился и первый русский учебник по физиологии, носивший название «Основные начертания общей и частной физиологии, или физика органического мира». Он был выпущен только в 1836 году. Автором его оказался представитель Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии Данило Михайлович Велланский.

* * *

Велланский прослыл человеком весьма удивительной судьбы, на примере которого можно отчетливо проследить, чего удавалось добиться одним лишь страстным своим устремлением, сопряженным, правда, с выдающимися природными данными. Данило Велланский, между прочим, оказал на Ивана Павлова сильное влияние – как своими природными способностями, так и своими неистребимыми, даже какими-то страстными устремлениями.

Что же, с молчаливого согласия нашего безмолвного читателя, ему мы просто вынуждены были посвятить хотя бы несколько затянувшихся строк об уже заявленном нами Даниле Михайловиче Велланском…

Велланский родился и вырос в небольшом селе Борзна, близ города Нежина. Село, вернее – даже небольшое местечко, располагалось по обоим берегам речки Борзенки. Говорили, что когда-то Борзна располагала даже отдельным, так называемым Борзнянским полком…

А пока что родители его носили какое-то странное прозвание – Кавунники. Уже по одному звучанию этого прозвания можно было предположить, что все они заядлыми огородниками.

Детство будущего академика ничем особым не отличалось от прочих крестьянских ребятишек. С наступлением теплого времени мальчишка сливался с природой, отделяясь от нее разве что сшитой на вырост рубахой весьма примечательной длины, поскольку, вплоть до десятилетнего возраста, никто не собирался шить ему шаровары. Так уж водилось в данном селении исстари. В длиннющей рубахе можно было нежиться-валяться на печке, на которой постоянно сушился круглый горох, или же, крупно выступающая своими упругими гранями греча, рожь, а то и неприметный мак, зернами которого можно было запросто набивать себе рот.

И лишь затем, когда родители начинали замечать, что парнишка их, слава Богу, в самом деле, обещает стать им надежным помощником. Что он уже в состоянии не только пасти скот, поросят и всякую прочую домашнюю живность, – и лишь тогда они начинали сооружать ему полновесные штаны, правда, тоже на вырост, и начинали думать о какой-нибудь для него обувке, чтобы было в чем ему ходить по снегу на обучение при близлежащей церкви.

Именно так получилось и с юным Данилом.

На двенадцатом году его жизни показал ему полупьяный дьячок битые на бумаге литеры, захватанные потными пальцами сотен других ребятишек, и вынужден был искренно подивиться смышлености предоставленного ему человеческого чада: до чего же быстро этот чумазый пострел научился соединять их в слова!

Общение его с наукой на этом, казалось, следует уже прервать.

Однако вышло все как-то по-иному. Самыми влиятельными в Борзне и в округе считались помещики Белозерские. Таковыми они оставались вплоть до 1917 года, дав немало значительных людей, вошедших в историю Украины-России.

Главе семейства помещиков Белозерских очень уж глянулся слишком бойкий мальчишка. И надобно же такому случиться, что малец предстал у него перед глазами как раз в тот миг, когда помещик томил себя чтением французского романа и наткнулся в нем взглядом на слово vaillant, означавшее «смелый». Помещик еще раз взглянул на книгу, потом – на босоного подростка и улыбнулся ему, уже как-то невольно.

«Ну, чего тебе надо… О тебе я как раз читаю… Ну, говори, веллан, чего тебе хочется»…

Остальные дворовые люди, заслышав такое панское обращение, тут же подхватили его:

«Та й велланский хлопец, сразу видать!»

«Правда! И весь в своего отца Кавунника!»

С той поры, коротая время в такой точно хате, какую описал в своей повести «Вий», Данило не мог не обратить внимания на то, каким почетом пользуются у помещиков подлинные, или даже мнимые, кто их поймет, врачи.

Одного из них, доктора Владислава Костенецкого, привозили непременно в панской бричке. И когда его привозили, то сам пан Николай Данилович Белозерский выскакивал на крыльцо и всячески оказывал ему исключительные знаки внимания, вроде бы – даже лебезил перед ним.

Да что там лекарь… Лекарь – человек ученый. У него – очки и борода. А вот взять, к примеру, его помощника, фершала[89]… Так и этот… Служил, говорят, казачком когда-то при панской горнице, а теперь вот стал… Настоящим барином!

И созрело в уме у парня очень серьезное намерение. И понес он его прямо в панские покои.

«Тебе чего?» – с явным подозрением уставился на него пан Белозерский.

«Ясновельможный пане! – раздалось в ответ. – Позвольте мне обратиться к пану лекарю, который приезжает к вам в гости…»

«Гм, приезжает… Лучше бы его проносило мимо…»

А вслух он сказал:

«Уж выкладывай, чего тебе надо…»

И парнишка поведал барину о своих неотложных заботах…

Едва дождавшись очередного лекарева приезда, «велланский» хлопец сразу выплеснул перед ним свою просьбу:

«Возьмите меня к себе фершалом! Вы не пожалеете! Я всему обучусь, чему только нужно!»

Опешивший лекарь замахал на него руками, даже не удосужившись посмотреть на пана Белозерского.

«Сразу скажу тебе: это – никак невозможно! Потому что любой фельдшер обязательно должен знать латынь. А если я примусь обучать тебя латыни, то не прежде мы того достигнем с тобою, чем я состарюсь! Нет, не быть тебе лекарем, даже фершалом, как ты сам говоришь!»

А пан Белозерский его поддержал:

«Велланский хлопец, одним словом. Впрочем, я и сам ему говорил…»

Почувствовав какую-то надежду в словах пана Белозерского, сам Данило все же воскликнул:

«Латынь… Да я и на это согласен! Засяду и за латынь…»

И лекарь, и пан Белозерский одновременно рассмеялись.

Гость уехал, как бы вскользь заметив, что живущие по соседству помещики наняли специально сбежавшего от непомерной учебы семинариста, который будет обучать их детей различным наукам, в том числе и латыни.

Ухватившись за эту подсказку, Данило опять доказал, что не напрасно он носит такое чудное прозвание: Велланский.

Как уж там все творилось, неизвестно. Только через год он добился новой встречи с доктором Костенецким и всучил ему просьбу, написанную… на чистейшем латинском языке, содержание которой наперед было известно доктору.

«Кто тебе написал это?» – все же удивился приезжий лекарь.

«Я сам, пане!»

И Данило поведал о своей тайне. Ему разрешено было присутствовать на всех занятиях по латинскому языку у соседа-помещика…

Позабыв о своих больных пациентах, доктор Костенецкий не менее часа протолковал с настырным пареньком. Он не переставал удивляться. Собеседник его, какой-то сопливый мальчишка, которому впору копаться в помойной яме, намного превосходил его в знании латинского языка!

Более того, он с такой страстностью прочитал инвективы Цицерона, направленные против безбожного мятежного Катилины[90], что его голоса, казалось, опасались кружившие вокруг вороны…

«Ну, брат, – сказал, наконец, совсем обескураженный доктор Костенецкий, утирая мигом взмокревший лоб. – Коли так, то лучше тебе отправляться в Киев… В тамошней академии тебя сразу оценят… Что такому велланскому хлопцу простое звание фельдшера!»

* * *

В златоглавом Киеве, правда, юношу встретили с большим интересом. Поселили в специальном здании, выстроенном для приезжих спудеев, называемом бурсой.

Все его обучение в этом старинном городе продолжалось целых семь лет. В течение оных усвоил он как древние, так и новые языки. Причем жизнь его в течение всего этого времени устремлялась в разных направлениях. То ему хотелось стать святым отцом, замечательным архиереем, появляться в золотых одеяниях, которые не чета любому врачу, а то его тревожили разные мирские соблазны, в частности – военная служба. О ней так много говорилось по всему тогдашнему Киеву. Это было время знаменитых походов императорской армии, время подвигов графа Петра Александровича Румянцева-Задунайского, графа и светлейшего князя Григория Александровича Потемкина и генералиссимуса Александра Васильевича Суворова…

Кто знает, чем бы это все могло обернуться. Можно только с уверенностью сказать, что данный молодой человек всегда и везде показал бы себя с наилучшей стороны.

Да только в это время по академии вдруг пронесся слух, который заставил его припомнить о своем отроческом желании сделаться непременно «фершалом». А новые слухи гласили, будто бы в Киевской академии получена из далекого Бурха (Петербурга) строгая бумага. В ней академическое начальство вычитало строгий приказ прислать туда пять наилучших учеников, почитай – самых крепких знатоков латыни, которые вскорости будут отправлены за рубеж славного русского отечества.

Конечно, в числе избранников оказался и Данило Велланский. Надо сказать, что он теперь с гордостью носил это имя, данное мимоходом паном Белозерским…

* * *

В Санкт-Петербург он приехал с единственной целью – только посмотреть на этот город и даже с большим опасением, что не успеет как следует разобраться, разглядеть его диковины и редкую красоту, о которой уже все говорили еще в древнем Киеве, – однако задержался в нем он на целых шесть лет.

Вскоре после его приезда скончалась царица Екатерина, а новый самодержец, Павел I, счел все это ненужной затеей посылать своих российских подданных в Европу, особенно – в ненавистную ему Францию, где уже вовсю бушевала какая-то странная революция.

Иной бы юноша, оказавшись в подобной ситуации, опустил бы в отчаянье руки, да только не Велланский. Не желая терять попусту время, он устроился на учебу в хирургическую лекарскую школу, дорога в которую была уже хорошо известна его землякам. А тут еще обе медицинские школы в столице вошли в состав только что образованной Медико-хирургической академии, – и он, совсем для себя незаметно и неожиданно – превратился в ее студента!

Через год (1799) – Велланскому присвоили звание подлекаря, и он даже не сразу сообразил, до чего же быстро реализовалась его еще детская мечта.

В 1802 году, вскоре после убийства Павла I, его аттестовали лекарем и все-таки отправили за границу: на престоле сидел уже царь Александр…

* * *

Из-за границы Велланский возвратился ровно через три года, и возвратился, можно сказать, уже совсем иным человеком. В чужих землях он совершенствовал свои знания под руководством виднейших ученых, а все же главным в его обучении, как и было завещанным античными врачами и самим Гиппократом, выступало его формирование как подлинного философа.

Да, за границей Велланский стал любимым учеником Вильгельма Йозефа фон Шеллинга, представителя классической немецкой философии. Сам же он сделался там, за границей, ярым сторонником так называемой натурфилософии…

Возвратившись на родину, Данило Михайлович сходу защитил диссертацию, написанную, естественно, на латинском языке, причем толкующую о таких высоких философских материях, притом – применительно к медицине, что в России при ее апробации не отыскалось даже более или менее серьезных оппонентов.

После защиты диссертации, прошедшей без сучка и задоринки, его назначили адъюнктом кафедры ботаники и фармакологии, затем он был переведен на кафедру анатомии и физиологии – к знаменитому Петру Андреевичу Загорскому.

Знаний у Велланского хватало и для того, и для другого, то есть, и для ботаники, и для фармакологии. Однако все же какая-то природная склонность к физиологическим знаниям – у него все-таки превалировала.

В 1819 году, в сорокапятилетнем возрасте, уже став знаменитым академиком, он возглавил кафедру физиологии и общей патологии. В этой должности Велланский пребывал вплоть до 1837 года, когда ему вообще пришлось отказаться от дальнейшей службы по причине окончательной своей слепоты.

Данило Михайлович Велланский и впредь оставался ярым поборником натурфилософии. Он стал автором первого сочинения, трактовавшего о ней на русском языке и появившегося в печати еще в 1805 году.

Это были так называемые «Пролюзии (введение, вступление) к медицине, как основательной науке». В 1812 году им были выпущены «Биологические исследования природы в творящем и творимом ее качестве, содержащие основные очертания всеобщей физиологии», в 1831 – «Опытная, наблюдательная и умозрительная физика». Слово «физика», по обычаям тех времен, здесь является синонимом слова медицина…

* * *

Велланский, конечно, был звездой Медико-хирургической академии, ее гордостью. Однако в глазах молодого Павлова это была уже слишком далекая история медицины, причем не столько потому, что Велланский умер за два года до появления Павлова на свет (1847), но, скорее всего, просто потому, что в медицине уже наступила совершенно новая эпоха, эпоха так называемых экспериментов. Велланский же был и оставался сторонником исключительно умозрительного изучения природы, ему претил сам дух какого-либо нарочитого экспериментирования.

Велланский полагал, что все, «не озаренное шеллингианской философией, суть не что иное, как пустые здания».

Совсем иное дело для Павлова – фигура другого академика: Ивана Михайловича Сеченова. В Медико-хирургической академии Сеченов работал с 1860 года, академическим профессором же он стал всего за полгода до появления Ивана Павлова в столице, а вершина его научного подвига связана с серединой 60-х годов.

Все результаты научных стараний Сеченова, по словам Павлова, вылились в его замечательной книге «Рефлексы головного мозга», которая, по его же словам, стала одним «гениальным взмахом» «сеченовской мысли».

Однако здесь нам лучше сделать еще одно невольное отступление от повествования о самом Павлове и поговорить сначала о Сеченове, поговорить, причем, по порядку…

С Петербургом этого ученого связывали многие годы. В столицу Сеченов попал еще в четырнадцатилетнем возрасте, прямо из отдаленной деревни в Симбирской губернии, где рос он в имении своего отца, Михаила Алексеевича.

Да, имение всего семейства Сеченовых, расположенное в селении Теплый Стан Симбирской губернии[91], Арзамасского уезда, принадлежало совместно двум владельцам. В западной половине его всецело распоряжался Петр Михайлович Филатов, а в восточной – Михаил Алексеевич Сеченов.

У него подрастало пятеро сыновей и трое дочерей. Всех их надо было как-то благоустроить в жизни. Сыновьям – обеспечить приличное образование, дочерей – выдать замуж с достойным приданым. Однако – все это были только мечтания. Вскоре он, владелец всего имения, Михаил Сеченов, умер.

После смерти отца, Михаила Алексеевича, младшего сына его, Ивана, вместо предполагаемой гимназии, пришлось определить в военное инженерное училище, расположенное тоже в весьма далеком от города Арзамаса – в столичном Санкт-Петербурге. Притом – в Михайловском замке, как-то связанном с памятью о покойном уже императоре Павле.

В этом училище свое время учились Григорович, Достоевский, герой обороны Севастополя генерал Тотлебен, отличившийся еще при осаде аула Гергебиля…

Быстро пролетели пять лет учебы, однако – военная карьера юношу не очень-то отличила. По результатам итоговых экзаменов начальство не усмотрело в нем каких-либо способностей к инженерному искусству, быть может, – и не заметило в нем даже вообще какого-либо наличия военной жилки. Его удостоили лишь незавидным прапорщицким чином и отправили служить в саперный батальон, размещенный, к тому же, очень далеко от столичного Санкт-Петербурга.

Служить ему выпало в городе Киеве, но продолжалась эта служба совсем недолго. Едва перевалив свой двадцатилетний рубеж, будучи в чине уже подпоручика, молодой офицер вышел в отставку, и в 1850 году записался вольнослушателем на медицинский факультет Московского университета.

Удивительное дело, но здесь он сразу почувствовал свое истинное призвание.

Его не смутили даже первые неудачи. У него были самые неопределенные, и притом – довольно слабые познания в древних языках, вынесенные из стен инженерного училища. В университете он как-то сразу попал на лекцию по анатомии, которая читалась на сугубо латинском языке.

Что же, анатомические познания составляют основу всего медицинского образования, – это он сам понимал, но сразу же понял и то, что корпеть у постели больного – отнюдь не его призвание.

Латинский язык он усвоил довольно быстро. Пришлось смириться и с тем, что медицинские знания необходимо зубрить, какой бы ни виделась тебе твоя будущая карьера. Через тернии – к звездам, вот что отныне стало его девизом.

Вникая в азы врачебного искусства, он все больше и больше предавался общим вопросам в своей новой профессии. Его все больше и больше интересовали строго кардинальные проблемы: почему возникают болезни, что лежит в основе здоровья и нездоровья, жизни и смерти, какая связь наличествует между живым организмом и окружающей его воздушной средой, наполненной какими-то невидимыми существами…

В этом плане он в чем-то перекликался с уже почившим Велланским, хотя совершенно по-иному подходил к изучению коренного медицинского вопроса. Он впитывал в себя знания всех смежных наук с медициной наук – химии, физики, усматривая в них некое подспорье как для физиологии, в первую очередь, так и для клинической медицины в своем конечном итоге.

Старания молодого человека довольно быстро увенчались успехом. После шести лет неустанных трудов он получил свидетельство о присвоении ему звания лекаря, которое давало право защиты диссертации на получение тогдашней докторской степени.

Окрыленный, совсем молодой лекарь Сеченов сразу же бросился за границу, чтобы как можно лучше освоить там экспериментальные методы исследования. Берлин, Вена, Гейдельберг, Лейпциг, – вот университетские города, где совершенствовались его знания.

Эрнст Генрих Вебер, Эмиль Генрих Дюбуа-Реймон, Иоганн Мюллер, Карл Людвиг, Роберт Бунзен, Герман Людвиг-Фердинанд фон Гельмгольц, – имена европейских светил, у которых учился он всему тому, что способствовало его будущим успехам. Сеченов заранее посылает в Медико-хирургическую академию свою четко выверенную диссертацию, чтобы без промедления защитить ее сразу же после своего возвращения на родину.

Все так и получилось. Всего с недельными паузами, в течение одного лишь месяца, получил он степень доктора медицины, сдал экзамен на замещение профессорской должности и начал читать лекции в Санкт-Петербургской Медико-хирургической академии. И это притом, что физиология в России еще отнюдь не стала экспериментальной наукой, что преподаватели ее в высших учебных заведениях были в основном людьми начитанными, теоретически хорошо подкованными, и только…

Они распространяли лишь знания, почерпнутые из чужих трудов, добытые другими исследователями.

Еще через год – Сеченов был избран экстраординарным профессором, и ведущая его роль в работе кафедры физиологии стала как-то сама собой неоспоримой.

В 1864 году он был назначен ординарным, то есть штатным профессором, но это случилось уже после того, как он сделал решительную попытку лишь приподнять занавес над психической деятельностью человека, открыв явление так называемого центрального торможения.

Рефлекторную природу человеческой жизнедеятельности профессор Сеченов изложил уже в 1863 году в своей книге под названием «Попытка ввести физиологические основы в психические процессы». Она была предназначена для опубликования ее в журнале «Современник».

Однако публикация эта была запрещена цензурой, усмотревшей в книге слишком дерзкий подрыв всех «религиозных верований и нравственных и политических начал». Запрет был снят лишь летом 1867 года, после чего книга увидела свет уже под известным ныне названием «Рефлексы головного мозга».

Сеченов подал в отставку в самом конце 1869 года. Он считал себя оскорбленным после того, как были забаллотированы Илья Мечников и Александр Голубев, предложенные им в профессора Петербургской Медико-хирургической академии. Знали бы тогда петербургские ученые мужи, в чьей научной репутации они сомневаются! Ведь именно Мечников станет вторым, после Павлова, русским ученым, удостоенным высокой Нобелевской премии за достижения в области медицинских наук.

Однако до этих дней оставалось еще очень много лет. А пока что Сеченов уехал из столицы, и видеть его в ней удавалось теперь разве что на каких-нибудь съездах, конференциях и тому подобных академических мероприятиях…

* * *

Павлов написал о себе впоследствии, что он поступил в академию вовсе «не с целью сделаться врачом», но, скорее лишь ради того, чтобы иметь полное право заниматься физиологией, имея статус доктора медицины. Чтобы более четко понимать задачи физиологии, разрешение которых только способствует усовершенствованию самой медицины.

Доктору медицины было значительно легче получить доступ к солидной экспериментальной базе, хотя подобного рода мечты казались ему пока что несбыточными.

Как уже было заявлено нами, профессор Цион уехал вообще из Санкт-Петербурга, а новоявленному студенту третьего курса Медико-хирургической академии пришлось приложить немало сил и трудов, чтобы войти в правильную академическую колею. Однако он со всем этим справился и уже осенью приступил к работе в физиологическом кабинете.

Более того, в апреле следующего, 1876 года, он стал даже ассистентом у возглавлявшего тамошнюю лабораторию профессора Константина Николаевича Устимовича после того, как он, Павлов, сделал сообщение об исследованиях по иннервации поджелудочной железы. Нисколько не загадывая о своей собственной врачебной карьере, он все же тщательно изучал врачебное дело, особенно хирургию, слушая, в частности, лекции Николая Васильевича Склифосовского, считавшегося тогда лучшим русским хирургом.

Уже в этот период молодой исследователь начал проводить так называемые хронические, то есть, долговременные опыты. Он все больше и больше убеждался в том, что только на здоровом, выхоженном после операции животном, с нисколько не травмированной собственной психикой, позволительно наблюдать естественное течение любого физиологического процесса. Он разработал операцию по выведению наружу мочеточников, что давало ему самому возможность изучать иннервацию печени. Его по-прежнему продолжала интересовать нервная регуляция желез пищеварительной системы.

Надо сказать, что Медико-хирургическая академия к описываемому времени успела уже претерпеть целый ряд серьезных и весьма положительных перемен, благодаря энергичному руководству своего нового Президента Петра Александровича Дубовицкого. К работе в ней привлечены были лучшие врачебные кадры. Среди них, помимо хирурга Николая Васильевича Склифосовского, оказался и первый терапевт России Сергей Петрович Боткин, приехавший на берега Невы почти одновременно с Иваном Михайловичем Сеченовым.

В 1873 году в академии была открыта так называемая Михайловская больница. Она размещалась в трехэтажном здании на углу Самарской улицы и Большого Сампсониевского проспекта, а возведена была на средства, завещанные еще прежним ее Президентом академии – Яковом Васильевичем Виллие.

В честь достопамятного баронета Виллие здание больницы выстроили в форме двойной латинской литеры W. Верхнюю часть больничного фасада украшали четыре великолепных барельефа, выполненные в технике терракоты. В них отражались многие эпизоды из жизни мифического бога Асклепия (Эскулапа), а под ними выделялись четкие латинские изречения Arte et humanitate. Lahore et scientia, что означало в переводе на русский язык – «Искусством и человеколюбием. Трудом и знаниями».

Перед больницей разбили сквер, а в центре его установили замечательную скульптурную композицию пятиметровой высоты, которая, однако, нисколько не подавляла человека, но, скорее всего, тешила его взоры, поскольку чудилась легкой и вызывала воспоминания о каких-то теплых краях, сулила любому встречному человеку исключительно крепкое здоровье.

Композиция представляла собою гранитное основание, на котором покоилась вместительная круглая ваза с лежащим в ней розоватым камнем-валуном, прикрытым львиной шкурой, отлитой из бронзы. На этом каменном возвышении сидела весьма грациозная девушка с чашей в руке, и тело девушки обвивала гигантская змея.

Конечно же, расчет скульптора Иенсена, автора композиции, как раз и был направлен на то, чтобы вызывать у людей добрые чувства. Статуя знаменовала собою дочь Асклепия, Гигиею.

И этот сквер, и украшавшая его скульптура, как и все прочее в Михайловской больнице, да и во всей Петербургской Медико-хирургической академии, – говорило о следовании заветам великого Гиппократа.

* * *

Если ученого Сеченова Ивану Павлову удавалось видеть только на заседаниях и на различного рода конференциях, то Склифосовского и Боткина он слушал на лекциях. Особенно тесным стало его общение с Боткиным.

Сергей Петрович Боткин к тому времени находился в расцвете сил и своего могучего таланта. Выпускник Московского университета, в двадцатидевятилетнем возрасте, после защиты своей докторской диссертации, он был избран профессором академии, а к описываемому периоду пользовался уже непререкаемым авторитетом в медицине. Он был вхож во дворец к царю. Он, каким-то образом, сумел излечить захворавшую, было, царицу.

Свои передовые взгляды в вопросах медицины Боткин изложил в трех выпусках «Курса клиники внутренних болезней», увидевших свет в 1867, 1868 и в 1875 годах.

Когда Боткин читал свои лекции в актовом зале Михайловской больницы, в которой размещалась руководимая им терапевтическая клиника, в нее набивалось столько народу, что просто негде было стоять, не то, чтобы еще присесть где-нибудь.

Слушателям приходилось размещаться повсюду: на подоконниках, в проходах вместительного амфитеатра. Их не смущало даже то, что лектор обычно говорит без вычурной красивости, порою даже как бы с трудом подыскивая слова. Их увлекали сами суждения, и прежде всего – сама железная логика его мыслей. В его словах исключительно четко звучали призывы все силы и знания направлять на распознавание разного рода болезней, на изучение условий жизни пациента…

С уходом профессора Устимовича обстоятельства в академии сложились таким образом, что Павлов лишился возможности работать в ее лабораториях, и тут его спасало только тесное сближение с Боткиным.

Сергей Петрович Боткин придумал нововведение, почти незнаемое дотоле в России: он завел лабораторию при медицинской клинике. Все это учреждение представляло собою весьма скромное деревянное строение, расположенное в саду Михайловской больницы, ныне – давно уже не существующее. Это был крохотный домик, состоявший из двух всего комнат, в которых наличествовал асфальтовый пол, простая мебель и голые бревенчатые стены. В одной из указанных комнат проводились эксперименты, в другой – содержались подопытные животные, ушастые кролики и собаки.

Основной задачей лаборатории считалась проверка действия новых лекарственных веществ, вводимых в практическое применение, – главным образом, действующих на сердечнососудистую систему. Неутомимый труженик, Боткин лично наведывался в лабораторию, вникая во все аспекты ее деятельности и во все направления проводимых там исследований. Все его указания были подчинены строжайшей медицинской логике. Он призывал всех своих коллег тысячекратно удостовериться в результатах действия этих лекарств на животных, прежде чем рекомендовать их заболевшим людям.

Павлова Боткин ценил, пожалуй, прежде всего, как замечательного хирурга. Боткину требовалась крепкая основа для правильного объяснения многих физиологических явлений, влияющих не только на деятельность сердечнососудистой системы, но и на весь желудочно-кишечный тракт.

И Павлов очень старался.

Еще в упомянутой нами книге Джорджа Льюиса «Физиология обыденной жизни», – ему удалось прочитать об удивительных опытах, проводимых канадским врачом-физиологом Уильямом Бомоном. Этому Бомону выпало везение, напоминавшее тот случай, который сопутствовал еще великому Гарвею. У него появился некий пациент по имени Аарон Мартин, этакий – своего рода счастливчик, которому удалось выжить после страшного ранения на охоте, когда заряд угодил ему прямо в область желудка.

После этого случая рана его благополучно затянулась, однако в ней, по центру ее, образовался своеобразный свищ, и врач получил возможность заглядывать через него в функционирующий желудок. Бомон мог часами рассматривать, как попадает туда пища, как она вываливается из пищевода, в каком содержится виде, как на нее начинает действовать желудочный сок, тут же обильно выделяемый слизистой оболочкой, как эта пища частично всасывается, а частично продвигается еще дальше, куда-то в глубину бездонного кишечника.

Все это давало любому медику возможность сделать серьезные выводы о секреторной функции желудка. Скажем, чуть ли не первым американский физиолог Бомон установил, что желудочный сок в желудке у Мартина выделяется даже при одной только мысли о еде, хотя никакой едой еще перед ним и не пахло.

Все свои наблюдения американец обобщил в своем фундаментальном труде «Эксперименты наблюдения над желудочным соком и физиологией пищеварения», опубликованном еще в 1833 году…

Конечно, описания Льюиса и Бомона стали известными не только рязанскому семинаристу. Еще в 1842 году московский хирург Василий Александрович Басов разработал специальную методику операции по созданию искусственного свища у собаки, что давало возможность многократно повторять наблюдения упомянутого Бомона. Эта методика была твердо усвоена Иваном Павловым. Более того, – он обучал подобному способу и своих новых коллег…

* * *

Между тем, еще 19 декабря 1879 года его учеба в Медико-хирургической академии была закончена, и Павлов получил звание лекаря с правом участвовать в конкурсе «на оставление в академии». Говоря современным нам языком, это означало нечто вроде нынешнего «оставления» в аспирантуре.

Сам указанный конкурс состоялся в январе уже следующего, 1880 года, после чего настал длительный период дальнейшего штудирования медицины, который увенчался уже непосредственно защитой его докторской диссертации.

Защита диссертации Ивана Петровича Павлова состоялась 21 мая 1883 года, тогда как сама диссертация носила название «Центробежные нервы сердца».

Боткин рекомендовал поездку за границу. И Павлов, к тому времени уже человек женатый[92], летом 1884 года, уже вторично, отправился в Европу. (Здесь нам необходимо заметить, что первое его путешествие в европейские земли случилось еще в 1877 году).

Сборы были недолгими. Правда, эта поездка несколько смущала его жену, Серафиму Васильевну. Она снова чувствовала себя беременной. Все дело в том, что это была не первая их семейная утрата. Первенец их погиб по недосмотру самих родителей. Второй их сын и тоже заболел и как-то вскоре умер… Все призывало к осторожности.

Сначала на его пути оказался Бреславль (Вроцлав), где он работал у знакомого ему еще по первой поездке профессора Рудольфа Петера Генриха Гейденгайна. Во время работы Ивана Петровича в Бреславле у его жены родился сын Владимир.

А в мае 1885 года Иван Петрович уже был в лаборатории профессора Карла Фридриха Вильгельма Людвига. Этот физиолог отлично знал Илью Фаддеевича Циона. Вместе они открыли даже так называемый nervus depressor… Короче говоря, ученые быстро нашли общие темы для разговоров…

Дальше последовали другие лаборатории…

* * *

Одним словом, когда Павлов возвратился из-за границы после двухлетнего своего отсутствия в Петербург, он оказался в каком-то неопределенном положении. Вакансий в Медико-хирургической академии больше не открывалось, пришлось снова довольствоваться работой в лаборатории Боткина, в таком знакомом ему домике посреди унылого осеннего сада, в котором по-прежнему не было потребного оборудования. Даже необходимые в работе приборы ему приходилось изготавливать самому. Скажем, термостатом в лаборатории служила жестяная банка из-под сардин, которую надо было сначала привязывать каждый раз к штативу и, при потребности, подогревать керосиновой лампой. Правда, кое-что было все-таки приобретено им за рубежом, скажем – прибор для измерения кровяного давления, так называемый кимограф.

И все-таки, сотрудничество великого клинициста и замечательного физиолога с мировым именем приносило определенные плоды. Кроме того, Боткину по-прежнему требовались данные о функционировании внутренних органов.

Все началось с того, что данные бреславльского профессора Гейденгайна никак не сходились с утверждениями американца Уильяма Бомона. Гейденгайн был убежден, что нервы, идущие к желудку, то есть, – иннервирующие его напрямую, нисколько не усиливают в нем выделение сока. Сок, по мнению указанного профессора, выделяется лишь при прямом, механическом, воздействии пищи.

Внести какую-либо ясность в этот вопрос путем воздействия на нервы электрического тока – тоже никак не удавалось. Сокоотделение в желудке под прямым воздействием тока от этого ничуть не менялось.

А ведь именно метод раздражения нервов электрическим током помог при изучении физиологии кровообращения, даже дыхания, ведь именно он как раз и дал явный толчок к экспериментальному изучению всех этих систем, да и всей физиологии вообще.

И вдруг – такая вот незадача…

Вдобавок к сказанному, изучение иннервации в желудке тормозилось еще и тем обстоятельством, что пища, попадавшая в него, смешивалась с соком, и все это мешало лабораторным его исследованиям. Жестко вставал вопрос о самом получении чистого сока…

Все перечисленное побуждало Ивана Петровича Павлова искать нечто иное, весьма оригинальное. Прооперировав собаку по методу Василия Александровича Басова, то есть, добившись образования искусственной фистулы желудка, – Павлов предпринял на ней еще одну операцию, так называемую эзофаготомию, ради чего ему пришлось перерезать пищевод и вывести его концы наружу, пришив их непосредственно к коже животного.

Полученная таким образом собака с двумя искусственными фистулами, на шее и на животе, стала воплощением оригинального замысла: животное глотало пищу, которая тут же вываливалась через отверстие на шее у собаки, но сигналы о ее приеме уже были восприняты желудком. В нем вовсю начал выделяться сок.

На протяжении довольно длительного времени собака могла глотать одну и ту же пищу, томимая ничем абсолютно неутолимым чувством голода.

Разработанный таким образом новый метод, метод мнимого кормления, давал возможность получать обилие желудочного сока, пригодного также для химического исследования, однако лишенного всяческих посторонних примесей.

Этот же метод позволял ему сделать окончательные, крайне необходимые выводы: стоило перерезать нервы, идущие к желудку и буквально оплетающие его, – как мнимое кормление переставало вызывать выделение сока.

Решение, таким образом, вроде бы было найдено…

Более того, указанные выводы обогащали клиницистов новыми данными, столь необходимыми для профилактики и лечения болезней желудка и всего желудочно-кишечного тракта. Вместе с тем они стали серьезнейшим подспорьем и для физиологов.

* * *

Итоги своей многолетней работы Павлов подвел в статье, написанной им совместно со своей замечательной сотрудницей-физиологом – Екатериной Олимповной Шумовой-Симановской, первой, кстати, в академии женщиной-ординатором, получившей докторский диплом на медицинском факультете Бернского университета. Она, кстати, была к тому времени женой отоларинголога Симановского.

Успехи были налицо. Они даже окрыляли ученого.

Отныне он сосредоточил все свое внимание на изучении желудочно-кишечного тракта, мечтая при этом о собственной подходящей лаборатории.

Он уже готов был уехать в любой университетский город, но пока – абсолютно тщетно.

* * *

Небезынтересно при этом отметить, что совместная работа с Шумовой-Симановской заставила самого Павлова как-то по иному взглянуть на своих четвероногих помощников, на собак.

При всей своей беззаветной преданности науке и четком понимании ее конечных задач, перед которыми меркнет все промежуточное, он не мог быть тронут переживаниями этой крайне чуткой женщины, которая побивалась над каждым живым существом, попавшим, притом, по воле людей, в такую трагическую ситуацию.

А побиваться ей было над чем: случалось, что ради достижения потребных результатов, только лишь для создания исходной ситуации перед тем или иным опытом, приходилось жертвовать массой жизней чересчур уж доверчивых собак.

Однако успехи все же были налицо. Они даже окрыляли ученого. Он сосредоточил все свое внимание на изучении желудочно-кишечного тракта, мечтая при этом о собственной подходящей лаборатории. Повторимся – он готов был уехать в любой иной город…

И вот, наконец, 24 октября 1890 года, наступила счастливая перемена всех обстоятельств. Павлова избрали экстраординарным профессором кафедры фармакологии. Именно это его избрание и стало решающим фактором не только для научной карьеры Павлова, но и для всей отечественной физиологии – как самой передовой науки в мире медицины. По словам самого Павлова, в его распоряжении «вдруг оказалось и достаточно денежных средств, и широкая возможность делать в лаборатории все, что только захочешь».

* * *

Итак, у него, у Ивана Петровича Павлова, появилась своя научная база.

Здание Естественнонаучного института, где располагалась кафедра фармакологии, высилось на берегу Невы. Оно было расположено совсем неподалеку от недавно открытого Литейного моста, который связал эту часть города с его центром. Здесь, на углу Нижегородской улицы и набережной Невы, Павлову суждено было работать на протяжении целых пяти лет. Сам он с семьей вскоре переехал на новую квартиру, которая располагалась на углу Большой Пушкарской и Введенской улиц.

Там он оставался жить вплоть до 1918 года.

На втором этаже Естественнонаучного института имелся большой зал, предусмотренный для проведения опытов, а в других комнатах, чуть поменьше размерами, размещался кабинет профессора, чуть дальше – операционная, кладовая, в которой выхаживались уже прооперированные собаки, и в подвале, куда спускались по крепко устроенной лестнице, содержались сами животные – кролики и собаки разных пород. Там же имелось и помещение для смотрителя за ними…

Кафедра была оснащена вполне подходящим оборудованием, и это, действительно, позволяло ее сотрудникам работать в полную силу. Надо сказать, что работа кафедры сразу же претерпела довольно сильные изменения.

Новый профессор как-то мимоходом освободил свой курс от излишней мелочности, выработал наиболее рациональную методику преподавания. Свой предмет он начал рассматривать как область, где происходит обмен знаниями между разными медицинскими дисциплинами.

* * *

Между тем в Петербурге, причем без малейшей задержки, было создано особое учреждение, основание которого связывают с началом декабря того же 1890 года, хотя официальное его открытие состоялось уже глубокой осенью следующего года.

Мы имеем в виду Институт экспериментальной медицины, созданный по инициативе принца Александра Петровича Ольденбургского. Павлова, как ученого, уже твердо заявившего о себе на ниве науки, пригласили туда на должность заведующего отделом физиологии.

Институт был создан на Аптекарском острове, где у принца Ольденбургского имелась собственная дача, – в купленном им по соседству каком-то деревянном захудалом строении.

Сначала Павлов получил там лабораторию из трех комнат.

Это были чистые, весьма удобные помещения, где имелась своя, особая операционная, комната для проведения опытов и для содержания собак. Однако вскоре, совсем по соседству, было выстроено специально спроектированное кирпичное здание, в котором целую часть его отвели под отдел физиологии, что и позволило Ивану Петровичу обустроить саму свою лабораторию, – уже по последнему слову техники.

Надо сказать, что Павлов, поначалу рассчитывавший работать в институте всего лишь какое-то время, оставался в нем уже до конца всей своей жизни. Физиологическое отделение в новом здании, занявшее половину второго этажа всего здания, представляло собою целый ряд комнат, в которых животное перед операцией мыли, сушили, наркотизировали, обривали, затем снова мыли в разных антисептических жидкостях.

Комната, которая находилась непосредственно перед операционной, была приспособлена для стерилизации инструментария, для мытья рук самих хирургов, проводивших операции. Сама же операционная отличалась каким-то особым, очень усиленным освещением.

Особенно тщательно было продумано оснащение комнат для содержания прооперированных животных. Каждая такая комната была довольно вместительной, с высоким потолком, с большими окнами, снабженными непременной форточкой. Все помещения обогревались теплым воздухом, поступавшим по трубам. А освещались они, комнаты, электричеством. Во всех комнатах здания предусмотрены были плотно подогнанные двери и цементные полы, с очень удобными приспособлениями стоков для грязной воды. Все это позволяло быстро и капитально мыть животных в любое время суток.

Стены, двери и потолки в этом здании были тщательно выкрашены белой масляной краской, что опять-таки позволяло поддерживать в нем завидную чистоту, соблюдать абсолютно все правила асептики и антисептики, – одним словом, все было в нем устроено капитально.

Конечно, работать в таких условиях было легко. А цель перед всем отделом была поставлена гигантская: опять же изучение всего желудочно-кишечного тракта.

Одним из первоначальных, причем из самых важнейших моментов, – стало выведение из системы кровотока печени. Это дало бы возможность установить, что подобное выведение грозит животному неизбежной смертью, поскольку в крови, вытекающей из кишечника любого животного, содержится масса ядовитых веществ, которым самой природой предусмотрено было обезвреживаться непосредственно в самой печени.

Далее сотрудники лаборатории, под руководством Павлова, изучали сам желудок, его иннервацию, его слизистую, затем – и всю поджелудочную железу.

Добыча желудочного сока была поставлена в данной лаборатории на поток. Сок продавали, и врачи получили возможность использовать его в лечении своих пациентов. С этой целью был разработан метод так называемого обособленного желудочка, автономной части всего большого желудка, создаваемой операционным путем и снабженного отдельной фистулой.

Изучался в лаборатории и кишечник, причем – на всем почти протяжении его. Изучались также слюнные железы. Как видим, исследованиями был охвачен весь желудочно-кишечный тракт.

Что касается сообщений о результатах работы, то обобщение достижений в изучении желудочно-кишечного тракта, напоминаем, было сделано в семи лекциях. Все они были прочитаны Павловым еще в 1895 году для врачей в Институте экспериментальной медицины и в Военно-медицинской академии. При этом необходимо заметить, что бывшая Медико-хирургическая академия претерпела к тому времени довольно значительные изменения. Теперь она занялась подготовкой исключительно военных врачей.

В 1897 году тексты этих лекций, причем в дополненном виде, были изданы сначала в Санкт-Петербурге, в 1901 – вышли затем в переводе на французский язык, в 1902 – на английский.

Это издание получило самый широкий резонанс в Европе; ученый мир безошибочно и с понятным восхищением разумел, какого масштаба физиолог появился в России, и какой вклад в мировую науку вносят его открытия.

* * *

Естественно, это способствовало также продвижению самого физиолога по служебной лестнице.

Уже в 1895 году Павлова избрали экстраординарным, а в 1897 – ординарным профессором кафедры физиологии. Следует заметить, что отныне кафедра стала считаться в академии перворазрядной. Она размещалась в здании анатомо-физиологического института академии на Нижегородской улице.

Именно там, где еще в 1874 году молодой Иван Павлов выполнил свою первую ответственную работу – еще под руководством профессора Ильи Фаддеевича Циона, под конец жизни ударившегося, говорили, в нигилистическое учение. Затем он трудился там под руководством другого профессора, Константина Николаевича Устимовича, тоже еще благоденствующего.

Новая лаборатория занимала теперь в новом здании целых пять комнат. Теперь Ивану Петровичу Павлову предстояло читать лекции в том самом зале, где их читал когда-то Иван Михайлович Сеченов, которого он по-прежнему считал отцом русской экспериментальной физиологии.

Хотя академическая кафедра и была в достаточной степени оборудована, однако лаборатория ее, по своим возможностям, заметно уступала лаборатории в Институте экспериментальной медицины. Потому-то профессор Павлов предпочитал заниматься в академии. Главным образом – строго педагогической деятельностью. Тогда как главные экспериментальные работы были сосредоточены им на Аптекарском острове, в тамошнем институте. Именно там работали и все его студенты, которые с раскрытыми ртами слушали его академические лекции.

Вся жизнь маститого ученого, как и прежде, посвященная исключительно науке, делилась теперь между этими двумя заведениями. От его квартиры одинаково легко было добираться и туда, и сюда.

Обычно он пользовался конкой, которую впоследствии заменили трамваем, однако нередко совершал он и длительные пешие прогулки. На этих прогулках можно было обдумывать предстоящие ему днем работы.

У Павлова выработался раз и навсегда установленный распорядок. В институте на Аптекарском острове он появлялся ровно в десять часов утра. По воспоминаниям сотрудников, вникал в каждую деталь проводимой ими работы. Его радовали молодые голоса студентов, лай и повизгивание собак. Трепал животных по тугим их загривкам и подавлял в себе чувство огорчения, понимая, что по необходимости обрекает эти существа на самое печальное будущее…

После обеда (а обедал Павлов обычно дома, в 5–6 часов пополудни), отдохнув час-полтора на диване, он снова отправлялся опять в институт, откуда возвращался уже в половине двенадцатого ночи. И так было ежедневно: либо академия, либо лаборатория на Аптекарском острове. Конечно, по выходным и праздничным дням занятия в академии не проводились, но лаборатория его не закрывалась никогда, и он отправлялся туда как обычно, к десяти часам. Правда, в праздничные дни приходил к обеду не к пяти часам, но к двенадцати. А после обеда, как ни в чем не бывало, направлялся опять по знакомой улице.

* * *

Слухи о широком использовании собак в научных лабораториях расползались по всему Петербургу и вызывали в народе самые широкие, подчас – довольно противоречивые мнения.

Дошло до того, что вся эта история закончилась письмом председательницы правления Главного правления общества по защите животных баронессы Веры Илларионовны Мейендорф. Оно было получено Военным министром, в ведении которого находилась сама Военно-медицинская академия. В послании назывался и главный «виновник» всего этого, по мнению женщины, весьма жестокого обращения. Письмо носило довольно громкое название «О вивисекции, как о возмутительном и безжалостном злоупотреблении во имя науки».

Что же, Ивану Петровичу Павлову пришлось отвечать.

В академии была создана специальная комиссия, которая в январе 1904 года вынесла свое авторитетное решение. Комиссия вынуждена была согласиться с обвинениями, однако она четко указала при этом и на людей, которые без ограничений пользуются плодами животного мира, употребляя все это ради своего праздного удовольствия. Тем временем, явно указывая пальцами на подлинных подвижников науки, которые, действительно, наносят вред животным, но поступают так во имя научных сведений, на благо всего человечества.

Конечно, обвинения общества покровительства животных сильно задели Ивана Петровича Павлова. Согласившись с выводами академической комиссии, он высказал публично и свое личное мнение.

Вот его слова по этому поводу: «Когда я приступаю к опыту, связанному, в конце концов, с гибелью животного, – с невольной горечью сознавался он, – я испытываю тяжелое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь, что являюсь палачом живого существа. Когда я режу, разрушаю живое животное, я слышу в себе едкий упрек, что грубой, невежественной рукой ломаю невыразимо художественный механизм. Но это переношу в интересах истины, для пользы людям…»

* * *

А между тем назревали серьезнейшие события в жизни самого Ивана Петровича Павлова. Собственно, предвестники этих событий угадывались уже слишком давно. Авторитет Павлова, как великого ученого, заслуживающего достаточного внимания, возрастал с каждым днем. От него ждали все больших и больших успехов. И, казалось, нисколько не ошибались.

В 1901 году в Петербурге побывал профессор Гельсингфорского университета Роберт Тайгерштедт, член Нобелевского комитета. Он тщательно ознакомился с достижениями всех его лабораторий, как в институте, так и в академии. Визит маститого ученого, особенно его письмо, присланное уже из Гельсингфорса и переполненное самыми лестными высказываниями обо всем увиденном им на берегах Невы, – все это вызвало всплеск газетных публикаций. Все в Петербурге заговорили о предстоящем награждении Павлова Нобелевской премией.

Альфред Нобель, изобретатель и очень энергичный промышленник, основатель знаменитой этой премии, скончался еще в 1896 году. Еще при жизни он был лично знаком с Павловым, называл его другом Иваном, интересовался его достижениями и сам жертвовал довольно внушительные суммы на Институт экспериментальной медицины.

Как бы там ни было, шумиха, поднятая в прессе, тоже сыграла свою исключительную роль. Осенью упомянутого года Павлов был избран членом-корреспондентом Российской Академии наук. Это стало знаком особого отношения к нему со стороны отечественных ученых: они признавали его заслуги еще до того, как нечто подобное было осуществлено уже Западной Европе…

Но слухи о присуждении Павлову столь высокой награды продолжали будоражить широкую мировую общественность. Ширились они и за границей, откуда вскоре прислал свои поздравления для профессора Илья Фаддевич Цион, первый наставник Павлова в его физиологических опытах.

Что касается научных учреждений, разбросанных по всему миру, – то своим почетным членом его избирали не только ученые общества, но и многочисленные университеты, даже – целые академии.

Его удостаивали всяческих наград.

И вот, весною 1904 года, в Петербург прибыли официальные представители Нобелевского комитета – все тот же профессор Роберт Тайгерштедт, а с ним и профессор Иоганн Иогансон. Оба они внимательно изучали работу физиологических лабораторий, как в Институте экспериментальной медицины, так и в Военно-медицинской академии. Они выслушивали объяснения Павлова и его сотрудников, присутствовали на проводимых им операциях, на разнообразных опытах.

После отъезда зарубежных гостей никто уже, пожалуй, в Петербурге не сомневался, что последует дальше.

Так и получилось.

Официальное подтверждение о присуждении премии пришло в октябре того же 1904 года, а в декабре Иван Петрович оказался уже в заснеженном Стокгольме.

Вместе с золотой медалью ему вручили чек на 75 000 рублей, что составляло тогда весьма внушительную сумму. Вручавший награду шведский король, следуя установившейся прочно традиции, произнес специально для этого случая заученную русскую фразу. Она прозвучала так: «Как ваше здоровье, Иван Петрович?»

А пятидесятипятилетний лауреат, готовясь к оглашению заготовленной им заранее на латинском языке традиционной речи, до боли четко увидел перед собою пыльную рязанскую площадь, по которой гуляют праздные собаки.

Уже тогда в его голове мелькнула мысль, что этому животному обязательно следует поставить памятник…

Глава XIV. Сэр Флеминг или полученный им пенициллин – гроза всех микробов

Много в природе дивных сил,

Но сильней человека – нет.

Софокл. Антигона

Как ни велики были достижения всех русских врачей, а вместе с ними и врачей украинских, а все же они никак не могли достичь такого величия и славы, каковых достиг выдающийся британский исследователь в области микробиологии – сэр Александр Флеминг.

Ему удалось обуздать, точнее – направить на обуздание микробов такое удивительное лекарство, как всемогущий пенициллин.

И это, несмотря на успехи Ивана Павлова, на успехи Ильи Мечникова, а еще перед этим – на достижения Роберта Коха, Конрада Рентгена, Луи Пастера и многих других, настоящих подвижников медицинской науки…

Что касается Александра Флеминга – то за все свои достижения он был вполне заслуженно удостоен высокой Нобелевской премии.

* * *

Успехи медицинской науки к эпохе Александра Флеминга были уже налицо. О них напрямую говорила упрямая медицинская статистика.

Если средняя продолжительность жизни в Европе, в разгар XVI века, во времена Парацельса, Везалия, Сервета, – составляла всего 21 год и тридцатилетние люди казались уже пожилыми, если в XVII веке она уже заметно увеличилась и достигала уже 26 лет, – то в XVIII веке для ее обозначения годилась несомненно несколько иная цифра, – именно 34 года.

Динамика прироста человеческой жизни выступала воистину сногсшибательной.

А в XIX веке и этот показатель совершил настоящий прыжок. К концу указанного столетия она составляла уже целых полсотни лет!

Это ли не было величайшей заслугой медиков?

В XIX столетии, правда, врачи вступали еще с довольно скромными успехами, – скорее, только с возросшими их предпосылками. Однако вышли они из его пределов тоже с громадными достижениями по всем направлениям.

Гениальный ум Луи Пастера окончательно доказал человечеству, что невидимый мир микробов, который и без всего этого давно уже был известен науке, – вовсе не является абсолютно нейтральным.

Этот мир является не просто параллельно существующим и вызывающим удивление, как это казалось на протяжении очень длительного периода, еще со времен открытия Левенгука, – но и важнейшим фактором всего жизненного процесса, поскольку в нем заложены были причины почти всех основных болезней, поражающих человеческий род.

Луи Пастер, указав причины инфекционных болезней, вместе с тем убедил врачей, что большинство человечьих недугов можно и нужно предупреждать, даже можно как-то успешно с ними справляться.

После Пастера медикам оставалось только лишь докапываться до нужных деталей, открывать причины конкретных заболеваний, связывая их с возбудителями той или иной болезни.

Вооруженный этими знаниями, германский врач, в свою очередь, выдающийся иммунолог Пауль Эрлих – пошел еще дальше. Он заложил основы химиотерапии инфекционных болезней, то есть, – разработал принципы целенаправленного воздействия на всех возбудителей инфекционных болезней с помощью самых разнообразных химических веществ.

Эрлих первым синтезировал новый антимикробный препарат, направленный против конкретного возбудителя болезни.

Замечательными, как мы уже знаем, оказались также достижения Роберта Коха, открывшего возбудителя туберкулеза, болезни, так безнаказанно терзающей все человечество на протяжении Бог весть какого, а все же довольно продолжительного периода.

В том же, XIX веке, – Джозеф Листер обосновал и установил принципы антисептики, то есть, научил врачей, как уберечься от вездесущих микробов в случае нарушения целостности кожных и слизистых покровов всего человеческого тела.

Николай Пирогов разработал и утвердил основы клинической и военно-полевой хирургии. Иван Павлов – досконально изучил физиологию такого насущно-необходимого людям процесса, как пищеварения. Рентген, наконец, дал врачам возможность заглянуть вовнутрь всего человеческого организма, как на ладони увидеть его скелет и многие внутренние органы, о чем едва ли мог мечтать даже сам Эскулап-Асклепий, такой всесильный и многоликий…

Однако вскоре все эти достижения показались вовсе не такими уж радужными. Все недочеты в области медицины обнажила уже первая мировая война, разразившаяся в 1914 году.

Если раны мирного времени, в том числе и нанесенные скальпелем какого-нибудь зазевавшегося не вовремя хирурга, выступали, в основном, довольно чистыми, – то совсем иначе все это выглядело на полях ожесточенных сражений. Война велась теперь совершенно по-другому, в иных, куда более широких масштабах. Да что там! Военные действия не знали перерыва. Поражающие средства обрели теперь такую гигантскую силу и мощь, что человеческий организм представал перед ними чем-то вроде букашки, затертой в дорожной грязи.

Масштабы человеческих страданий в условиях войны возрастали стократно, и это, в первую очередь, поражало врачей, оказавшихся внутри этого беспощадного молоха. Они сплошь и рядом видели перед собою обезображенные раны, перед которыми выступали бессильными всяческие принципы антисептики, выработанные уже покойным на ту пору Джозефом Листером. На операционном столе такие люди оказывались с уже бушующим в их телах инфекционным процессом. Вся грязь со щедро унавоженных полей, которые давно и прилежно готовились людьми под будущий урожай, все содержимое смердящих вод из межевых каналов, вся веками копившаяся в природе зараза, – все это, взметенное беспощадными разрывами снарядов, – оказывалось в человеческих ранах.

«Глядя на эти, зараженные сплошь раны, на этих людей, которые мучились и умирали, и которым мы не в силах были помочь, – я сам сгорал от желания найти какое-то средство, которое способно было бы убить всю эту заразу…»

Такими словами опишет впоследствии один из врачей в капитанском звании британских королевских войск, лишь каким-то чудом уцелевший в районе боевых действий.

Имя этого человека, специализировавшегося по большей части именно в области микробиологии, ныне всемирно известно. Это был – Александр Флеминг, будущий сэр и обладатель Нобелевской премии.

* * *

Александр Флеминг родился и вырос в Шотландии, в замечательной этой стране сплошных зеленых холмов, непроходимых лесов, старинных замков и густых туманов[93].

Он родился 6 августа 1881 года, и детство его протекало на ферме Лохфильд, невдалеке от городка Дарвел, расположенного в весьма живописной области Эршир.

В этом краю непуганых птиц и зверей, вдали от крупных городов, на лоне деревенской природы, – мужал и крепнул талант человека, имя которого золотыми буквами, пусть и со временем, будет вписано в историю мировой медицинской науки.

Отец Александра, Хью (или Хуго) Флеминг, арендовал небольшую ферму, владельцем которой был известный в тех краях граф Лаудн. Ввиду сурового местного климата, удаленности от коммуникаций, экономической базой этого хозяйственного объекта сделалось выращивание трав, овса и разведение разного рода животных.

В соответствии с деревенскими традициями дети Флемингов (а их было семеро человек)[94] – очень рано приобщались к занятиям взрослых людей, что также способствовало дальнейшему развитию в них наблюдательности, любви к природе, ко всему живому.

Какой бы примитивной и патриархальной ни казалась деревенская жизнь, – однако все это творилось в доброй, старой Англии конца XIX века.

Дети фермера Хуго Флеминга регулярно посещали школу. Судя по дошедшим до нас сведениям, школа них находилась на весьма удаленном расстоянии от их родительского дома. Там, в школе, верховодила всем молодая учительница, совсем ненамного постарше своих питомцев. Имя у нее было Марион Стерлинг (или Стирлинг). От нее они узнавали всё: какие существуют в мире профессии, как заманчиво и многообразно просторное царство науки.

«Вот бы все это увидеть! Вот бы стать таким, как те люди, которые живут в больших городах, даже в нашем Лондоне», – говорили между собою братья Флеминги, возвращаясь ежедневно из школы.

Так уж получилось, что старшие дети Флемингов вскоре, действительно, оказались в Лондоне. Александру, или Алеку, как называли его в семье, вместе с братом-погодком, выпало учиться в столичной ремесленной школе.

Выбирать свою будущую профессию им не представлялось возможности. В семье и без того царило твердое убеждение, что мальчишкам и так еще очень крупно повезло: они квартировали у своего старшего брата, который обзавелся уже в городе собственным пристанищем. Он был уже врачом, специализировался в области офтальмологии.

И надо же такому случиться, что судьба приготовила Алеку настоящий королевский подарок. Он получил наследство, завещанное ему дядей Джоном, что предоставило ему возможность поступить в медицинскую школу при госпитале Святой Марии, входившую тогда в состав Лондонского университета.

Несмотря на, казалось бы, отсутствие всякой систематической подготовки, Александр Флеминг довольно вскоре обнаружил замечательные знания, добытые, главным образом, в результате самостоятельных занятий и доступные ему по причине его исключительно светлого ума. Последовавшие затем долгие годы учебы вскоре принесли свои плоды. Очевидно, что-то такое передалось ему от брата. Уже в самом начале XX века неутомимый Флем, как называли теперь его однокурсники, был удостоен звания лекаря.

И все же окончательным сроком завершения его университетского образования все биографы, в один голос, считают только 1908 год, хотя судьба его еще задолго до этих дней уже теснейшим образом была связана с лабораторией при госпитале Святой Марии.

В указанной лаборатории, под руководством талантливого ученого Алмрота Райта, Флемингу открылись все тонкости микробиологии. Окунувшись в море науки, изучал он все бактерицидные свойства крови, добирался даже до сути сульфаниламидных препаратов, на которые тогда возлагались огромные надежды, изучал различные способы лечения ран, вникал в тайны иммунобиологии и во всякое такое прочее.

За это время он успел и жениться… Супругой его стала Сара. Сара Флеминг.

* * *

Но вот, наконец, была поставлена последняя точка в отшумевшей мировой войне. Итоги ее оказались весьма неутешительными для врачей. Вопрос о том, как бороться с инфицированием ран, – почти и не сдвинулся с места. И с этим, естественно, по-прежнему не мог смириться Александр Флеминг.

А в чем же виделась тогда возможность подобного решения?

В то время в медицинской науке существовало два очень перспективных направления. Одно из них представляло собою так называемую фагоцитарную теорию, разработанную еще русским ученым Ильей Ильичем Мечниковым. Учение его базировалось на признании биологических защитных свойств всякого живого организма, способного защитить себя от любого инфекционного начала, нуждающегося только лишь в разумной поддержке со стороны врача.

* * *

Теперь же, воспользуемся молчаливым согласием-позволением добросовестного читателя этой книги и отвлечемся чуть в сторону, чтобы сказать хотя бы несколько слов об Илье Мечникове.

Илья Ильич Мечников родился на Украине, близ уездного города Купянска (в нынешней Харьковской области). Произошло это, довольно радостное для его родителей событие чудесным весенним днем – 15 мая 1845 года. Детские годы его промелькнули в тамошнем имении отца, отставного гвардейского офицера. От талантливого мальчика, с золотой медалью вышедшего из стен 2-й Харьковской гимназии, – всеми современниками ожидалось что-то необычное. И он, в самом деле, начал оправдывать все их ожидания. За два года юноша справился с программой естественного отделения физико-математического факультета Харьковского университета. Завершив свое высшее образование, он очень вскоре, еще в девятнадцатилетнем возрасте, защитил и свою докторскую диссертацию…

Однажды Мечников очутился на берегу Средиземного моря в компании с Александром Онуфриевичем Ковалевским, впоследствии тоже ставшим замечательным исследователем, оказавшим большое влияние на отечественную науку…

Молодые люди, поначалу, сами того не ведая, зачем они так поступают, собирали удивительных морских существ. Их интересовало устройство этих бесхитростных обитателей моря, которые навевали им особые мысли. Наблюдения, действительно, очень способствовали существенным дальнейшим открытиям в области естественных наук.

Эти, пока что вроде бы праздные наблюдения, и заставили молодого Илью Мечникова обратить внимание на наличие у морских звезд каких-то загадочных клеток. Обнаруженная, но так и неразгаданная пока что тайна уже не оставляла молодого исследователя. И когда судьба вторично предоставила ему возможность оказаться в теплых морских краях, – он отважился на эксперимент, не прибегая при этом ни к каким лабораторным уловкам или приспособлениям. Сорвав веточку с ближайшего розового куста, он сковырнул с нее несколько острых колючек и быстро воткнул их в податливое тельце морской звезды.

Как и предполагалось, как и подсказывало ему глухое предчувствие, уже на следующий день им было замечено, что все, так называемые свободные клетки в теле подопытной звезды, назначение которых было по-прежнему ему непонятно, окружили этот чужеродный для них предмет, явно стараясь его изолировать, уничтожить. Непонятные доселе клетки обладали четкой защитной функцией, предписанной ее величеством, самой природой.

Дальнейшие наблюдения над морскими существами, в конце концов, и привели Мечникова к обоснованию выдвинутой им теории иммунной защиты любого живого организма. Именно такую функцию в теле человека, доказал он, выполняют белые кровяные шарики, лейкоциты. Окружив чужеродное тело, в том числе и внедрившийся в него болезнетворный микроорганизм, лейкоциты, ценой собственной гибели, уничтожают всякое патогенное начало. В данном случае они сами выступают фагоцитами, то есть пожирателями всего опасного, попавшего в тело (от греческого глагола φάγω – пожираю). Таким вот образом Мечников открыл явление иммунной защиты, которому он дал, впоследствии, название фагоцитоз.

Фагоцитарная теория иммунитета впоследствии была изложена им, достаточно молодым еще человеком, в специальном его труде «Невосприимчивость в инфекционных болезнях» (1901). Лейкоциты, еще недавно считавшиеся пассивными статистами при всех воспалительных процессах или даже способствующими им факторами, оказались, на самом деле, весьма активными защитниками не только человека, но и всех высших живых существ.

За свои труды Мечников был удостоен Нобелевской премии (1908), вместе с Паулем Эрлихом, создавшим так называемую теорию боковых цепей, согласно которой у клеток имеются антигенспецифические рецепторы, которые, под действием антигена, высвобождаются в качестве антител. Награда Илье Мечникову оказалась уже второй Нобелевской премией в копилке русских медиков (после Павлова).

Надо сказать, что уже в 1883 году Петербургская Академия наук избрала Мечникова своим членом-корреспондентом, однако в 1887 он уехал за границу, где познакомился с Луи Пастером, Робертом Кохом. С 1888 года и до конца своих дней Мечников жил и работал в Париже, в Институте Пастера.

В Париже он и умер. Урна с его прахом до сих пор хранится в Институте Пастера.

* * *

Сторонником подобного направления в науке, тесно связанного с внутренними ресурсами организма, был и Алмрот Райт, руководитель лаборатории, в которой трудился Александр Флеминг.

Надо всячески усиливать способность к самозащите любого человеческого организма, настаивал Райт.

Другая, противоположная этому утверждению, теория, тоже развивающая учение о защите организма от инфекции, базировалась на химии. Ее основоположником явился германский ученый Пауль Эрлих. Начиная с 1891 года, будучи экстраординарным профессором Берлинского университета, он приступил к непосредственной разработке принципов лечения инфекционных болезней путем применения химических веществ, которые способны были воздействовать непосредственно на конкретного возбудителя. Эрлиху удалось предоставить в распоряжение врачей чудодейственный препарат, основанный на соединениях мышьяка. Ради получения этого лекарства, названного им самим сальварсаном (от латинского глагола salvare – спасать и латинского же имени существительного arsenicum – мышьяк), ему и его сотрудникам пришлось синтезировать свыше 600 соединений данного металла, и лишь 606-е среди них оказалось пригодным для лечения сифилиса.

Впоследствии, правда, был получен так называемый неосальварсан, иначе препарат 914, цифра при котором, естественно, говорит о еще больших стараниях Пауля Эрлиха и его беззаветных сотрудников.

Идея о воздействии химических препаратов на организм человека с целью помочь правильному его функционированию, – крепко сидела еще в голове у Парацельса, как помним, – ярого сторонника данного метода, однако противники его, в частности названный нами Алмрот, как огня боялись химических препаратов, полагая, что они губительно действуют на прочие, живые ткани. Для этих ученых ничего не значили призывы Парацельса наиболее тщательно подбирать дозу того или иного вещества, поскольку одно и то же вещество может стать как ядом, так и вполне целебным снадобьем.

* * *

Что же, после окончания войны Флеминг, с еще большей мотивацией, приступил к поискам средства спасения от инфекции. Крен, произошедший в его сознании, еще более четко определился в пользу химиотерапии.

Алмрот Райт, не признавая подобного увлечения своего невольного протеже Флеминга, пытался все же примирить оба направления, выдвигая нечто промежуточное, так называемую опсоническую теорию, название которой происходит от древнегреческого глагола οπσονίζω, что в переводе означает просто «приготовляю обед».

Сам Райт был твердо уверен, что природные силы организма еще быстрее справятся с болезнетворным началом, так сказать, «съедят» его, если им в надлежащем виде приготовить все то, что им положено съесть. А сделать это можно лишь при помощи различного рода вспомогательных веществ, так называемых ферментов. Задача ученых, полагал Райт, заключается в более тщательном подборе как раз этих ферментов.

Проводя свои бесконечные опыты, Флеминг отличался исключительной любознательностью, которая совмещалась в нем с какой-то прямо-таки мужицкой бережливостью. Ему никогда не хотелось расставаться с вещью, которая хранила на себе его труд, которая во что-нибудь ему обошлась. Именно таким и увидел Флеминга один из его сотрудников. Однако это свойство как раз и способствовало тому, что Флеминг смог совершить свое первое серьезное открытие, сильно продвинувшее его по пути к своему величайшему достижению.

Как свидетельствовал упомянутый его сотрудник, оставивший вполне достоверные воспоминания, – однажды, в его присутствии, Флеминг внимательно начал рассматривать чашку Петри, представляющую собою специальный стеклянный сосуд особой конструкции, предназначенный для выращивания микробов в лабораторных условиях. Все микробиологи, заметив нестандартные всходы высеянной ими микрофлоры, обычно тут же выбрасывают все содержимое чашки. Однако Флеминг, оказавшись в подобной ситуации, оставил чашку в термосе, многозначительно при этом заметив: «Тут что-то есть… Особенное».

Внимательного ученого заинтриговало то обстоятельство, что питательный слой, на который были высеяны перед тем микробы, так называемый агар-агар, покрылся вдруг желтоватыми колониями, как и следовало тому быть, однако не сплошь: один угол его оказался подозрительно чистым.

Почему?

«А знаете, – сказал своему собеседнику Флеминг после некоторого раздумья, – как раз в этом углу я посеял слизь из собственного носа. У меня был очень сильный насморк… Значит… Значит… Приходится допустить, что в носовой слизи что-то скрывается, именно оно и не дает развиваться свободно этим микробам! Не так ли?»

Собеседник его только как-то совсем безразлично пожимал плечами…

Опять, дескать, эта крестьянская нечистоплотность!

Этот, совсем неожиданный результат, повлек за собою массу новых экспериментов. Слизь из носа была заменена слезами, слюной, – однако все результаты получались аналогичными! Все выделения, все секреты человеческих желез содержали какое-то загадочное вещество, которое заметно подавляло рост микробов… А то и просто уничтожало всю их колонию. Загадочный, никому не известный прежде препарат, впоследствии выделенный им в чистом виде, уже тогда получил у Флеминга название лизоцим (от древнегреческого слова λγ́σις – растворение, распад).

Впоследствии оказалось, что этот лизоцим, действительно, в обилии содержится в человеческой печени, в почках, легких, а также в некоторых растениях. (Потом выяснилось даже, что именно это вещество, еще в 1909 году, было обнаружено в белке куриного яйца).

Как бы там ни было, но сделанное открытие, пока что даже не подтвержденное выделением его в чистом виде, сильно обнадежило Флеминга. Чутье, причем необыкновенно четко, подсказывало ученому, что он находится на правильном пути, что все живые организмы обладают особыми защитными функциями, что даже знаменитое открытие Мечникова грешит определенными неточностями, непонятно только, какого именно рода.

О наличии лизоцима в природе Мечников, действительно, как-то даже не подозревал, а тот факт, что попадавшие на слизистые оболочки микробы не вызывают болезней, Мечников объяснял простым механическим удалением их при помощи других слизистых выделений из разных органов организма, пусть даже и человеческого.

С другой стороны, Флеминг опирался на высказывания медицинских светил, скажем, того же Мечникова, который, еще в 1909 году, выразил твердое убеждение, что в медицине, когда-нибудь, определенно, настанет возможность воспользоваться межвидовой борьбой в живом мире. Что к этому надо быть готовым всем людям…

Пристальная внимательность к лабораторным исследованиям, в конце концов, дала свои результаты.

Чашки Петри, получившие свое название в честь придумавшего их дотошного микробиолога, составляют такую же принадлежность любой лаборатории, как и оснащение мало-мальски конкурентного магазина. И как ни стараются содержать в образцовой чистоте, как ни содержат их плотно и тщательно закрытыми, а все же на питательной поверхности агар-агара – нет-нет, да и поселяются какие-то непрошеные пришельцы. Для этого, бывает, достаточно лишь случайного дуновения ветра из-за неплотно прикрытой форточки, неосторожного дыхания о чем-то постороннем задумавшегося сотрудника самой лаборатории, плохо подавленного чиха из его носа, – чтобы исключительно чуткий агар-агар с готовностью приютил у себя какие-то неведомые ему прежде микроорганизмы. Чаще всего в тарелки Петри попадает вездесущая плесень, так и ждущая подходящих условий для своего размножения.

Самой первой ответной реакцией исследователя на подобную наглость, является избавление от докучных образцов. Но не так поступал Александр Флеминг. Надо ли говорить, что после открытия таинственного лизоцима, – все внимание исследователя было направлено на «испорченные» чашки Петри. Оно тысячекратно усилилось после того, как ему удалось заметить явное воздействие плесени на другие, соседствующие посевы, как бы специально туда помещенные…

Справедливости ради надо все же отметить, что, как выяснилось впоследствии, необычные свойства плесени были замечены еще задолго до Флеминга и даже еще до его рождения. Русские ученые Алексей Герасимович Полотебнов и Вячеслав Авксентьевич Манассеин, оба выпускники петербургской Медико-хирургической академии, еще в 1868–1871 годах установили, что в подобных условиях размножения плесени нисколько «не развиваются бактерии». Более того, оба ученые пытались даже лечить плесенью определенные болезни.

Скажем, Полотебнов, будучи сам дерматологом-венерологом, применял зеленую плесень против сифилитических проявлений.

Выводы этих ученых были подтверждены и другими отечественными их коллегами. В частности – это удалось Николаю Аркадьевичу Лебединскому еще в 1877 году. Также тщательно изучены они были Михаилом Гавриловичем Тартаковским, который в 1904 году специально заметил влияние зеленой плесени на возбудителей куриной чумы. Тогда-то он однозначно пришел к убеждению, что само лишь присутствие ее весьма губительно действует на уже четко выраженные чумные начала…

Принципы, замеченные Флемингом в живой природе, лежали, между прочим, в русле учения об антибиозе, введенного в научный оборот еще в 1889 году французским ученым Вильеменом. Предложенный им термин «антибиоз» состоит из древнегреческой приставки αντι- (против) и древнегреческого же имени существительного βιος – (жизнь). Смысл его, вытекающий из дарвиновского учения о борьбе за существование, заключается как раз в том, что одни живые организмы готовы лишать жизни других. Подобную идею поддерживали и Листер, и Пастер (об отношении к ней Мечникова, кажется, уже говорилось нами). В подтверждение ее были использованы и высказывания античных врачей, которыми было четко замечено одно довольно странное обстоятельство: появление новой заразной болезни тормозит, а то и сводит на нет разгул другой, ей предшествовавшей.

Одним словом, забегая несколько вперед, скажем, что хоть наблюдательность, энергия, ум и труд самого Александра Флеминга привели его к большому успеху, приведенные выше обстоятельства несколько затушевывают этот его приоритет.

Многим недоброжелателям вообще хотелось его умалить.

Особенно вызывающе вела себя советская пропаганда, – что нисколько неудивительно для тех времен. Успех Флеминга, как видим, пришелся на период наибольшего разгула сталинизма, когда попиралось все то, что только шло к нам с «прогнившего насквозь» капиталистического Запада.

И все же, как видим, сама идея об отыскании в природе мощного союзника в борьбе с инфекционными болезнями, – уже давно носилась в воздухе. Недоставало ей только преданного и убежденного ученого, типа упрямого Флеминга. Как и в случае с открытием лизоцима (кстати, к тому времени так и не выделенного еще в чистом виде), – он исключительно твердо верил в наличие в природе искомого вещества, способного творить чудеса.

* * *

Исходным материалом для своих лабораторных поисков – Александр Флеминг избрал плесень, впервые описанную шведским фармакологом Томасом Вестлингом и добытую им из листьев иссопа. Этот вид плесени получил у него название penicillium notation (что в переводе с латинского языка означает лишь – ярко выраженный кистеобразный). Таковыми свойствами отличались проросшие споры этого вида плесени.

Здесь небезынтересно будет также заметить, что само растение иссоп, которое облюбовали невзрачные плесневые грибки, также не лишено ореола какой-то странной загадочности. Это пахучее, обычно крупное растение, украшенное голубыми или белыми цветами, достигающее порою полутораметровой высоты, – отличается каким-то своим, особым строением. Его стебли, как бы связанные в большие пучки, очень подходили для кропления разными жидкостями. Быть может, именно этим свойством и объясняется особая популярность иссопа у древних народов, в частности – у древних евреев, а, быть может, и чем-то иным, неведомым нам.

Во всяком случае, 50-м псалме Давыдовом довольно загадочно звучат слова, обращенные к Богу: «Окропи меня иссопом, и буду <я> чист, омой меня, и буду белее снега».

Итак, Флеминг был убежден: в зеленой плесени, в грибках penicillium notatum, таится спасительное вещество, которому он дал название penicillium. Но тут же возник и новый вопрос: как это вещество оттуда можно выделить? Как превратить его в настоящее лекарство, доступное в любой аптеке?

Сам Флеминг не был химиком.

После продолжительных экспериментов ему удалось получить жидкость, лишь содержащую в своей основе подлинный пенициллин, однако густо смешанную с разными белковыми примесями. Он стал подкислять добычу, взбалтывая ее с эфиром, надеясь увидеть лекарственный препарат после удаления оттуда эфира, – но предполагаемый очищенный пенициллин тут же разлагался, превращаясь… фактически ни во что. Столь желаемое им вещество никак не давалось человеку в руки.

Казалось, сама природа исключительно цепко держалась за свои сокровенные тайны.

Применять же пенициллин в его неочищенном виде – нельзя было ни в коем случае. Это грозило так называемым анафилактическим шоком, причиной которого является явная несовместимость введенного чужеродного белка с собственными белками человеческого организма.

На помощь были призваны профессиональные химики, однако и у них никак не заладилось это дело. Бесконечные попытки их оказались совершенно безрезультатными, пока не прекратились полностью.

На международном конгрессе физиологов, состоявшемся чуть позже его настоящего открытия в 1928–1929 году, уже в советском городе Ленинграде, весьма авторитетно было заявлено об абсолютной бесперспективности получения подлинного пенициллина. Все это означало, что об открытии чудодейственного препарата следует позабыть.

Казалось, всем надеждам на большую удачу пришел конец.

Великолепное лекарство мгновенно стало похожим на жар-птицу, которую удалось лишь схватить за хвост, после чего она – тут же улетела. Улетела – уже навсегда…

* * *

Флеминг между тем продолжал верить в свою правоту. Он не прекращал усилий по доведению своего открытия до нужных кондиций. Однако судьба пенициллина перешла уже в другие руки. На сцену в этой истории вышли новые люди.

Первым среди них оказался человек по фамилии Флори Хоуард Уолтер. Он родился в далекой Австралии еще в 1898 году. У себя на родине Флори окончил университет (1921), после чего уехал в Англию, чтобы продолжить свое дальнейшее обучение в Оксфорде. Сам же он специализировался в патологической анатомии.

После учебы в Оксфорде, в 1925–1926 годах, Флори работал в лабораториях Соединенных Штатов Америки, но затем возвратился на британские острова и в 1927 году стал преподавателем в Кембридже. Наконец, в 1931 году, он все-таки добился профессорского звания в Шеффилдском университете, затем – и в Оксфорде. И надо же было такому случиться, что его сильно заинтересовало открытие Флеминга, причем – поначалу, его «лизоцим», открытый Флемингом еще в 1922 году. За ним – последовал интерес и к находившемуся в подвешенном состоянии пенициллину.

Однако пенициллин по-прежнему оставался орешком, как бы наглухо замурованным в смеси побочных продуктов. Он оказался настолько затаенным продуктом, что раскусить его не по силам было и Флори, к тому времени уже отмобилизовавшему группу одержимых помощников. Требовалась помощь другого, поистине гениального химика!

И таким человеком оказался Чейн.

Эрнст Борис Чейн родился в Берлине, в семье эмигрантов из России. Это был уже представитель нового, XX века, почти двадцатью пятью годами младше Флеминга, – он родился в 1906 году. Едва только Чейн успел окончить Берлинский университет (1930), как в Германии началась мрачная эпоха нацизма, смертельно опасная для каждого еврея.

А Чейн как раз был евреем.

Однако ему, каким-то отчаянным образом, удалось спастись от смерти, эмигрировав в Англию. Там он приступил к работе по специальности, сначала в институте биохимии в городе Кембридже, а затем – и в Оксфордском университете. Знакомство двух молодых людей, Флори и Чейна, как раз и способствовало тому, что они создали замечательное содружество, даже целый коллектив, получивший название кембриджского треугольника.

Забегая несколько вперед, укажем, что в 1939 году тридцатитрехлетний Чейн фактически возглавил работы по выделению и очистке пенициллина, годного к широкому практическому применению в медицинской практике.

* * *

Как же все это получилось?

Чейн применил особый метод очистки материала, так называемую лиофилизацию, в процессе которой подопытный материал, минуя жидкое состояние, сразу же переводился в пар. Раствор плесени, замороженный в вакууме, а затем превращенный в пар, в конечном результате – давал осадок на стенках пробирки.

Этот осадок и представлял собою потребный пенициллин, который, правда, выглядел тогда не совсем таким, каким мы покупаем его теперь в аптеках. И все же это было то, что составляло вожделенную мечту неуемного Александра Флеминга!

Получив пенициллин в чистом, кристаллическом виде, Чейну удалось установить даже его химическое строение. Оказалось – в основе его лежит Р-лактамная природа[95]…

Полученному препарату теперь предстояло пройти самые строгие клинические испытания. Сначала надо было доказать его безвредность для прочих клеток живого организма, в отличие от иных химических препаратов, не обладающих подобными свойствами.

Этим и занялся Флори. И все потребные испытания новорожденное лекарство выдержало с честью!

Дальше нужно было доказать его терапевтическое воздействие.

Все, выбранные для опыта мыши, были разделены на три значительные группы. Их подвергли сильнейшему заражению, после чего одна из зараженных групп стала получать лечение новым препаратом, а две других – отдавались на произвол судьбы.

Предположения о лечебных свойствах пенициллина подтвердились полностью. Примененное лекарство спасло всех зараженных грызунов, тогда как все прочие животные, лишенные его действия, погибли.

25 июля 1940 года – прочно вошло в историю, как дата рождения нового, замечательного лекарства. Многовековая, а то и тысячелетняя мечта людей, казалось, – становится явью. Можно было приступать к клиническим испытаниям.

* * *

Одним из первых пациентов доктора Флори суждено было стать полицейскому, который умирал по причине страшно инфицированных ран. Казалось, ему уже ничто не может помочь. Однако уже первые вливания в его организм неведомого прежде препарата оказались вполне успешными. Пациент быстро пошел на поправку.

Смертельная инфекция, определенно, сдавала свои позиции.

Но дальше произошло нечто, можно сказать, – сверх трагическое. Курс лечения при столь обширной инфекции, учитывая при этом начальную стадию разработки нового метода – потребовал такого количества лекарства, какого не могло оказаться в наличии, а времени для его производства потребовалось настолько много, что согласовать одно с другим не удавалось никак. В результате, лишь на короткое время обнадеженный больной, погиб…

Однако даже столь печальный исход не мог уже повредить имиджу нового препарата, хотя он и стал психической травмой для лечащих врачей и слишком подходящим материалом для всяческого рода пересудов в устах сомневающихся.

Однако, в целом новый препарат, опробованный в том числе и на детях, подтвердил самые радужные надежды его первооткрывателей, которых, как следует из пересказа хроники всех дальнейших событий, теперь насчитывалось не менее трех: Флеминг, Флори и Чейн.

Здесь опять же небезынтересно будет отметить, что Флори и Чейн, сами беззаветно преданные идее создания нового средства, на ту пору не были даже знакомы с Александром Флемингом. Они были несказанно удивлены, когда он, совсем неожиданно, появился на пороге их лаборатории.

Флеминг, к тому времени, оставался как-то в тени, и немудрено, что они считали его уже давно спустившимся в мир предков. Но вот он предстал перед ними – совсем не старый еще человек, даже не добравшийся еще до своего шестидесятилетия…

* * *

Перед создателями нового лекарства горою встал вопрос о налаживании его промышленного изготовления.

Казалось бы, что может быть проще… Ан не тут-то было.

Англия уже второй год находилась в состоянии войны с фашистской Германией, которой, к тому времени, вынуждена была подчиниться чуть ли не вся Западная Европа. Потерпев поражение на европейском материке, Англия с трудом отбивала атаки воздушных и морских агрессоров.

Многие города, заводы и прочие объекты промышленности и транспорта лежали в руинах. Госпитали и разного рода больницы были переполнены ранеными. Лекарство, типа пенициллина, было крайне необходимым средством, но вопрос стоял сейчас в своей более, чем сложной своей модификации: быть ли самой Англии! А потому разговоры о промышленном производстве нового лекарства – чудились крайне несвоевременными.

На пути пенициллина возникла новая, казалось, неодолимая преграда.

И здесь на выручку пришли Соединенные Штаты Америки. Оказалось, что там, за океаном, давно уже ломают головы, куда девать отходы такого обильного в США сельскохозяйственного перепроизводства… Они же везде лежали просто горами!

Дело, в конце концов, обернулось тем, что эти, такие проблематичные отходы, стали отличной сырьевой базой, на основе которой и было налажено производство нового лекарства. Оно как-то мигом было поставлено на поток.

О пенициллине вскоре заговорил весь мир. В народе ему стали приписывать необыкновенные свойства. Его считали не только способным излечивать раны, но и оживлять уже давно умерших людей.

Впрочем, все эти мнения, по большому счету, не были далекими от истины. Пенициллин, открывший эру антибиотиков, то есть веществ, продуцируемых микроорганизмами, высшими или даже тканями животного организма и обладающих способностями подавлять развитие других микроорганизмов, – действительно, был достоин подобной высочайшей оценки.

* * *

В 1945 году, когда вся Европа ликовала по случаю победы над фашизмом, все трое ученых, так или иначе причастные к очередному торжеству медицинской науки, были названы Нобелевскими лауреатами.

Надо сказать, что решающее слово при этом было за старым Алмротом Райтом, учителем Флеминга. В первом же сообщении о новом лекарстве, появившемся в весьма влиятельной британской газете «Таймс» еще в августе 1942 года, не было даже упоминания о роли Флеминга. Это обстоятельство как раз и побудило почтенного Райта без промедления взяться за перо. Он отправил главному редактору газеты «Таймс» письмо, в котором решительно и твердо указал, кому обязано общество замечательным открытием столь ценного препарата. Указывал, что оно было сделано еще в 1929 году…

Справедливость была полностью восстановлена. На лауреата Флеминга посыпались чины, награды, звания. Его избирали почетным членом различных академий, ученых обществ и прочего. Уже в 1943 году он стал членом Лондонского королевского общества (профессором Лондонского университета его избрали, правда, еще в 1928 году). В 1947 году, после ухода на отдых своего учителя, Флеминг возглавил так называемый впоследствии Райт-Флеминговский институт.

* * *

Он получил, наконец, возможность, осуществить свою мечту – увидеть страны, о которых он впервые услышал от своей школьной учительницы. Кстати, в бесконечном потоке поздравлений и благодарностей, которые он теперь получал ежедневно, особенно приятным для него оказалось одно письмо, под которым стояла подпись Марион Стерлинг. Автор письма обращалась к нему давно уже позабытыми им словами – «мой милый мальчик». За ним сразу же шло пространное объяснение, что именно таким, веселым, голубоглазым, десятилетним ребенком остался он в памяти этой пожилой уже женщины.

Это был привет из далекого, невозвратного детства, присланной его учительницей. Она поздравляла его с большим научным успехом, радовалась вместе с ним и сообщала при этом, что открытое им лекарство спасло жизнь ее ближайших родственников.

Как бы в ответ на этот призыв Флеминг посетил древнюю Шотландию, побывал в родном городе, наведался и на ферму, где миновало его незабвенное детство. Он снова увидел шотландские наряды, снова упивался звуками шотландской народной музыки. А когда восхищенные его земляки пожелали видеть его в руководстве Дублинского университета, – он нисколько не стал возражать против этого.

Дальнейшая жизнь этого выдающегося ученого оказалась теперь заполненной постоянными поездками, встречами в самых разнообразных странах, исключая, разумеется, лишь Советский Союз, который уже тогда являлся цементирующей частью мощного социалистического блока.

В СССР упирали на то, что у нас еще в 1942 году было налажено производство собственного пенициллина, по методике, разработанной профессором Зинаидой Виссарионовной Ермольевой, а с 1944 года начался массовый его выпуск. Наша массовая пропаганда не унималась, как будто бы этот действительный факт исключал или хотя бы умалял приоритет в этой области Александра Флеминга.

Когда в январе 1944 года в Москву прилетел, в сопровождении других ученых и общественных деятелей, профессор Хоуард Уолтер Флори, один из еще только будущих Нобелевских лауреатов, то он привез с собою образец американского пенициллина, чтобы сравнить его с советским образцом.

Советский образец оказался намного сильнее. Во всяком случае, такую весть разнесли все советские газеты.

Сам Флеминг не стал даже брать патент на свое открытие, которое, безусловно, сделало бы его одним из богатейших людей на все земном шаре. Свой благородный поступок объяснял он исключительно тем, что он только двигался в правильном направлении, что лекарство, полученное им, – заложено в самой природе, что достичь его – помог ему лишь особый шотландский неуемный характер…

В продолжение всей дальнейшей жизни он встречался теперь с коронованными особами, с министрами, президентами, со знаменитыми учеными, с самыми выдающимися людьми. Он даже гордился этим. Скажем, тем, что его объявили доктором права, причем honoris causa[96], одновременно с Уинстоном Черчиллем, возглавлявшим Великобританию в труднейший период борьбы с фашизмом. Более того, все это произошло в Лувене, в его старинном университете. Гордился и тем, что вместе с ним, такой же награды удостоился фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери, главнокомандующий войсками союзников в заключительном этапе Второй мировой войны.

Короче говоря, без его, Флеминга участия, не обходились теперь ни одно торжественное событие.

* * *

Чрезвычайно заметным для Александра Флеминга стало посещение Греции.

Все это происходило уже осенью 1952 года.

И надо же было такому случиться, что самолет, которым он летел в Афины, опаздывал по какой-то, вроде – никому не известной причине. Очевидно, бастовали служители аэродромных служб. Однако все это никого не смущало. Во всяком случае – из встречавших его.

На ярко освещенном аэродроме Флеминг сразу же заметил, что почти все в толпе встречавших его людей держат флаги в руках. Флаги были вперемежку – английские и греческие.

Однако он сразу же заметил в толпе изящную фигурку. То была Амалия Котсури-Вутрекас. Молодая гречанка приехала в Лондон уже после окончания медицинского факультета в Афинском университете имени Иоанна Каподистрии, бывшего одно время и русским министром зарубежного ведомства. Она приехала, чтобы совершенствовать свои знания в области микробиологии.

Между прочим, сама она оказалась на редкость способным молодым специалистом-врачом. Мало того, что она получила великолепное общее образование, – так она в совершенстве владела основными европейскими языками, отличалась весьма приятными манерами и замечательным характером. Короче говоря, Флемингу доставляло особое удовольствие общение с нею.

Все это было весьма кстати. Дело в том, что еще в 1949 году у Флеминга умерла его первая жена Сара[97], которая сопровождала его во всех поездках, с которой он прожили не одно десятилетие. Надо заметить, что жизнь его после ухода супруги потеряла все краски и казалась совершенно бесцветной, как увядший осенний луг.

Уже само присутствие этой молодой и энергичной женщины, тоже, кстати расставшейся со своим супругом, подействовало весьма благотворно на уже заметно состарившегося ученого, и когда она уехала из Лондона, получив достойное предложение по службе на родине, в Афинах – он вдруг почувствовал себя в чем-то страшно обделенным.

В Афины же он отправился с какими-то неясными еще надеждами. Правда, он сам убеждал себя, что главным в этом путешествии является его давнее желание увидеть родину «отца медицины» Гиппократа, ступить на землю, на которой созрела сама потребность науки о здоровье, науки, которая персонифицировала эту заветную мечту человечества в виде всесильного божества – Асклепия.

Он много наслышался о Греции от гречанки Амалии. Из ее рассказов получалось, будто над ее родиной как-то по-особому сияет солнце, будто сам воздух над нею насыщен какими-то необычными лучами, и что все это находит даже свое научное подтверждение. Все перечисленное обусловлено уникальным состоянием горных пород, которыми покрыта все поверхность Эллады.

* * *

Он уснул в отеле, крепко возбужденный оказанной ему накануне ночной встречей, а когда проснулся утром и подошел к окну, то не поверил своим глазам. Перед ним открылось нечто, совершенно невероятное. Это было ожившее видение того, что он сам представлял себе по картинкам в книжках, что помнил еще по школьным учебникам…

Оно уже виделось таким устоявшимся, хрестоматийным, – а теперь вот вдруг ожило.

Акрополь вздымался на высокой горе, цвет которой нельзя было определить одним словом, да и многими тоже. Высокие стройные колонны Парфенона, какого-то светло-золотистого отлива, казались вовсе не произведением человеческих рук и даже не задумкой человеческого разума, но произведением самой мудрой природы, результатом какого-то воистину божественного замысла, сродни тому, что было уже в гениально сконструированном человеческом организме.

Цвет чистого, безоблачного неба, вроде бы голубого, накрывавшего весь акрополь и весь древний город совоокой богини Афины – тоже нельзя было определить при помощи самых высоких слов.

Небо, естественно, казалось голубым, однако и в нем угадывалось бесконечное число самых различных оттенков, наверняка же, обусловленных блеском соседствующего с ним моря, излучением разнообразных горных пород, истертых промелькнувшими над ними тысячелетиями…

Да, это было сказочное строение: афинский античный акрополь.

Затем Флеминга долго возили по городу. Он слышал голос своей ученицы, видел вокруг себя одни, постоянно сияющие лица.

Он читал лекции в зале столичного университета, слышал, как его слова тут же превращаются в нечто иное, произносимое Амалией и понятное всем собравшимся перед ним людям, потомкам тех великих предшественников, которые также говорили о том же, хоть и на сильно изменившемся теперь языке. Он видел перед собою не только лица профессоров и студентов, не только людей, явно уже городского уклада жизни, но и представителей простого народа. Старался поэтому подбирать такие слова, которые и без перевода будет легче донести до чужого сознания.

Уже потом ему объяснили, что, действительно, в университетский зал попали даже простые деревенские женщины, на миг оставившие свои повседневные заботы. Всех их, однако, предупреждали, что из речи приезжего из Англии профессора они многого не поймут. Однако эти женщины в ответ заявили, что им вовсе необязательно знать, что скажет этот мудрый человек. Им достаточно будет увидеть его – и все. В самой личности этого гостя все эти женщины понимали его – как посланца высоких небес, принесшего на землю спасительное средство. В их понимании, быть может, он стоял в том же самом ряду, в котором стояли Гален, Гиппократ, Герофил, Эразистрат, Гиппократ и сам мифический бог Асклепий…

* * *

Дальше его ждало путешествие по северным греческим землям. За стеклом автомобиля мелькали названия чудных мест и земель, в которых угадывались древнейшие слова, известные ему только по литературе. Несколько дольше, чем это предполагалось, Флеминг попросил задержать машину в старинной Лариссе, на земле которой, по преданию, был похоронен сам Гиппократ. Он даже имел возможность издали полюбоваться вершиной Олимпа, вознесенной почти на трехкилометровую высоту, побывал в горах Македонии, откуда начинал свое триумфальное шествие Александр Великий, чтобы открыть новую страницу в истории древней Греции.

Были затем и посещение Дельф, с остатками святилища Аполлона и других божеств, было оглушительное впечатление от посещения еще более древних Микен, – однако самым главным выступало для него все-таки древнего Эпидавра на берегу Саронического залива.

Именно там зародился бог Эскулап.

В Эпидавре ему показали остатки старинного храма, первым делом, – почти сохранившийся античный театр, в котором можно было ставить спектакли. Его ноги ступали по тем же камням, по которым ходили античные греки. Он мог сидеть на тех же каменных сидениях, на которых сидели они. Ему демонстрировали удивительную акустику этого бессмертного сооружения, благодаря которому, слово, только что произнесенное внизу, на возвышении для актеров, было отчетливо слышно в последнем ряду огромной чаши амфитеатра.

И все же он еще внимательней вслушивался в рассказы о древнем святилище. Его водили по законсервированным развалинам, показывали и сами настенные храмовые таблички, копии тех из них, которым суждено было теперь храниться в самых крупных музеях. Ему переводили посвятительные надписи на них, в которых рассказывалось, с каким успехом лечили древние медики. Перед ним проходили начала становления медицины…

Он слушал все это, и в его душе росло восхищение теми людьми, которые фактически не имели ничего в своем арсенале, никаких решительно лекарств, однако твердо верили в саму возможность появления именно этих лекарств. Именно эта вера, переданная ими следующим поколениям, и привела медиков к тому состоянию медицинской науки, в котором она находится сейчас.

А еще, взирая на волны Саронического залива, проникался он убеждением, что эта вера и побуждает сейчас врачей стремиться к новым и новым открытиям. Пройдет еще какая-нибудь сотня лет – и вся нынешняя медицина покажется такой беспомощной будущим врачам какого-нибудь XXX столетия.

Такова уж логика жизни.

* * *

Посещение Греции сильно всколыхнуло Флеминга.

Возвратясь в Афины, он сделал предложение Амалии, и в следующем году, уже в Лондоне, состоялась их свадьба.

Александр Флеминг был снова молод. Он опять мог сосредоточиться на работе.

Смерть великого ученого оказалась совсем неожиданной для всех.

Он умер 11 марта 1955 года. Это стало ударом для всего человечества.

Его похоронили в соборе Святого Стефана. Там, между монументальными могилами Нельсона и Веллингтона, лежит скромный камень, его надгробие. А на соседней стене укреплена мраморная плита, на которой виднеется чертополох – символ его родины, и лилия – символ госпиталя Святой Марии.

Чтобы полностью закончить наш рассказ, – напомним, что сама Амалия намного пережила своего супруга.

Она умерла только в 1986 году.

Примечания

1

Теперь – это величественный Сампсониевский собор. Возле него тоже имеется кладбище.

2

Ради этого стоит заглянуть в различные словари, хотя бы в «Историко-этимологический словарь современного русского языка», составленный доктором филологических наук, профессором Московского университета, весьма выдающимся современным ученым Павлом Яковлевичем Черных и еще в 1994 году выпущенным издательством «Русский язык».

3

Петербургский университет основан был еще Петром Великим. Если верить данному варианту его основания, то и само существование нынешнего Санкт-Петербургского университета насчитывает гораздо больше времени.

4

Мы здесь нисколько не забываем, что после прочитанных им заметок на страницах иностранных газет, после упоминаний о его почти повседневном пьянстве, он оставлял свои замечания: «Не всегда! Врёшь, паршивец!»

5

Кильский университет был основан еще в 1655 году.

6

Современные наши ученые даже слишком подозревают, что именно его брат Андрей, вместе с общим для них отцом, является автором столь нашумевшей впоследствии «Истории русов», оставившей неизгладимое впечатление на многих, весьма просвещенных даже умах.

Скажем, эта книга сильно подействовала на ум А. С. Пушкина. Ею всемерно восхищались Н. В. Гоголь, Т. Г. Шевченко, Н. И. Костомаров, П. А. Кулиш и прочие, прочие деятели украинской и русской культуры…

Впрочем, Шевченко впоследствии полагал (с подачи самих авторов Истории русов), что книга эта написана именно рукою Георгия Осиповича Конисского.

7

На русский престол он был досрочно вызван своей родной тетей, русской императрицей Елизаветой Петровной, такой же дочерью императора Петра Великого, как и ее сестра Анна, выданная замуж за весьма незначительного во всей европейской политике наследника голштинского престола.

8

Испорченное немецкое от der Abschied, что в переводе на русский язык означает – увольнение, отставка, в некоторых случаях – даже отпуск.

9

В этом, безусловно, сказывался многовековой опыт стран Западной Европы, о чем уже говорилось нами, по крайней мере, – во второй книге всего нашего нынешнего издания.

10

Впоследствии потомки его получили даже право вписаться в сословие потомственных русских дворян.

11

В добрые старые времена даже существовало весьма достоверное поверье, будто бы, подражая польским магнатам, украинская молодежь даже переиначивала украинские народные песни, распевая их на чисто латинский лад. Примером такого преображения может служить украинская народная песня Дрiбен дощик iде, которую распевали также на латинский лад, делая из нее какой-то уж очень двусмысленный волапюк, прямую находку для немецкого священника господина Иоганна Мартина Шлейера, основателя этого нового языка, приобретшего для себя нарочитое даже прозвание – эсперанто. Впрочем, он, этот новый язык, так и не прижился на Руси, да и в других, соседствующих с нею странах…

12

Так в украинском народном говоре называли в то время учащихся Киевской академии, фактически – нынешних наших студентов (укр.).

13

Из этого факта-примера отчетливо видно, что все преподаватели тогдашних петербургских лекарских школ строго помнили увещевания незабвенного Андреаса Везалия.

14

Жизнеописание (лат); что в переводе на русский язык означает буквально: «бег жизни».

15

В настоящее время село расположено только по левому берегу реки Псёл.

16

Кажется, у нас имеется полное право выразиться именно таким образом, поскольку как раз украинская природа наделила Николая Васильевича Гоголя правом изображать удивительную природу, окружавшую его с самого раннего детства.

17

Так называлось семинарское выражение, означавшее удар линейкой по пальцам руки.

18

Не преминем здесь заметить, что стихотворение великого Гёте «Лесной царь» датировано 1782 годом. Не мог ли лекарь Амбодик слышать от него, от поэта, хотя бы какие-то соображения на эту тему? Ведь она, эта тема, была исключительно популярной в немецком народном творчестве.

Между прочим, заметим, русские стихотворные переводы этого стихотворения, опять же по нашему мнению, довольно сильно уступают переводам его, этого стихотворения, на украинский язык.

19

Говорили, что именно Екатерина, не пожалевшая своих драгоценных украшений, спасла царя Петра от слишком зазорного для него заключения мира с войсками турецкого султана.

20

При дворе говорили, что Иван Иванович Бецкой широко использовал свои родственные связи с самой царицей Екатериной II. При русском дворе распространялись также весьма упорные слухи, что сама царица была его родной дочерью.

21

Против этого имени сильно восставал Валентин Саввич Пикуль. В своем повествовании «Славное имя – „Берегиня“» – он прямо называет его «шарлатаном», «обманщиком», даже подделывателем многих документов…

22

До недавнего времени она называлась именем председателя питерского ВЧК Урицкого Моисея Соломоновича (Гольдштейна).

23

Давид Иенсен был, кстати, учеником знаменитого на ту пору датского скульптора Бертеля Торвальдсена. Впрочем, история статуи «Гигиеи» на этом нисколько не закончилась. В советское время она несколько раз меняла свое фактическое местонахождение.

24

Теперь это село Ивановка, все той же Черниговской области, того же Черниговского района.

25

Более того, в одном месте изрядно устоявшейся википедии набрел я даже на какую-то в корне невероятную дату. Будто бы в самом деле родился Данило Самойлович еще в очень далеком 1724 году, а жизнь его длилась, тоже как-то по-мафусаиловски долго, перехлестнула даже в бурный девятнадцатый век, в котором совершились уже многие, исключительно важные открытия в области медицины. А завершилась она уже только в 1811…

26

Такое прозвание он получил за освобождение русских крестьян от крепостной зависимости.

27

Более подробно об этом смотрите в моих книгах «Тарас Бульба. Роман о повести» и «Гоголь. Дороги».

28

По узаконенной издавна традиции в санкт-петербургских лекарских школах весь срок обучения делился на три годовые трети. После каждой очередной трети года – следовал строгий экзамен, так называемый – «третной».

29

Такие войны бывали и прежде, скажем, – еще в 1710–1713, в 1735–1759 годах; не говоря уже о войнах, ведомых еще Петром I за выход России к незамерзающим вечно южным морям, служащим как бы своеобразным «подбрюшьем» России, вернее – созданной им величественной Российской империи.

30

По условиям Кючук-Кайнаджирского мира крепость Измаил была снова возвращена назад представителям Оттоманской империи. Ее пришлось брать вторично, уже под командованием генерал-аншефа Александра Васильевича Суворова. Причем – при явном перевесе турецкого гарнизона, ее защищавшего. Все это произошло уже в 1790 году…

31

Ныне это – Николо-Угрешский монастырь.

32

Нынешний адрес Симонова монастыря – улица Восточная, 4.

33

Современный адрес Свято-Данилова монастыря – Даниловский вал, строение 22.

34

В них, со всей очевидностью, проявился исключительно меткий глаз итальянского зодчества, идущий еще от Леонардо да Винчи.

35

Вообще-то она избрала именно Страсбургский университет, в котором повивальное дело поставлено было на более значительную, даже недосягаемую для прочих университетов, высоту. Не обладая крепким, вполне достаточным здоровьем, будучи не в состоянии иметь собственных детей, княгиня Голицына завещала 20 тысяч царских рублей лишь для того, чтобы каждые 6 лет лучшие студенты Московского университета отправлялись в данный университет для наиболее вящего изучения повивального дела.

Несмотря на то, что Самойлович не был выпускником Московского университета, а лишь окончил в Петербурге лекарскую школу, он был признан вполне достойным этой высокой миссии.

36

Это обстоятельство лишний раз свидетельствует о полнейшем отсутствии охраны детства и материнства в условиях Российской империи.

37

Так во времена А. В. Суворова называли парусно-гребное турецкое вооруженное судно, обладавшее, ко всему прочему, еще и пушками.

38

В окрестностях города Николаева. В период русско-турецкой войны 1787–1792 годов здесь удобнее всего было лечить больных военнослужащих с Кинбурнского полуострова. В советское время там основан был поселок Жовтневое.

39

Сейчас это поселок городского типа Коропского района той же Черниговской области, расположенный в 30 нынешних километрах от районного центра Коропа.

40

Младший советник при городской ратуше.

41

Небольшой чулан, кладовка (укр.).

42

Этот губернатор упоминался также в числе любовников Екатерины II.

43

Факт весьма многозначительный. Вызывает подозрение, а не был ли этот священник «выкрещенным» евреем? Да и сама фамилия его – Мудров? Обычно так называют слишком заядлых умников… Фамилия его тоже, между прочим, выглядит слишком уж «заковыристой»…

44

Так называли всех бурсаков, живущих при семинарии. Короче говоря, бурса представляла собою нечто вроде нашего, современного нам, студенческого общежития.

45

Небезынтересно при этом заметить, что, хотя ныне покойный уже журналист Михаил Семенович Шойфет, опубликовавший свою книгу в издательстве «ВЕЧЕ», которую он озаглавил «100 великих врачей», и говорит, будто бы Матвей Мудров в самом деле родился 23 марта 1776 года, а фактически все же отсылает его из родной Вологды только по достижению им 22 лет. И будто бы это случилось в том же, 1794 году… Вышла форменная неувязка. Однако и это указанное сообщение противоречит дальнейшему изложению материала в ней. В таком случае он бы не смог окончить медицинский факультет Московского университета именно к 1800 году, если учесть, что всему этому предшествовал еще, пусть и годичный, курс подготовки в университетской гимназии! А полный университетский курс в то время длился целых шесть лет…

46

Сам нынешний Исторический музей был создан на основании указа императора Александра II от 21 февраля 1872. Затем Московское городское правительство выделило соответствующий земельный участок, и лишь после этого началось его строительство.

47

Другое название этой речки, длиной всего лишь в несколько нынешних километров, было Самотёчная; и это название сохранилось в памяти москвичей вплоть до сегодняшних времен. Оно четко всплывает у них в голове при названии современных нам улиц и площадей: Самотёчная улица, даже – Самотёчная площадь.

48

Младший брат сочинителя-драматурга Дениса Ивановича Фонвизина. Он и сам изрядно пописывал, переводил сочинения классиков древнегреческой литературы.

49

Впрочем, всё это здание Московского университета сгорело во время грандиозного Московского пожара 1812 года, когда на Москву накатились всей мощью полчища Наполеона Бонапарта. Пожар, говорят, начался в ночь с 4 на 5 сентября. Вместе с ним сгорели и все книги из его библиотеки, которая, говорили, насчитывала свыше 200000 томов. Сгорели и архивы профессоров самого Московского университета. Студенты же были заблаговременно эвакуированы куда-то на Волгу, в Нижний Новгород…

50

Название ее сохранилось в Воскресенской площади (правда, и она была переименована большевиками в площадь Революции).

51

Почитаем за долг напомнить хотя бы первые строки его «Россиады». Вот они:

Пою от варваров Россию освобожденну,

Попранну власть татар и гордость низложенну;

Движенье древних сил, труды, кроваву брань,

России торжество, разрушенну Казань.

52

Само название «семиотика» происходит от древнегреческого имени существительного σημει̃ον. Корень этого слова более наглядно предстает перед нами в другом слове – семафор.

53

Здесь надо сразу сказать, что дух соревнования был издавна присущ всей до революционной системе обучения. Особенно ярко все это проявился в системе поощрения художников, точнее – в Императорской Академии художеств.

54

Александр Мерзляков пытался даже переводить трагедии величайшего древнегреческого трагика – поэта Еврипида. Был он также (с 1804 года и до самой смерти) профессором Московского университета, правда, на кафедре риторики и поэзии.

Что касается упомянутой нами песни, – ставшей даже народной, то сочинил он ее еще в 1810 году.

55

Здесь нелишним будет заметить, что, похоронив своего мужа, Александра Федоровича Лабзина, который скончался в 1825 году, с которым она прожила в любви и согласии целых 29 лет, – овдовев вторично, Анна Евдокимовна сама поселилась в семействе Матвея Яковлевича Мудрова. Там она и скончалась (1828).

56

Между прочим, Софья Алексеевна Мудрова, став совсем уже взрослой, будучи к тому в замужестве за Николаем Лайкевичем, оставила свои очень, даже весьма интересные воспоминания о дворянских родах и обычаях. Они были опубликованы с предисловием тогда еще совсем молодого Бориса Львовича Модзалевского в журнале «Русская старина» (1805).

57

Забегая несколько вперед, укажем, что поэт Фридрих Шиллер скончался на руках у доктора Гуфенланда; кроме того, доктор Гуфенланд оказался одним из врачей, которых 21 апреля прусский король Фридрих-Вильгельм призвал к генерал-фельдмаршалу Михаилу Илларионовичу Кутузову, когда тот тяжело заболел в силезском городе Бунцлау Однако в этот раз и знаменитый Гуфенланд оказался слишком бессильным. 28 апреля 1813 года Кутузов, победитель военного гения самого Наполеона Бонапарта, все же скончался.

58

Здесь необходимо заметить, несколько забегая вперед, что Андрей Сергеевич Кайсаров геройски погиб, сражаясь с войсками Наполеона Бонапарта. А было ему в то время всего лишь тридцать лет.

59

Между прочим, в мастерской этого прославленного среди своих земляков художника – совершенствовала свое мастерство так безвременно ушедшая от нас молодая художница Мария Константиновна Башкирцева, родившаяся на Полтавской земле, однако, из-за болезни, почти всю жизнь свою проведшая на юге Франции, и без того отличающегося своим теплом.

60

Так тогда называли дизентерию.

61

Не следует забывать при этом, что во французской армии, руководимой самим Наполеоном Бонапартом, набирал весьма грозной силы французский врач Франсуа-Жозеф Виктор Бруссе. Он использовал свою систему скоростной доставки раненых на полях сражений.

Впрочем, о доставке этих раненых мы уже говорили в данном издании своего слишком скромного труда.

62

Со своей стороны напомним, что теория Роберта Броуна (1773–1858), выдающегося британского ботаника, лишь утверждала, что все в мире движется в каком-то форменном беспорядке, под ударами окружающей среды.

63

Впоследствии Александр Егорович Эвениус стал замечательным московским офтальмологом.

64

Относилось ли к этой категории семейство Сергея Львовича Пушкина – остается до сих пор загадкой.

65

Однако это уже совершенно иная история, быть может, не менее увлекательная, чем жизнь самого Матвея Яковлевича Мудрова и других подвижников нашего отечественного врачевания.

66

Анатолий Федорович Кони (1844–1927). Как видим, он прожил довольно долгую жизнь. Даже в наше время мне приходилось довольно многих людей, которые помнили еще лекции и просто увлекательные его беседы.

67

Этот Шмидт докторскую свою диссертацию защитил еще в 1789 году. А затем, вместе со своими друзьями, основал он и свою собственную лечебницу, в которой и практиковал наш доктор Фридрих Гааз.

Между прочим, сам врач Иоганн Шмидт также любил вспоминать, как у него лечился знаменитый композитор Людвиг ван Бетховен, который как раз и посвятил ему даже свое известное для всех трио для исполнения на фортепиано. Правда, лечение композитора тогда лишь начиналось. Речь же у нас ведется еще о 1801 годе.

68

Эта больница довольно часто меняла свои названия. Одно время она называлась даже Александровской, разумеется, в честь царя.

69

Историческая местность к востоку от Садового кольца, на берегу реки Яузы. Название это сохранилось ныне в наименовании нынешней Сыромятнической набережной, Верхней и Нижней Сыромятнических улиц, 1–4 Сыромятнических переулков и Сыромятнического проезда.

70

Здесь необходимо открыто сказать: Иван Иванович Пирогов, как полагает абсолютное большинство его биографов, родился, примерно, в 1772 году, скончался – еще в студенческие годы самого Николая Пирогова; мать же великого хирурга была на четыре года младше своего супруга, следовательно – год рождения ее, тоже примерно, – 1776. Умерла она в марте 1850 года, уже в семье великого русского хирурга.

71

По всей вероятности, сызмальства, его величали, на малорусский лад, – просто Охрiмом.

72

Оборона аула Солта стоила русским войскам 534 убитыми и 1888 ранеными. По непокорному аулу было выпущено 12 тысяч артиллерийских снарядов. Потери оборонявшихся горцев насчитывали тоже 500 человек.

73

Имам, имамат – так у мусульман называется светский и духовный глава их общины. Именно таким был имам Шамиль, живший в 1834–1859 годах.

74

Фредерика-Шарлотта-Мария, ставшая княгиней Романовой, поскольку была вызвана в Россию в качестве супруги для младшего сына императора Павла I. Она же послужила причиной и другого щедрого подарка отечественной, русской науке: созданию так называемого Еленинского института повышения квалификации русских врачей. Об этом институте более подробно будет рассказано в очерке, посвященном Николаю Васильевичу Склифосовскому.

75

Генерал Козен – герой Бородинского сражения и наполеоновских войн.

76

Между прочим, за Ильей Ефимовичем с тех пор закрепилась дурная слава, как за художником, предрекающим неминуемую смерть, причем каждому, лишь портретируемому им.

77

Даже и ныне мелькают подобные фамилии. Кому из нас неизвестно, скажем, имя молдавского журналиста Олега Склифоса?

78

Как ни странно, эта гимназия сохранилась вплоть до нашего времени, пережив войну и всяческие реконструкции и надстройки над самим ее зданием.

79

Забегая несколько вперед, укажем, что именно так и случилось. Еще до октябрьского переворота.

80

А с сыном его приключилась вот такая необычная история: любимый сын профессора Н. В. Склифосовского был вовлечен в гнуснейший заговор: по договоренности с руководителями подпольной террористической организации он должен был убить предводителя всей Полтавской губернии, который был также близко знаком с его отцом, всегда обедал у них. Терзаясь в мучениях, будучи не в состоянии вынести всего этого, его сын, уже студент столичного университета, просто вынужден был покончить с собой… Все это случилось еще на даче, где они отдыхали летом…

81

Впрочем, именно там они всегда отдыхали в летнюю пору. Там был похоронен так безвременно погибший его сын Владимир…

82

Надо заметить, что в эту пору студенты сдавали два параллельных экзамена: экзамен на лекаря и на уездного лекаря.

83

Колотомия – вскрытие просвета ободочной кишки.

84

Вполне возможно, сын его дожил до весьма преклонных лет. Родившийся в 1866 году, он был жив еще в 1914 года; дальше – следы его теряются.

85

Вентрикулостомия – хирургическая операция ради отведения цереброспинальной жидкости из бокового желудочка головного мозга, то есть, – для освобождения доступа ее во внутреннюю яремную вену. Проводится ради лечения гидроцефалии, иначе – водянки головного мозга.

86

Так называют на Украине все сельскохозяйственное снаряжение.

87

Профессор Иоахим Лелевель умер в Париже еще в 1861 году.

88

Не преминем упомянуть здесь, что большую поддержку Житомирской гимназии оказывала также Эвелина Ганская, во втором своем замужестве – супруга знаменитого французского писателя Оноре де Бальзака.

89

Так, на польский лад, звучало тогда в России слово фельдшер, позаимствованное, в свою очередь, поляками из немецкого языка. Буквально оно означало полевые ножницы и показывало то, что делают эти слуги Эскулапа на поле сражения: разрезают прежние повязки и накладывают новые.

90

Катилина – римский бунтовщик. Против него были направлены Цицероном 4 речи.

91

Теперь село Сеченово Арзамасской области.

92

Женитьба Ивана Петровича Павлова случилась 25 мая 1881 года. В этот день обвенчался он с Серафимой Васильевной Карчевской.

93

Все это до жути напоминает страницы полузабытого теперь в России романа украинского писателя Пантелеймона Александровича Кулиша «Михайло Чарнышенко», созданного под четким влиянием британца (шотландца) Вальтера Скотта.

94

Отец его был женат дважды. От первого брака у него осталось трое детей, тогда жена его умерла от какой-то болезни при родах. Во втором браке, уже с дочерью соседнего фермера, он тоже стал отцом еще четырех детей. Мы даже располагаем их именами – Грейс, Джон, Александр и Роберт. К сожалению, сам Хуго Флеминг умер, когда его сыну Александру, герою нашего рассказа, исполнилось всего лишь семь лет. Кстати, сам Александр был всего лишь третьим ребенком из четырех детей, рожденных уже в новом браке.

95

Общим фрагментом в структуре таких антибиотиков лежит так называемое Р-лактамное кольцо.

96

Без защиты диссертации (лат.).

97

Их единственный сын тоже работал врачом.

Content

Станислав Венгловский
Занимательная медицина. Развитие российского врачевания

Нечто, служащее, вроде бы, вместо недостающего здесь предисловия

Глава I. Лекари, подлекари, доктора и истинно русские академики

Глава II. Очень необходимые правительственные указы и разного рода распоряжения

Глава III. Нестор Максимович Максимо́вич (Амбодик)

Глава IV. Как создавалась в Санкт-Петербурге медико-хирургическая академия

Глава V. Данило Самойлович

Глава VI. Петр Андреевич Загорский

Глава VII. Матвей Яковлевич Мудров

Глава VIII. Доктор Федор Петрович Гааз

Глава IX. Николай Иванович Пирогов

Глава X. Николай Васильевич Склифосовский

Глава XI. Петр Францевич Лесгафт

Глава XII. Золотые руки, или краткое жизнеописание Ромуальда Иосифовича Венгловского

Глава XIII. Академики, собаки, лауреаты

Глава XIV. Сэр Флеминг или полученный им пенициллин – гроза всех микробов

Примечания