Борис Ширяев

Люди земли Русской. Статьи о русской истории

Составление и научная редакция А.Г. Власенко и М.Г. Талалай

В оформлении обложки использованы картины К. И. Горбатова «Невидимый град Китеж» (1913) и «Беляны» (1914)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Для того, чтобы лучше понять творчество Б. Н. Ширяева, его мировоззрение как человека, историка и писателя, нужно знать хотя бы основные вехи его яркой и насыщенной событиями биографии.

Борис Николаевич Ширяев родился в Москве 7 ноября 1889 года, а скончался в Сан-Ремо, Италия 17 апреля 1959-го. Он закончил историко-филологический факультет Московского университета, затем учился в Геттингенском университете в Германии, после чего вернулся в Россию и поступил в Императорское военное училище. В Первую мировую войну сражался в чине штабс-ротмистра 17-го Гусарского Черниговского полка.

После революции, пробираясь на Дон в Добровольческую Армию, был арестован большевиками и приговорен к смертной казни, но бежал за несколько часов до расстрела. После поражения Белой Армии был интернирован в Персию. Однако в 1922 году его выдали Советам, как он говорил, «за десять туманов» (официальная денежная единица в Персии), и вскоре опять приговорили к смертной казни, но заменили приговор на 10 лет заключения в новом концентрационном лагере, созданном на месте древнего монастыря на Соловках. Здесь он работал на лесоповале и сбивании плотов, а также участвовал в лагерном театре и писал в журнале «Соловецкие острова».

В 1927 году из-за переполнения лагеря заключение было ему заменено на пять лет ссылки в Среднюю Азию, где он работал деревенским сторожем и корреспондентом советских газет. По возвращении в 1932 году в родную Москву, Ширяев был снова арестован и сослан на три года в Россошь. В 1935–1942 годах Ширяев жил в Ставрополе и Черкесске, преподавал там русский язык и литературу.

После оккупации Ставрополя германскими и румынскими войсками в августе 1942 года, Борис Ширяев стал редактором антикоммунистической газеты «Ставропольское слово», позже переименованной в «Утро Кавказа», распространявшейся по всему северокавказскому региону. Когда началось отступление немецких войск, Ширяев, получивший чин капитана Русской Освободительной Армии генерала Власова, попал в ее пропагандную школе в Дабендорфе под Берлином, а затем издавал газету для казачьих отрядов, вошедших в состав германской армии из антикоммунистических побуждений. В феврале 1945 года, он был командирован в Италию, где расположился Казачий Стан белого атамана П. Н. Краснова. Там он работал в газете «На казачьем посту».

После окончании войны и плена, Ширяев остался в Италии, сначала – в лагере для перемещенных лиц («Ди-Пи»), добывая себе средства для существования различными трудами, в частности, торговлей книгами и куклами.

Помимо монархической деятельности, писатель принимал участие и в политических организациях ветеранов-антикоммунистов. Сперва в рядах власовского «Союза Андреевского Флага» генерала Глазенапа, а затем в «Суворовском Союзе» бывшего командира 1-й Русской Национальной Армии Хольмстон-Смысловского.

В 1955 году Ширяев переехал в США, где давал показания о Катынских расстрелах на комиссии Конгресса и нашел работу в известном книжном магазине Камкина. Однако хорошо устроиться ему не удалось. В письме редактору газеты «Наша страна» Дубровскому от 26 февраля 1956 года Ширяев сетовал: «Живу я морально довольно одиноко, материально скверновато». Эту свою неудачу он приписывал политическим мотивам:

С меньшевиками я, не в пример прочим, сразу занял резко отрицательную позицию, что и послужило причиной моего неустройства в дальнейшем в США. Будь я иной, имел бы сегодня “джаб” на 400–500 долл, в месяц. Это очевидно. Донкихотства мною было проявлено более, чем достаточно, я его считаю принципиальностью. Вообще с людьми я стараюсь быть честным.

Не прижившись, Ширяев вернулся в Италию, где оставался до своей кончины в 1959 году.

Такова краткая биография Бориса Ширяева. Что же касается его творчества, то, как писал в номере от 20 мая 1959 года редактор издававшегося в Нью-Йорке эмигрантского монархического журнала «Знамя России» Н. Н. Чухнов:

Будущие историки Зарубежья, литературные критики и библиографы оценят творчество незабвенного Ширяева и, вероятно, найдутся издатели, которые соберут из разрозненных комплектов всяких эмигрантских газет и журналов, включая и ротаторные, те алмазы, мимо которых мы, в толкучке нашей заграничной жизни, проходили, почти не замечая их. Во всяком случае, эти алмазы не обеспечивали покойному даже сносного существования. Ценить своих выдающихся людей мы никогда не научимся.

Ширяев печатался (как под своей фамилией, так и под псевдонимами А. Алымов, Н. Удовенко и Дрын) в целом ряду белоэмигрантских изданий, в том числе, кроме «Знамени России», в брюссельском журнале «Часовой», парижском «Возрождении», франкфуртском «Грани», калифорнийском «Жар-Птица» и в мюнхенской еженедельной газете «Голос народа», органе власовского Союза Борьбы за Освобождение Народов

России (СБОНР). Однако больше всего Ширяев сотрудничал в газете «Наша страна» (Буэнос-Айрес), поскольку с ее издателем, Иваном Солоневичем, его связывала общность политического мировоззрения: Борис Николаевич был одним из руководителей основанного Солоневичем Народно-монархического движения. Свое кредо Ширяев выразил, например, в статье «Тропинки и путь» («Наша страна», № 108 от 9 февраля 1951):

Идея Российской Народной Монархии – не «экспортный товар». Она выношена всей жизнью многоплеменной российской нации, и я не представляю себе ни одного другого народа, способного воспринять и хотя бы частично реализовать ее. Для этого нужно иметь Дух Российской Нации: ее религию, ее историю, ее величие, ее падение, ее скорби, ее радости – ее трагически величавый путь во времени и пространстве. Доминанта Народной Монархии есть идея построения государства нового типа, чуждого в разной мере и сословной ступенчатости и партийно-парламентарной сословности. Она содержит в себе раскрепощение человеческой личности от кабалы сословных, экономических и партийно-политических групп.

Сие, впрочем, не означало, что Ширяев стал «народным монархистом» под влиянием Солоневича. Сам автор «Народной Монархии» признал это в статье «Совпадение идей»:

Когда я – в 1938–1947 гг. работал над своими книгами, у меня было ощущение «открытия Америки», которое в данном случае сводилось к попыткам поставить русскую историю «с головы на ноги»… Теперь выясняется, что ничего нового в этом взгляде нет: и Б. Башилов, и Б. Ширяев, и В. Рудинский пишут, собственно, то же, что писал и пишу я. Люди живут в Германии, Франции, Италии. Их, кроме Бориса Башилова, я никогда и в глаза не видал. И тем не менее, ход мыслей иногда совпадает до мельчайших деталей… Совпадение наших идей никак не случайное: эти идеи родились из одного и того же источника: из русской земли, насквозь пропитанной кровью.

Однако изо всех авторов «Нашей страны», и даже изо всех литераторов правой эмиграции, одному Ширяеву удалось выйти за рамки монархической аудитории. Его охотно печатали и демократы, и социалисты, и солидаристы: столь подкупающей была сила его таланта.

Солоневич называл Ширяева «самым выдающимся публицистом правой эмиграции» и 25 января 1952 года писал ему: «Я, как и прежде рад всякой Вашей строчке в газете – талантливой, компетентной, бьющей в цель. Очень рад, что издание Вашей книги Всеволод Константинович Дубровский, кажется, наладил – я тут совсем не причем».

Открыл Ширяева и издал его первые три книги редактор доселе выходящей в Буэнос-Айресе «Нашей страны» Всеволод Константинович Дубровский. Он влез в долги и за один месяц, начиная с 14 июля 1952 года, смог провести всю типографскую работу книги «Ди-Пи в Италии» (переиздана в России в 2007 г., изд. «Алетейя»). Причем пришлось самому каждый день работать в типографии, собственноручно делая корректуру и верстая страницы. Но игра стоила свеч – книга имела успех, тираж быстро разошелся, и на вырученные деньги Дубровский смог издать еще два сборника рассказов Ширяева из итальянской и советской жизни: «Я – человек русский» (1953) и «Светильники русской земли» (1953).

Благодаря Ширяеву, ставшему одним из первых заключенных и уцелевших на Соловках, в русскую литературу вошло описание жизни тамошних узников 1922–1927 годов, жизни, которая, несмотря на убийственные условия, определялась религиозным духом, исходящим из монастыря и монашества. В эту свою книгу «Неугасимая лампада» (1954) Ширяев включил уже опубликованные прежде произведения, изменив их названия. Например, «Горка Голгофа» (1953), рассказы о подвиге русских мучеников на Соловках, впоследствии, в 1981 году, канонизированных Русской Зарубежной Церковью, и «Уренский царь» (1950) о маленьком селе-государстве, оказавшем во время Гражданской войны сопротивление красным.

Немецкий литературовед Вольфганг Казак в своем «Энциклопедическом словаре русской литературы с 1917 года» подчеркивает, что Ширяев – писатель-реалист, перерабатывающий в своей прозе то, что сам пережил или слышал. Действительно, все содержание его творчества тесно связано со странствованиями и мытарствами самого автора.

Наибольшей заслугой Ширяева, считает Казак, – является изображение Второй мировой войны с точки зрения русского патриота, который отвергает тоталитарную советскую систему и из соображений о пользе для своей нации готов сотрудничать с немцами. На самом же деле Ширяев, как и подавляющее большинство участников Русского Освободительного Движения 1941–1945 годов, стремились не сотрудничать с немцами, а использовать их для свержения советской власти. Они не сомневались, что после падения коммунизма, немцы не смогли бы долго продержаться в России.

Соратник Ширяева, многолетний сотрудник «Нашей страны» Владимир Рудинский (Даниил Федорович Петров) писал в очерке «С какой Германией были в Союзе?» («Наша страна», № 1733 от 8 октября 1983):

Руководящей же линией для всех российских антикоммунистов, работавших с немцами, являлось, безусловно, желание освободить Россию от большевиков (а потом и от немцев; если те, к концу войны, еще останутся на сцене в роли реальной силы), считая, – а разве это не верно? – что именно большевики и есть самое худшее, самое страшное для нашей отчизны (да и для всего человечества). Считать, что они ошибались? Но могли ли они рассуждать и поступать иначе? Стать на сторону союзников значило стать на сторону Сталина! А что получилось потом? Западные союзники отдали Советам Польшу (из-за которой начали войну!); балтийские государства (которым обещали защиту и покровительство); фактически, и Финляндию; центральную и восточную Европу; предали и сражавшегося за них Михайловича, и поддерживавшего их югославского короля; уступили Албанию и едва-едва не подарили и Грецию (да вовремя одумались…). А там, потом, – Китай, Индокитай, Кубу, куски Африки…

Многие представители белого зарубежья и те, кто оказались на оккупированных территориях, не питая никаких иллюзий относительно «доброго Гитлера», но желая бороться с советским режимом и со Сталиным, которого они считали дьяволом, терзавшим их Родину, хотели с ним воевать и взяли оружие, откуда смогли. Очень многие из них поплатились жизнью за свое решение, практически все – свободой, выбором места жительства и трудоустройства. Но большинство этих людей, представители, как первой, так и второй волны русской эмиграции, были нравственными людьми и не искали своей выгоды. Для одних это было продолжение войны, начавшейся в 1917 году, другие впервые присоединились к этой борьбе. Они знали, на что шли, и готовы были оказаться не понятыми современниками, но интересы страдающего народа и государства российского ставили выше своей судьбы, до последнего вздоха считали себя патриотами России, не признавая, однако, советскую власть, не роптали о своей участи и не просили милости. Читая произведения Ширяева и его единомышленников, можно получить «из первых рук» уникальную информацию об этих людях и их непростых судьбах.

Роман «Кудеяров дуб» (1957–1958), в котором эта тема разбирается, представляет собой произведение, существенным образом отличающееся, например, от романа А. Фадеева «Молодая Гвардия», где рассказывается о событиях, очевидцем которых этот советский писатель не был, но подделывал их, подлаживаясь к партийной линии. Действие повести «Овечья лужа» (1952) происходит примерно в том же отрезке времени. Там описана, в частности, судьба одного преследуемого русского священника. Для Л. Ржевского это произведение является «по своим литературным достоинствам, равно как и по остроте и непререкаемой важности взятой темы, несомненной вершиной творчества этого автора… “Овечья лужа”, конечно, заслуживает отдельного издания и перевода на другие языки».

И «Кудеяров дуб», и «Овечья лужа», являются частью большой эпопеи, состоящей из пяти повестей и практически не имеющей аналогов в литературе русского зарубежья по широте охвата времени и событий. Начинается она с описания жизни обитателей небольших городков в Тульской области (откуда взято и название эпопеи – по имени местной реки – «Птань») дореволюционного периода. Их судьбы отслеживаются на протяжении нескольких десятилетий вплоть до конца Второй мировой войны (последняя повесть, «Хорунжий Вакуленко», осталась незавершенной).

«Птань», а также рассказы о жизни в подсоветской России (из сборника «Я – человек русский», впервые изданного в 1953 году издательством «Наша страна», а также из публикаций в малодоступной в настоящее время прессе русской эмиграции) были недавно переизданы в России петербургским издательством «Полиграф» и теперь доступны отечественному читателю.

Филолог и историк по образованию, приобретший большой преподавательский и журналистский опыт в школах и педагогических институтах в Ставрополе и Черкесске, и газетах и журналах в Средней Азии, а во время войны в Казачьем стане в Италии, Ширяев выработал удивительно цельный и самостоятельный взгляд на русскую литературу, как дореволюционную, так и эмигрантскую и подсоветскую. Свое мировоззрение он представил в уникальном пособии для итальянских университетов «Панорама современной русской литературы» («Panorama della letteratura russa contemporanea», Милан-Венеция, изд. Франческо Монтуоро, 1946), а также в многочисленных публикациях в эмигрантской периодике. Эти статьи о русской литературе Андрей Власенко и Михаил Талалай собрали в книге, названной, по одной из статей, «Бриллианты и булыжники» (изд-во «Алетейя», 2016).

Очередной сборник, также созданный трудами А. Власенко и М. Талалая, открывает читателю новую грань творчества Ширяева. В нем автор предстает в качестве публициста-историка, посвящавшего свои многочисленные и яркие публикации роли монархии в истории России, русской интеллигенции, и яростно боровшегося с искажениями всего положительного, что было сделано на протяжении веков монархического правления в России, так называемой «прогрессивной» демократической прессой, как в дореволюционной России, так и, позднее, в русском зарубежье. Большую ценность представляют отзывы и рецензии Ширяева на публикации историков-эмигрантов и, в первую очередь, – соратников по Народно-монархическому движению, которых Ширяев особенно ценил и труды которых мечтал увидеть доступными отечественному читателю.

Уже вышло в России многое из наследия И. Л. Солоневича, некоторые произведения («История русского масонства» и сборник статей «Русская мощь») Бориса Башилова.

Сейчас переиздаются труды самого Ширяева. Даст Бог, дойдет очередь и до других его соратников и единомышленников.

Николай Казанцев,

редактор газеты «Наша страна»,

февраль 2017 г., Буэнос-Айрес

СТАТЬИ О РУССКОЙ ИСТОРИИ

Подвиг первомучеников за землю русскую

(940 лет со дня кончины свв. князей Бориса и Глеба)

«Невская победа (1240 г.) была одержана непосредственно помощью свыше», – пишет С. М. Соловьев и приводит далее свидетельство современника, ее летописца:

Был старшина в Земле Ижорской именем Пелгусий, которому было поручено сторожить неприятеля на море; Пелгусий был крещен и носил христианское имя Филиппа, хотя род его находился еще в язычестве; он жил богоугодно и сподобился видения: однажды, пробыв всю ночь без сна, при восходе солнечном услышал сильный шум на море и увидел, что гребет к берегу насад (боевой корабль), а посреди насада стоят святые мученики Борис и Глеб в пурпурных одеждах; гребцы сидят, как будто мглою одеты, и слышит он, что Борис говорит Глебу:

– Брат Глеб, вели грести, поможем сроднику своему великому князю Александру Ярославичу.

Пелгусий рассказал о видении накануне битвы Александру Невскому; оно стало известно всему русскому войску и помощь первомучеников за Землю Русскую, как называет святых Бориса и Глеба летописец, выразилась в необычайной силе удара русских дружин па шведское войско и ряде совершенных русскими воинами замечательных подвигов, вплоть до атаки вражеских боевых кораблей русскими конными воинами, скакавшими на них по сходням, не спешиваясь.

Сообщение скупого на слова и строгого к передаче точности факта летописца при углубленном его анализе повествует нам и еще о многом. Ведь Пелгусий не был русским, но принадлежал к какому-то финскому племени, жил в среде язычников, на окраине Руси, оказавшей наиболее сильное сопротивление утверждению в ней христианства. Тем не менее, он стерег Русскую Землю, служил русской государственности, которую уже воспринял, и то, что он понял видение, узнал плывших по туманному морю первых русских святых, указывает на то, что он знал о них и до того, что их имена и лучи совершенного ими подвига достигали тогда даже этой отдаленной, глухой, населенной нерусскими племенами окраины Русской Земли.

Борис и Глеб Владимировичи были первыми святыми, просиявшими в Земле Русской и приобщенными Церковью к сонму святых, вопреки желанию возглавлявшего Киевскую митрополию, поставленного греками иерарха, но по требованию народа и главы молодого государства – князя Ярослава Владимировича Мудрого. Византиец не мог допустить мысли, что в среде «варваров», каковыми почитали русских чванливые греки, всего лишь через 27 лет по принятии ими христианства, могут возникнуть и быть возвеличенными Господом святые. Принужденный все же санкционировать открытие мощей, иерарх «устрашен бысть» свершившимися на его глазах чудесами, как свидетельствует тот же летописец, видевший воочию огромное стечение паломников к ним со всех концов Русской земли. Следовательно, весть о совершенном первомучениками подвиге с необычайной быстротой разнеслась по всей Русской Земле и произвела глубокое впечатление на все слои ее населения.

В чем же состоял этот подвиг, в чем был его смысл, какова была его направленность, как скажем мы теперь? Попытаемся ответить на этот вопрос, восстановив в своей памяти современную ему политическую обстановку Древней Руси. Борис и Глеб были младшими из числа двенадцати сыновей св. Владимира Равноапостольного, но, тем не менее, они были единственными законными его сыновьями с точки зрения христианской Церкви и морали, т. к. все другие были рождены от невенчанных с ним в церкви жен. Кроме того, они были единственными же царственной крови по матери, т. к. предыдущие жены Владимира не принадлежали к владетельным фамилиям, да и сам он был рожден от несвободной Милуши, что, безусловно, компрометировало его в глазах современного ему общества. Ответ Рогнеды при отказе на брак с ним ясно подтверждает это:

– Не буду я разувать сына рабыни, – сказала гордая дочь владевшего Полоцком Конунга Рогвольда.

Кроме того, Борис был самым любимым сыном Владимира, получившим прекрасное по тому времени образование и любимым киевлянами. Владимир явно прочил его в наследники Великокняжеского престола, вопреки традиции, господствовавшей тогда, передачи его старшему в роде, вопреки тогдашнему представлению о легитимизме.

В момент скоропостижной, произошедшей при таинственных обстоятельствах, смерти Владимира[1], Бориса не было в Киеве – он начальствовал «большою» дружиной в походе против печенегов. Следовательно, в Киеве в распоряжении Святополка оставалась лишь «малая» дружина и киевское ополчение, которое ему не симпатизировало. Владимир, умирая, не назначил себе наследника, или его назначение было скрыто, но реальная военная сила, поддержка ее населением Киева, следовательно, все шансы на занятие Великокняжеского престола были полностью на стороне Бориса, о чем и заявила ему дружина, при получении известия о заговоре Святополка. Тем не менее, Борис отказался идти против него и отпустил свою дружину, оставшись лишь с горстью личных его слуг.

– Не подниму руки на брата моего старшего, – мотивировал он этот свой отказ, утверждая тем самым свое жертвенное служение принципу легитимизма, на котором в дальнейшем была построена вся русская историческая государственность. В жертву этому принципу он принес свою жизнь, и не слабость, но сила духа побудила его к отказу от борьбы за престол.

Были и другие причины этого отказа. Своею жертвенною смертью, неизбежность которой св. князь Борис вполне сознавал, он устранял возможность усобицы (гражданской войны), вредоносность которой для государства и нации он видел уже на примере своего отца и его братьев. Это он также высказал в своей прощальной с дружиной речи:

– Что обрели отца моего братья и отец мой? – говорит он об их распрях. – Где слава их и богатство, сребро, золото, роскошные пиры, быстрые кони и бесчисленные дани?

Новое, усвоенное уже первым рожденным в христианстве поколением русской интеллигенции, мировоззрение сочетает в себе христианскую мораль с политическим мышлением. Жертвенный подвижник св. князь Борис является первым провозвестником этого, а его племянник, Владимир Мономах, разовьет его мысли и изложит их в стройной системе в своем «Завещании» – морально-политическом трактате, рассматривающим властителя, как слугу государства и нации.

Эти концепции русской политической мысли того времени ни в какой мере нельзя считать заимствованными из Византии, как это, к сожалению, утверждают многие наши историки. Принцип легитимизма полностью отсутствовал в Византийской монархии, где почти каждый из базилевсов на пути к престолу шагал через трупы своих предшественников или соперников, и каждая ступень к нему была залита кровью. Этой византийской традиции следовал именно Святополк, получивший от современников заслуженное им прозвище Окаянный.

«Первомучениками за Землю Русскую» назвал свв. князей Бориса и Глеба почти современник их, тоже святой, летописец Нестор. «За Землю Русскую»… И эту же «традицию святости» – стремление к обоснованию политических действий христианской моралью мы можем ясно проследить в дальнейшем в ходе всего развития монархической власти в России. В начале, в исходной точке этой линии сияют имена «мудрейшей из жен» св. Ольги и св. Владимира Равноапостольного. Далее блистают имена св. Александра Невского, св. Михаила Черниговского и ряда других, менее известных и менее чтимых, но все же причисленных к сонму святых, близких ко Господу русских князей и княгинь и, наконец, на последнем этапе этой временно прервавшейся линии светятся в ореоле мученичества за Землю Русскую имена мученика императора Александра II Освободителя, мученика императора Николая II и сына его, мученика же, отрока царственного Алексея. Утвердить причисление этих имен к сонму святых, в Земле Русской просиявших, – право и дело Церкви, но близость их ко Господу ясна и нам, простым, скромным мирянам.

Значение мученического подвига свв. Бориса и Глеба, обрекших себя добровольно на смерть «за Землю Русскую», во имя ее, было вполне понято их современниками и дальнейшим поколениям русских людей, русской национальной интеллигенции. Повесть об их убиении дошла до нас в необычайном количестве: в 170 списках, первые из которых относятся к XVI в., а последние к XVII в. Следовательно, эта книга была очень широко распространена среди читателей Московской Руси и, вероятно, даже превосходила своею распространенностью жития всех других святых.

Почему? – можем спросить мы теперь, и с полной уверенностью ответить на этот вопрос:

Потому что она давала яркий, живой образец, идеал национально-патриотического мышления и сочетания его со Словом Христа, не только отвлеченно-мыслительного, абстрактного сочетания, но выраженного в действии, в политической и в личной жизни, вплоть до смертного подвига «за Землю Русскую».

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 21 июля 1955 г.,

№ 287, с. 3.

Венец и бармы Мономаха

Вопрос о происхождении и времени прибытия на Русь исторической Мономаховой шапки и златых барм (оплечий), ставших в дальнейшем вещественным символом Российской легитимистической монархии, мало интересовал наших либеральных историков. Они обычно довольствовались легендарными сообщениями поздних летописных сводов (XIV в. и позже), не потрудившись подвергнуть эти сообщения историческому анализу или хотя бы поверхностной критической оценке.

Эти сообщения повествовали, что Мономахова шапка и бармы были присланы внуку Ярослава Мудрого, князю Владимиру Всеволодовичу при его крещении его дедом по матери императором Византии Константином Мономахом. На получении этих даров во младенчестве основывалось как прозвище и имя этого князя, утвержденное за ним историей – Владимир Мономах. Однако, сам князь Владимир Всеволодович Мономах в начале своего знаменитого поучения уже косвенно опровергает эту легенду. Он пишет: «Аз, худый, дедом своим Ярославом, благословенным, славным, наречен в крещении Василий, русским именем Володимер, отцем возлюбленным и матерью своею Мономах».

С. М. Соловьев так комментирует эти слова князя: «Мономах не было прозванием, но именем, данным при рождении, точно таким же, какими были Владимир и Василий. Ярослав хотел назвать своего первенца внука от любимого сына Владимира – Василием в честь своего Равноапостольного отца, отец и мать же – Мономахом в честь деда по матери, византийского императора, происхождением своего сына от которого вполне естественно гордился князь Всеволод. О дарах, полученных при крещении от своего деда-императора и связанных с ними каких-либо династических правах или привилегиях, сам Владимир Мономах не пишет ни слова, хотя, казалось бы, должен был сообщить о них, поучая своих детей».

Тот факт, что сообщения о крестильных дарах, полученных от византийского деда приведены только в поздних списках, сам по себе уже наводит на некоторые сомнения в их точности. Ведь эти поздние списки прошли уже через руки нескольких переписчиков и, что еще значительнее, подвергались пересмотру и исправлениям нескольких «редакторов», кадры которых обычно заполнялись в домосковском периоде русской истории выходцами из самой Византии или подчиненных ее влиянию славянских земель, в силу чего и являлись проводниками византийских же религиозных и политических тенденций. Византия же на всем протяжении ее торговых и политических со прикосновений с Русью смотрела на нее, как на свою полуколонию или во всяком случае, как на варварское государство, входившее в сферу влияния Восточной Римской Империи. Свой авторитет, свое культурное превосходство над Русью она стремилась утвердить всеми путями. Не будучи в состоянии подчинить себе Русь воинской силой, византийские политики были вынуждены прибегать к другим средствам, в числе которых было и умышленное искажение русских исторических памятников. Так, например, явное влияние византийских «редакторов» заметно в летописном сообщении о крещении великого князя Владимира, где высокий духовный порыв Равноапостольного русского князя, приведший его к Истине Христовой, подменен чисто плотскими, низкими влечениями к вину и свинине, вкушать которые запрещали другие религии.

Аналогичная операция была, очевидно, проделана и с подлинными летописными сообщениями о прибытии на Русь венца и барм Мономаха, как «даров» слабому, ниже стоящему младенцу от его высокого, могущественного деда.

Эти сообщения поставлены в летописях под 1119 и 1120 гг., когда император Константин Мономах был давно уже погребенным, а русский Владимир Мономах был уже великим князем. Факт, который сам по себе уже наводит на большие сомнения.

Помещенный в полном собрании русских летописей Густынский летописный список дает ключ к разъяснению этого явного несоответствия. Густынская летопись прямо сообщает, что дары были присланы Владимиру Мономаху императором Алексеем Комнином, действительно занимавшим в это время византийский императорский трон, а не давно уже умершим императором Константином Мономахом. Эти дары состояли из креста Животворящего Древа, царского венца, сердоликовой чаши, принадлежавшей некогда Римскому императору Октавиану Августу, и золотых цепей с оплечиями (бармами). Они были доставлены в Киев особым византийским посольством, во главе которого стоял Эфесский митрополит Неофит, возложивший венец и бармы на Мономаха, именуя его при этом царем (кесарем), т. е. признавая за великим русским князем равенство с византийским императором, чему до того Византия ожесточенно противилась.

Встает вопрос: чем же была вызвана присылка столь ценных даров в сопровождении высокоторжественного посольства, официально признавшего полный государственный суверенитет и могущество юной Руси?

Один, также замолчанный либеральными историками эпизод, дает нам вполне исчерпывающий ответ. Дочь Владимира Мономаха Мария была замужем за Леоном, сыном и наследником царствовавшего после Константина Мономаха императора Диогена. У них к этому времени был уже сын Василий, в будущем также законный наследник византийского императорского престола. Но занять престол зятю Владимира Мономаха, царевичу Леону, не пришлось. Его отец, император Диоген, был свергнут с престола патрицием и богачом Алексеем Комнином, как это было в обычае Византии. Царевичу Леону пришлось скрываться вместе с семьей, но будучи смелым и энергичным, он сгруппировал во Фракии и на Дунайской границе Империи своих сторонников и совместно с ними начал борьбу против узурпатора Комнина за свои законные наследственные права. Эта борьба велась Леоном не без содействия его тестя, русского великого князя Владимира, о чем свидетельствует тот факт, что в войске Леона были половцы, призвание которых на Балканы не могло быть осуществлено без помощи Киевского Стола. Борьба Леона развивалась вначале удачно. Ему сдалось несколько дунайских городов, среди ко которых был значительный город Доростол, в котором царевич Леон и основал свою временную столицу. Его противник Алексей Комнин прибегнул тогда к также обычному в Византии средству борьбы – подослал к законному наследнику престола наемных арабов-убийц, которые и выполнили свое гнусное дело. Подобный акт не мог не возмутить благородную, проникнутую духом христианства и христианской государственности душу Владимира Мономаха. Он сам вступил тогда в борьбу за права своего внука Василия, начав последнюю в русской истории войну с Византией, совершенно замолчанную нашими либеральными историками.

Первые отряды русских воинов под начальством воеводы боярина Ивана Войтишича перешли Дунай и успешно действовали во Фракии, закрепив за юным наследником византийского престола несколько городов, в которых Войтишич утвердил своих посадников. Но уже захваченного греками Доростола отряду взять не удалось. Тогда Владимир Мономах послал за Дунай подкрепление, очевидно, уже более значительное, которым начальствовал его сын князь Вячеслав совместно с воеводою Фомою Ратиборовичем. Как протекала борьба этого отряда с армиями Комнина, летопись нам не сообщает, но, очевидно, что с переменным успехом: Доростола русским взять не удалось, но и Алексей Комнин был в свою очередь вынужден направить в Киев мирное посольство с богатыми дарами. Именно это посольство, просившее у Руси мира, шедшее на многие уступки и признававшее равенство русского великого князя византийскому императору, поднесло великому князю Владимиру, уже носившему от крещения имя Мономаха (которые, так называемые «княжьи» имена, были обычны в то время), царский венец и бармы, ставшие в дальнейшем вещественным символом русской монархической власти. Следовательно, не даром от выше стоявших византийских родственников были венец и бармы Мономаха, но трофеем русского оружия, контрибуцией, взятой от побежденного противника, к тому же узурпатора, незаконно захватившего императорский престол, были они. Не униженно благодарить за них греков должны мы, но считать их принадлежащими нам, русским, по праву победителя, по праву защитника законности престолонаследия и легитимизма. Сознание этой исторической правоты и должно лечь в основу нашей национальной гордости.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 29 ноября 1956 г.,

№ 358, с. 5

Чудо Преподобного Сергия

(560 лет со дня кончины)

В преддверии

Мы привыкли упрощенно смотреть на наше прошлое и представлять его себе лишь во внешних, осязаемых формах, исходя из образцов современности. К этому приучили нас ходовые учебники истории, сообщавшие нам факты народно-государственной жизни, в большинстве случаев без связи предыдущего с последующим, отрывисто и почти всегда замалчивая психологическую основу, вызвавшую эти исторические акты действия народа.

Куликовская битва 1380 г., факт грандиозного значения народной жизни, нам рисуется приблизительно так: Великий Князь Московский задумал свергнуть иго Орды, разослал повестки меньшим князьям, произвел мобилизацию и, собрав под Коломной большое войско, двинулся к Дону. А там удачный маневр флангового охвата, проведенный воеводой Боброком, решил судьбу сражения, заодно и всей Русской Земли. Этой «мобилизации», предшествовавшей битве, в ходких учебниках отведено пять-шесть строк, и учившиеся по ним правы, рисуя ее себе лишь механическим и административным действием центральной власти.

Но представим себе народно-государственную жизнь Руси веков, предшествовавших Куликовскому Полю. Нам это будет теперь не так трудно сделать, ибо многое, очень многое из того прошлого осветит нам наша современность.

Государственность и культура южной Киевской Руси были разгромлены дотла. Вместе с ними был разбит и весь обуславливавший их строй народной психики. Веры в свои силы больше не было. Поработитель-татарин непобедим. Его властная воля подчинила себе все проявления жизни народа. Страх, один лишь страх живет в сердцах…

Русскому человеку дореволюционной эпохи было очень трудно представить себе эту картину всеобщего страха, утраты своего «я» целой нацией. Нам – легко. Мы это видели и видим.

Величие нации определяется не столь высотой ее взлета, сколь способностью встать, возродиться после сокрушившего ее удара. И вот, в темных лесах бассейна Верхней Волги, там, где укрылись наиболее жизнеспособные элементы разгромленной Южной Руси, где они выжили в условиях страшной борьбы с окружающим (нам это тоже легко теперь себе представить!), начинается процесс национального возрождения. Поколения, непосредственно пережившие ужас разгрома, отмирают. На смену им приходят последующие. Чувство страха уже ослаблено в их психике, в суровой борьбе со средой выковывается вера в себя, в свои силы…

«Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат»[2].

Силы накапливаются. Этот процесс охватывает все население, все его слои. Золотые ефимки и серебряные гривны оседают в сундуках Ивана Калиты, но и смерду уже есть, что защищать и чем защищать, есть орало для перековки его в нужный момент на меч. Скапливают свои силы новые крепнущие города; Москва сменяет деревянные стены на каменные. Вырастает из Кучкова поместья в национальный центр и стягивает к этому центру высшие ценности – сильных, свободных от оков страха, боеспособных людей. Летописи отмечают немосковское происхождение большинства общественных деятелей того времени: волынцем родом был первый московский митрополит Петр, посвященный в митрополиты Галичины, но самовольно перенесший свой престол в Москву; выходцем из Чернигова был митрополит Алексий, ближайший советник детей и внука Калиты, устюжанином был его энергичный помощник Стефан, ростовским уроженцем – св. Сергий Радонежский, волынцем – воевода Боброк, и этими пришлыми людьми в жестокой борьбе с Тверью были утверждены государственный приоритет Москвы и первенство ее династии: они сохранили великокняжеский престол за восьмилетним Дмитрием Донским. Его дядя и предшественник, сын Калиты Симеон, по праву именовался Гордым. Он мог гордиться и шестью тысячами гривен (3.000 фунтов) серебра, которые нашлись в молодом и бедном княжестве для выкупа его из плена, и теми людьми, которые нашли их в его отсутствие. Осознание своей силы рвало оковы страха. Новые поколения уже чувствовали национальную гордость, что и легло в основу духовной мобилизации, взрыхлившей русскую землю для посева идеи единого национального русского государства.

Эта идея была прогрессивной, конструктивной, творческой. Она вырастала на новой почве, в неизбежной борьбе с остатками пережитков, гнездившихся в реакционных уже по тому времени сепаратистских стремлениях мелких феодалов Твери и Ганзейских факторий Пскова и Новгорода.

От этого, предшествовавшего Куликовской битве периода, до нас дошло много договоров Московского центра с периферией – уделами. Часть удельных князей, как например, Белозерские, осознает уже великую национальную идею и добровольно входит в орбиту Москвы, другие, как например, Рязанские, яростно, в своих личных узкоместных интересах противятся ей, подтверждая свою антинациональность, антирусскость тесными союзами то с Ордой, то с Литвой Гедеминовичей.

Но подъем «Симеоновской гордости», укрепление национальной русской идеи неудержимы, ибо они народны. Если тверские сепаратисты поддержаны Ольгердом Литовским, то московские националисты в походе 1375 г. (за пять лет до Куликова Поля) идут на Тверь вместе с ратниками владимирскими, суздальскими, нижегородскими, ярославскими, костромскими, новосильскими, тарусскими, оболенскими и др. В том же составе борется московская рать и против Новгорода. Личный авторитет Великого князя не играет здесь роли. Дмитрий еще слишком молод и ничем себя пока не показал. Это народ, осознавшая себя нация, мобилизует свои силы для решительного боя за самоутверждение.

Куликовская битва не была первым, почти внезапным, столкновением Москвы с Ордою, как это рисуется при поверхностном взгляде на эпоху. Победа над Тверью, тоже периодически получавшей из Орды ярлык на великое княжение, позволяет Москве, обеспечив свой тыл, повернуться всей силой на восток. Поворачивается не одна Москва, с нею вся осознавшая себя нация. Это не только военно-политический, стратегический поворот. Это переворот в государственном мышлении народа, идейная революция. Феодальная раздробленность вытеснена национальным единством. Родовое представление о верховной власти уступает место легитимизму. Дмитрий вступает на престол не как старший Рюрикова рода, но как сын своего отца, будучи лишь восьмилетним, а в своем завещании уже вполне ясно формулирует новый принцип. В нем чувствуется уже дыхание Самодержавия. Родовые связи слабеют: на Куликово Поле вместе с Москвой идут смоленские, брянские и полоцкие Ольгердовичи, но рязанские Рюриковичи ей враждебны…

Зоркий Мамай – личность далеко незаурядная, смелый и ловкий политик, сам захвативший власть над Ордой – видит этот процесс и пытается его пресечь. Но поздно. Высланный в 1377 г. карательный отряд царевича Арапши еще успевает разорить нижегородскую землю, но более крупная экспедиция мурзы Бегича в следующем, 1378 г., разбита наголову у реки Вожи. Русским войском командует в этой битве Андрей Ольгердович, язычник, принявший православие, а позже – схиму. Таков дух века. После этой победы над татарами брат Андрея – Дмитрий Ольгердович добровольно примыкает к Москве, отдав ей свои Трубчевское и Стародубовское княжества, сам же едет ставленником Дмитрия Донского в Переяславль Залесский. Идейная мобилизация национальной Руси выходит за пределы владений Рюриковичей. Близка к завершению и стратегическая, Мамай это знает и заключает союз с Литвой и крымскими генуэзцами. Концентрация сил закончена для обеих сторон.

Русская интеллигенция XIV века

Идея единого русского национального государства рождалась стихийно в толще всего народа; она была его общей, коллективной эмоцией, бродила в его чувстве. Смерд-землепашец воспринимал эту эмоцию от расчищенной, взметанной им лесной поляны, ставшей его полем. Вотчинник – от огороженного частоколом двора, удельный князек – взирая на первые каменные стены Московского Кремля, на крест его первого каменного собора. Все это, и «пал» смерда, и Кремль Великого Князя – была Русская Земля, общая, коллективная защита которой становилась осознанной всеми необходимостью.

Военно-административный аппарат великокняжеской власти осуществлял эту необходимость в своих политических и стратегических действиях. Он практически выполнял требования народного чувства.

Но кто же составлял промежуточное звено между нереальным, невесомым чувством и реальным, фактическим действием? Кто воспринимал первое, претворял его в твердые формы мысли и направлял ими второе – активность государства? Кто был этим мостом между народом и властью? Не только мостом, но и мыслительным аппаратом всего народно-государственного коллектива?

Летописи довольно ясно рисуют нам характеры первых поколений гнезда Калиты. Это были, прежде всего, твердые, упорные практики, трезвые, целеустремленные политики, работники военной неизбежности, но не мыслители, не герои, не воспламеняющие на подвиг вожди. Они неуклонно и повседневно, буднично строили свое Народное Государство, так же, как смерд выкорчевывал и взметывал выжженный лесной участок, так же, как вотчинник ставил в бревенчатой ограде свои клети и амбары.

Кто выполнял тогда функции современных философов, историков, публицистов, журналистов, художников – формовщиков мысли народа, его интеллигенции?

В. О. Ключевский в ответ на этот вопрос называет три имени: «присноблаженную троицу, ярким созвездием блещущую в нашем XIV в., делая его зарей политического и нравственного возрождения Русской Земли» – митрополита Алексия, сына черниговского боярина, Сергия Радонежского, сына ростовского переселенца и святителя Стефана, сына бедного причетника из г. Устюга. Все трое не были коренными москвичами, но стеклись к Москве с разных концов Русской Земли. Все они принадлежали к различным социальным группам. Они были образованнейшими людьми своего века.

Про одного летописец сообщает: «всю грамоту добре умея». О другом – «всяко писание Ветхого и Нового Завета пройде». Третий – «книги гречески извыче добре». Все трое «возвеличены к святости» мнением народным и канонизированы Церковью.

Это были светочи, вожди русской национальной интеллигенции XIV в. В «Троицком Патерике» числится свыше ста учеников св. Сергия, также прославленных народом и причтенных Церковью к сонму святых. На какой же недосягаемой для современного человека высоте стояла эта «элита» русской национальной интеллигенции XIV столетия, века всенародного возрождения и подвига! По терминологии современных персоналистов, эти люди стояли на высшей ступени «иерархии личности», приобщая свое бытие, свою направленность к служению высшим ценностям мира, духовно раскрывая свое «я». Это доступный человеку предел. Выше лишь Бог, Абсолют Добра, Любви, Красоты, Истины.

В. О. Ключевский сообщает, что за время 1240–1340 гг. возникло менее 30 монастырей, но в период 1340–1440 гг. – более 150, причем пятьдесят – треть их, основаны личными учениками св. Сергия Радонежского. Следовательно, не страх, не приниженность и духовная бедность первых после разгрома поколений гнали людей в стены обителей, но нарастающее накопление их морально-психических сил.

Он отмечает и другую характерную черту этого массового всенародного движения. Прежние монастыри, строились близ городов, феодальных центров и центриков, словно боясь оторваться от них. Теперь иноки смело идут вглубь неведомых земель, несут Слово Божие, русский дух, русскую культуру и государственность, приобщая к ним новые племена. Их представление о «своей земле», «своем народе» неизмеримо шире отживших удельных верхов. Они уже не волынцы, не куряне, или путивляне, и, тем более, не древляне, не поляне или кривичи. Они – русские, и русская под ними земля! Они народны, национальны и прогрессивны в своем мышлении. От Соловецкой, убогой тогда, обители до славной Киево-Печерской Лавры! От валаамской купели до пермских глухих лесов! Едины в вере, любви и мышлении. Едины в целях и действиях. Они – духовный костяк нации. Создавая его, интеллигенты Руси XIV в. выполняли и выполнили свою миссию, свой долг перед народом. В этом их национальность, почвенность, истинность.

Русское иночество XIV, XV, XVI вв. чрезвычайно пестро по своему социальному и племенному признаку. Патерики и Жития повествуют нам о принявших постриг князьях, боярах, купцах, но равно и о простых «воинах каликах», «смердах»-крестьянах. Они рассказывают об уроженцах южной Руси, волынцах, черниговцах, ушедших на далекий север, о западных новгородцах, прошедших на восток за Пермь, за Волгу, и, наоборот, о северянах, устремившихся к святыням Киева и Почаева. В этом тоже черты всенародности этого движения. Достигая определенного уровня духовного строя, и князь, и крестьянин стремились приобщиться к иночеству. Предсмертное пострижение становилось тогда традицией Великих князей. Схима иноплеменника, бойца и полководца князя Андрея Ольгердовича не была выходящим из ряда вон явлением. Оно соответствовало духу века, в котором подвиг служения Родине и подвиг служения Богу гармонично сливались. Столь же созвучно духовному строю тех поколений было и «прикомандирование» св. Сергием иноков Пересвета и Ослябя к войску Великого князя Дмитрия. Можно предполагать, что таких было не два, а много больше. Ведь кто-то же служил молебны и обедни для этих 150.000 ополченцев? И где были эти служившие Богу, в первой, стадии битвы, при отступлении русских за линии своего обоза? Несомненно, они влились в ряды бойцов и вдохновили их на мощный контрудар. Так монахи – интеллигенты того времени, выполняли свои общественные и даже чисто военные функции.

Уходя на служение высшим, надпсихическим, духовным идеалам, они не порывали своей связи с жизнью всего народа, подобно отшельникам и столпникам, византийского Востока. Фиваида и Синай не заселялись мирянами, а в русской аскезе мирянин, по выражению В. О. Ключевского, «цеплялся» за уходившего в леса аскета и шел вслед за ним, оседая при его обители. Так народ шел за своей интеллигенцией по ее материальному и надматериальному пути. Она вела, он следовал и одному и другому примеру.

Пустынножительский подвиг учеников св. Сергия возглавляет титаническую творческую инициативность всего народа. Его ученик, знатный москвич Павел, по благословению, т. е. по совету-приказу Святителя, уходит в дикий Комельский лес, и там на реке Грязовце долго живет один «в липовом дупле, яко птица». Но получив там последователей и заложив монастырь, идет дальше вглубь страны и основывает вторую обитель – Обнорскую, на реке Нурме, за Вологдой. Другой ученик – Авраамий, – закладывает четыре монастыря на северной границе теперешней Костромской области. Эти монастыри с необычайной быстротой обрастают целыми «иночьими городками», а преподобный Кирилл создает на Белом озере целое «пятиградие».

Они – очаги духовной и материальной культуры. Обе эти формы прогресса плотно связаны и гармонично слиты в среде иноков-интеллигентов. Через 80-100 лет этот Кирилло-Белозерский монастырь уже знаменит богатством своей библиотеки. Спасо-Андрониевский монастырь рождает замечательную школу художников-иконописцев. Из Кирилло-Белозерского источника общественной мысли вытекает мощное течение «заволжских старцев», возглавляемое мыслителем Нилом Сорским, стройная система религиозно-морально-общественного мировоззрения.

Так по национально осознавшей себя Руси грядет могучая армия ее народной, почвенной, религиозной интеллигенции. Впереди – сотни святителей и подвижников, а во главе их – Божий Угодник и Чудотворец русский – Святой Сергий Радонежский.

Светоч мысли и чувства нации

Первое жизнеописание св. Сергия Радонежского составлено диаконом Епифанием, его близким учеником, прожившим вместе со Святым 17–20 лет. Этот монах был высокообразованным человеком, много путешествовавшим, знавшим языки, талантливым писателем своего века. Написанное им житие – свидетельство очевидца, чем оно выгодно отличается от многих других жизнеописаний, составленных иногда через 100–200 лет после кончины святых и уже несвободных от неминуемо возникающей вокруг их имен легенды.

Св. Сергий, в мире Варфоломей, родился в семье выходцев из Ростова Великого. Там его отец был близок к князю, вероятно, знатен, но после переселения в село Радонеж, близ Москвы, живет просто: мальчиком Варфоломей гоняет коней на пастбища. Но он ходит и в церковную школу. Религиозное чувство владеет всей семьей. Позже отец, мать, два брата из трех и их племянник примут постриг. Но это будет позже, а пока отрок Варфоломей живет в народной толще и лишь стремление к чтению духовных книг выделяет его из общей среды.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 13 сентября 1952 г

№ 139, с. 4–6

* * *

Он уходит в пустыню, только освободившись от обязанностей сына, долга, который свято чтит, и уходит туда не постриженным иноком, но лишь готовящим себя к этой ступени раскрытия личности путем аскезы – преодоления низших эмоций, развития своей воли к добру.

Этот путь тяжел. Пошедший с ним в пустыню, в лесное уединение, брат не выдерживает и уходит. Варфоломей остается наедине с Богом.

Напряженная внутренняя борьба со злом неизбежна на пути аскета. Она сопровождается искушениями, видениями концентрированного в образе бесов зла. Не избегает их и Варфоломей, но характерно, что уже здесь народное чувство преобладает в нем над личным. Бесы являются к нему не в образах соблазнительных женщин или в виде обильной еды, как аскетам византийского Востока, но в виде литовских воинов, которые в то время очень часто нападали на московские земли и прорывались даже к самой Москве. Народу они были столь же враждебны, как и татары. Быть может, даже более.

Чувствуя себя подготовленным, Варфоломей принимает постриг от зашедшего к нему монаха Митрофана, но в монастырь не идет, а остается в одиночестве. Скоро к нему притекают другие, стремящиеся к тем же духовным целям. Образуется община объединенных мыслью и чувством, но это еще не монастырь: все живут розно, в своих «одриных хизинах», питаясь каждый своим, и даже вступая меж собой в материальные взаимоотношения. Инок Сергий выполняет для других братий плотничьи и иные работы, беря за это плату. Но он сам настаивает на минимальности этого вознаграждения: он требует тех гнилых хлебных корок, которые никто уже не ест, он вводит свой труд также в область духовного совершенствования, преодолевая им личную корыстность. Чисто русская черта. Позже она разовьется в широкое движение богомольцев-трудников и выкристаллизуется на Соловках в формуле: «В труде спасаемся». Народность этой черты столь сильна, что даже подсоветское безвременье не вытравит ее, но лишь перелицует в «трудовой энтузиазм», проявления которого очень часто совершенно искренни.

Община оформляется в монастырь, и инок Сергий единогласно избран игуменом. Но он всеми силами противится этому. Почему? Он видит во власти прежде всего служение подвластным и не уверен в том, что сможет выполнить его. Это представление о сущности власти рисуется еще в завещании Владимира Мономаха. Позже оно охватит всю духовную жизнь нации от «самодержавного служения» царей (вплоть до жертвенного подвига Царя-Мученика) до «мирской службы» деревенских сотских, «от которой отказа нет»… «послужить миру»…

Здесь следует отметить одну внешнюю, но очень существенную черту св. Сергия. Иконописная традиция изображает его обычно в образе иссушенного немощного старца-аскета. Это только символ. Жизнеописатель современник говорит ясно: «Силы в нем было на двух человек». Аскетический подвиг, скудное питание, лишения не отразились на здоровье этого русского богатыря духа и плоти.

Приняв бремя власти, игумен Сергий несет его во всей полноте. Здесь он также отражает дух века, прогрессивную направленность формирующейся нации. Полное единство – ее цель. Он первый вводит в русском монастыре общежитие, т. е. общее, коллективное хозяйство. Но это не «уравниловка». Параллельно организуется вся внутренняя жизнь монастыря, создается иерархия подвижничества. Исторический этап жизни нации-государства находит отзвук в аскетической общине, тесно с ним связанной, слитой.

Монастырь не отрывается от народной жизни. Слава св. Сергия растет и вместе с нею ширится и поток приходящих к монастырю со своими духовными, а порой и материальными запросами. Никто не остается без ответа, свидетельствует Епифаний, и эти ответы удовлетворяют приходящих. Будь иначе, их движение к св. Сергию не росло бы. Служение братии игумена Сергия преображается уже в служение прозорливца, высшего духовного советника.

Подвижник-прозорливец не ищет возвышения, расширения своего духовного авторитета. Он решительно отвергает все внешние иерархии: отказывается принять в дар от митрополита Алексия золотой наперсный крест, столь «нище и убого» одет, что пришедший издалека крестьянин отказывается признать в нем прославленного Святого, путешествует ради нужд народа только пешком, совершая очень большие переходы (Москва – Нижний). Он продолжает свой подвиг служения человеку во имя любви к нему, но растущий поток этих человеков, приходящих к нему в поиске любви превращает, расширяет ее в любовь ко всему народу. Тесная дружба, глубочайшее взаимное понимание и общая духовная настроенность связывают св. Сергия с двумя другими светочами духа: митрополитом Алексием и св. Стефаном, просветителем Пермского края, т. е. всего тогдашнего Заволжья. Их духовное созвучие сливается с чудом: они ощущают друг друга на расстоянии; жизнеописатель св. Сергия свидетельствует о взаимном поклоне св. Сергия и св. Стефана, находившихся за десять верст один от другого.

* * *

Дальнейшее раскрытие духовной личности Святого на пути подвига его служения народу оформляет этот подвиг в служении нации-государству. Творческие усилия национально организующегося народа выражаются в личной действенности его духовного подвижника в его общественном служении. Св. Сергий выполняет особо важные дипломатические поручения национального центра – Москвы. Так идет он пешим к ее непримиримому врагу Олегу Рязанскому и «кроткими глаголами», – повествует летописец, – этот «старец чудный» склоняет «суровейшего» князя на мир с нею. Но в нужных случаях подвижник применяет и всю силу своего морального авторитета: устанавливая справедливый мир между двумя враждующими в Нижнем Новгороде партиями спорящих за власть в нем князей, св. Сергий своим святительским приказом затворяет все церкви города и принуждает этим спорящих к соглашению. Высший взлет подвига служения нации св. Сергия неразрывно связан, слит с кульминацией напряжений всей этой молодой еще нации в ее подвиге самоутверждения – Куликовской битве.

Всмотримся в стратегическую обстановку того времени и увидим, что шансы русских на победу были очень сомнительны. Войско Мамая численно превышало силы князя Дмитрия и, кроме того, включало в себя шесть тысяч лучшей тогда генуэзской колониальной пехоты с «огневым боем» (вероятно, артиллерией). С тыла неминуемо угрожал удар очень сильной литовской рати Ягелло, к которой безусловно присоединились бы державшие вооруженный нейтралитет рязанцы. Примкнувшие к Дмитрию брянские и смоленские Ольгердовичи были ненадежны в силу их родственных связей с Ягеллой. Не очень надежными были и новгородцы, спекулировавшие в своей политике на соперничестве родов Рюрика и Гедемина. Вдобавок ко всему этому еще не увядший ореол непобедимости татар. Стратегический штаб Москвы во главе с князем Дмитрием имел все основания колебаться и смотреть на сбор войск под Коломной только как на вооруженную демонстрацию, но не как на волю к бою, решающему судьбу нации.

Каково же должно было быть сверхчеловеческое напряжение личности, выразившей эту волю, принявшей на себя всю ответственность за жизнь и судьбу народа-государства-нации?

Этой сверхчеловеческой надвременной личностью стал св. Сергий Радонежский, Угодник Божий, Русский, Российский Чудотворец, благословляя на бой князя Дмитрия и тихо шепча ему: «Ты победишь».

В этот момент земного жития Святого его «прозорливость старца» восходит уже к «дару пророчества». Его личная человеческая душа сливается с духом нации, возносится вместе с ним над временем, над земной краткосрочностью жизни, выходит за предел доступного человеку разумения. Происходит чудо. Начало его в убогой тогда церковке Свято-Троицкой обители. Конец, виденный современниками, – меж Доном и Непрядьвой. Мы видим уже больше. Мы видим непрерывное творчество этого чуда жизни нации на протяжении 572 лет (1380–1952). Но и это еще не конец.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 20 сентября 1952 г.,

№ 140, с. 5–6

«Маковица»

Сознание современного, ограниченного и размельченного рационализмом человека утратило живое представление о чуде Господнем, но его подсознание (или надсознание) жадно рвется к чудесному, пытаясь найти в нем освобождение, выход из замкнувшей его темницы материализма. Возникает поиск компромиссного, внебожеского получуда: в атеистическом Париже зарегистрировано 10.000 гадателей, ясновидящих, медиумов, магов и пр. Все они имеют заработок. Следовательно?

Б. К. Зайцев в своей замечательной работе о св. Сергии определяет чудо, как «победу сверх-алгебры, сверх-геометрии над алгеброй и геометрией школы», как подчинение известного нам маленького низшего закона закону большому, высшему, неизвестному нам. Против такого определения чуда вряд ли сможет возразить и сколь либо свободный в своем мышлении рационалист. Не может же он утверждать, что возможность познания человека ограничена школьным учебником? Но это еще не вера в Божеское чудо. Верующий сам, уважаемый Б. К. Зайцев, минует в своем определении (по непонятной для меня причине) основу чуда – Господню Волю.

Жизнеописатели св. Сергия повествуют о множестве чудес в земной жизни Преподобного. Одна часть их совершена по его молитве, при участии его воли. Эти чудеса всегда направлены к благу народа, пришедших к нему, к благу народа, но не к личному прославлению самого Преподобного. Таковы насыщение голодающих, открытие источника для потребы жаждущих исцеления больных и великое чудо воскрешения ребенка. Таковы его прозорливые советы и предсказание победы на Куликовом поле, давшее его благословению (одобрению) силу приказа, веления Божия, которого не мог уже ослушаться осторожный в действиях князь Дмитрий. Другая часть чудес совершается помимо его личной воли, без его просьбы о них, неожиданно для него самого. Таковы со-служение с ним Ангела Господня и явление ему Пресвятой Богородицы. Св. Сергий сам страшится этих проявлений Милости Господней лично к нему и требует от видавших их вместе с ним молчания, тайны.

Внедрять в сознание понятие о реальности чудес Господних – дело служителей Церкви. Я же только суетный мирской журналист и позволяю себе лишь напомнить читателям, что этой реальности чудес св. Сергия верили Лесков, Достоевский, Лев и Алексей Толстые, Ломоносов, Менделеев, Ключевский, Павлов и ряд других сверхмощных, рационально мыслящих интеллектов, способных в своем мышлении шагнуть за узкие рамки рацио, за «жалкие пределы естества», по выражению Н. С. Гумилева, также веровавшего.

О чудесах, произошедших по кончине русского национального чудотворца, повествуют записи Троице-Сергиевской Лавры и память народная. О них в иных выражениях говорят и историки. «Есть имена, – пишет В. О. Ключевский, – выступившие из границ времени, когда жили их носители, потому что дело, сделанное таким человеком, далеко выходило за пределы века… превращалось в народную идею; становилось практической заповедью, заветом, тем, что мы привыкли называть идеалом… таково имя Преподобного Сергия». Процесса этого превращения рацио определить не в силах. Это тоже чудо, лишь не названное своим именем, хотя оно реально в своем выражении.

Житие Преподобного сообщает нам, что, отыскивая место для своего подвига, Варфоломей (еще не Сергий) избрал лесистый пригорок «Маковицу». В этом избрании было уже чудесное предначертание. «Видяху на том месте прежде свет, а инии огнь, а инии благоухание слышаху», сообщает летописец. На этом месте Преподобный строит свою первую убогую церковку во имя Пресвятой Троицы, как тоже указано свыше. Здесь же он дает внушенное свыше же благословение-приказ кн. Дмитрию и всей первой всероссийской национальной рати; страшный для дающего, судьбоносный приказ, определяющий всю дальнейшую жизнь нации.

Через 230 лет, в другой глубоко трагичный момент исторической жизни России, когда вся ее территория заполнена врагом и беззащитна, это освященное свыше место становится тем центром, откуда идет излучение воли к жизни всей нации. Учет и пути развития этой воли духа недоступны методам и уровню рационалистической мысли. Свершается реальный процесс, идущий вопреки, в нарушение всех законов логики. Государство разгромлено до основания. Враги господствуют на всей его территории. Национальной власти не существует. Моральное состояние народа стремительно катится вниз, и в верхах, и в толще его. Полное разложение. Гибель неизбежна… Но горсть монахов и мужиков чудом (другого слова нет!) отстаивают обитель св. Сергия против организованного, обладающего техникой войска. Послания (прокламации) этих защитников последнего атома нации (число этих посланий, конечно, ничтожно… десятки… две-три сотни!) растекаются, по всей стране, несмотря на отсутствие путей и средств сообщения. Их воздействие на массы необычайно по своей силе… Воля нации возрождается. «Ничто» становится реальной решающей силой. Существует ли для подобного исторического процесса иной термин, кроме «чуда»?

Мы, современные, духовно раздробленные, размельченные люди, не хотим видеть чудес, творящихся в нашей текущей, повседневной жизни. Мы маскируем их от самих себя пошлыми формулами уже опровергнутых понятий. Будем честны и признаемся: немногие из нас осмелятся вслух назвать «Промыслом Божиим», «Его Волею», невероятные происшествия с нами самими, имеющие место в жизни почти каждого из нас теперь, в диком, кровавом хаосе наших дней. Мы говорим: «случай», «удача». Столь же боимся мы видеть чудесное и в жизни нашего народа, нашей нации. Но мы, жившие «там», видели, знаем и тайные моления, и скрытые совершения Таинств переодетыми «засекреченными» священниками и бурный взрыв религиозного чувства народа во время войны (охранительные молитвы в карманах красноармейцев, у меня хранится один такой список; возобновление храмов, их наполнение, крещение комсомолок, венчание фактических, но не венчанных супругов и т. д.). Побывавшие в Советской России иностранцы единогласно свидетельствуют об этом высоком, чистом религиозном подъеме. Советские газеты сообщили о массовом «мракобесии» – произошедшем в Саратове крещенском омовении многих в ледяной купели Волги. Все это – факты. Можно ли разъяснить их каким-либо рационально обоснованным законом, при сверхмощном, всестороннем давлении на религиозное сознание нации и при учете двухсотлетнего разложения этого сознания тоже всестороннею «работой» «прогрессистов»? Волей-неволей приходится сказать – чудо!

Чудо и в том, что Сталин был принужден не только допустить молящихся в храмы, но восстановить религиозный центр Троице-Сергиевской Лавры – «Маковицу», чудесно возвещенную Преподобному Сергию. Что из того, что приставленные к ней сторожа лживы и продажны? Но ведь притекающие не к ним, а к Святыням Русским, к «Маковице» Преподобного чисты в своей вере и молитве. В них – сила. Они стержень нации. В них дух ее, – он не угас. Не чудо ли это, чудо, длящееся в веках по молитве Игумена Русского Сергия?

«И в наши дни люди всех классов русского общества притекают ко гробу Преподобного со своими думами, мольбами, упованиями», – говорил В. О. Ключевский в день 500-летия кончины Святого (1892 г.). – «Этот поток внутренне не изменялся в течение веков, несмотря на глубокие перемены в строе и настроении, русского общества. Творя память Преподобного, мы пересматриваем свой нравственный запас, пополняем произведенные в нем траты». «Ворота Лавры Преподобного Сергия затворятся лишь тогда, когда мы без остатка растратим этот запас, не пополняя его».

Совершается ли сейчас этот пересмотр самих себя и пополнение самих себя в недрах российской нации?

Да, – можем ответить мы, видевшие внешние проявления этого беспрерывного в шести веках чуда св. Сергия, ощущающие и творящие сами этот «пересмотр» в наших собственных душах, – духовная «Маковица» русского народного национального самосознания, чудесно воплощенная и оземленная великой любовью Игумена Русского Сергия, стоит и будет стоять, устоит, как устаивала против всех врагов, полонявших Русскую Землю всеми видами и формами зла. Устоит! «Инин видяху на том месте свет, а инии огнь, а инии благоухание слышаху». Чудо св. Сергия длилось в веках. Оно длится в наших днях. Оно – жизнь Народа Российского, Великого и Единого.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес,

27 сентября 1952 г., [3]

Русская церковно-политическая традиция

«Воздайте Кесарево Кесарю, Божие – Богу», – ответил Христос на казуистически поставленный ему, чисто политический и в то время явно провокационный вопрос фарисеев. Обе Церкви, как Восточная, так и Западная, видят в этих словах Христа полное разграничение сферы духовной, вечной, Божеской от сферы материально-земной, тесно соприкасающихся и нередко трудноотделимых одна от другой в нашей грешной земной жизни. Таково разъяснение Истины слов Христовых в плане вечности.

Но ведь помимо вечности наша земная жизнь протекает и в плане материальной современности, и в этом плане слова Христовы содержали в себе также истину, но иную, устремленную не в вечность Духа, но во временность земного человеческого бытия, в его современность.

Восстановим в памяти историко-политическую обстановку того времени. Шел 33-й год нашей эры. Римская Империя, владевшая всем Средиземноморьем, готовилась к решительной и, несомненно, тяжелой даже для нее борьбе с могучим Парфянским царством, преграждавшим Риму продвижение на восток. Иудея и Сирия представляли собой стратегическую базу этой неизбежной для Рима войны, даже ряда войн. Но эта база была очень ненадежна, т. к. недавно еще покоренная Римом Иудея и примыкающая к ней Галилея и Сирия были для Рима пороховым погребом, подготовляющим фанатическое восстание и тем создававшим угрозу коммуникациям Империи на Востоке. Недаром Рим держал в этих незначительных по территории провинциях три легиона из шестнадцати регулярных – больше чем, например, в Галлии. Вспыхнувшая вскоре жесточайшая Иудейская война оправдала эту предусмотрительность римских стратегов.

Националистически-революционное движение иудеев возглавлялось в то время столь же политическими, сколь и религиозными организованными сектами, главным образом фарисеями, что с полной точностью разъясняет их вопрос Христу, как политическую провокацию, на которой они в дальнейшем, очевидно, хотели построить обвинение его перед Пилатом, как политического преступника, возбуждавшего народ к неплатежу податей Риму. Следовательно, истина ответных слов Христа частично содержала в себе и политический смысл, что дает нам право полагать, что не чуждавшийся всех, даже самых темных сторон человеческого бытия Христос (общение с мытарями, блудницами и т. д.) не чуждался в земном своем воплощении и политической жизни того времени. Отсюда Церковь не может и не должна игнорировать политику, как часть материальной, но вместе с тем и интеллектуально-душевной жизни паствы.

Русская православная церковно-политическая традиция подтверждает нам эту концепцию на всем протяжении истории государства Российского и в этом ее глубокое отличие от церковно-политической Византийской традиции. «Византийское влияние, – пишет В. О. Ключевский, – далеко не захватывало всех сторон русской жизни: оно руководило лишь религиозно-нравственным бытом народа, но давало мало указаний в деле государственного устройства». Однако с первых же лет по крещении Руси мы видим беспрерывное воздействие русской Церкви, ее иерархов и святителей на государственно-политическую жизнь Киевской, а позже и Московской Руси, что проследим по основным вехам, предварительно отмежевавшись также и от западно-европейской католической церковно-политической традиции – приоритета церковной власти над государственной. Русская православная церковь не стремилась к подчинению себе государства, но и не подчинялась ему сама, как в Византии, тем не менее беспрерывно и неуклонно воздействуя на политическую жизнь государства.

Вот краткий перечень подтверждающих фактов, сохраненных нам историей. Все без исключения русские летописцы, кадры которых составлялись только из числа иноков, не ограничиваются точным изложением протекавших на их глазах политических событий, но освещают их морально и идейно, разъясняя политические акты волей Господней и обосновывая ею же главную для всех идею единства Земли Русской.

Киевские великие князья беспрерывно совещаются не только по религиозно-моральным, но и по политическим вопросам с Печерскими святителями Антонием и Феодосием и ясно, что пещеры этих светочей Русской Церкви были одновременно и морально-политическими центрами государственности того времени. Первый русский митрополит св. Илларион, избранный Собором русских епископов, без участия представителей Византийского патриарха (позже низложенный греками), представлял собой яркую политическую фигуру, ближайшего сотрудника единодержавного русского князя Ярослава Мудрого.

На другом конце Руси владыки Новгородские беспрерывно принимали самое деятельное участие в политической жизни республики, регулируя борьбу ее партий, и подписи их неизменно стоят на всех чисто политических решениях веча. Св. Сергий Радонежский, создавший высокий образец пустынножительства, ни в какой мере не отрешался от участия в политической жизни молодого Московского государства, наоборот, провидя своим пророческим взором его будущее, он деятельно работал в современной ему политике, посещая пешком ради чисто дипломатических целей враждебных Москве Рязанских и Тверских князей, прекратил своим властным святительским словом княжескую распрю в Нижнем Новгороде и не только побуждал всю Русь того времени к борьбе за освобождение от татарского ига, но и организовывал эту борьбу, вовлекая в нее своими посланиями независимые от Москвы удельные княжества. К сожалению, эти послания были им писаны на бересте, вследствие чего не дошли до нас, но житие св. Сергия Радонежского, написанное его современником и ближайшим сотрудником, с полною достоверностью свидетельствует нам о религиозно обоснованной, но вместе с тем политической направленности этих посланий. Одновременно с ним и позже ближайшее и непосредственное участие в строительстве Московского государства принимают его митрополиты – Чудотворцы Московские. Начиная с Калиты и его преемников, они в гармоничном сочетании с политической княжеской властью вкладывают кирпич за кирпичом в храмину будущего царства Империи и закладывают религиозную основу ее политическому стержню – Самодержавию.

Колоритную политическую фигуру консервативного порядка представлял собою оппозиционер самовластию Грозного митрополит св. Филипп Колычев (знатного боярского рода). Вдохновителем реформ первого периода царствования Иоанна IV был протопоп Сильвестр, совершенно ясно очертанный нам историческими документами, «лидер» определенной политической партии того времени, что и послужило в дальнейшем причиной его падения. Столпом и твердыней национально-политического движения Смутного времени был патриарх Гермоген, замученный оккупантами-поляками, не как глава враждебного тогда католицизму православия, но как политический деятель, противоборствовавший утверждению их власти. Колоссальной политической личностью был и патриарх Никон, принимавший ближайшее участие вместе с царем Алексеем Михайловичем и его стратегическим штабом в подготовке и ведении войны за освобождение Малороссии и Белоруссии. О тесном слиянии и совместных действиях политической и церковной власти того времени ярко свидетельствует нам символический акт вручения наказа начальствовавшему освободительной армией воеводе от имени Пресвятой Богородицы, Домом Которой именовалась тогда Москва. Этот наказ лежал под ее Чудотворным образом в Успенском соборе и был оттуда вручен воеводе патриархом.

Разгром Московской Руси Петром Первым сломал и русскую церковно-политическую традицию. «Департамент духовных дел» и учрежденный Петром по лютеранскому западно-европейскому образцу, всецело подчиненный светской власти Синод был им же полностью отрешен от участия в политической жизни страны. О результатах этого трагического в жизни Российской нации разрыва говорить не будем, потому что они у нас перед глазами.

Итак, целый ряд крупнейших исторических фактов на всем протяжении жизни государства Российского и Российской нации свидетельствуют нам об участии русской православной церкви в их жизни и развитии. Ныне же, в смутные дни Российского безвременья и одновременно в судьбоносные для бытия нашей родины дни и часы, перед нами невольно встает вопрос:

– Допустима ли в нашей современности так называемая аполитичность Церкви, Православной Церкви Российского Зарубежья в целом и ее иерархов в отдельности, вне влияния той или иной «юрисдикции»?

Этот вопрос может быть поставлен от лица всего антикоммунистического зарубежья в целом, и в данном случае получает на него некоторый, хотя и уклончивый ответ признания советской власти властью сатанинской. Но нас, российских националистов и монархистов, волнует и другой, неуклонно следующий за первым вопрос:

– В какой же форме мыслят наши иерархи государственную организацию освобожденной и возрожденной России?

На этот неизменно встающий в нашей душе вопрос мы не получаем ответа. Не слышим мы и молитвословий о здравии и преуспеянии в благих делах Наследника престола Царей и Императоров Всероссийских, тех царей, рука об руку с которыми русская Православная Церковь строила великое государство и сквозь тяжкие испытания вела к благоденствию и духовному совершенствованию всю Российскую нацию в целом, что и составляло стержень русской церковно-политической традиции. Эту традицию мы отстаиваем в историческом плане и боремся за восстановление и утверждение ее в будущем.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 23 декабря 1955 г.,

№ 134, с. 7–9.

Гибель Новгородской демократии

Расцвеченная домыслами, вымыслами и не лишенным порой красоты поэтическим орнаментом сказка о новгородской вольности пленяла многие, очень многие умы русской молодежи минувшего века. Среди очарованных его мы встречаем имена действительно крупных людей.

Прославлению новгородской свободы посвятил свои лучшие строки поэт-декабрист Рылеев, но даже скинув его со счета, придется все же вспомнить, что созвучные строки мы найдем у Пушкина, Лермонтова и даже у столь трезво смотревшего на русское прошлое поэта, каким был граф А. К. Толстой. В их и многих других стихах звон набатного и, как свидетельствуют исторические документы, жиденького, легковесного вечевого глашатая прекратился в мелодию гимна народной свободы.

Не отставали и историки, особенно те из них, кто был враждебно настроен к национально русской исторической традиции единовластия-самодержавия, как например, имевший шумный успех в свое время, легковесный, популярный, но не лишенный беллетристической талантливости Костомаров. Символом новгородского вечевого колокола широко пользовались и политические деятели недавнего еще, памятного нам прошлого. В результате совместных усилий всех этих «властителей умов» в головах предфевральских поколений российской интеллигенции слагалось абсолютно неправильное, антиисторичное представление о развитии новгородской демократической республики и о ее гибели, произошедшей якобы по вине того же жупела всех российских прогрессистов – Самодержавия.

В XIV в., веке максимального расцвета экономического могущества Новгородской республики, ее территория намного превышала область носителя русской национальной идеи Великого Княжества Московского. О соотношении экономических баз обоих государственных образований и говорить нечего: Москва была бедна, Новгород был богат; Москва была вынуждена беспрерывно расходовать все возможные для нее средства на выплату дани Орде, оборону и собственное строительство, – Новгород же беспрерывно накапливал прибыли, пользуясь значительной безопасностью от нападений хищных кочевников: крымские и ногайские орды не достигали его, от Казани он был заслонен тою же бедной Москвою, а кроме того, обладал огромными колониями всего русского севера, жестоко эксплуатируемыми им, чего не имело Московское княжество-монархия. И все же в возникшей борьбе между двумя этими русскими государственными образованиями, монархией и республикой, республика пала, пала, как мы увидим, смрадно и позорно.

Гимназические учебники, формировавшие исторические взгляды предфевральских поколений российской интеллигенции, довольно скудно повествовали о новгородском вече, как о высшем органе управления этой республикой, о происходивших на мосту через Волхов локальных буйных схватках между различными группами его населения, о торговой и культурной связи Новгорода с просвещенным Западом, но давали очень мало сведении о подлинной социально-политической структуре самой республики и вытекавшей из этой структуры социально-политической ее жизни. Между тем новгородская, московская, суздальская, владимирская и псковская летописи того времени, исторические документы Польши, Литвы, Швеции и Тевтонского Ордена дают нам о Новгороде очень большое количество сведений, совершенно достаточное для того, чтобы представить себе полностью и всесторонне исторический быт этой крупнейшей республики Древней Руси.

Вся политическая структура новгородского государства была построена на принципе анархического по существу коллектива при полном отрицании и ярко выраженной враждебности к установлению какой-либо твердой, а тем более легитимистичной власти. Князь не был правителем Новгорода, но лишь наемником анархического коллектива, тщательно ограниченным во всех правах. В его обязанности входило лишь военное устройство республики и отчасти суд, но и то и другое князь вел под строгим контролем «совета господ», фактически управлявшего обширным и богатым государством. Именно «совет господ» и был верховным правящим органом Новгорода. Он, а не народное вече, шумное и бурное по форме, но по существу не представлявшее собой сколь-либо значительной политической силы. Этот «совет господ» состоял из «степенных», т. е. пребывавших в должности высших административных лиц – посадника и тысяцкого, а также и из наличных бывших ранее посадников и тысяцких, которые автоматически входили в него. Число членов совета колебалось, но состав их был всегда однороден. В «совет господ» входили только представители высшего промышленного боярства, т. е. крупнейшие финансисты республики, державшие в своих руках и контролировавшие всю ее экономику. Таким образом «с течением времени все местное управление перешло в руки немногих знатных домов», пишет В. О. Ключевский, «из них новгородское вече выбирало посадников и тысяцких, их члены наполняли новгородский правительственный совет, который собственно и давал направление политической жизни». О каком же народоправстве или хотя бы всего лишь влиянии подлинной народной воли на политическую жизнь республики можно говорить при такой структуре ее правительства? Миф о народной вольности Господина Великого Новгорода – только сказка, созданная верхоглядами и недоучками.

Но политические побрякушки, подменяющие в представлении ограниченных умов подлинное волеизъявление народа, в новгородской республике существовали. В ней были и политические и социальные партии, состоявшие меж собой в сложных отношениях, очень похожих на нашу демократическую современность. Была также и «министерская чехарда» по типу современной Франции. Так, например, в XIII в. произошли 23 смены посадников, но это крупнейшее административное место – премьер-министра, по-нашему – занимали всего 15 лиц, принадлежавших к богатейшим фамилиям. Выбирались, смещались и вновь выбирались, причем политическая борьба велась между двумя крупнейшими «концернами» (говоря нашим языком), семьями бояр Михалка Степанича и Мирошки Незденича, один из которых вел за собой группу крупнейшей буржуазии, а другой опирался на массы демократической бедноты.

В дальнейшем периоде, в течение последних десятилетий самостоятельной жизни республики, ее политические партии приняли несколько иной характер. Одна из них, сохранившая в себе общерусское национальное чувство, склонялась к компромиссу и подчинению Москве на договорных началах. Другая, возглавлявшаяся богатейшей семьей Борецких с прославленной поэтами посадницей Марфой во главе, держалась крайнего космополитического сепаратизма и влекла русскую республику к подчинению религиозно и национально чуждому ей Польско-Литовскому государству. Следует отметить при этом, что сторонники слияния с Москвой опирались на неимущие слои, а космополитические сепаратисты – на правивший слой крупных финансистов, игравший тогда роль современной банковой системы.

Были и социальные партии. Вернее, они эпизодически возникали, служа подсобным оружием партиям политическим в наиболее острые моменты их борьбы. Новгородская летопись пестрит сообщениями о локальных мятежах Торговой Стороны (социальных низов), об анархических действиях народных масс, разграблении ими домов и складов боярских фамилий и обратно, о репрессиях правящего слоя, направленных к подавлению этих хаотических волеизъявлений бедноты.

Снова ставим вопрос: представляла ли собой новгородская вольность хотя бы тень подлинного народного волеизъявления?

Не общенародные стремления к благосостоянию государства, повышению жизненного уровня его населения руководили политической и социальной жизнью «вольного Новгорода», но исключительно личные, корыстные, хищнические цели были основными стимулами его внешней и внутренней политики. Как сходна эта картина с тем, что мы видим теперь в так называемом свободном мире…

И еще одно разительное, трагичное и для погибшего Новгорода и для существующих ныне демократий сходство – катастрофическое ослабление оборонных средств, неизменный спутник дряхлеющих, утративших свой национальный стержень государственных образований.

Оборонные средства Новгорода состояли из дружины, которую приводил с собой по договору избранный князь, небольшого количества нанимаемых в острые моменты иностранцев и новгородского ополчения, т. е. мобилизации неимущих слоев. Княжеская дружина не представляла собой значительной военной силы. Никто из обладавших крупной боеспособной дружиной князей размножившегося Рюрикова гнезда не шел, конечно, на малопривлекательную для него службу Новгородской республике. Иностранные наемники стоили дорого, и правящий строй, как и теперь, скупился на траты. Новгородское же ополчение, абсолютно не знакомое даже с примитивными основами военного дела, представляло собой порой многолюдную, но полностью хаотическую банду, также не являвшуюся достаточной для отражения врагов военной силой.

Результаты этого пренебрежения к организации собственной обороны ярки до смехотворности. При конфликте с Москвой в 1456 г. двести московских ратников под городом Руссой наголову разбили пять тысяч новгородских конных воинов, совершенно не умевших биться в конном строю. Этими воинами были ремесленники Торговой Стороны, кое-как вооруженные и посаженные на коней при неумении ездить верхом. Военная катастрофа была неизбежна и (цитирую Ключевского) «в 1471 г., начав решительную борьбу с Москвой и потеряв уже две пешие рати, Новгород наскоро посадил на коней и двинул в поле сорок тысяч всякого сброда: гончаров, плотников и других ремесленников, которые, по выражению летописи, от роду на лошади не бывали. Сражение произошло на реке Шелони, и четырех с половиной тысяч Московской рати было достаточно, чтобы разбить наголову эту толпу, положив тысяч двенадцать на месте». Почти все остальные новгородские ратники, как повествует та же летопись, были взяты в плен, уведены в Москву и расселены по линии Оки в качестве свободных крестьян. Некоторая часть этого полона пополнила московские кустарно-промышленные пригороды.

Но тот же В. О. Ключевский утверждает, что даже если бы военная мощь Новгородской республики стояла на должной высоте, то катастрофический конец этого государственного образования был бы все же неизбежным. Борьба централизованного монархического молодого Московского государства с экономически сильнейшей, чем оно, Новгородской республикой была главным образом борьбою идей: целеустремленной общерусской национальной идеи, с одной стороны, и космополитической идеи местного сепаратизма – с другой. Политические руководители Великого Княжества Московского знали, чего они хотят, видели, хотя, быть может, и не совсем ясно, будущее своей нации-народа и неуклонно, шаг за шагом шли к этому будущему. Они имели руководящую идею. И эта идея служила залогом их победы. Новгородская «вольность» этой руководящей идеи не имела. Вернее будет сказать, что коллективное управление Новгородской республикой не имело вообще никакого идейного багажа, но лишь личные, эгоистические интересы сменявшихся у кормила правления лиц и группировок, и эти-то корыстные интересы звучали в ударах вечевого колокола, воспетых, как призывы к свободе, нашими поэтами…

Мы не знаем законов исторического развития человечества и отдельных его социально-политических обществ. Но это не значит, что таких законов вообще не существует. Шаг за шагом мы идем к их познанию и, как мне думается, чего-то все-таки достигли в этом направлении. Исторический пример развития и гибели Новгородской республики невольно наводит нашу мысль на ряд сравнений и аналогий с текущей современностью. И тогда, как и теперь, в меньших масштабах, конечно, боролись две силы: сила целеустремленной, четко оформленной идеи, с одной стороны, и хаотическая безыдейность, моральная скаредность – с другой. Не то ли самое видим мы и теперь? Отбросим моральный критерий сравнения национальной идеи Московского государства с идеей советского коммунизма красной Москвы. Отрицая и осуждая социал-коммунизм во всех его формах и проявлениях, мы все же должны будем признать, что политическая линия красной Москвы неуклонно направлена к определенной, четко оформленной цели, зверской, аморальной, но все же вполне ясной. Одряхлевшие, разъедаемые коррупцией демократии Запада этой цели не имеют и не видят, за исключением отдельных выдающихся политических деятелей типа Даллеса и Аденауэра. Но таких, к сожалению, немного и их голоса тонут в анархическом хаосе частных интересов.

Мы, русские националисты, как по эту, так и по ту сторону разделяющего нас железного занавеса, не состоим, к нашему счастью, молекулами демократического мира. Мы, к счастью, повторяю, отверженные им изгои, и счастье наше именно в том, что мы изгои, в силу обладания нами ведущей идей воссоздания национального Российского надплеменного, надпартийного, надклассового государства. Только эта идея и может быть противопоставлена интернациональной идее красной Москвы и всего международного коммунизма. Она – положительный полюс борьбы, и в силу ее положительности конечная победа будет принадлежать ей. Пусть текущий день для нас сумрачен. Лучи рассвета уже брезжат.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 27 сентября 1956 г.,

№ 349, с. 7–8.

Зарождение Восточной программы

Чрезвычайно глубокий по своему значению этап в развитии Российской нации-государства – взятие Казани и вовлечение средневолжских татар в орбиту русской истории – принято рассматривать обычно, как блестящий, но обособленный эпизод. У изучавших отечественное прошлое в дореволюционные годы создавалось впечатление, что казанская победа не служила базой для целого ряда дальнейших событий, но была связана лишь с предшествовавшими ей, была ответом окрепшей России на татарское иго, своеобразной исторической местью бывшего угнетенного бывшему угнетателю, бывшего раба бывшему поработителю и, следовательно, имела своей конечной целью порабощение татарского народа.

Взгляд этот глубоко ошибочен. Казанский поход 1554 г. ни в какой мере не являлся актом мести, т. к. к тому времени отношения между русскими и татарами проэволюционировали и по своему характеру были чрезвычайно далеки от психологической ситуации периода, предшествовавшего Куликовской битве. Победа на Куликовом поле вырвала с корнем из русского народного сердца страх перед татарами, а вместе с ним и ненависть к бывшим поработителям. Об этом свидетельствует начавшаяся еще при Василии Темном и развившаяся при Иоанне Третьем иммиграция татар на Русь. Эти иммигранты, устремлявшиеся под высокую руку Великого князя Московского, были принимаемы в Москве не только с радостью и открытым сердцем, но с вполне реально выраженным дружеством. Мирзы и уланы, не говоря уже о татарских царевичах, получали поместья и целые города «на кормление», высокие должности при великокняжеском дворе и в армии. Так, например, активный татарский руссофил, дважды поставленный от Москвы Казанским царем, Шиг-Алей, командовал довольно долгое время всей русской армией в Ливонии, а татарскому царевичу Касиму с его ордой была пожалована Василием Темным целая область вокруг Мещерского Городка Рязанского княжества в качестве самостоятельного (автономного) удела. Она носила даже громкое имя «царства» Касимовского. Ее правители имели собственную армию, входившую отдельным корпусом в русское ополчение. Самостоятельность Касимовского «царства» русский посол при дворе Сулеймана Великолепного Новосильцев характеризует так: «Государь наш посадил в Касимове царевича Саиб-Булата, мечети велел устраивать, как ведется в басурманском законе, и ни в чем у него воли Государь наш не отнял». Полное отсутствие элемента мести в дальнейшем, после взятия Казани, подтверждается и наставлением митрополита Макария, посланным им туда православным иерархам, в котором он, митрополит, категорически запрещает им применять какого-либо вида репрессии по отношению к мусульманам и ни в коем случае не принуждать их к переходу в христианство. В каком государстве Европы того времени жесточайших религиозных войн мы можем увидеть что-либо подобное?

Историки прошлого столетия, а в особенности составители популярных учебников, полностью игнорируют и общеполитическую обстановку того времени, в частности военную экспансию находившейся тогда в зените своего могущества Турции Сулеймана Великолепного. Экспансия этого молодого, крепкого и жадного государственного организма была направлена не только на запад – в Средиземное море и на Дунай, – но и на север. Крымское ханство уже входило, как вассал, в состав Отоманской Империи, пребывавшее в полуфеодальной зависимости Астраханское (Ногайское) ханство было всецело подчинено турецкому влиянию, и овладение всей линией Волги, следовательно Казанью, было не скрытым, но явным стремлением турецкой внешней политики. Турецкое влияние и даже турецкая военная сила энергично продвигались на северо-восток: в Крыму содержался постоянный гарнизон янычар, а казанская крепостная артиллерия была доставлена туда из Турции через Кафу. Следовательно, казанский поход не был локальным историческим эпизодом, но в международном плане был началом трехвековой упорной борьбы России с Турцией.

Те же либеральные историки приписывают казанскую победу всецело удачному взрыву казанских крепостных стен, произведенному иностранным саперным инженером, игнорируя тем деятельность московского «генерального штаба» того времени, как будто подобного мозга русской армии в то время вообще не существовало. Между тем, углубленное изучение источников совершенно ясно показывает нам, что орган, подобный теперешним Генеральным Штабам, существовал в правительстве молодого царя Иоанна IV, и что план похода и организация его были блестяще разработаны и осуществлены штабом. Во главе его стоял молодой тридцатипятилетний полководец князь Михаил Иванович Воротынский, получивший за свою деятельность в казанской операции высшее звание «слуги государева», специально учрежденное царем Иоанном. «Муж крепкий и мужественный, в полкоустроениях зело искусный», сообщает о нем летописец. Ближайшими к нему были князь Андрей Курбский, тогда еще двадцатичетырехлетний, блестящий кавалерист, как покажет дальнейшее, князь Петр Щенятьев. Значительную роль играл также неудачный правитель, но опытный полководец, свергнутый казанский царь Шиг-Алей.

Стратегическая подготовка казанской операции была начата за год до нее, в 1551 г., постройкой на правом берегу Волги укрепленного городка Свияжска – военно-продовольственной базы. Этапные базы меньшего размера между Москвой и Свияжском были созданы и снабжены по двум линиям – южной, через рязанскую окраину, и более короткой – северной через Владимир-Муром-Алатырь. Эти «станы» позволили московскому командованию впервые в русской истории взять всю экспедиционную армию полностью на государственное снабжение продовольствием.

Впервые в казанской операции было введено в бой и только что организованное воинство, первое русское регулярное воинство – стрельцы, прикрывавшие огневой завесой при обложении Казани установку русской артиллерии и осадных машин. Техника этих машин также заслуживает большого внимания. Летописец сообщает, например, об осадной башне высотой в шесть сажен, вооруженной десятью пушками и, что интереснее всего, сооруженной русским инженером Иваном Выродковым, который привез ее под Казань в разобранном виде и под прикрытием стрельцов собрал и установил в нескольких десятках саженей от главных ворот казанской крепости. Огонь этой башни, по словам того же летописца, вынудил казанцев отойти от основной линии обороны (главных стен) и построить сзади них вторичные, временные, конечно, менее сильные укрепления. Следует отметить также, что летописец упоминает лишь об одном иностранном «розмысле» – инженере, но перечисляет многих его русских «учеников». Говорит он также о том, что русская артиллерия действовала под Казанью очень хорошо, стреляли метко, в то время как необученные казанцы не умели пользоваться турецкими пушками: «Худо бияху и ничтоже сотвориша». Организовывал и командовал артиллерией боярин Михаил Яковлевич Морозов. Им, очевидно, и были подготовлены кадры хорошо обученных московских артиллеристов.

Первым вопросом, вставшим перед штабом при подготовке похода, было его время. Проводить операцию зимой было бы значительно легче в отношении преодоления переправ, бездорожья и трудностей доставки снаряжения, но зимнее время не позволило бы применить во всей полноте московскую военную технику: земляные работы были бы невозможны. Мнения разделились, как мы знаем теперь: Воротынский стоял за лето, Шиг-Алей за зиму. Победило мнение Воротынского. Вопреки утверждениям историков, сообщающих, что под Казань была погнана ополченческая толпа в сто пятьдесят тысяч человек, сам Иоанн IV напишет позже Курбскому, что под Казанью у него было не более пятидесяти тысяч, считая сюда и касимовских татар и татар-иммигрантов бывшего царя Шиг-Алея. Следовательно, можем предположить, что юный царь Иоанн повел под Казань не всеобщее ополчение, но отборное, обученное и снабженное высокой по тому времени военной техникой войско.

Вторая, также ускользнувшая от либеральных историков, военная проблема похода носила внешнеполитический характер. Штаб царя Московского вполне обоснованно предполагал, что Турция ни в коем случае не упустит из поля своего зрения казанский поход и, пользуясь крымцами и ногайцами, атакует с фланга экспедиционную армию. Для отражения этой атаки была заранее подготовлена сильная кавалерийская группа под командованием князя Петра Щенятьева. Предположения оправдались: 16 июня 1552 г. главные силы Москвы, во главе с царем Иваном Васильевичем, выступили в поход, а уже на следующий день было получено сообщение о том, что крымско-ногайско-турецкая армия перешла Донец и продвигается к Туле. Русская кавалерийская группа была тотчас же выслана для ее отражения и значение ее подчеркнуто тем, что командующим был назначен высший в армии – сам князь М. И. Воротынский. Татаро-турецкая армия достигла Тулы, осадила ее, и летописец сообщает, что первыми на штурм были двинуты турецкие янычары, но были отбиты тульским воеводой князем Темкиным. Получив сведения о приближении конницы князя Воротынского, турко-татары сняли осаду Гулы и бежали. Но князь Петр Щенятьев настиг их и уничтожил тридцатитысячный арьергард, что говорит о весьма значительных силах, предназначенных для флангового удара по русской армии.

Сам взрыв стен, для которого было использовано пятьсот пудов пороху, конечно, произвел очень сильное впечатление, как на татар, так и на русских, но далеко еще не решил исход штурма. Резня продолжалась еще пять часов в самом городе, сопротивление татар было отчаянное, и победа беспрерывно склонялась то на ту, то на другую сторону, требуя от русских крайнего напряжения. Это подтверждается тем, что царь Иоанн был вынужден двинуть в город свой последний резерв – личную охрану. Следует отметить и здесь, что техника взрыва (свечка, поставленная в бочку с порохом) вряд ли требовала особых знаний от инженера. Не только иностранцы, но и русские уже применяли ее. Зажигательный же шнур применен не был, а рытье подземной галереи проходило, очевидно, под непосредственным руководством того же князя Воротынского, который, установив контрподкоп со стороны города, доложил царю о необходимости немедленного взрыва: «Невозможно-де и до третьего часа мешкати».

Все это вместе взятое дает нам чрезвычайно яркую картину, характеризующую высокий уровень военной мысли Московской Руси, ее самостоятельности и независимости от иностранных наемников, которые выполняли лишь второстепенные технически функции, и то далеко не всегда добросовестно и удачно. Московскими полководцами была выработана не только соответствующая русской психике тактика, но и основы стратегии.

Дальнейшие события говорят нам о широчайшем размахе этого стратегического мышления правительства царей Московских и о его глубокой народности в смысле связи военных действий с общенациональной, уже назревшей в народной душе идеей, получившей в дальнейшее имя Восточной Программы, идеи, принятой к осуществлению первым царем Иоанном IV и доведенной до конечного результата последним Императором Николаем II. Завершению ее помешала революция.

Рассмотрим стратегическую обстановку, создавшуюся после взятия Казани. Вся средняя Волга, от Нижнего до Самары, перешла во владение Московского царства. Этот факт сделал неизбежным овладение и южной Волгой – Астраханью, столицей ногайской орды. Правый южный фланг широкого продвижения на восток был обеспечен. Но это продвижение намечалось не по южному пути, а по северному, пользуясь водной магистралью Кама-Чусовая. Переход Казани в русские руки открывал и эту дорогу, защищая ее от неизбежных фланговых ударов со стороны самой Казани и подчиненных ей финских племен среднего и северного Урала.

Это продвижение было начато походом Ермака, организованным и финансированным не самим московским правительством, но крупнейшими промышленниками того времени, именитыми людьми Строгановыми. Факт, тоже заслуживающий большего внимания. Анализируя его, мы видим, что стимулы движения Руси на восток, за Каменный Пояс (Урал), были вызваны к жизни не хищнической завоевательной политикой верхов русского правительства, но стремлением самого народа на восток. Движение, подобное великому переселению народов с востока на запад. В данном случае застрельщиками этого движения, его авангардом стали русские промышленники, народившиеся и крепнувшие русские капиталисты, но не служилый военно-дворянский слой. Эти промышленники и вольные исследователи новых земель, получившие имя землепроходцев, по собственной инициативе шли впереди государственной администрации и сопутствовавших ей военных сил. Именно они рубили и ставили новые города и городки, после чего центральное правительство посылало туда воевод и гарнизоны стрельцов и служилого казачества.

Продвижение на восток шло в необычайно быстром темпе, что также доказывает его глубокую народность гармонию государственных и народных интересов, вернее учет государством потребностей народа, т. е. осуществление им национальной задачи, национальной проблемы, национальной идеи, уже вызревшей в массах.

Первого сентября 1582 г., всего через тридцать лет после взятия Казани, отряд Ермака выступил в поход, В 1586 г. была уже основана Тюмень. В 1587 – заложен Тобольск. В 1592 – Березов и Обдорск, почти на берегах Ледовитого океана. В 1604 – Томск, а через неполных два десятилетия мы видим русских землепроходцев уже на Амуре и на берегах Тихого океана. Это были вольные люди, действовавшие по своей собственной инициативе и побуждаемые к совершенным ими подвигам стимулами, выношенными в народной душе! Цари Московские сумели понять это, организовать хаотический порыв и укрепить его в русле, окончательный фарватер которого представлял законченный Государем Императором Николаем Вторым Великий Сибирский путь, прокладка которого прошла почти незамеченной в среде тогдашнего русского либерального общества, о чем свидетельствует в своей прекрасной книге «То, чего больше не будет» честная А. В. Тыркова-Вильямс. Огромные пространства Сибири с легкой руки спекулянта на поэзии Н. А. Некрасова были представлены русской интеллигенции, как гиблое место, царство кнута и произвола, как сплошная каторга.

«Зачем, проклятая страна,

Нашел тебя Ермак!»[4]

Этим ошибочным, лживым взглядам мы обязаны непопулярностью русско-японской войны в широких массах, ее неудачам и вытекшей из них революции 1905 г., «генеральной репетиции» Октября, как говорят большевики.

Но подлинный дух народа во много раз мощнее мелочных душонок хаятелей своего отечества, а ход истории принимает иногда неожиданные парадоксальные формы. Страна кнута и произвола, место каторги и ссылки концентрирует в себе теперь усилия и надежды тех, кто был туда некогда сослан и их ближайших потомков.

Коммунистическая клика варварским, бесчеловечным способом, но все же активно разрабатывает богатства Сибири, национальные богатства России, заселяет ее необозримые площади. Что скрыто в сердцевине этого факта? Не победа ли духа народа, его исторических стремлений над чужеродными убогими мыслишками прогрессивных пошляков? Не подтверждение ли глубокой национальности Восточной Программы, последовательно осуществлявшейся всероссийскими царями и императорами, к продолжению которой вынуждены прибегнуть их враги, подчиняясь давлению изнутри, из массы народной? На этот вопрос нам ответит история и, быть может, в недалеком уже будущем.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 18 октября 1956 г.,

№ 352, с. 4–5.

Вызволение хлопской Руси

На пепелище Руси Ярослава

Переяславская Рада, утвердившая воссоединение южной и северной частей раздробленной монгольским нашествием единой Руси Владимира и Ярослава, нам обычно рисуется так.

Собрались в Переяславле лихие, усатые полковники, сотники и казачьи судьи; вышел к ним батько-гетман, мудрый Богдан-Зиновий Хмельницкий, стал под бунчуком, поклонился казачьему братству и сказал свою историческую речь, а в ответ единым голосом воскликнули, выхватив свои острые, кривые сабли лихие полковники:

– Волим под Царя Восточного, Православного!

– Все ли так соизволяете? – спросил старый гетман.

– Все! – прогремел единодушный ответ.

Так рассказывают нам об историческом акте, свершившемся 8-го января 1654 г., страницы ходких учебников. Так парадно, стройно и торжественно представляют его нам авторы исторических романов, так рисуем его и мы самим себе.

Но последние седые бандуристы и теперь еще поют на полтавских и нежинских базарах:

– Богдане, неразумный гетмане!

– Ты предав Украину панам да прелатам…

А ведь песня – хранилище народной памяти. Где же правда?

Как родилось, где и почему возникло это противоречие?

Заглянем вглубь веков и попытаемся разгадать его, сопоставляя не только дошедшие до нас записи того времени, но и анализируя их при помощи нашего теперешнего опыта, опыта, данного нам пережитыми нами годами. Многому они нас научили.

Что представляла собой современная Украина в первой половине XVII в., в то время, когда она не носила еще этого названия, но хранила и отстаивала грудью свое прежнее родовое имя – Русь? Ведь впервые именуется она Украиной лишь в Андрусовском договоре 1667 г., да и то в качестве польской пограничной провинции.

Юго-западная Русь, простиравшаяся от Днепра до Сана, Русь Малая, Русь Белая, Русь Червонная, Русь Галицкая, Русь Волынская, Русь Подольская – Русь Владимира и Ярослава, ставшая Украиной – окраиной ополяченной Литвы и тогда лишь возрождавшаяся на пожарище татарского погрома; подлитовская Русь, беспрерывно принимавшая на свою грудь жестокие удары то крымских и турецких орд, то литовских и польских полков, истекавшая кровью в этой борьбе, но неустанно боровшаяся за то, чтобы остаться русскою Русью…

…Левый берег Днепра почти пуст. Нет еще ни Харькова, ни Чугуева, ни Белгорода. Лишь по прибрежной полосе его среднего течения ютятся небольшие городки – Переяславль, Кременчуг, – а дальше, на восток, до самого Дона раскинулось Дикое Поле, где бродят только хищные ногайские шайки, меряясь силами с ватагами донских казаков.

Юг – басурманский, крымско-турецкий, вплоть до самого Запорожья, куда на остров Хортицу стекаются буйные головы со всей Руси, где нет ни панов, ни крулевских жолнеров[5], откуда нет выдачи бежавшему из магнатской неволи хлопу.

Остатки Руси, уцелевшие после татарского погрома, медленно возрождаются только на правом берегу Днепра. Остатки? Но как же назвать их иначе? Ведь путешественник Плано Карпини, побывавший в Киеве через полвека после Батыя, нашел на его пожарище только 200 жилых домов и одну церковь, а при Ярославе там было 400 церквей, и 8 базаров… Недаром же иноземцы считали Киев того времени вторым после Константинополя городом Европы. Конечно, только остатки. Но и они населены рабами. Вся страна во власти нескольких феодальных династий. Часть их – иноверцы, католики. Таковы магнаты Потоцкие, Конецпольские, Любомирские. Другая часть – православные магнаты: Острожские, Кисели, Вишневецкие. Но и те и другие – великие паны, сенаторы Речи Посполитой, республики Польской, абсолютные властители над жизнью, смертью и имуществом десятков тысяч своих подданных, судящие их своей расправой, облагающие их податями по своей воле, содержащие в своих крепких замках полки гусар и драгун и держащие в повиновении множество примыкающей к ним мелкой русской и польской шляхты. Они – сила! Что им король в Варшаве? Республика обеспечивает им полный разгул шляхетского своеволия. Ведь любой шляхтич имеет право отвергнуть на сейме приказ короля своим единоличным вето, не говоря уже о могущественных князьях и сенаторах, сопровождаемых на сейм своими полками…

Между вольною полноправною шляхтой и порабощенным ею крестьянским «быдлом» – тонкая прослойка лично свободных, но далеко не равных в правах шляхте «реестровых казаков», объединенных в несколько полурегулярных полков. Число их изменчиво: то шесть, то десять, то двадцать тысяч. Они свободны от панских поборов, но обязаны воинской службой государству, республике. Без них ей не обойтись. Они принимают на себя первые удары турецких и крымских орд. Но они и страшны самой Республике, т. к. они – сила, которая в любой момент может стать против нее. Вот почему так колеблется их число: придет нужда – король и паны увеличат реестры, минует – снова убавят. Только они и именуются казаками, а остальное население – Русью. Само слово казак имеет не национальное значение, но выражает род военной службы, равно как драгун, гусар, улан. Республика не боится военных потерь реестрового казачества. Пополнения всегда найдутся. Неволя русского хлопа бесконечно тяжела, и он готов любой ценой заплатить за возможность вырваться из нее, что дает запись в реестр.

По временам вспыхивают народные восстания. Страшны и жестоки эти бунты. Доведенные до пределов отчаяния хлопы собираются толпами и жестоко громят панскую шляхту. Но стянут свои полки магнаты – и побита мужицкая русская рать… Страшнее бунтов расправа: на тысячах кольев корчатся восставшие хлопы, а их вожди варятся в котлах…

А реестровые казаки? Мы видим их во время этих восстаний то в одном, то в другом лагере. Привилегированные по сравнению с мужиками реестровые казаки далеко не всегда переходят на сторону «быдла». Чаще они остаются верными Республике и панам. Они не хлопы, но не полноправная шляхта. Они – военное сословие, служащее польскому королю под началом шляхтичей сотников и магнатов полковников и воевод. Знаменитый князь Острожский, православный сенатор, ведет их на бой против Московского Православного Царя и, попав к нему в плен, отказывается от предложенной ему высокой службы в Москве. Он предан своему иноверному королю. Он знает, что там, в этой королевской Республике, полный простор его панскому своеволию, его безудержному грабежу. Он, князь Острожский, сначала пан и сенатор Речи Посполитой, властитель десятков тысяч своих русских православных рабов, а потом уже сам русский и православный, которому, однако, православная Москва не с руки: ведь в ней тогда еще не было крепостничества, а столь тяжелого, как в Польской Республике, не было даже и позже в самые мрачные периоды. Казнь хлопа и даже сотен хлопов республиканским паном в воспринявшей культуру Запада Польше – обычное и дозволенное ее законами дело. А в России мы знаем лишь единичные случаи того же порядка, которые рассматривались как беззаконие и карались властью Царя. Кодекс бытовой морали того времени – «Домострой» Сильвестра со всею силою восстает против барского самовластия и жестокого обращения с кабальными.

Если князья Острожские, создатели киевской Академии и защитники православной церковности, относятся отрицательно к национальнорусской Московской монархии, то каково же может быть отношение к ней со стороны остального панства и шляхетства южной Руси?

А хлопская, крестьянская, подневольная южная Русь?

Она-то с надеждой смотрит на Царя Восточного, Православного. Она-то шепчет: «Волим под его высокую справедливую руку»…

Обычное дело в республике

Началось с пустяка, с мелкого, повседневного в те времена происшествия. Шляхтич Чаплинский налетел со своей дворней на хутор Субботово шляхтича Хмельницкого, разграбил его, перебил слуг, самого пана Богдана-Зиновия продержал четыре дня в кандалах и, пользуясь покровительством магната Конецпольского, завладел его поместьем. Заурядное в Польской республике дело.

Хмельницкий подал в суд, но могучий покровитель Чаплинского, пан Конецпольский, не дал своего клиента в обиду. В ответ на жалобу Хмельницкого, Чаплинский запорол его сына плетьми на Чигиринском базаре и попытался снова схватить самого Хмельницкого. Но тому удалось отбиться и бежать в Запорожье.

На что же рассчитывал шляхтич Хмельницкий, обращаясь к суду? Мог ли он не знать республиканских порядков, при которых в судах неизменно побеждал сильнейший, и справедливость оказывалась попранной? Богдан-Зиновий Хмельницкий не был простым, темным казаком. Он сам был шляхтичем, даже не рядовым, а повыше – владел крупным поместьем. В юности он учился в иезуитской коллегии, свободно говорил по-латыни, слагал вирши по шляхетской моде того времени, знал и другие языки, т. к. успел побывать пленником в Стамбуле и свободным в Западной Европе: в Вене, в Пруссии и даже в Голландии. Западноевропейские понятия им были, несомненно, усвоены, и отражавшая их польская феодальная система была ему не только понятна, но и близка. Послужил он и при польском дворе, был даже близок к королю Владиславу, выполнял его тайные поручения.

Заветной мечтой этого короля, пламенного католика, был крестовый поход на турок. Но мало реальной силы было в руках «избранных народным хотением» королей Польской республики. Владислав располагал лишь несколькими тысячами немецких кнехтов, нанятых на приданое его жены. Магнаты же и шляхетство крестового похода не хотели, боясь усиления власти короля в случае победы.

У Владислава оставалась лишь одна надежда… на подъяремную кабальную Русь. Там, кликни король клич, объяви он свободу хлопам, вышедшим с ним в поход, – и двести тысяч войска стечется под его стяг, как стеклось позже под знамя Хмельницкого. Именно это дело – подготовка к мобилизации приднепровского русского крестьянства в войско польского короля, вопреки интересам и желанию магнатов, сблизило в 1647 г. короля Владислава и шляхтича Богдана Хмельницкого, связало их общей тайной. Через Хмельницкого велись тогда переговоры с Запорожьем, через него же были посланы туда 60.000 злотых на снаряжение сотни морских «чаек», легкого флота для крейсерства при турецких берегах Черного моря и пресечения морской связи Турции с Крымом и Дунаем.

Позже эта служба была поставлена в вину Хмельницкому, но пока она давала ему покровительство короля, важную должность войскового писаря и даже жаловано королем высокое звание Запорожского гетмана, правда, лишь номинальное, т. к. фактически Сечью управляли кошевой и куренные атаманы.

Вот почему Хмельницкий мог рассчитывать на победу в своей тяжбе с Чаплинским. За тем стоял магнат Конецпольский, за ним же – король, тот король, который на тайном свидании с ним подарил ему саблю с недвусмысленным советом обнажить ее против магнатов. В Московском царстве подобное было бы невозможно, немыслимо, но в республиканском королевстве Польском натравливание одной части населения на другую было обычным политическим приемом всецело зависевшей от сейма высшей власти. Принцип – «разделять и властвовать» – вполне естественным и логичным методом короны, т. к. она сама, передававшаяся по выбору, была участницей в партийной борьбе и далеко не всегда выходила из нее победительницей. Надпартийная всенародная власть ни в какой республике не возможна.

При столкновении Хмельницкого с Конецпольским у короля оказались коротки руки, и уповавшему на него Хмельницкому пришлось бежать. Этот побег был им, очевидно, заранее продуман, т. к. он поскакал в Сечь не с пустыми руками. В его седельных сумках были тайные грамоты короля к запорожцам, выкраденные Хмельницким у соучастника в заговоре, но, очевидно, изменившего Черкасского полковника Барабаша. В голове же, под красной шляхетской шапкой Хмельницкий таил широкие планы мести своему врагу, своим врагам.

Но были ли в ней мысли о воссоединении южной подъяремной литовской Руси с единокровной и единоверной ей Русью Московской? Этого мы не знаем. Вряд ли, шляхтич Богдан-Зиновий Хмельницкий оставался верен крулю Владиславу и Речи Посполитой, замышляя борьбу в стиле своего века лишь против своих личных врагов. Тоже обычное в Польской республике дело.

Шляхтич тягается с магнатами

Заурядным человеком своего века Хмельницкий, конечно, не был. Политик широкого масштаба соединялся в нем со смелым и вместе с тем осторожным, расчетливым полководцем.

Прибыв в Запорожье, беглец огласил там королевские грамоты, поманул вольницу обещанием привилегий, добычи, указал на возможность союза с Донским казачеством и Крымскою ордою, установил согласие с атаманами и тотчас же, в марте 1648 г., организовал свой собственный штаб на соседнем с Хортицей Томаковском острове, а сам, не теряя ни минуты, поскакал в Крым и там, поклявшись в верности хану на его ханской сабле, оставив заложником сына Тимофея, заручился помощью мусульман, зная, конечно, во что обойдется эта помощь населению русских земель, по которым пройдут его ордынские союзники.

Но что значили для шляхтича, воспитанного в понятиях польского республиканского феодализма, хлопская кровь и слезы?

Соглашение с ордою им было достигнуто быстро (крымцы всегда были готовы на грабеж), и в апреле он уже снова на Хортице, куда к тому времени запорожская старшина собрала все низовое войско с прилегающих островов и плавней.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 10 апреля 1954 г.,

№ 221, с. 5–6.

* * *

Характерную и многоговорящую подробность сохранила нам летопись Велички: запорожское войско, кроме старшины, не знало о цели сбора, и поход против панов был объявлен на майдане, вместе с сообщением союзе с крымским ханом. Этим союзом и козырнул там Хмельницкий, добившись благодаря и ему провозглашения себя гетманом и командования войском сверх атаманов. Но в поход он взял далеко не всех запорожцев, а лишь восемь тысяч отборных. Им был замышлен лишь глубокий рейд по правобережью Днепра, разгром магнатских и шляхетских гнезд внезапным быстрым налетом, но не народное национальнорусское восстание против польского ига. Это признает даже его противник, коронный гетман Николай Потоцкий. В своем политическом донесении королю он обвиняет Хмельницкого не в измене польской короне, но лишь в своеволии, угрожающем имуществу панов и шляхты. Требования Хмельницкого, о котором он сообщает в том же донесении, также не содержат в себе лозунгов национально-народного восстания. Он добивается лишь удаления из реестрового войска польских и иностранных офицеров, возврата отнятых у реестровых казаков привилегий и увеличения их числа. Речь идет только о расширении прав русской шляхты Приднепровья, но ни в какой мере не распространяется на интересы всего его русского населения. Восстание не выходит из рамок военного бунта, однако, гетман Потоцкий уже предвидит эту возможность и припугивает ею правительство республики.

Но это припугивание – только прием партийно-политической борьбы, при помощи которого Потоцкий старается вбить клин между русской шляхтой Приднепровья и королем, попытавшимся противопоставить ее магнатам. В реальность угрозы не верит и сам Потоцкий, отправляя против Хмельницкого лишь небольшие местные силы под начальством неопытного в военном деле юнца, своего 19-летнего сына Стефана. Большую часть этих сил составляют русские реестровые казаки.

Потоцкий смотрит на этот поход только как на картельную экспедицию и уверен как в легкой победе, так и в верности реестровых.

Эта беспечность и политическая близорукость и губят его. Шедшие отдельной колонной реестровые перебивают своих офицеров, в том числе враждебного лично Хмельницкому полковника Барабаша, и переходят к запорожцам. Но даже с их переходом силы Хмельницкого еще слабы. Ему удается покончить с остатками карательного отряда лишь в упорной трехдневной битве у Желтых Вод.

Переход реестровых к повстанцам – грозный сигнал для украинского магнатства. Его значение понимают теперь уже оба гетмана – великий коронный – Потоцкий и польный гетман Калиновский. Однако, каждый из них, даже в этот критический момент, остается прежде всего своевольным республиканским магнатом. Общегосударственные интересы им чужды. Выступив со значительным войском, они действуют вразброд и терпят страшное поражение под Корсунью, куда к Хмельницкому стеклись уже крупные силы местных крестьян-повстанцев.

Регулярное польское войско уничтожено. Оба гетмана в плену. Но это еще не самое страшное для Речи Посполитой. Много страшнее ей то, что шляхетская ссора, перешедшая в военный бунт, теперь разрослась уже в народное восстание, и сам Хмельницкий, вольно или невольно, стал его вождем, народным вождем, стихийно вознесенным на гребень поднявшейся волны.

Третья сила

Теперь все приднепровское магнатство бьет тревогу.

«Рабы господствуют над нами», – пишет через две недели после корсунского поражения (31 мая) православный магнат Кисель католическому Гнездинскому магнату-архиепископу.

Кисель много дальновиднее гетмана Потоцкого. Он ясно понимает, что социальная крестьянская война уже началась, но сознает и то, что время ее перехода в национальную борьбу еще не наступило. Поэтому он советует «приласкивать» реестровых казаков, «допуская для них исключения из законов». Каких законов? Ясно, что тех, пользуясь которыми как польско-католическое, так и русско-православное панство (к которому принадлежит сам Кисель) держат в кабале русское же православное же крестьянство.

Колеблется еще и сам Хмельницкий. Лишь став прочно под Белой Церковью, он рассылает по Приднепровью свой первый приказ к всеобщему восстанию, универсал, размноженный всего лишь в 60 экземплярах. Однако, достаточно и этой искры. Крестьянская стихия уже всколыхнулась. Повсюду самочинно, без связи с Хмельницким, создаются «гайдамацкие загоны» – вольные крестьянские отряды, громящие шляхту. В этой среде уже назревают чисто национально-русские устремления, что улавливает и тонкий политик Кисель. Он предвидит даже возможность отложения всей южной Руси от Польши и воссоединение ее с Русью Московской. «Кто поручится за них», пишет он тому же Гнездинскому прелату, «одна кровь, одна религия». Но ведь он сам русский и православный? В чем же дело, почему за «них»? Ответ: потому, что он – магнат Республики.

Эти открывающиеся возможности предвидит и правительство Московского Царства, зорко следящее за происходящим на Днепре через Путивльского воеводу Плещеева. По мирному договору с Польшей Москва обязана помогать ей в защите против крымских татар, и юный царь Алексей Михайлович свято соблюдает эти обязательства. При первых известиях о движении союзной Хмельницкому Крымской орды в пограничном Путивле концентрируются около сорока тысяч русского войска. Но донесения воеводы Плещеева о начавшейся народной войне, в которой крымцы являются хотя и опасными, но все же союзниками восставших русских крестьян, резко изменяют политическую ситуацию. Из Москвы срочный приказ: собранное войско не возвращать, но и не наступать, сохраняя выжидательный нейтралитет, несмотря на то, что крупнейший магнат-сенатор, носящий звание воеводы русского (начальника всех территориальных войск Приднепровья) князь Иеремия Вишневецкий настоятельно требует выступления.

Политическая разведка воеводы Плещеева очень активна. В архиве министерства иностранных дел сохранился документ – донесение одного из агентов, посланного из Севска стародубца Гр. Климова, в котором он верно и детально разъясняет характер начавшейся борьбы и отмечает уже проступившие черты национального сознания масс, которых еще не видит или не хочет видеть Хмельницкий. «Жиды многие крестятся и пристают к их же войску (повстанцам), а лях, если и захочет креститься, того не принимают, всех побивают», – пишет он и подчеркивает, – «в войске же всех чинов русские люди, кроме ляхов, (войско) пошло за Днепр, к Путивльскому рубежу, на местности Потоцкого, Вишневецкого и Киселя, города у них побрали, а крестьяне идут в казаки». Речь здесь идет, несомненно, о крестьянских отрядах, т. к. сам Хмельницкий Днепра не переходит, а остается на правом берегу, под Белой Церковью.

Он также часто пишет воеводе Плещееву, но в этих его письмах нет и намека на возможность вхождения южной Руси в состав Московского Царства. Он ищет в Москве лишь силу, при помощи которой может принудить Варшаву к выгодному для себя соглашению и советует Царю ударить в западном направлении, на Литву и Белоруссию, но не на юг к Киеву, где ему самому, ополяченному своевольцу, русская государственность поставит предел. Возможность слияния с Московской Русью он допускает только в случае присоединения к ней всей Польши в целом, но не в отрыве южнорусского народа и, главным образом, его шляхты от Республики. Тогда вместе со всем панством, дело будет иное, но переходить в одиночку на положение русского служилого дворянства он, шляхтич вольный, не намерен. «Мы желаем», – пишет он Плещееву, – «чтобы государь Алексей Михайлович был и нам и ляхам государем и царем… царю вашему желаем королевства Польского».

Одновременно с этим он начинает переговоры о соглашении с Варшавой. Момент удобен. Король Владислав умер, и кандидатам на его место важны голоса русской шляхты и магнатства. Возможность подавления восстания путем отрыва от порабощенного крестьянства реестровой полушляхты привлекает владеющих поместьями на Руси магнатов. Все это придает голосу Хмельницкого особый вес, и он, как полноправный шляхтич Республики, подает его за Яна Казимира, послав предварительно в Варшаву 13 пунктов петиции, на основе которых предлагает соглашение. Речь в ней идет исключительно о защите интересов русского шляхетства Приднепровья и его военной опоры – полушляхты, реестровых казаков, состоящих на службе Речи Посполитой. О кабальном русском крестьянстве, о «быдле» – ни слова.

Хмельницкий требует задержанного жалованья реестровым, жалуется на неправильный раздел военной добычи в прошлом и просит о расширении их имущественных прав. Но тщетно будет искать в этой петиции верноподданного крулю польскому какого-либо национального русского оттенка. Даже религиозного вопроса, казалось бы, основного в этом случае, Хмельницкий касается лишь вскользь, в самом последнем пункте, скромно прося лишь о возврате переданных униатам православных церквей. Зато клятв в верности Речи Посполитой Хмельницкий дает более чем достаточно.

Эта петиция имеет успех у временного правительства Республики. Для установления соглашения назначена комиссия и во главе ее поставлен тонкий политик и блестящий оратор, русский православный магнат, сенатор Республики – Кисель.

«Издавно любезный мне пан и приятель, – пишет он Хмельницкому,

– нет в целом свете государства, равного нашему отечеству правами и свободою… Нужно как можно скорее прекратить несчастное домашнее замешательство». Он обещает Хмельницкому дружбу Республики и требует пока лишь отвода ордынцев. Хмельницкий охотно выполняет это требование, о чем сообщает письменно и добавляет: «А к Республике с покорностью и верным подданством мы отправим послов». Республиканские шляхтичи вполне понимают друг друга.

Магнат Кисель ликует и тотчас же сообщает архиепископу-примасу о достигнутой им дипломатической победе, главным в которой он считает то, что «Хмельницкий уговаривал повстанцев и ему помогали другие казацкие старшины». Уговаривал же гетман мириться с панами военную Раду, всю громаду в 70 тысяч человек.

Кто составлял ее? Ведь запорожцев с Хмельницким пошло лишь 8.000, а реестровых было всего-навсего 6.000?

Остальную часть, подавляющее большинство повстанческой армии (не менее 50 тысяч) составляли крестьяне, те, свободу которых Хмельницкий не защищал и защищать не собирался.

Но он сам уже не владел развитием движения. Оно стихийно развертывалось помимо него. Все южнорусское крестьянство бушевало, вырезывая шляхту и магнатов. Им был выдвинут, помимо Хмельницкого, и другой вождь – не принадлежавший к шляхте Кривонос, который вступил в смертельную борьбу с могущественнейшим из магнатов новообращенным католиком, но русским по крови и православным по воспитанию князем Иеремием Вишневецким и с другим мощным магнатом, столпом православия, князем К. Острожским. Кривонос разбивает их в двух боях под Константиновым.

Энергичный и талантливый полководец Вишневецкий продолжает борьбу с ним, жестоко расправляясь с крестьянами.

– Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают, – приказывает он палачам.

Но мягкотелый Острожский в ужасе вопит, требуя помощи у католического примаса: «Я не мог устоять под Константиновым, потому что сила неприятельская неслыхана. Теперь уведомляю Вас, что уже пахнет конечной гибелью».

В тон ему стонет и другой русский православный магнат, воевода Киевский Тышкевич: «Наши братья делаются добычей неприятеля, – пишет он примасу, – каждый холоп есть наш неприятель, каждый город, каждое селение мы должны считать отрядом неприятельским». Так характеризует он свое отношение к южнорусским православным крестьянам.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 17 апреля 1954 г

№ 222, с. 5–6.

* * *

Крестьянская война охватила уже весь край. К Хмельницкому стеклось свыше 120.000, не считая группы Кривоноса и остальных «гайдамацких куп». Шляхетство в панике бежит в Польшу, но тонкий политик Кисель не унывает. Он правильно оценивает расстановку сил, знает, кто враг и кто союзник, и добивается того, что Хмельницкий арестовывает

Кривоноса, казнит сотню его мужицких подручных, а всех взятых им в плен шляхтичей выпускает на свободу. Это большой успех для всего панства. Однако князь Острожский портит дело, напав на повстанцев. После первого успеха, он снова начисто ими разбит.

Панство бессильно. Поднятый на гребень волны крестьянского русского движения, Хмельницкий торжественно вступает в Киев.

«Ты предал Украину, Богдане…»

Дорога в беззащитную Варшаву открыта. Город Львов выплатил Хмельницкому огромную контрибуцию и Крымской Орде заплачено. Хмельницкий стоит под замостьем в Галиции. У него 150.000 войска, у панов лишь 5–6 тысяч, значительная часть которых – ненадежные реестровые казаки. Казалось бы, время покончить последним ударом с Речью Посполитой и освободить всю южную Русь от владычества иноверных панов, вывести из неволи порабощенных единоверцев. Но Хмельницкий иного мнения. Он бездействует, ожидая выборов нового короля и по первому слову избранного Яна-Казимира (которого он интимно именует «мой пан») не только отводит войска назад, к Днепру, но распускает крестьянское ополчение и ожидает в Киеве парламентеров бессильного нового короля.

Хмельницкий теперь уже сам – первый магнат на опустевшей после бегства польского панства южной Руси. Его личные враги Конецпольский и Потоцкий повержены. Субботово превращено в огромное поместье и в нем зарыты десятки бочек серебра. Хмельницкому принадлежит все Чигиринское староство и захваченный у Конецпольского Млиев с 200.000 талеров годового дохода. Кто из магнатов сравняется с ним в южной Руси? Да и на неоправившейся еще после смуты Московской Руси сам царь, пожалуй, беднее его.

Чувство мести удовлетворено. Перед гетманом встают иные планы. Корона номинально вассального, но фактически независимого князя-магната Польши, Венгрии или Турции рисуется совершенно реально. Ее уже предлагают ему послы Венгерского Потентата Юрия Ракоци и турецкого султана. Намечается союз с молдавским и валашским господарями. Дочь одного из них он сватает за своего сына.

А Московское православное единоверное Пдрство? Оно меньше всего интересует пана гетмана. Там нет ни удельных князей, ни самовластных магнатов, ни тех богатств их, которые обеспечивает жесточайший крепостнический режим Польской республики или поголовное рабство христиан в мусульманской Турции. Там все дворяне служат родине, в лице ее царя, и шляхетскому своеволию нет места. Поэтому царский посол Унковский встречен гетманом очень холодно. Сдержан и посол: он желает Хмельницкому успеха только в том случае, если восстание ставит себе религиозные цели, т. е. базируется на той же моральной основе, как и политика возродившегося из пепла смуты Русского Царства.

Зато послы Яна-Казимира приняты гетманом с великою честью: парадом войск, громовым салютом, сбором всей Рады и народа. Немудрено. Сенатор Кисель и князь Четвертинский привозят Хмельницкому признание его гетманом, осыпанную сапфирами булаву и знамя с белым орлом – гербом Республики.

Но что привозят южнорусскому народу эти вельможные паны, русские же по крови? Что ожидает ту сотню тысяч ратной «черни», которая купила победу Хмельницкого своей кровью?

– К чему вы, ляхи, привезли нам эти детские игрушки? – кричат из толпы. – Вы хотите, чтобы мы, скинувши панское ярмо, опять его надели?

В этих криках ясно слышится и недоверие к самому Хмельницкому. Но его престиж народного вождя еще крепок, и он может пока владеть толпой. Готовое вспыхнуть восстание приглушено, и переговоры начаты. Однако, Хмельницкий слишком умен, чтобы не понимать своего положения. Он знает, что остановить крестьянскую войну ему не по силам, но знает также, что балансируя на гребне ее волны, он сможет достичь многих своих личных целей.

– Что толковать, – кричит он, подвыпив, магнатам, – ничего не выйдет из вашей комиссии. Война должна начаться недели через две или четыре. Переверну я вас, ляхов, кверху ногами! Я теперь единогласный самодержец русский. Весь черный народ поможет мне по Люблин и по Краков. У меня будет двести, триста тысяч войска!

Пьяное хвастовство удачливого гайдамака играет в этих словах второстепенную роль, главную же – явно проступающая в них, твердо определившаяся в сознании Хмельницкого программа организации южнорусского удельного княжества из бывших уделов Литовской Руси. Но об Украине, как о части иного от Польши государства, нет и речи. Нет и сознания национального единства русского народа, которое уже вызрело в Москве, на полях, осемененных словом св. Сергия Радонежского и политых кровью ратников Дмитрия Донского. Там, в Царстве Московском, это единство уже давно оформлено творческой волей князя-царя Иоанна Третьего и непрерывным конструктивным трудом всей нации в целом. Здесь же, в Киеве, объединение литовско-русских уделов – только авантюра удачливого вождя и его ближайшего окружения. Там – народ, здесь – «партия». Эти концепции и представлены в предъявленных Хмельницким условиях мира. Их лейтмотив – вытеснение из русских областей Республики польского влияния в целом, гарантия прав новых «революционных» магнатов и шляхетства в ущерб побежденным магнатам – Вишневецкому, Конецпольскому и Потоцкому.

На паны, ни правительство Республики принять этих условий не могли. Война стала фактом, и обе стороны мобилизовали все свои силы: Польша – магнатское войско, под командой князя Вишневецкого, и Посполитое рушение (всеобщее ополчение) с самим королем во главе, а южная Русь произвела небывалую добровольную мобилизацию не только крестьян с обоих берегов Днепра, но и горожан, вплоть до бургомистров, войтов и канцеляристов. Крымский хан пришел на помощь Хмельницкому со всей ордой. Султан прислал 6.000 янычар. Вольные отряды выслал Дон. Сама южная Русь дала 24 огромных казачьих полка. Некоторые из них достигали до 20.000 бойцов и, кроме того, много отдельных гайдамацких отрядов. Под бунчуком Хмельницкого собралось настолько значительное войско, что он смог отделить часть его для действий в Белоруссии, осадив главными силами Вишневецкого в Збараже, а при приближении короля со всеобщим ополчением, не снимая осады, двинулся к нему навстречу со всей конницей, ханом, турками и нанес ему поражение под Зборовым.

Здесь – зенит Хмельницкого как полководца и как народного вождя. Но понимая внутренние противоречия шляхетских целей и чаяний народного ополчения, он сознает и непрочность своего положения в случае полного разгрома Республики. Компромисс с ней для магната Хмельницкого выгоднее. Поэтому он не добивает войск короля, не штурмует и Вишневецкого, но прекращает наступление и шлет королю лицемерно повинное письмо одновременно с предложением тяжелых для польского панства мирных условий, которые (это знают и хан и гетман) Республика будет вынуждена принять.

Союзнику хану – огромная контрибуция единовременно и ежегодная крупная дань. Хмельницкому – уже не шесть и не двенадцать, а сорок тысяч реестрового войска и магнатское полновластие от Московского рубежа до Днестра. Крестьянству – ничего. Религиозный вопрос под сукно до решения его на сейме.

Условия приняты Республикой, и полноправный гетман на коленях целует руку короля. Есть за что. Вот тогда, вероятно, и зародилось зерно песни:

«Богдане, гетмане… предал Украину панам да прелатам».

Москва присматривается

Но почему же в течение всех этих трагических для южной Руси событий молчит Москва? Неужели все перипетии борьбы южной Руси проходят вне внимания Руси северной? Или расшатанное смутой Русское государство бессильно? Или там не осознано еще национальное единство русских севера и юга?

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 22 мая 1954 г.,

№ 227, с. 7.

* * *

Ни то, ни другое, ни третье. Правительство царя Алексея Михайловича зорко и внимательно следит за всеми деталями борьбы и учитывает не только временные военные успехи, но и соотношение политических сил во всей их полноте. Это правительство воспитано уходящей вглубь веков государственной традицией, которой оно следует продуманно, точно и неуклонно. Русское государство строится не на рывках временного успеха, но вкладывая камень за камнем в прочную национально-государственную стройку. Авантюрам места нет. Отсюда недоверие Москвы к чуждому ей своим шляхетским духом удачливому выскочке Хмельницкому.

А кому же доверие? Доверие царственной Москвы, как всегда, – народу; опора на его силу; учет его чаяний и интересов. Царская Москва знает, что предание крестьянских интересов гетманом-магнатом не может не вызвать реакции в массах. Она предвидит и формы, в которых выразится эта реакция, учитывает их и готовится к ответу на них.

В то время, как гетман и полковники празднуют победу и спорят за раздел ее плодов, путивльскому воеводе князю Прозоровскому уже послан приказ: «Черкас (южнорусских), которые из литовской стороны придут в Путивль на государево имя, принимать. В городах, которые от литовской стороны, жить им от поляков опасно. Принимать черкас женатых и семьянистых, а одиноким, у которых племени в выходцах не будет, сказать, чтобы шли на Дон, для чего давать им прохожие памяти». Одновременно путивльскому воеводе приказано выслать за рубеж усиленную политическую разведку. Двое из таких агентов направлены к самому Хмельницкому под предлогом подачи жалобы на бесчинства его пограничного конотопского атамана. Опьяненный победой гетман принимает их в высшей степени сурово. Он отвечает на жалобу ругательствами и угрозами.

– Пусть ваши воеводы ждут меня к себе в Путивль! Иду я войною на Московское государство. Вы о пасеках хлопочете, а я все города московские и Москву сломаю. Кто на Москве сидит, и тот от меня не отсидится!

Хмельницкий хочет припугнуть царя Алексея Михайловича, чтобы тот не посягнул на его южнорусскую автономию. Для этого он пишет также Брянскому воеводе:

«Говорил мне Крымский царь, чтобы мне идти с ним заодно Московское государство воевать, а я Крымского царя уговорил, чтобы Московское государство не воевать».

Но Москву не запугать. Она знает, как и с кем вести дело. Пограничным воеводам приказано не сноситься лично с Хмельницким, а к нему самому направлено теперь уже твердое посольство Григория Неронова с суровой грамотой самого Царя. Хмельницкий трусит за свой блеф о совместном с Крымским ханом походе на Москву и сваливает вину за него на донцов, грабящих Крымские берега:

– Царского величества подданные донские казаки учинили мне беду и досаду великую, и если царское величество за донских казаков будет стоять, то я вместе с Крымским царем буду наступать на московские украины, – говорит он Неронову.

– Тебе, гетману, таких речей не только говорить, но и мыслить непригоже, – осаживает его посол и в ответ угрожает прекратить доставку хлеба в разоренную Киевскую Русь. Гетман трусит еще сильнее и доходит до явно нелепого вранья, что не только сам он мечтает о подданстве Москве, но и Крымский хан жаждет того же, о чем говорил ему, Хмельницкому.

– Это дело нестаточное, – отвечает посол, – то есть, заврался ты, пан гетман.

Разговор краток, но выразителен. Лично Хмельницкий ясен опытному в посольских делах дьяку. Но этой ясности только самого гетмана ему мало. А народ? Он чего хочет? Вот в чем главная задача. Проезжая по селам и городам, Неронов составляет широкую сводку народного мнения, столь ценимого в Кремлевском дворце.

«Всяких чинов люди, – пишет он, – войны и разорения погибают. Кровь льется беспрестанно. За войной хлеба пахать и сена косить им стало некогда. Помирают они голодною смертью и молят Бога, чтоб Великий Государь над ними был государем. А иные, многие хотят и теперь в государеву московскую сторону перейти. Государство Московское хвалят».

Попутно Неронов устанавливает цену и шляхетскому окружению гетмана – берет на постоянное тайное жалованье ближайшее к нему лицо – генерального писаря Выговского и получает от него ценные сведения.

Теперь Царю Алексею Михайловичу и его правительству все ясно: противоречия гетманской власти и стремлений южнорусского народа, невозможность выполнения статей Зборовского договора, шаткость самого гетмана, в целом же – неизбежность дальнейшей борьбы южно-русского крестьянства с поработившей его шляхтой и, главное, – тяготение этого крестьянства к Царю Северному, Православному, в царстве которого крестьянин – не личная собственность пана, как в Республике, но лишь подчиненная ему, в совместной с ним службе государству-родине, личность.

Вывод – пора выступать. В Варшаву направлено великое посольство Гаврилы Пушкина для дипломатической подготовки к расторжению договора с Польшей, а южная граница широко открыта для всех ищущих защиты своих национальных прав под высокой рукою Царя всея Руси.

Московское царство верно своей русской государственной традиции и здесь. Религиозная основа – спасение погибающих единоверцев, прием их под свою защиту не как нежелательных нахлебников, но как полноправных русских людей, как братьев по вере и крови, сочетается в ней с национально-государственным интересом – созданием на Диком Поле, между Днепром и Доном, организованного пограничного буфера из воинов-хлебопашцев.

Метод этот уже не раз испытан Москвой и дал прекрасные результаты по освоению новых земель на Дону, в Заволжье и Сибири. Переселенцы получают бесплатно крупные земельные наделы, государственную помощь в форме налоговых (тягловых) льгот, широкое местное самоуправление и, главное, – свободу от панской неволи. Они ставятся в зависимость лишь от олицетворяемого Царем государства, которому обязываются воинской службой, сохраняя и в ней формы территориального самоуправления. Такова была построенная на принципе народности внутренняя государственная политика Московского царства. Ее результаты быстро проявились и в данном случае. Заселение Дикого Поля пошло быстрыми шагами. Образовалась новая оборонная линия против крымских орд, значительно продвинутая к югу. Вырос целый ряд поселений и городков: Ахтырка, Харьков, Белгород, Новый Оскол, Гожск и другие. Печенежская, половецкая, татарская степь стала русским краем, Дикое Поле – крестьянским полем.

Быстрому заселению этого края, помимо своей воли, помогал Хмельницкий. Выполняя условия Зборовского договора, он возвращал бывших своих ратников в панскую кабалу и подвергал сопротивлявшихся жестоким репрессиям. Заградительные заставы, поставленные им для пресечения потока эмиграции за Московский рубеж, не могли остановить беспрерывно усиливавшегося движения.

Провал авантюры

Социальная справедливость и лживость шляхетско-панского Зборовского договора не замедлила дать свои плоды. Ни Хмельницкий, ни магнаты Республики не имели возможности выполнить свои взаимные обязательства. Для реализации статей договора им нужно было преодолеть «третью силу» – вздыбившуюся волну южнорусского крестьянства.

Обделенный в Зборове народ не хотел возвращаться под крепостническое ярмо, а Хмельницкий по договору был обязан его туда вернуть; зачислить в сорокатысячный казачий реестр трехсоттысячную массу повстанцев и наделить их землей за счет магнатов было, конечно, невозможно. Компромисс – превышение реестра на несколько тысяч – не только не помог, но осложнил положение, вызвав протест сената. Ради сохранения власти Хмельницкому пришлось безоговорочно стать на сторону шляхты: снаряжать карательные экспедиции и загонять хлопов в кабалу.

«Хмельницкий по жалобам владельцев вешал и сажал на кол непослушных», – вынужден свидетельствовать даже пламенный поклонник его памяти украинский историк Н. Костомаров, – «отрезал им уши, вырывал им ноздри, выкалывал глаза и т. д.».

– Разве ты ослеп и не видишь, что ляхи хотят покорить тебя с верным народом? – говорит Хмельницкому полковник Нечай, и эти его слова заносит в книгу южнорусский летописец.

Однако, гетман видит разверзшуюся перед ним бездну столь же ясно:

«Сорок тысяч реестровых казаков, а с остальным народом что я буду делать?» – пишет он магнату Киселю, – «Они меня убьют, а на панов все-таки поднимутся».

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес,

5 июня 1954 г.,

* * *

Хмельницкий не ошибался. Вооруженная толпа вскоре напала на его замок в Киеве, где он заседал с делегатами сейма, и только личная храбрость старого бойца помогла ему спасти себя и того же православного сенатора Киселя.

Крестьянская война уже бушевала по всей южной Руси, а правительство Республики лишь подливало масло в огонь. Универсалы короля, угрожавшие непокорным хлопам введением в русские области коронных войск, были встречены массовым погромом шляхетских усадьб. Отдельные полки реестровых, не повинуясь гетману, вступали в бой с войсками Речи Посполитой. Эти битвы шли с переменным успехом: честный и прямой Нечай погиб, разбитый коронным гетманом Калиновским, но и сам Калиновский потерпел жестокое поражение от лихого полковника Богуна.

«Не было деревни, где бы бедный шляхтич мог зевнуть свободно», – пишет польский поэт и историк Твардовский.

«Лучше воевать, чем иметь подданных, но не владеть ими», – докладывает королю даже упорный сторонник соглашательства сенатор Кисель.

Хмельницкий в тупике, и выход из него указывает сам народ, толпами переваливающий за рубеж Московского царства.

Но, всецело пропитанный тенденциями польской республиканской «вольности», ставший сам теперь магнатом, шляхтич не хочет вступить на этот путь. Обязательная государственная служба дворянского Московского царства для него неприемлема. Он предпочитает искать спасения в союзе с ханом, с султаном, молдавским и волошским господарями, феодалами Венгрии и даже Швецией, но не с народной Московской монархией. В ней он видит врага всего панства в целом и своего личного. Даже при улаживании мелких инцидентов он не может сдержаться и грозит царским послам:

– Вот я пойду, изломаю Москву и все Московское государство! Да и тот, кто у вас в Москве сидит, от меня не отсидится.

Одновременно он пытается припугнуть правительство Алексея Михайловича крымским ханом, а свой собственный народ, валящий за Московский рубеж – строжайшими приказами расставленным по рубежу караулам. Живший в Киеве греческий монах Павел пишет Царю, что Хмельницкий клялся на образ Спаса:

– Клянусь, что пойду на Москву и разорю ее хуже Литвы!

А тайный агент Московского правительства, генеральный писарь Выговский, подтверждает эти настроения самого гетмана и ближайшей к нему старшины. В связи с этим становится понятным, что Москва медлит с решительным шагом и выжидает.

Но события развертываются помимо воли правителей, и 20-го июня 1651 г. Хмельницкий, в союзе с Крымским ханом, вынужден сразиться с главными силами Республики под Берестечком на Стыри.

Тут происходит развязка, вернее разрыв сложного и запутанного узла религиозных, национальных и социальных противоречий.

Хан при первых выстрелах уходит с поля битвы со всей ордой. Хмельницкий передает командование какому-то Джеджалыку, скачет за ханом вдогонку, даже без значительного конвоя, с целью уговорить его вернуться. Но хан арестовывает гетмана, равно как и прискакавшего вслед за ним Выговского, арестовывает их без сопротивления… и не с согласия ли их самих, пытающихся укрыться в его войске, как невольно хочется спросить при взгляде на последующее.

Оставшееся на поле битвы и далеко не разбитое еще в тот момент южнорусское войско отходит к своему укрепленному обозу и замыкается в нем. Поляки осаждают этот обоз целых десять дней, требуя безусловной капитуляции. Джеджалык свергнут, и власть захватывает реестровый полковник Богун, но крестьянское ополчение против него и требует выдачи полякам всей южнорусской шляхты (старшины), надеясь купить этим возможность свободного выхода из осады. Старшина, опираясь на привилегированные реестровые полки, организует заговор против крестьянского ополчения и тайно уходит с ними ночью из укрепленного лагеря. Можно предположить, что этот уход был осуществлен не без сговора с осаждавшими.

Наутро, когда предательство было обнаружено, лишенное командования православное крестьянское воинство впало в хаос и панику. Регулярные войска Республики ударили на лагерь. Началась страшная резня, в которой мало кто из крестьян уцелел. Погиб и брошенный старшиной киевский митрополит Иосаф. К ногам короля принесли его облачение и освященный константинопольским патриархом меч, присланный им Хмельницкому.

А сам Хмельницкий? Через месяц мы видим его уже в местечке Паволоч, благополучно отпущенного ханом, вероятно, даже без выкупа. Гетман стягивает под Белую Церковь предавших крестьян реестровых, пирует со старшинами и даже женится в третий раз на Анне Золотаренко, сестре влиятельного Нежинского полковника. С магнатами он снова заигрывает, но интересы народа им окончательно попраны. Вся южная Русь – сплошная Голгофа. Крестьяне и городское мещанство преданы огню и мечу вторгнувшимися магнатами – с запада графом Потоцким и с севера мощным феодалом кн. Янушем Радзивиллом. Киев им взят, сожжен и разграблен.

Но Хмельницкий в Белой Церкви уже снова ведет переговоры с делегатами Республики, с тем же сладкоречивым Киселем.

– Ты, гетман, себя самого и старшин спасаешь, а нас отдаешь под палки, на колы, на виселицы, – кричат в собравшейся под Белоцерковским замком толпе. Дело доходит до уличного боя, и Хмельницкий лично укладывает своей гетманской булавой главарей народного восстания.

Трактат заключен. Но теперь ослабленному под Берестечком Хмельницкому оставлено лишь одно Киевское воеводство и в нем 20.000 нужного ему и Республике привилегированного реестрового войска. Его власть значительно урезана, но он все же остается магнатом. Вся остальная южная Русь снова под властью польской шляхты, которая жестоко расправляется со своими хлопами. Крестьянская эмиграция в пределы Московского царства в этом страшном 1652 г. достигает максимальных размеров. На территории Дикого Поля, получившей теперь имя Слободской Украины, возникают новые большие поселки: Сумы, Короча, Либедин, Белополье и др. В Приднепровье же народ голосует оружием за присоединение к Москве: в Миргороде восстает против гетмана Гладкий, на самом Днепре Хмелецкий и Мозыра, в Лубнах Хмельницкий объявлен низложенным и гетманом избран какой-то Бугай. Но эти отдельные очаги восстания, хоть и не без труда, подавляются объединенными силами Хмельницкого, Радзивилла и Потоцкого. Взятым в плен Гладкому и Хмелецкому Хмельницкий рубит головы.

Весной 1653 г. Республика организует крупную карательную экспедицию под командованием лучшего из своих полководцев – Чарнецкого. Он вторгается в Врацлавщину, уничтожает там всех русских крестьян с женами и детьми поголовно и свирепствует, пока его не разбивает Богун.

Хмельницкий еще раз пытается проспекулировать на союзе с крымским ханом и завязывает с ним новые сношения. Но он уже слабый, малоценный партнер в кровавой игре. Опустошив южную Русь вплоть до Люблина, и сорвав куш с Республики, призванный им хан возвращается в Крым.

«Государево великое дело»

Детально осведомленное о всех этих событиях царское правительство понимает, что решительный момент близок. Вопрос о начале Освободительной войны на широком фронте уже решен на «избранной раде» Царя Алексея Михайловича совместно с патриархом Никоном и ближними боярами: Милославским, старым, многоопытным Морозовым и молодым другом Царя окольничьим Федором Ртищевым. Теперь он вынесен на обсуждение всей Боярской думы. Одновременно на ней оглашена купленная за сорок соболей у гетманского «премьера», генерального писаря Выговского вся тайная переписка Хмельницкого с султаном, крымским ханом, польским королем, венгерским Ракочи и даже с Швецией.

Боярская дума полностью принимает провозглашенную Царем программу и постановляет: «За честь государеву стоять».

А программа была задумана Царем Алексеем широко. Она включала в себя не только поддержку восставшего крестьянства Приднепровья, но и освобождение от вражеского иноверного ига всей подъяремной Литовской Руси от Полоцка на Западной Двине до Ямполя и Рышкова на Днестре. Безусловными в предстоящей борьбе противниками были Польша и Крымское ханство, вероятными – Лифляндия и Турецкая Империя, возможными Швеция и венгерский Ракоци. Хмельницкий, уже набравший снова 60.000 войска, был ненадежным союзником, и Москва это учитывала. Верным, безусловным союзником Московской монархии был подъяремный русский народ от Полоцка до Ямполя, и это тоже знало правительство народного Царя Алексея Михайловича.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 12 июня 1954 г

№ 230, с. 4.

* * *

«Свершися государская мысль на сем деле», – повествует архив приказа тайных дел о заседании боярской думы 22 февраля 1653 г., а 24 апреля того же года в Польшу выслано чрезвычайное посольство боярина кн. Бориса Репнина-Оболенского, князя Федора Волконского и многоопытного дипломата думного дьяка Алмаза Ивановича. Застав короля и магнатов во Львове, эти послы заговорили теперь с ними ультимативным языком, требуя свободы русской веры в Польше и выполнения Республикой всех обязательств Зборовского договора. Дело шло явно на разрыв и войну народного Царства Московского с магнатской Польской Республикой.

Решительные переговоры с русским приднепровским шляхетством также велись уже с марта 1652 г. Сначала от имени Царя говорили с тайным послом Искрою лишь дьяки Волошенинов и Немиров. Потом переговоры углубились, и для ведения их из Киева был прислан крупный чин – войсковой судья Богданович. Закончены они были решительным словом Царя, сказанным в начале 1653 г. полковникам Бырляю и Мужеловскому, выполнявшим последнюю, явно фантастическую попытку Хмельницкого опереться на военный союз Крыма и Швеции. По достижении соглашения с этими послами бояре Стрешнев и Бредихин повезли в Киев царские грамоты. Задача этих послов была очень трудной. Им приходилось, тонко лавируя, вести переговоры с несколькими группами южнорусской шляхты, придерживавшимися различных, порою противоречивых, ориентаций. Не обошлось и без драки: Хмельницкий поранил саблей безоговорочного сторонника Царя полковника Яско, но ему пришлось за это выкатить на мировую с московской группой несколько бочек меду и публично извиниться перед этими старшинами. Параллельно послы вели непрерывные переговоры с тайным агентом Москвы генеральным секретарем Выговским. Обстановка была более чем сложной, сказали бы мы теперь, но московские дипломаты действовали смело и уверенно, твердо зная, что за них стоит вся громада «поспольства» – простонародья.

Последнее и решительное слово к борьбе грозно прозвучало первого октября того же года на собранном в Грановитой Палате Земском Соборе всех чинов Русского Царства людей.

Думный дьяк прочел на нем обширный, всесторонний доклад правительства и от царского имени поставил вопрос о принятии всей южной Руси под его высокую государеву руку.

Ответы были даны в письменной форме, посословно, посекционно, как сказали бы мы теперь.

От Освященного Собора, патриарха и всей Русской Церкви: благословить Державу Российскую и ее православного Государя на великое дело веры Христовой.

От думных бояр, высшего административного аппарата Царства: принять весь народ русский под его высокую государеву руку.

От военно-служилых людей: не щадя голов своих, биться и умирать за честь Государеву.

От гостей и торговых людей – крупной, средней и мелкой буржуазии: воспомочь Государю-Царю всем достатком своим в его Государевом великом деле.

Всею Землею Русской: за его, Великого Государя, дело стоять нерушимо.

После этого всей Землею Русской данного ответа из царственной Белокаменной Москвы выехало в Переяславль на Днепре великое посольство: боярин Василий Васильевич Бутурлин, окольничий Алферьев, думный дьяк Лопухин, с ними сонм духовенства и небольшая охрана. Воинских сил при посольстве не было. 8 января 1654 г. после закрытого совещания посольства с шляхетской верхушкой Приднепровья (старшиной) – полковниками, судьями, сотниками и писарями была созвана всенародная «Генеральная Рада», на которой, после речи стоявшего под бунчуком (символом власти) Хмельницкого, все присутствовавшие крикнули единодушно:

– Волим под Царя Северного Православного, чтобы мы во всем едины были! Боже, утверди! Боже, укрепи!

Кто кричал? Кто присутствовал на «Генеральной Раде» в Переяславле 8-го января 1654 г.?

О количестве собравшихся летописцы сообщают разно. Некоторые – 50.000, другие – 30.000 и 25.000.

Берем наименьшее число – 25.000. Кто составлял его?

Основные силы Хмельницкого находились в это время в Чигирине, куда он отвел, их, не желая вступать в бой с малочисленным польским войском под Каменцом. Царское посольство в Переяславль было там встречено полковником Тетерей только с шестьюстами казаками, а, несомненно, что он захотел бы блеснуть перед послами своей силой, если бы мог набрать ее больше. Добавим к этим шестистам тысячу-две свиты и конвоя Хмельницкого, всего тысячи три… А остальные двадцать две тысячи? Кто составлял их?

Эту основную и главную часть Рады, не менее 17–18 тысяч, а возможно и до 30 тысяч, составляли собравшиеся в Переяславль жители прилегающего района и беженцы из разоренных войной областей. Переяславль – за Днепром, и он был сравнительно безопасен, почему и был избран для созвания Рады.

Вот эта-то громада «поспольства», сбросивших панское ярмо мужиков, и крикнуло: «волим под Царя Северного Православного», как единственного надежного защитника добытой в жестоких боях свободы. Тонувшей в этой громаде кучке шляхетства и полушляхты (реестровых казаков) пришлось этот крик повторить многим даже против своей воли. Разбор последующих событий подтвердит нам этот вывод.

Шляхетство огрызается

По окончании Рады гетман и старшины торжественно поехали к царскому послу с официальным визитом. Бутурлин почетно принял их, ответил от имени Государя на речь Хмельницкого и пригласил всех в собор для принесения присяги.

Отметим, что там для приема присяги было собрано московское, прибывшее с посольством, духовенство, во главе с казанским архимандритом Прохором, московскими иереями и даже дьячками. Южнорусского духовенства в сослужении с ними не было. Это, как увидим далее, важная деталь.

С принесением присяги происходит заминка. Уже войдя в церковь, Хмельницкий обращается к Бутурлину с требованием взаимной присяги от имени Царя в том, чтобы Царь не мог вольностей наших нарушать, а кто был «шляхтич и казак и какие маетности у себя имел, тому быть по-прежнему». Шляхта заботится, прежде всего, о сохранении своих привилегий и крепостнических прав.

– В Московском государстве того, чтобы за великого государя присягать, никогда не бывало и впредь не будет, – твердо отвечает Бутурлин. – Тебе, гетману, и говорить об этом непристойно. Всякий подданный повинен присягнуть своему государю.

Тогда шляхтичи и гетман, не присягнув, ушли из собора, и после долгого совещания прислали к оставшемуся в церкви Бутурлину уполномоченных Тетерю и Сахновича с повторным требованием того же, но снова получили решительный отпор. Делегаты ушли и возвратились с самим Хмельницким, который лишь теперь присягнул с верховною старшиной, после чего Бутурлин вручил ему от имени Государя гетманские регалии, знамя, булаву и ферязь, сопровождая каждый дар наставительным словом о службе Царю и Отечеству.

Польская шляхетская «вольность» столкнулась в упор с всеобщей московской «службой». Два представления об отечестве, нации, государстве и своем месте в нем, своем долге по отношению к нему и к народу-нации…

Московская русская «служба» победила шляхетскую «вольность». Гарантии сословных привилегий не были даны, как не было их в Московском царстве того времени. Но почему смог победить своевольного гетмана и старшину прибывший без воинской силы царский посол Бутурлин? На кого опирался он?

«Народ плакал от радости, когда Благовещенский Московский дьякон Алексей выкликал многолетие Государю», – повествует южнорусский (не московский) летописец. Вот та сила, на которую опирался посол Царя Всея Руси.

Какая же из двух столкнувшихся в южной Руси во второй половине XVII в. социально-исторических сил была прогрессивной и какая реакционной?

История, не только русская, но общеевропейская, может дать нам теперь исчерпывающий ответ на этот вопрос. Семнадцатый век был временем распада феодального порядка и перехода к централизованной государственности для всей Европы. На ее территории уже вызревала тогда, как прогрессивная форма, государственность «просвещенного абсолютизма». Шедшая своим собственным национально-историческим путем Московская Русь к тому времени уже покончила со своим самобытным феодализмом (уделами). Всецело рационалистический западноевропейский «просвещенный абсолютизм» был чужд психологии уже созревшей и осознавшей себя русской нации, которая уже выработала свою самодержавно-монархическую государственность, гармонично сочетавшую широкое местное самоуправление с единством крепкой верховной власти. Эта государственность строилась не на рационализме, но на религиозно-этической базе христианского православного народного миропонимания. Но если «просвещенный абсолютизм» Запада признан теперь прогрессивным по отношению к феодальным формам даже марксистами, то можем ли мы не признать столь же, а на наш взгляд еще более, прогрессивной государственной формой самодержавие Московских царей?

Отсталая «варварская» допетровская Русь шла тогда не в хвосте прогрессивного развития Европы, а намного впереди подавляющего большинства европейских государств.

Но шляхта продолжала борьбу за свои крепостнические привилегии. На следующий день в Переяславле присягали средние и низшие чины (сотники, писаря и делегаты от полков). Они тоже потребовали, но уже не присяги, а лишь расписки Бутурлина в сохранении их привилегий.

– Нестаточное дело, – коротко отрезал тот.

Шляхта присягнула. Тот же ответ от посла получила и неслужилая шляхта (помещики), утверждавшая, что она «меж казаками знатна» и подавшая составленную самими шляхтичами роспись на владение феодальными наследственными должностями – воеводствами, урядами и т. д.

– Непристойное дело, – прикрикнул на них Бутурлин, – сами себе расписали воеводства и уряды, чего и в мысли взять не годится.

Шляхта ударила челом и повинилась.

Наследственности должностей, чего старалась добиться шляхта, в Московском царстве не было. Все должности там были службой, а не привилегиями. С точки зрения Москвы требования помещиков были действительно непристойны.

Теперь посольство двинулось в Киев, в столицу, в древний русский город.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес,

19 июня 1954 г.,

* * *

Пышною и вместе с тем гордою до надменности речью встретил посла перед Золотыми Воротами митрополит Сильвестр Коссов, теперь тоже сенатор Польской республики по Зборовскому договору. Он приветствовал посла от имени святого князя Владимира.

– Целует вас в моем лице благочестивый Владимир!

В этой вступительной фразе его речи ясно слышались гордые ноты польского прелата-магната: он, а не Московский Православный Царь, являлся прямым наследником Равноапостольного князя Владимира!

Москва уже хорошо знала митрополита Коссова. В 1651 г. он присылал Царю просьбу о жаловании и помощи разоренным киевским церквям, но не удостоил поставить своей подписи под этими грамотами или не хотел сделать этого, чтобы не быть скомпрометированным перед республиканским польским сенатом. Безмерно щедрый к Церкви, глубочайший в своем православии Царь Алексей Михайлович тогда, единственный раз в своей жизни, отказал киевской Церкви в пожертвовании. Еще глубже узнает киевского прелата Бутурлин. Митрополит Сильвестр Коссов не допускает к присяге Царю свою митрополичью шляхту и не желает сам лично встречаться с царским послом.

Бутурлин требует его людей на следующий день. Митрополит отказывает. То же повторяется и на третий день, и Бутурлин требует теперь мотивированного ответа от митрополита. Коссов не письменно, но через посланца отговаривается тем, что эта шляхта служит у него по найму, вследствие чего якобы к служебной государственной присяге не обязана. Сам же он принадлежит к юрисдикции константинопольского патриарха и патриарх всея Руси ему не указ.

Бутурлину приходится сурово прикрикнуть. Митрополичья шляхта присягает, но не пройдет и года, как тот же митрополит Коссов откажет прибывшим войскам князя Куракина в земле для постройки укреплений и размещения гарнизона.

– Если боярин хочет, – ответит он, – Киев оберегать, то они бы оберегали от Киева верст за двадцать и более. – Да еще пригрозит царскому воеводе: – Не ждите начала, а ждите конца. Увидите сами, что над вами скоро конец будет.

Тогда прикрикнет сам Царь из Москвы. Митрополит даст нужный русскому войску опорный пункт в Киеве, за что Тишайший и Смиреннейший Алексей Михайлович щедро вознаградит его многими землями и иными дарами.

В этом, очень важном по своему идейно-религиозному значению, столкновении чрезвычайно ярко отражена борьба двух течений: возглавляемого Царем всея Руси народно-национального, как скажем мы теперь, служения религиозным целям, и своевольного эгоизма сословного сепаратизма, как мы тоже назвали бы теперь поведение митрополита Сильвестра Коссова. Побеждает первое, но митрополит Коссов все же до конца своих дней не признает над собой власти патриарха всея Руси и пребывает в юрисдикции подвластного султану Константинопольского патриарха. Глубочайший в своем чисто православном понимании русской истории, профессор С. М. Соловьев, автор непревзойденного и до наших дней исторического свода, так разъясняет этот прискорбный факт: «Сильвестр был шляхтич и поэтому не мог не сочувствовать шляхетскому государству, а главное при польском владычестве он был независим, ибо зависимость от отдаленного и слабого патриарха Византийского была номинальной. В Киеве же его никто не трогал, никто не запирал церквей православных»[6].

Но если глава южнорусского православия был проникнут шляхетскими тенденциями, то рядовое народное духовенство чувствовало и мыслило по-иному. Летописец рассказывает о многих патриотических подвигах, совершенных сельскими священниками и простыми монахами, например, о нежинском попе Филимонове, ставшем во главе народного движения и разбившем в бою крупный польский республиканский отряд; о целых монастырях, иноки которых, приняв в их стены спасшихся от шляхты крестьян, погибали там в муках вместе с ними. Сословное расслоение, проникшее в южную Русь из Польши, находило почву даже в церковной среде.

Освободительная война Московского царства

Весной 1654 г. Царь Алексей Михайлович формально объявил войну Польской Республике и сам стал во главе двинутой им на Запад рати. Одновременно магнат Чарнецкий с регулярными польскими войсками без объявления войны вторгнулся в пределы южной Руси, уничтожая все на своем пути. Город Немиров был истреблен им до последнего человека. В Мушировке избито пять тысяч человек. В Демовне – 14 тысяч. Описания этого трагического эпизода крестьянской войны в Приднепровье полны потрясающих подробностей. Мужики сражаются с регулярными войсками косами и дубинами, бьются женщины и дети, а жены ушедших на войну даже образуют свои женские отряды…

Стратегический штаб Москвы намечает главный плацдарм не на юге, а на западе, в Белоруссии. Оперирующими там главными силами руководит сам Царь и при нем его ближайшие политические советники: Морозов, Милославский, Одоевский, Ртищев. На юг к Хмельницкому посланы отдельные вспомогательные отряды Трубецкого, Шереметева и Ромодановского. Полякам удается вовлечь в войну крымцев. Хмельницкий поддерживает стратегический план Москвы, что видно из его писем к Царю. Но явно не хочет усиления Москвы на юге, боится ее. Ведь русский гарнизон пока стоит только в Киеве, под командой В. В. Бутурлина, все же остальные города полностью в руках гетмана. Но в Белоруссию он также посылает 20 тысяч под командой ближайшего к нему полковника Золотаренко, как увидим дальше, ярого сторонника «шляхетской вольности» и врага Московской «службы».

Московская рать одухотворена религиозным порывом. Религиозноэтические цели Освободительной войны полнозвучно высказаны в речах к войскам и народу самого Царя и патриарха Никона. Из ответных речей воевод и криков войска ясно, что они поняты и глубинно восприняты. Столь же точно формулированы освободительные цели войны и в грамотах (прокламациях) Царя, разосланных через тайную агентуру во все главные центры подъяремной Литовской Руси. Высокой, подлинно христианской гуманностью веет от каждой строки этого, написанного лично Алексеем Михайловичем документа. Самодержец призывает в нем к миру и единству, но не к вражде и резне, гарантирует всему русскому и литовскому населению религиозную свободу, равноправие обеих Церквей, местное самоуправление, вплоть до сохранения Магдебургского права, неприкосновенность имущества и льгот (но не групповые сословные привилегии); тем же, кто не пожелает принять русского подданства, он обещает беспрепятственный пропуск в Польшу. Евреям дано право жительства в городах, и тем самым гарантии против резни их, которой они часто подвергались от войск Хмельницкого.

Все эти обещания были соблюдены и результаты сказались в первые же дни войны. Еще на пути к Вязьме 4-го июня Царь получил донесение о сдаче без выстрела пограничного Дорогобужа русскому передовому отряду; 11-го также без боя сдалась Невель; за ним Полоцк, Рославль, Мстиславль, Гомель, Могилев… Бой был только под Оршей с армией крупнейшего литовского магната князя Радзивилла, который был разбит и добит под Борисовым князем Трубецким – взято в плен 12 полковников, артиллерия, обоз и гетманский бунчук.

«Москва воюет по новому образцу», – доносят королю Яну-Казимиру его воеводы, – «занимает земли милостью и жалованьем. Мужики нам очень враждебны, везде на царское имя сдаются и делают нам больше вреда, чем сама Москва». Упорное сопротивление Царю-Освободителю оказывает лишь Смоленск, где в мощной крепости (34 башни) затворилось сильное регулярное польское войско. Царь осаждает его. Бои очень кровопролитны: при неудачном штурме 17 августа потери русских убитыми – 7 тысяч. Но 23 сентября Смоленск все же сдается, взорванный изнутри народным восстанием. Повстанцы разоружают польскую пехоту и открывают ворота Царю. Но его милость господствует и здесь: населению и гарнизону предложен свободный выбор – оставаться или уходить в Польшу. Ушли лишь польские офицеры с небольшим отрядом, положившими знамена к ногам Царя.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 3 июля 1954 г.,

№ 233, с. 4.

* * *

Яркая деталь Освободительной войны того времени: высокогуманный организатор славяно-греко-латинской академии в Москве боярин Федор Ртищев на средства, данные тайно Царицей, организует огромный, в 1500 подвод, обоз для помощи беженцам, бездомным и раненым, как своим, так и врагам, брошенным ими при бегстве. Этот обоз действует беспрерывно в течение всей войны, увеличивается личной помощью Царя и на средства частных пожертвований…

Через сколько-то лет возникнет в Женеве Красный Крест, а в Америке – ИРО[7], и так ли честно и самоотверженно будут работать они?

Но совсем иначе ведется война на левом фланге, где хозяйничает 20-тысячное войско наказного атамана Золотаренко. Оттуда – поток жалоб и просьб о защите от этого войска. Из Быхова и Могилева на бесчинства Золотаренко жалуется как самое население, так и царский воевода Воейков. Казаки Хмельницкого грабят крестьян, самовольно захватывают мельницы и земельные участки, напали даже на обоз с хлебом для войск Царя. Воевода Трубецкой вынужден посылать вооруженные отряды для защиты крестьян от Золотаренко, «запустошившего весь уезд». Бургомистр и синдики Могилева жалуются на «большие обиды от казаков», и Государь посылает для их защиты крупный отряд окольничего Алферьева. Сам Золотаренко не только покровительствует бесчинствам войска, но более чем нахально держит себя с царскими воеводами, перебив, например, людей Воейкова и пригрозив, что «вашему воеводу то же от меня будет».

Паны верны себе

Атаман Золотаренко бесчинствует явно по сговору с Хмельницким, который, собрав стотысячное войско, бездействует, несмотря на приказы Царя. Он умышленно задерживает даже присланное Алексеем Михайловичем жалованье запорожцам. Присланный к нему с вспомогательным войском Андрей Бутурлин доносит Царю о явном саботаже Хмельницкого и опасается, что он бросит Московские отряды, уклонившись от боя с поляками. Это предположение оправдывается: Хмельницкий уводит своих в тыл, в Чигирин, отдавая полякам Волынь, Подолию и Брацлавское воеводство.

В чем же дело? Бежавший из польского плена чернец Иван Петров сообщает Царю о тайных переговорах Хмельницкого и Коссова с королем Яном-Казимиром. Они обещают выбить московских людей из Киева и снова отдаться под королевскую руку. Одновременно Хмельницкий ведет тайные переговоры с венгерским Ракоци, с молдавским и валашским господарями, а также с вторгшимися в Польшу шведами. Теперь он играет уже не на две, а на три руки: на Москву, на очень слабую в этот момент Польскую Республику и одновременно сколачивает для ее же раздела коалицию из шведов, венгров, крымцев и придунайских княжеств. Столь же тонкая, сколь и подлая игра. Его надежды на успех удара в спину Царю крепнут в связи со страшной эпидемией, опустошившей Москву и северные русские области. Тыл Царя более чем слаб. Москва отрезана от армии карантином.

Теперь самое время для шляхты отстаивать свои крепостные привилегии и феодальные «вольности», которым угрожает Московское народное единодержавие. В следующем 1655 г. шляхетские восстания вспыхнут в Орше, Смоленске, Озерищах, Любицах. Их будет поддерживать из Быхова Золотаренко, а из Вильны принявший шведскую ориентацию кн. Радзивилл.

Полковник-шляхтич Поклонский поднимает крупное восстание и нападает на отряд Воейкова, который так пишет об этом Трубецкому: «Полковник Поклонский государю изменил, и со шляхтою гетманов Радзивилла и Гонсевского, с польскими войсками в большой земляной вал впустил. Теперь я в меньшем земляном валу сижу в осаде с государевыми ратными людьми и мещанами».

«Мы в лучшей вольности прежде за ляхами были», пишет сам Поклонский Золотаренке. Он уверен в слабости лишенного тыла Царя и припугивает верных Москве мещан в прокламации к ним: «Скоро услышите, что сделалось с Московскою помощью: Царь сидит в столице, Патриарх убит народом, поветрие людей выгубило, на войну итти некому, а кто покажется, того наши бьют».

Шляхетский заговор перекидывается даже в среду московского дворянства, в те круги, где еще живы тенденции Смуты и Семибоярщины. Начинаются перебежки этих элементов к Хмельницкому, и Царь Алексей Михайлович пишет в Киев В. В. Бутурлину: «В нынешнем году с Москвы и со службы от нас всяких чинов побежали люди, собираются в глухих лесах, а собравшись, хотят ехать к Хмельницкому. Своей братии пишут, будто сулят им Черкассы (гетман), маетности. И вы… перехватив их всех, велите из них человек десять повесить, остальных же, высекши кнутом, пришлите в Москву». Одновременно с этим Царь принимает строжайшие меры для защиты населения освобожденных областей от насилий войска: «деревень не жечь», «который сожжет, тому казнену быть безо всякой пощады». Кара налагается не только на самих преступников, но и на их начальников, допустивших бесчинства своих людей. Им за это «быть во всяком разорении и ссылке», даже поротыми плетьми, т. е. обесчещенными. Этот приказ явно направлен к обузданию Золотаренки и его вольницы.

Вместе с тем начато наступление по всему фронту. Оно развивается успешно и характерно, что победы одерживают только московские воеводы: Шереметев берет Велиж, Хворостинин – Минск, Волконский – Туров и Пинск. «Московские воеводы одни с двух сторон воевали Литву», отмечает Соловьев.

Полная победа? В августе князь Черкасский разбивает наголову магната Радзивилла и берет Вильно, Ковно и Гродно, т. е. занимает всю Литву. Литовский гетман Гонсевский просит мира.

Хмельницкий же с вспомогательным отрядом Бутурлина, подойдя без сопротивления врага к Львову и осадив его, решительно отказывается от штурма, несмотря на все уговоры Бутурлина. Он берет с города лишь небольшой выкуп в свой карман и отступает.

Новые цели и новый враг Государства Московского

Общая политическая ситуация и соотношение борющихся сил к этому моменту резко изменились. Новый шведский король Карл X Густав вторгнулся в Польшу с севера, занял Варшаву, Краков и большую часть самой Польши. Король Ян-Казимир бежал. Крупнейший литовский магнат Радзивилл, единственный из сохранивших еще реальную силу, принял подданство Швеции в качестве вассального ей великого князя Литовского, в то время как этот титул принял и фактически владевший Литвой Царь Алексей Михайлович. В силу этого Швеция стала в явно враждебное отношение к Москве, наметив вытеснение царских войск из всей Литовской Руси, вплоть до Киева и Чернигова, что гарантировала Радзивиллу. При этой новой расстановке сил тайный план Хмельницкого об образовании отдельного южнорусского вассального княжества под его «державой» принял новую форму и получил некоторую реальную базу в расчете на союз Швеции, Венгрии и Хмельницкого с целью полного раздела обессиленной внутренней борьбой Речи Посполитой. По тайному сговору между королем Карлом X, Хмельницким и Ракоци, Литва и Белоруссия, уже занятые царскими войсками, отходили к Швеции в качестве вассального княжества Литовского. Король Карл предпринял к этому шаги, и его генерал Делагарди захватил несколько принявших Московское подданство городов. По этому поводу начинается дипломатическая переписка с Московским правительством, которое вполне осведомлено о новых планах Хмельницкого через Выговского. Назревает необходимость изменения общего политического курса Москвы.

Освободительная борьба фактически закончена: Царское войско не только достигло рубежей исконно русских земель с православным населением, но частично (в Литве) перешло их. Главный враг, Польша, разгромлен и обессилен. Агрессивные стремления к покорению Речи Посполитой не входят в расчеты Москвы, но возникает иная возможность закончить длящуюся уже 500 лет борьбу между двумя главными ветвями славянства установлением крепкого, нерушимого союза обоих государств, объединения их под единым скипетром – в Двуединой Русско-Польской Монархии при полной взаимной веротерпимости и сохранении самобытной государственности в обеих ее частях. Пламенным сторонником этой идеи выступает сам патриарх Никон, мощный идеолог народного русского, независимого от каких-либо внешних влияний, православия. Ей сочувствуют также ближайшие, широко мыслящие друзья Царя: высококультурный окольничий Ртищев и создатель Уложения Иван Никитич Одоевский. Ее разделяет и сам Царь.

В измученной войной и внутрипартийной борьбой Польше эта идея также находит отклик в лице энергичной бездетной жены короля Яна-Казимира и части радных панов, видящих в переходе к наследственной монархии единственное спасение от республиканского хаоса. Через полтораста лет эта идея возродится и будет частично осуществлена Александром I, а еще через сто лет снова промелькнет в обращении к полякам Верховного Главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича (1914 г.). Но пока она так формулируется в грамоте, разосланной Царем по воеводствам и поветам: «Великого Княжества Литовского и короны Польской сенаторам, полковникам, ротмистрам, всей урожденной шляхте, всему рыцарству и духовного всякого чина людям… чтобы мы вас пожаловали, веры вашей, прав и вольностей ни в чем нарушать не велели, прежними маетностями владеть велели. А вы бы королем своим Яна-Казимира, пока он жив, имели, а нас бы, Великого Государя, на корону Польскую выбрали, нам и сыну нашему присягнули и кроме нас на королевство Польское по смерти Яна-Казимира другого государя никого себе не выбирали, и в конституцию бы это напечатали».

На этой базе начаты и ведутся длительные переговоры между Русью и Польшей. Возникает ряд вариантов. Одерживает верх мнение – признать Царя Алексея Михайловича и всю династию Романовых наследниками Яна-Казимира по его смерти, утвердить в Польше принцип легитимизма при сохранении политических прав шляхты (сейма). Энергичная королева хлопочет лишь о том, чтобы корону наследовал не сам Царь, а его сын, женившись на ее племяннице.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 10 июля 1954 г.,

№ 234, с. 4–5.

* * *

Возможность возникновения на Востоке мощной Двуединой Монархии беспокоит уже Европу. Вена направляет специальное посольство ловкого словенца Алегретти якобы с целью примирить враждующих, но на самом деле для противодействия возникающему союзу. В том же направлении действует Бранденбург и заинтересованная в польских делах Саксония.

Главным препятствием к заключению союзного договора служит то, что Царь Алексей Михайлович ни в какой мере не забывает об освободительных целях войны и требует безусловного включения всех южно-русских областей в состав Русского государства, паны же стремятся сохранить их за Польшей.

Как же реагирует на новые перспективы Хмельницкий и окрепшее за время войны южнорусское шляхетство?

Переход на служилое положение Московского дворянства и смена феодально крепостнических прав владения крестьянами совместной с ними поместной службой государству (Московский порядок) ни в какой мере не привлекает шляхетство. Наоборот, оно всячески противится этому. На фронте доходит до открытых столкновений между отрядами полковников Дорошенко, Константинова, Нечая и др. с войсками Московских воевод и крестьянским ополчением. «В Друйском, Резицком и Лужском уездах от казаков запустело», – доносят царские воеводы. Следствие показывает, что за спиной этих разбойников стоит сам атаман Золотаренко, действующий в полном согласии с Хмельницким. Он беспрерывно сносится со шведами, уже воюющими с царской ратью, что известно в Москве. Сам Хмельницкий сносится с Крымом, с господарями Валашским и Молдавским, с венгерским Ракоци, сколачивая коалицию против Москвы. Он интригует и при дворе Яна-Казимира. «Гетман хочет отложиться при первом гневе государевом», – пишет в Москву из Киева Бутурлин, – «но черные люди на такую неправду ему не помогают». Православный русский народ верен Царю.

С целью сорвать переговоры об избрании Алексея Михайловича Хмельницкий посылает в Вильну свою делегацию, как союзника (а не подданного) Царя, но Одоевский не допускает ее на заседание. Соглашение о признании Русского Царя наследником Польско-Литовской короны, наконец, достигнуто. Это приводит в бешенство Хмельницкого.

– Дитки, – орет он, – треба отступите от Царя! Будем под бусурманским государем, не то что под христианским!

Мысль о вовлечении в борьбу против народной Московской монархии могущественной Оттоманской Империи, хотя бы ценой отдачи ей в рабство всего южнорусского народа, не оставляет его… Были бы лишь сохранены феодально-крепостнические привилегии, на что султан не поскупится.

Надежды на Швецию гаснут: ее война с Московским царством в Польше не принесла решительной победы ни одной из сторон, но передышка, данная Царем Республике и оттяжка им на себя части шведских сил укрепила Яна-Казимира и шведы изгнаны из Польши.

В связи с этим новым изменением общей политической обстановки в Восточной Европе, Освободительная война Московского царства также меняет свой характер. Швеция выходит из игры, окончив войну против Москвы вничью. Польская республика слишком слаба для широких военных действий и, следовательно, проект создания Двуединой Русско-Польской Монархии, при всей осторожности Московской дипломатии, все же рисуется ей реальным. На Литовско-Белорусском фронте заключено длительное, хотя и неустойчивое перемирие, изредка нарушаемое отдельными локальными столкновениями. Но на юге, на правобережной Украине образуется новый фронт – разгорается социальная борьба, то и дело переходящая в открытые военные действия.

Основные области Литовской Руси фактически в руках Руси Московской. Москва может теперь ожидать более благоприятной политической обстановки, не вовлекаясь в большую войну. Отдельные военные столкновения с магнатами случаются, но они носят местный эпизодический характер и сравнительно легко улаживаются. Польское магнатство уже перестает быть реальной военно-политической силой на южной Руси. Но взамен него там выкристаллизовывается новое теперь уже русское панство, с теми же политическими понятиями и традициями. Между ним, с одной стороны, и крестьянством, поддерживаемым Москвой, – с другой, возгорается борьба, которая будет разрывать груды южной Руси еще целые 50 лет, вплоть до Полтавской битвы.

Новая социальная группа южнорусской шляхты захватывает земли бежавших польских магнатов, и претендует на владение их бывшими крепостными и на наследование политической власти магнатства. Эта группа полностью проникнута польской феодально-республиканской идеологией и, следовательно, враждебна Московской народной монархии и ее государственному порядку. Ее вражда проявляется в самых разнообразных формах, от льстивых выпрашиваний себе наследственных должностей и имений (старост, мечников, наследственных судей, чего нет в Московском царстве) до открытых бунтов и переходов на сторону Польши. Опора этих новых магнатов – 60 тысяч привилегированной полушляхты – реестровых.

Верными и неизменными союзниками Царя всея Руси в Приднепровье остаются крестьянство и городское мещанство. Этот слой называется теперь «поспольством» или «чернью» в отличие от «значных» – новой шляхты. «Значные» при поддержке и покровительстве ближайшего окружения гетмана (новых магнатов) захватывают местные должности и «грунты», т. е. общины освобожденных крестьян. Они провозглашают себя их «державцами», т. е. крепостными владетелями, требуя полного «послушенства» от «поспольных» – пахотных мужиков. Образуются даже новые магнатские гнезда под именем «державских слобод». Политика Москвы в Приднепровье становится необычайно сложной в обстановке развития этого процесса. Дух русской государственности и моральные основы Царства не могут допустить возникновения новых магнатов за счет порабощения крестьян, но для пресечения этого сил не хватает: царский гарнизон стоит только в Киеве; там же находится и резидент царя при гетмане, но все остальное Приднепровье полностью управляется старшиной, т. е. выдвинутым войной русским шляхетством.

В такой политической обстановке умирает Богдан Хмельницкий, и гетманская булава переходит к его сыну Юрию, далеко не унаследовавшему способностей отца, слабому и недалекому юноше. Пользуясь его слабостью, новое магнатство тотчас же выдвигает своего ставленника на пост гетмана – ловкого, энергичного, но абсолютно беспринципного

Выговского, поляка и шляхтича по духу, но вместе с тем платного агента Москвы. Юрий Хмельницкий отказывается от власти, и Царь утверждает гетманом Выговского, но против него тотчас же восстает «поспольство» – начинаются крестьянские восстания.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 17 июля 1954 г.,

№ 235, с. 3.

Разложение южнорусской шляхты

Начинается новая гражданская война. Положение осложняется смертью Киевского митрополита Сильвестра Коссова и выбором его заместителя. Бутурлин требует назначения иерарха русской Церкви, но старшина отстаивает юрисдикцию Константинопольского патриарха. Попытки Бутурлина замирить край введением русской администрации в главных центрах встречает жесточайший отпор новой шляхты, чем пользуется Польша, действуя через своего агента при Выговском – южнорусского «прогрессиста» того времени Юрия Немирича, врага Москвы, нахватавшегося при поездке в Голландию западных идей. Гетман и шляхта разбивают крестьянское ополчение. Его предводитель Пушкарь погибает в бою, а все ратники полностью эмигрируют в пределы Московского царства – яркий показатель политических настроений южнорусского крестьянства того времени.

Положение становится настолько серьезным, что Московское правительство находит нужным отозвать из Киева сторонника дипломатических действий и заменить его решительным, суровым воеводой В. Б. Шереметевым, на которого тотчас же по прибытии в Киев нападают отряды Выговского.

Типичный для республиканских магнатов маневр. Выговский ведет войну с Московским воеводой Шереметевым, но одновременно шлет верноподданнические послания Царю, что не мешает ему в то же время договариваться с польским сенатом о воссоединении освобожденных областей с Речью Посполитой.

Московское правительство вынуждено двинуть против Выговского значительные силы под начальством князя Ромодановского, князя Трубецкого и князя Пожарского. К этим отрядам присоединяется все масса южнорусских крестьян. Выговский же, следуя рецептуре Хмельницкого, призывает Крымского хана, с помощью которого разбивает русские отряды.

Но эта купленная изменой победа не может спасти Выговского и его окружение. Мужицкое восстание против них разгорается. Повстанцы захватывают Нежин, Чернигов, Переяславль и ряд других крупных городов. Сам Выговский вынужден бежать из Чигирина. Приведенное Немиричем наемное польско-немецкое войско разбито крестьянами и сам он убит. Заключенный шляхетской старшиной Гадяцкий договор о воссоединении с Польшей на правах автономного княжества возбуждает негодование среди запорожцев. Всеобщее крестьянское восстание развивается под лозунгом единства с Московским Царством.

Выговский бежит в Польшу, а прибывший посол Царя князь Трубецкой созывает в Переяславле всеобщую (включая крестьянство) «черную раду», на которой «поспольство», преодолев сопротивление «державцев», утверждает новый статут единства всей русской нации:

Московская административная система вводится в шести крупнейших уездах (Киеве, Переяславле, Чернигове, Нежине, Брацлаве и Умани); гетман и старшина лишены права вести самостоятельные внешние сношения и сепаратные от Москвы войны; назначение полковников и высших чинов утверждается всеобщей радой, а не гетманом. Характерная деталь этой «черной рады»: старшина все же пытается сохранить политический контроль над крестьянством, требуя, чтобы никто из жителей южной Руси не мог сноситься с Москвой иначе, как через гетмана, но это требование решительно отклонено царским послом. Москва и южнорусское крестьянство неразрывны.

Рада возвращает Юрию Хмельницкому гетманскую булаву, но он явно негоден к этому посту. При первом же столкновении с войсками магната Любомирского, он позорно бежит, дает обещание уйти в монахи, а своим бегством с поля битвы ставит отряд Шереметева в очень тяжелое положение. Магнаты снова хозяйничают на правобережье Днепра (1660 г.). Южная Русь разорвана надвое. В 1663 г. Юрий Хмельницкий принимает пострижение, а старшина правобережья выбирает в гетманы агента Польши полковника Тетерю. Но на левобережье вздымается новая волна народного движения, возглавляемая протопопом Филимоновым, теперь принявшим иночество под именем Мефодия. Крестьянство требует не только единства с Московской Русью, но установления в Приднепровье ее администрации взамен сохранившегося еще с польских времен феодального самоуправления. Не шляхту, а царских воевод хотят мужики и собирают новую крестьянскую «черную раду» в Нежине, где провозглашают гетманом Брюховецкого. Противоречия новой южнорусской шляхты и крестьянства настолько обострены, что эта рада заканчивается избиением шляхты, часть которой спасается лишь под защитой царского посла князя Великогагина.

Теперь в Приднепровье два гетмана двух ориентаций и два митрополита двух юрисдикций, т. к. Мефодий избран на раде и утвержден патриархом всея Руси, блюстителем митрополичьего престола, а на правой стороне владеет митрополией ставленник шляхты Иосиф Нелюбович-Тукальский, утвержденный Константинопольским патриархом.

Пользуясь этой смутой, Польша делает новую попытку вернуть себе южную Русь при содействии гетмана Тетери, но успеха не имеет. В хаосе неудачной авантюры гибнут бывшие сподвижники Хмельницкого Выговский и Богун, расстрелянные поляками, а митрополит Нелюбович уведен в плен. Сам Тетеря бежит в Польшу, и на его место две враждующие между собой шляхетские группы выбирают двух гетманов – Опару и Дорошенко. В кровавом конфликте побеждает второй.

Так хозяйничает шляхта на правом берегу. На левом же происходит обратное: в 1665 г. гетман Брюховецкий, под давлением снизу, просит Царя окончательно ликвидировать шляхетские привилегии и феодальный порядок управления, введя русскую административную систему – царских воевод и выбранных всенародно целовальников, а также принять южнорусскую Церковь в юрисдикцию патриарха всея Руси.

В этой запутанной обстановке царь Алексей Михайлович заключает с Республикой длительное Андрусовское перемирие (но не окончательный мир), по которому предоставляет Польше правый берег Днепра, за исключением Киева, сохраняя левый, уже воспринявший народную государственность Московского царства.

Но пережитки польского республиканского феодализма еще не сдаются. Потеряв надежду на реальную помощь расслабленной вконец Республики, они ориентируются теперь на Турецкую деспотию и ее крымского и очаковского вассалов. Это сила! Ею соблазнен и Брюховецкий. В контакте с Дорошенкой и митрополитом Тукальским он нападает па русские отряды. Успеху предательского удара способствует бунт Стеньки Разина, охвативший Дон и Поволжье. К «пану Стехвану» Брюховецкий отправляет посольство с грамотами и подарками.

На помощь русским воеводам из Москвы выслан сильный отряд Ромодановского. Брюховецкий и Дорошенко прибегают к старому способу – привлечению всегда готовых к грабежу крымцев. Опираясь на них, Дорошенко аннулирует гетманство Брюховецкого и самого его убивает.

Но на левобережье снова вспыхивает крестьянское движение, во главе с пламенным сторонником Москвы нежинским протопопом Семеном

Адамовичем. На гетманский пост выдвинут им Многогрешный, которого Царь утверждает.

Таким образом, в начале семидесятых годов XVII в. на южной Руси снова три гетмана: Многогрешный на левом, московском, берегу, а на правом – принявший турецкое подданство Дорошенко и ставленник Польши – Ханенко, захвативший при помощи Яна Собеского Немиров, Брацлав и Могилев. Митрополита же два: Лазарь Баранович, от патриарха всея Руси, и Иосиф Тукальский, посвященный Константинопольским патриархом.

Дорошенко удается вовлечь в южнорусские дела саму Турецкую Империю. Падишах Магомет IV ведет разом на Русь и на Польшу огромное трехсоттысячное войско. Поляки и Ханенко разбиты. Неприступный Каменец взят. Республика покупает мир дорогой ценой, уступив всю южную Русь султану с обязательством выплачивать еще ежегодно крупную дань.

Московское Царство поставлено теперь один на один против могущественнейшей в то время Оттоманской Империи. Но оно не складывает оружия. Ромодановский и новый гетман Самойлович удачно действуют против крымцев. Султан не может прокормить своего огромного войска в разоренной дотла стране и уходит, привлеченный новыми агрессивными целями, направленными против Вены, но сохранив полученное по договору с Польшей право на южную Русь и оставив там своим уже гетманом Дорошенко. Тем не менее, власть этого гетмана шатка. Весь южнорусский народ и даже часть шляхты против турок. При нажиме Ромодановского Дорошенко сдается, выговорив выгодные для себя условия: службу воеводы в Московском царстве и поместье в тысячу дворов.

Но Турция, в руках которой находится все Черноморское побережье, не намерена терять завоеванных к северу от него областей. Порта ставит нового вассала, извлекая из монастыря Юрия Хмельницкого и награждая его громозвучным титулом Гедеона-Георгия-Венжика, великого князя Сарматского и гетмана Запорожского, для утверждения власти которого визирь снова ведет на южную Русь большое войско. Ромодановский со слабым московским войском вынужден отступить за Днепр, а вместе с ним в том же направлении катится новая мощная волна эмиграции поспольства в пределы Московской Руси. Этот поток столь силен, что некоторые города и уезды правобережья (по свидетельству летописца – Черкасы, Лысянка, Мошны, Богуслав, Корсунь и др.) совершенно пустеют. В Московских же пределах заселяется новый край (в будущем Екатеринославская губерния). Новые поселенцы переваливают даже через Дон под Воронежом и основывают там ряд больших слобод. Так «голосует» южнорусское крестьянство за единство Руси под скипетром Московского Самодержца.

Но звучат еще и голоса уже разложившегося, как социальная группа, магнатско-шляхетского средостения. Заговоры в гетманском дворце следуют один за другим. Они лишены уже почвы и неизменно проваливаются. Последний из них – измена Мазепы, абсолютно оторван от всех слоев населения. За Мазепой не идет никто. Полтавский бой возвещает победу не только над западноевропейским шведским интервентом, но и поражение западного феодального сепаратизма прогрессивным государственным порядком Русского самодержавия.

В такой политической обстановке застает южную Русь кончина ее освободителя Алексея Михайловича. Его ближайшие сотрудники в деле построения русской народно-монархической государственности и завершения национального объединения Руси также отходят от кормила правления: низвергнут могучий Никон, в опале опытный и твердый администратор Матвеев, отстранены высококультурные Ртищев и Одоевский. У власти – боярское правительство царевны Софии и во главе его безвольный, мягкотелый западник князь Вас. Вас. Голицын. Средостение – преграда между Царем и народом – крепнет и переходит в наступление на Самодержавие, опираясь на стрелецкое войско (привилегированное по сравнению с ратниками ополчения), по существу ту же, хотя и не вполне оформившуюся еще полушляхту. Хованщина – яркий пример попытки боярско-стрелецкого средостения утвердить свою диктатуру.

Московский мир 1676 г. заканчивает Освободительную борьбу Московского царства. Этот мирный договор далек от планов, намеченных Алексеем Михайловичем, но он все-таки – крупная дипломатическая победа Московского Царства, внутренне ослабленного в тот момент борьбой боярских партий. Проект создания Двуединой Монархии рухнул. Литва возвращена Польской Республике. Из числа освобожденных уже областей сохранены Смоленск, Рославль, Стародуб, Чернигов, Нежин, Переяславль, Гадяч, Полтава, Кременчуг и на правом берегу только Киев с уездом. Широкая полоса освобожденных русских земель расстилается по левому берегу Днепра от Двины до Крымской границы. Но правобережье уступлено Польшей Турции, и Московское царство того времени не в силах начать за него борьбу с мощной Империей. Разрешение этой задачи последует позже, но уже в совершенно иных формах, т. к. сама Русская Народная Монархия Царя Алексея Михайловича будет разгромлена и подавлена западноевропейским абсолютизмом сына его Петра…

Тогда и теперь

Спор о том, повторяются ли исторические процессы в ходе развития жизни человечества или нет, вряд ли разрешим. Но трудно оспаривать тот не раз подтвержденный опытом факт, что сходные по своему содержанию и направленности исторические периоды характеризуются сходными же симптомами в политической и социальной жизни.

Борьба за освобождение южной Руси и воссоединение ее с северной содержала в себе целый комплекс столкновений религиозных, национальных, государственных и социальных идей и понятий. Русское православие боролось не только с польским католицизмом, но и с чуждым Руси церковным сепаратизмом. Созревшее и вполне оформившееся в Москве сознание национального русского единства сталкивалось с пережитками удельного (феодального) автономизма. Всеобщее служение государству, в лице его Царя – московская «служба», основа русской государственности преодолевала занесенную с Запада эгоистическую антигосударственную «вольность». Система прикрепления пахотного крестьянина к земле, но не к помещику, принятая в Москве, боролась с западным феодальным крепостничеством, отдававшим крестьянина полностью, как вещь в руки помещика, шляхтича, магната.

В ходе этой борьбы действовали одновременно три силы: Русское Московское Самодержавие, южнорусское крестьянство и средостение (магнаты и паны), подкрепленное внешними врагами Руси-России (Польской республикой, Крымской деспотией, шведскими феодалами, агрессивным турецким империализмом). Две первые силы боролись в нерушимом союзе, сдавливая с двух сторон шляхетское средостение и… раздавили его в своем стремлении к единству.

Время течет, национальные, государственные и социальные формации изменяют в соответствии с его течением свой вид, сохраняя в основном свою направленность…

Попытаемся сравнить ту, уже ушедшую в историю, эпоху с современностью того же южнорусского народа, на той же территории, поскольку мы можем его видеть теперь и анализировать.

Есть ли там теперь крестьянство, угнетенное, но все же борющееся за свою свободу, за свои имущественные права, за свою землю?

Есть. Это мы можем утверждать, подкрепляя свои утверждения множеством фактов.

Имеются ли там теперь чужеродные насильники, подобные польскому панству первого периода Освободительной борьбы XVII в.?

Они видимы всем, и то, что они полностью чужеродны русской народной почве вполне ясно. Они действуют теперь не под знаменем Республики Польской, а под флагом мировой революции. Но сущность их та же, та же направленность их к угнетению крестьянства и та же чужеродность их на русской земле.

Вызревает ли в современности группа новых насильников южнорусского крестьянства, аналогичных псевдонациональной антинародной южнорусской шляхты XVII в.?

Видим и ее в лице вполне сходных со шляхетскими своевольцами современных сепаратистов, стремящихся сесть на шею русскому пахотному мужику. Лозунг шляхетской «вольности» теперь грубо заменен вывеской демократических свобод и самоопределения на тех же демократических основах, но социальная направленность этой группы та же – захватить в свои руки украинский пирог.

Поддерживаются ли эти чужеродные, паразитарные элементы внешними, враждебными Российской государственности силами?

Увы, приходится признать, что они поддерживаемы ими на всем периоде борьбы, начиная от запломбированного вагона 1917 г. вплоть до попыток сторговаться с маленковским коллективом[8] за счет крови и пота Российского народа в году текущем. Они поддержаны всеми врагами России, и разница лишь в том, что тогда эти враги прикрывались религиозными целями, теперь же целью защиты от «исторической русской агрессии».

Остается найти еще только одну силу – Царя Северного, Православного.

Ее пока еще нет в реальной современности, и в этом трагизм освободительной борьбы всего русского крестьянства, всего русского народа.

Нет в реальности, но в идее?

Много, очень много симптоматических фактов подтверждает нам то, что не только современное «поспольство» южной Руси, но и крестьянство северной, равнин Сибири, гор Кавказа готово слиться в едином клике:

– Волим под Царя Восточного, Православного! Да будем едины вовек!

Момент этого крика и станет разрешением всех религиозных, национальных, государственных и социальных бедствий современной Руси-России. Да и не только ее одной.

Сходные симптомы характеризуют сходные же процессы.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 24 июля 1954 г.,

№ 236, с. 4–5.

Учреждение Русского Патриархата

Идея учреждения патриаршего престола на Руси зародилась в мышлении передовых русских людей еще во времена княжения Ивана III. Москва – незначительный удел в среде других уделов раздробленной этой системой Руси ушла в далекое прошлое, она стала первопрестольным градом оформлявшего себя Великороссийского государства и великий князь московский Иоанн III в дипломатической переписке с некоторыми иностранными державами уже именовал себя не великим князем, но царем и самодержцем, т. е. властителем, равным по значению византийским кесарям и германо-римским императорам, также носившим титул цезаря.

Религиозные устремления, побуждавшие к полному обособлению Русской Церкви и возведению ее на ступень, равную другим православным восточным Церквям, сливались в этом случае с государственно-политическими интересами. Во-первых, учреждение Московского Патриархата открывало Русской Церкви возможности совершенно свободного развития: во-вторых, оно давало ей, а вместе с нею и всей юго-восточной Руси, включавшей в себя к тому времени полностью всю великороссийскую ветвь русского народа, бесспорное моральное преимущество над Русью юго-западной, литовской, подчиненной иноверцу, польскому королю, подвластным которому, в свою очередь, являлся митрополит киевский и, в-третьих, укрепляло авторитет великого князя московского, как носителя и хранителя общерусского вероисповедания, как его главный и бесспорный оплот. Москва – Третий Рим, единственное в то время независимое православное государство – не мог не иметь своего, ни от кого не зависимого религиозного возглавления.

Дальнейшие события, как международные, так и внутрирусские, укрепляли и развивали эту идею. Константинополь был взят турками, и Византийская Империя прекратила свое существование. Константинопольский патриарх стал подданным неверного мусульманина, турецкого султана. Флорентийская уния, которая была принята значительною частью византийских иерархов, вселяла в религиозное сознание московских людей недоверие по отношению к Греческой Церкви и, наконец, принятие Иоанном IV царского титула, возводившее и всю Московскую Русь на ступень уже не княжества, но царства, т. е. первоклассной исторической державы, все это вместе требовало скорейшего разрешения вопроса об учреждении патриархата на Руси.

Но дело подвигалось медленно. Первые попытки к согласованию вопроса о русском Патриархате с восточными патриархами не давали сколь-либо значительных результатов, пока за дело не взялись одновременно проникнутый глубоким благочестием и религиозным духом смиреннейший из царей Феодор Иоаннович, с одной стороны, и фактический правитель царства, выдающийся государственный деятель и дипломат боярин Борис Федорович Годунов – с другой.

К этому времени возглавляемая митрополитом московским Русская Православная Церковь была фактически уже самостоятельна и сознавала это, что характерно подтверждает такой эпизод. В 1586 г. антиохийский патриарх Иоаким приехал за милостыней в Москву, где митрополитом был в то время Дионисий. Когда патриарх вошел в Успенский собор, то митрополит вышел ему навстречу и первым, вопреки чину, благословил его, после чего и сам принял благословение от греческого патриарха. Иоаким пытался протестовать против этого нарушения чина, но принужден был умолкнуть. Именно во время этого пребывания антиохийского патриарха в Москве вопрос об учреждении русского патриаршества был поставлен решительно.

«По воле Божией, в наказание наше, восточные патриархи и прочие святители только имя святителей носят, власти едва ли не всякой лишены; наша же страна благодатию Божией во многорасширение приходит, и поэтому я хочу, если Богу угодно, и писания Божественные не запрещают, устроить в Москве превысший престол патриарший», – сказал царь Феодор Иоаннович совместно боярской Думе и Освященному Собору. В этой речи смиренного и немногоречивого царя явно чувствуется государственная мысль и властность Бориса Годунова. Патриарху антиохийскому Иоакиму вместе с богатой милостыней было официально поручено поставить это предложение русского царя на обсуждение собора Греческой Церкви. Но дело продолжало тянуться. Восточные патриархи явно не хотели утверждать равного себе на Руси. Они обещали дать ответ через патриарха иерусалимского, но этого ответа в Москву не приходило.

Летом 1589 г. в Смоленске неожиданно появился старший из восточных патриархов Иеремий византийский в сопровождении митрополита мальвазийского и архиепископа эллассонского. Москва о его приезде заранее не была извещена и поэтому отнеслась к нему с предельной осторожностью: смоленский воевода получил выговор за то, что безвестно для царя впустил иноземного патриарха на русскую территорию. Одновременно ему, а вместе с тем и епископу смоленскому было предписано изолировать патриарха, в особенности от сношения его со всеми иноземцами, допуская его лишь в церковь при оказании ему должного почета. Те же меры предосторожности были применены к византийскому патриарху и в Москве, где его также поместили с большим почетом в доме рязанского владыки, но изолированного даже от приехавших с ним вместе греческих купцов. Царь принял его так, как принимал иностранных послов, без оказания особых почестей, после чего Годунов повел с ним длительные переговоры, большая часть которых осталась тайной. В результате этих переговоров было достигнуто согласие старшего из восточных патриархов на утверждение патриархата в Москве, но грек все же потребовал, чтобы всероссийский патриарший престол был предоставлен ему самому. Годунов, а под его влиянием и царь, приняли это требование, но с условием, чтобы патриарший престол находился во Владимире, а не в самой Москве, следовательно грек-патриарх отстранялся бы от фактического руководства Русскою Церковью, которую возглавлял тогда высокочтимый всею Русью митрополит Иов и также от возможности влиять на государственные дела. Греческий патриарх понял этот дипломатический маневр Годунова и продолжал настаивать на своем требовании. Тогда с необычайной, казалось бы, для него решимостью ему ответил сам царь Феодор Иоаннович в своей речи к боярам и Освященному Собору:

«Патриарх Иеремия вселенский на Владимирском и всея Руси патриаршестве быть не хочет; а если бы мы позволили ему быть в своем государстве на Москве, на патриаршестве, где теперь отец наш и богомолец Иов митрополит, то он согласен. Но это дело нестаточное: как нам такого сопрестольника великих чудотворцев и достохвального жития мужа, святого и преподобного нашего отца и богомольца Иова митрополита от Пречистой Богородицы и великих чудотворцев изгнать, а сделать греческого закона патриарха».

«Вследствие подозрительности, ясные следы которой видны повсюду, иметь патриархом иностранца, грека, должно было казаться крайне неудобным», пишет по этому поводу С. М. Соловьев.

Переговоры тянулись еще полгода, и лишь в 1589 г. был учрежден в Москве патриарший престол и первым всея Руси патриархом избран был митрополит Иов. Вместе с ним владыки новгородский, казанский и крутицкий были возведены в митропиты, а еще шесть епископов русских – в архиепископы, после чего богато одаренный патриарх Иеремия был отпущен обратно в Константинополь с грамотою к султану Мураду и поручением достигнуть согласия на учреждение патриаршего престола в Москве от других восточных патриархов. Это последнее поручение выполнить ему было, очевидно, нелегко, т. к. лишь только через два года митрополит терновский привез в Москву грамоту с их согласием, а одновременно и просьбу к Годунову о присылке шести тысяч золотых. Речь об этом даре велась, очевидно, еще в Москве, потому что точно указанная константинопольским патриархом сумма, очень значительная по тому времени, была ему тотчас же отправлена в венгерской и португальской монете, – русской золотой валюты тогда еще не существовало. Кроме того, как сообщает один из лучших исследователей вопроса об учреждении патриаршества на Руси Зернин, патриарху было послано от царя сорок сороков соболей, тридцать сороков куниц, десятеры цки^1 горностайные, пятнадцать пудов рыбьего (моржового) зуба и множество ценной церковной утвари. Патриарх Иов и Борис Годунов также отправили ему ценные дары, а торговому представителю Руси в Царьграде было предписано выдать патриарху еще собольих, куньих и других мехов, а также и шестьсот венгерских золотых.

Религиозная и одновременно государственно-политическая цель, поставленная перед собой окрепшей национально-великороссийской Русью, была достигнута, о чем Годунов поспешил тотчас же известить юго-западную литовскую Русь в специальном наказе послам в Литву Салтыкову и Татищеву. Но и восточные патриархи применили все силы, чтобы отстоять свой приоритет над Москвою. Патриарху всея Руси было предоставлено лишь пятое последнее место, после Константинопольского, Антиохийского, Александрийского и Иерусалимского патриархов.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 16 мая 1957 г.,

№ 382, с. 5.

«Профсоюзы» Московской Руси

– …Так, нынешние Тверские-Ямские населяли тогда почтари и ямщики, Большие и Малые Каменщики – штукатуры, печники и каменщики, Хамовники…

– Хамы, – подсказываю я.

– Ширяев, уходите из класса! Вы не достойны называть себя москвичом и учиться в Московской гимназии, – вскипает Сергей Константинович.

Мы, гимназисты, наградили его тогда кличкой «Суслик», но внешне он совсем не походил на этого зверька, Значение этого прозвания было иное. Как только тема урока, хотя бы очень отдаленно касалась Московской, до-Петровской Руси, а тем более самой Москвы, Сергей Константинович

Цка (устар.) – мех.

впадал в какой то транс: он зажмуривал глаза и медленно, сам упиваясь звуком, цедил, смаковал, именно «суслил», древние, пахнущие ладаном и кипарисом эпитеты, названия, уже забытые, но яркие и красочные термины того языка, которому Пушкин учился у московских просвирен.

Сам он учитель истории, Сергей Константинович Богоявленский[9]происходил из древней семьи московских священников, династии, восходившей к временам Грозного, чем очень гордился.

– Не многие из современной знати превосходят древностью и чистотой «породы» нас, коренное московское духовенство. Род священников Зверевых, например, к самому Калите восходит, – говорил он нам, но, увы, мы не понимали и не разделяли его московской гордости. Москву он любил безмерно и изумительно знал ее…

По окончании гимназии я позабыл о «Суслике». Позабыл и его рассказы о нашей общей родине – Белокаменной Москве. Их вытеснил из моей памяти тяжелый балласт сведений о развитии английских тредюнионов, философии Гегеля и Ницше, «Великой» французский революции и прочем, обильно внедрявшемся в наши, уже студенческие тогда головы…

Но недавно, здесь, на берегу Тирренского моря[10], «Суслик» снова заговорил со мною. Ко мне, случайно, через Югославию, попала пачка русских книг, выпущенных в Москве в 1946—49 г. г., по случаю празднования ее 800-летия. Автором некоторых из них значился член-корреспондент Академии Наук СССР С. К. Богоявленский. «Суслик».

И снова зазвучали древние, полноценные и полновесные слова. И снова «засуслились» его рассказы, отцеживая добротную гущу подлинной правды от жидкой сыворотки залившей ее лжи. Теперь я понял их и поделюсь одним из них с читателями. Речь будет идти, говоря нашим несклепистым, корявым нерусским языком, об организации демократических профсоюзов в до-Петровской Руси при активном содействии Великих Князей и Царей Московских. Невероятно, но факт. Что же поделаешь…

* * *

Упорным, кряжистым мужиком-скопидомом был Великий Князь Иван Данилович. Деляну за деляной, кусок за куском приращивал он к своей Московской вотчине земли прогоревших княжат, платя за них из своей «калиты», кожаной поясной сумы. Но не только земли прикапливал он. Еще жаднее копил Калита «животы» – людскую, человечью казну – работного, «дельного» труженика, хребтового строителя нарождавшегося Царства, грядущего «Третьего Рима». Для приобретения этой «казны», он не жалел золотой, что скупо стерег в своих кованных рундуках. Всякого звания люди были ему нужны: и пахарь со своим «оралом», и кузнец, ковавший «орало»; и латник для «бережения» тогда еще деревянных стен Кремля, и искусный каменного дела «художник», чтобы воздвигнуть вместо них нерушимую твердыню и храмы во Славу Господню; и «кадаш» – бондарь, и «розмисл» – инженер, и «хамовник» – ткач: все были ему надобны для «государского дела» и для них он не жался, «тряс» – тратил золотые «ефимки» и серебряные «теньги» из своей калиты-мошны. То одиночками, то целыми ватагами переманивал он на Москва-реку, Яузу и Клязьму нужных людей и из Твери, и из Рязани и из гордого богатого Господина Великого Новгорода и даже из далекой Литвы, тысячами скупал у татар полонянников и всех селил в своей Москве и вокруг нее.

Своих новых московских людей Князь сажал на землю не как-нибудь, где было свободное место, но расселял их, зорко вглядываясь своими острыми глазами в еще туманное будущее столицы молодого Царства. В плотно облегавшем ее бору места хватало, и широкими стрелками просек раскидывал Князь слободы новоселов, подбирая их «по дельному ряду» – профессиональному признаку, как говорим мы теперь. Так, вдоль главной дороги на торговый Запад, к Твери и Новгороду, потянулась Ямская слобода, а на другой стороне Москвы, на лугах, за Крымским Бродом, куда при гоняли продажные табуны ногаи и подходили караваны восточных купцов, там сели на землю «ордынцы» – выкупленные полонянники, знакомые с языком и обычаями своих бывших господ; рядом с ними, с Ордынками, разместилась Толмачевка – поселок переводчиков; а в буераках за Неглинкой выделили место драчам, на полянах, близ Пресенских Прудов доставили свои избы переманенные из Новгорода и Твери ткачи – хамовники. Таковы были первые ремесленные слободы Москвы, о которых упомянуто еще в завещании Ивана Калиты.

«Слобода была растительною клеточкой Москвы», писал ее историк Забелин.

Дети и внуки первого Московского Великого Князя следовали его мудрой политике привлечения лучших работников в свой центр и их профессиональной организации на его территории. Ей же следовал Московский митрополит, монастыри и крупнейшие феодалы. Москва заселялась и разрасталась, подчиняясь этой постепенно выработанной в деталях системе, о чем до сих пор рассказывают еще живущие в народной памяти имена Московских улиц и переулков: Каменщики, Кожевники, Хамовники, Ямские, Рогожские, Лубянки, Ордынки…

* * *

– Ты – Калита! (Мошна с деньгами). Ты у Бога в раю хочешь себе место закупить! – кричал Князю юродивый, публицист того времени.

И внешняя и внутренняя политика формировавшейся Московской монархии, в противоположность своему республиканцу-соседу Великому Новгороду, была основана не на порабощении и насилии, но на привлечении и вовлечении в орбиту общих государственных и личных интересов – «закупе». Деньги – их было мало тогда в ходу – играли в этом второстепенную роль, первая же – принадлежала гарантии развития собственных творческих возможностей привлекаемых, защите их имущества и предоставления им личной свободы. Да, свободы, от чего и пошло название этих производственных ячеек – слободы.

Кремлевские и монастырские архивы сохранили для нас множество «жалованных грамот» слободам, что в переводе на наш язык значит: коллективных договоров слобод-профсоюзов с центральной властью.

Эти грамоты, прежде всего, утверждали за слободчанами полную свободу демократического самоуправления. Верховным органом его был общий сход всех «тяглецов» – налогоплательщиков. На нем избирались слободской староста и его помощники: сотские, десятские, целовальники (целовавшие крест в поруку своей честности), ведавшие экономически-финансовую жизнь слободы, «окладчики» – фининспекторы, разверстывавшие налоги и повинности, – вся слободская администрация, даже дьяк-канцелярист. Правительство назначало контролера взаимных расчетов и полицейского порядка – «объезжего голову», не имевшего голоса в «братской избе» – слободском совете.

Кроме того, государство предоставляло слободам различных форм привилегии, порой даже монополии. Так, например, Хамовная (текстильная) слобода имела право на беспошлинную торговлю с Персией, что фактически делало ее монополисткой продажи шелка. Эти экономические выгоды профессиональных слободских коллективов подтверждаются тем, что, несмотря на явную заинтересованность государства в их росте, вступление новых членов ими строго контролировалось: требовались «поручные записи» (рекомендации) и каждый вступающий принимался лишь общим собранием.

Государство требовало взамен выполнения натурповинности – «государева дела» и общих гражданских обязанностей – «тягла», не вмешиваясь во внутреннюю жизнь слободы. Выборный староста был посредником между обеими сторонами и отвечал перед ними своим личным имуществом.

Так слагалась в течение трех веков подлинная демократия Московской монархии, ибо примеру Москвы следовали и другие города.

* * *

Что же давало народу развитие этих демократических форм в гармоничном сочетании с монархической властью, что получал от него «тяглец» – налогоплательщик?

Ответ на этот вопрос дают нам сохранившиеся полноценные сведения о другой текстильной слободе Москвы – Кадашевской, работавшей «по тяглу» на «белую казну» Царицы, т. е. изготовлявшей из казенного сырья все виды льняных тканей для огромного дворцового хозяйства.

«В Москве такое изобилие всех вещей, необходимых для жизни, удобства и роскоши, да еще продающихся по сходной цене, что ей не приходится завидовать никакой другой стране в мире», – писал Цесарский (Имперский) посол Мейерберг в 1661–1662 гг., т. е. меньше, чем через полвека после полного разгрома Москвы польскими интервентами. Это поразившее европейца изобилие и высококачественность товаров было создано в столь короткий срок свободным трудом ремесленников-слобожан, работавших под охраной молодой монархии первых Романовых.

Возвращаемся к принятому нами примеру – Кадашевской слободе. Извлекало ли ведавшее ею дворцовое ведомство какие либо торговые выгоды из труда слобожан, «добавочную стоимость» их продукции?

Нет. Даже враг династии, эмигрант того времени, Котошихин, в изданной им в Стокгольме книге, свидетельствует, что «доходов (от слободы) нет никаких, а идут полотна, и скатерти, и убрусы, на царский обиход». Только на потребность дворца из выданного им же сырья, – это все «тягло». Не более. А слобода огромна: ею демократически управляют 2 старосты, 4 целовальника, 16 сотских и в канцелярии работают 6 дьяков-бухгалтеров. Все они – выборные.

От дворца назначена только вдова-боярыня Татьяна Шилова, по-видимому, большой «спец» своего дела, как узнаем дальше. Управления она не касается, а следит за расходом казенного сырья и качеством продукции.

А качество Кадашевских товаров очень высоко. Кроме девяти сортов полотна, убрусов и ширинок, Кадаши изготовляют какие-то «посольские скатерти», самое имя которых говорит за себя. О количестве же выпуска продукции повествует тот факт, что Петр, упразднив ведомство Московских дворцов и переведя Кадашевское производство на изготовление грубой парусины, смог не только оснастить ею весь свой флот, но и экспортировать излишки… в Англию!

Дворцовое «тягло» было единственным налогом на производство

Кадашей, вся же остальная их продукция шла на рынок «безданнобеспошлинно». Позавидовали бы Кадашанам современные промышленники «тяглецы» США, если бы знали о них.

Более того, государство оказывало своим «тяглецам» и непосредственную финансовую помощь. Когда развитие техники потребовало перенесение станков из тесных изб в просторные помещения, Приказ Царицы отпустил 5.000 рублей (огромная по тому времени сумма) на постройку «Хамовного двора». Этот двор, возведенный в 1658–1661 гг., под непосредственным наблюдением той же Татьяны Шиловой (на сметах стоят ее подписи), был не только обширен, но даже «роскошен». На постройку его потребовалось 800.000 кирпичей, 2.600 бочек извести, 5.000 штук «аршинного камня»; внешняя стена двухэтажного здания тянулась на 157 сажен, а в главном помещении стояло 90 станков и 5 печей, четыре белые, а пятая «киевская мурмленая», т. е. из цветных изразцов.

Каков же был материальный уровень этих «оброчников купленных»? «Закупил» их Великий Князь Иван Третий около 1500 г., а через 170 лет, пережив страшный разгром начала века, когда Кадаши были сожжены дотла, в 1677 г. из 413 дворов этой слободы 140 были «переписаны в Гостинную и Суконную сотни», т. е. в первый разряд купечества, а в 1682 – 50 дворов из их числа были еще повышены в «гостей», т. е. миллионеров того времени. Воздвигнутый ими в Кадашах храм Вознесения цел до сих пор и свидетельствует своими размерами и украшениями о богатстве его строителей – «тяглецов» Царства Московского.

* * *

Таков один из примеров, одна из деталей широкого, всеохватывающего процесса развития русской национальной демократии под скипетром Царей-Самодержцев. Этот живой органический процесс был прерван вторжением западных форм в начале XVIII в., и в дальнейшем память о нем была вытравлена из народного сознания «прогрессивною» ложью всех видов. Немного было «сусликов» среди тех, кто воспитывал «февральское поколение». Результаты налицо.

Спорить о прошлом не стоит. Но мыслить о будущем нужно. Неужели же «на основе завоеваний Февраля» идти снова к «февральскому» провалу и позору, разрухе, нищете и рабству?

Или поищем других путей, от других исходных точек?

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 15 декабря 1951 г.

№ 100, с. 7.

Замолчанный историей

Не будет большою редкостью встретить интеллигентного русского человека, окончившего среднее и даже высшее учебное заведение до революции, т. е. тогда, когда во всех классах гимназии преподавалась отечественная история, который, услышав имя царя Феодора III Алексеевича, недоуменно поднимет брови и лишь потом, прикинув что-то в уме, скажет:

– Ах, да, это сын царя Алексея Михайловича, наследовавший ему перед Петром… Болезненный и даже слабоумный… Не оставивший по себе никакого следа… Пустое место на страницах истории…

Этот интеллигент будет в известной степени прав. Короткому царствованию Феодора Алексеевича составители утвержденных для средней школы дореволюционных учебников уделяли действительно лишь несколько незначительных строк, которые создавали у учащихся впечатление об этом царствовании, как о каком-то прорыве в Российской истории, о пустом месте в ней.

Но так ли это было на самом деле?

Наследовавшему престол от своего рано умершего отца царю Феодору Алексеевичу было суждено принять Российское государство в очень трудный его период.

Внешняя политика России была осложнена далеко еще не решенной борьбою за освобождение южной и юго-западной Руси от длившейся уже почти три века польско-литовской интервенции; общее военное положение ко дню кончины царя Алексея Михайловича складывалось для России далеко не благоприятно: в Польше в это время установился некоторый твердый государственный порядок взамен феодального хаоса, разрывавшего ее при короле Иоанне-Казимире; многочисленные конференции русских и польских дипломатов безуспешно искали решения вопроса и бывали принуждены пользоваться компромиссами временных перемирий; кроме того, в борьбу вступила новая мощная сила в лице привлеченной Польшей Оттоманской Империи и эта сила действовала против России; сама южная Русь пребывала в состоянии полного политического хаоса, то распадаясь на сферы влияния отдельных гетманов, то временно объединяясь, под давлением со стороны какой-либо из борющихся сил; военная же активность самого Русского царства была заторможена его внутренними противоречиями, главнейшими из которых были: достигший кульминации своего напряжения раскол в русской Церкви и тесно связанная с ним борьба боярских партий в самом Кремле.

Эта обычная для русской боярской аристократии борьба была осложнена также и чисто династическими интимными отношениями в составе самой лишившейся своего главы царской семьи. Шесть царевен, сестер Феодора Алексеевича, рожденных от брака с Милославской, ожесточенно ненавидели свою мачеху, Наталью Кирилловну Нарышкину, мать царевича Петра, на стороне которой находился личный друг и руководитель московской политики последних лет царствования Алексея Михайловича боярин Артамон Сергеевич Матвеев, против которого стояла мощная партия старого боярства, потомков удельных княжат, имевшая в своих рядах влиятельные роды Милославских, Долгоруких, Куракиных, Стрешневых и других.

Столь сложная ситуация как во внешних политических отношениях государства, так и внутри его правящего слоя не могла быть, конечно, разрешена и ликвидирована принявшим скипетр одиннадцатилетним мальчиком[11], к тому же действительно не обладавшим крепким здоровьем, больным каким-то неизлечимым недугом ног (по всей вероятности водянкой), но вместе с тем далеко не слабоумным и слабохарактерным, каким его старались представить наши либеральные историки.

Рассмотрим лишь дошедшие до нас сухие и скупо изложенные акты этого царствования, а предварительно и самую личность царя Феодора. Назвать его слабоумным – полная нелепость. Он получил очень хорошее по тому времени образование и воспитание под руководством учившегося как в Киевской академии, так и в западно-европейских коллегиях Симеона Полоцкого, знавшего несколько древних и новых языков, публициста, писателя и даже не очень-то талантливого, но добросовестного поэта, вложившего свой камень в фундамент русского стихосложения. По точным сведениям, сам царь Феодор знал польский язык и латынь, возможно, что имел некоторые знания французского языка, которым владела его старшая сестра София. Сохранился также составленный в его царствование проект первого русского высшего учебного заведения, осуществлению чего помешали внутренние неурядицы, но следует отметить то, что в программе этого высшего учебного заведения стояли не только обязательные по тому времени духовные дисциплины, но и точные науки: математика, физика и другие, следовательно, о какой-то «враждебности» московской монархии к достижениям западноевропейской техники говорить в этом случае не приходится.

Скудную по дошедшим до нас сведениям характеристику этого юноши-монарха необходимо дополнить также его несомненным большим внутренним тактом, т. к., несмотря на молодость, ему к концу его недолгого царствования все же удалось привести к некоторому примирению политические страсти в боярстве и духовные в среде церковных иерархов: сосланный в начале царствования Матвеев был возвращен, а гонения на группу приверженцев низложенного патриарха Никона и на самого его были ослаблены.

Рассматривая внутриполитические акты этого царствования, следует, прежде всего, отметить начатое всеобщее государственное размежевание и тесно связанное с ним урегулирование податной системы. Целый ряд местных налогов был упразднен; упразднены были и винные откупа, а вместе с ними и внутренние таможенные сборы. Эти реформы были проведены в созвучии с развитием местного самоуправления. Торговля вином была передана выборным населением целовальникам и «верным головам» из среды торгово-промышленного сословия. Одновременно с мероприятиями финансово-экономического порядка были проведены и реформы судопроизводства. Уголовные дела, разбиравшиеся до того времени в нескольких разобщенных между собою приказах, были сосредоточены в одном лишь Разбойном приказе. Были начаты дополнения к Уложению, и был составлен ряд новых, соответствовавших требованиям времени его статей. Для облегчения и упорядочения церковной администрации был утвержден совместно с Собором ряд новых епископий: в Севске, Холмогорах, Устюге, Енисейске и других отдаленных от Московского центра областях.

В январе 1682 г. уже вышедшим из отроческого возраста царем Феодором был созван чрезвычайно интересный по своей организаций Собор военно-служилых людей всякого звания, т. е. не только занимавших высшие командные должности, но и низовых, «территориальных», как мы сказали бы теперь, офицеров. На обсуждение этого Собора был поставлен целый ряд вопросов «устроения и управления ратного дела» и в самом указе о созыве такого Собора значилось, что его члены должны будут обратить особое внимание на «новые в ратных делах вымыслы», т. е. разработать новую, отвечавшую требованиям века, систему организации армии и рассмотреть ряд связанных с нею военно-технических вопросов. Идея, осуществленная в царствование Петра I, была не только предвосхищена его старшим единокровным братом, но к осуществлению ее были им привлечены широкие круги военных специалистов всех рангов, что тоже заслуживает очень большого внимания. Этот Собор военных специалистов не только рассмотрел и дал свои заключения по предложенным ему военно-техническим вопросам, но вышел даже далеко за рамки чисто военного дела, решительно поставив вопрос об уничтожении реакционного по тому времени феодального пережитка – местничества, тормозившего, а временами даже полностью парализовавшего, как прогрессивную деятельность Московских монархов, так и выдвижение новых жизненных сил общества. Вопрос этот был поставлен настолько решительно, что консервативная труппа родовитого боярства, грудью стоявшая за эту охранявшую их и ограничивавшую самодержавную власть аристократическую конституцию, была побеждена. Разрядные книги, писаная феодально-аристократическая конституция, были полностью уничтожены. Это важнейшее государственное мероприятие открыло путь к управлению царством новым людям, новым силам, укрепив одновременно власть монарха и ограничив дальнейшее развитие государственной жизни от шедших с Запада (из Польши) феодальных тенденций, приверженцами которых были консервативные круги русской боярской аристократии.

Таков, вкратце, след, оставленный в русской истории общепризнанным «пустым местом» – немногими годами царствования болезненного юноши царя Феодора II Алексеевича. Перечисленных здесь прогрессивных мероприятий, пожалуй, более чем достаточно для заполнения этого «пустого места». Но вместе с тем историк должен быть далеким от стремления сусально идеализировать личность этого царя-отрока, приписывать ей те качества, которых у нее не могло быть. Безусловно, нельзя предполагать, а тем более утверждать сильную волю у неопытного, болезненного юноши, умершего до наступления его совершеннолетия[12], а принявшего державную власть еще ребенком. Историк может предположить в нем ясный ум и глубокий внутренний такт – свойства, унаследованные им от отца и усиленные хорошим воспитанием, может утверждать его личную доброту и гуманность, выраженную в отношениях к павшим Матвееву, патриарху Никону, а также и в упразднении некоторых особо жестоких форм казней и судопроизводства, но не может приписать ему ведущего значения в государственной жизни времени его царствования. Действовавшие в нем прогрессивные факторы следует искать в ином, в установившемся к этому времени твердом самодержавно-монархическом порядке и прогрессивной направленности этого порядка.

Выражаясь прямолинейно, упрощенно, а возможно даже грубо, можно сказать: по кончине царя Алексея Михайловича утвержденный им самодержавный государственный порядок продолжал действовать даже без непосредственного участия в нем самой физической личности самодержца. Эту физическую личность успешно заменял ее символ, воплощенный в лице болезненного мальчика государственный принцип. А поскольку этот принцип отвечал духу и требованиям того времени, сама одухотворенная им человеческая личность Венценосца успешно выполняла функции своего царственного служения нации.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 28 марта 1957 г

№ 375, с. 4.

Отравление анекдотом

Тщательно и углубленно изучать историю своего народа, своей нации, своего государства утомительно и многим из нас, даже большинству, скучно. Но почти каждый из тех, кто причисляется к кадрам русской интеллигенции, считает себя обязанным знать историю или хотя бы о ней «свое суждение иметь», блеснуть при случае знанием малоизвестного факта, в особенности, если этот факт занимателен для его собеседников. На почве этого невежества, с одной стороны, и обывательского тщеславия – с другой, вырос и широко распространился в среде нашего либерального общества исторический анекдот, в большинстве случаев направленный к осмеянию «высших мира сего», или, во всяком случае, к умалению их исторического значения.

Проверенным быть такой анекдот, конечно, не мог. Выдававший его за подлинный факт рассказчик тотчас же возражал недоверчивым скептикам:

– Да что вы мне говорите! Конечно, подобные сведения не могли быть опубликованы при драконовских условиях царской цензуры. Но вместе с тем мне этот факт известен из самых достоверных источников.

Аноним этих «достоверных источников» разоблачению, конечно, не подлежал.

Такие анекдоты, в особенности пикантного содержания, передавались из поколения в поколение, напластывались друг на друга, росли, как катящийся с горы смежный ком, и в результате именно они формировали исторические представления тех слоев, которые теперь принято называть средней интеллигенцией, а в недавнем еще прошлом именовали интеллигенцией либерально-прогрессивной.

Пикантные анекдоты о царствовавших императорах, членах Императорской фамилии и близко к ним стоявших лицах пользовались особым успехом в этой среде. Ведь каждому тупорылому мещанину, пополнявшему в основном ряды этой самой прогрессивной интеллигенции, было лестно увидеть в образах лиц, стоящих неизмеримо выше его, те же низкие черты, которые он порой ощущал в самом себе и своем окружении. Но большинство подобного рода анекдотов было основано на примитивной и даже неумело, кустарно составленной лжи, которую при исторической проверке было бы легко установить. Приведем несколько примеров.

Кто не сдыхал анекдотического рассказа о том, что на самом деле повышенно нервный Император Павел I, будучи однажды недовольным экзерцициями какого-то полка Петербургского гарнизона, скомандовал:

– Церемониальным маршем в Сибирь!

И, подчиненный строгой дисциплине полк, якобы, тотчас же двинулся по указанной ему дороге, проследовал по ней какое-то расстояние и был остановлен лишь приказом вступившего на Российский престол после переворота Александра I.

Этот анекдот даже и теперь считается многими точным историческим фактом, на основе которого создалось убеждение в психической ненормальности несчастнейшего из Российских монархов.

Между тем этот «исторический факт» полностью лжив, что доказано лучшим знатоком той эпохи историком Шильдером[13]. Этот подлинный, глубокий труженик исторической науки тщательно проштудировал истории всех гвардейских и армейских полков, входивших в состав Петербургского гарнизона того времени, изучил сохранившиеся в архивах приказы и никаких указаний на подобный факт не нашел. А между тем марш полка на какую-либо новую стоянку, тем более по приказу самого Императора, не мог не быть отмеченным в этих документах. Тем не менее, порочащая Венценосца анекдотическая легенда жила и живет до сих пор.

Еще пример того же порядка. Многие из старших поколений наших современников слышали рассказ о том, что артиллерийская бригада, в которой во всей Крымской кампании служил граф Лев Николаевич Толстой, на возвратном из Крыма пути должна была быть представленной Великому Князю Михаилу Павловичу, брату только что скончавшегося Императора Николая I и дяде вошедшего на престол Александра II. О вспыльчивости и «солдафонстве» Великого Князя Михаила Павловича создано много анекдотов. Так и здесь. На смотру бригады Великий Князь якобы заметил болтавшуюся на оборванной нитке пуговицу мундира какого-то ефрейтора. Он с гневом оборвал ее, потом рванул еще несколько пуговиц с солдатских мундиров и наскочил на поручика графа Толстого.

Но не растерявшийся поручик Толстой, якобы, вздыбил своего коня, сказав:

– Извините, я щекотлив, Ваше Императорское Высочество.

После чего, побледневший от гнева, но морально побежденный Великий Князь, якобы молча отъехал от Толстого, и тотчас же по окончании парада отдал приказ об его отставке. Весь этот рассказ, нередко передававшийся «со слов очевидца», глупейшая, безграмотная и наглая ложь, опровергнуть которую мог бы каждый, хотя бы элементарно знакомый с отечественной историей и биографией великого писателя Земли Русской. Прежде всего Великий Князь Михаил Павлович не мог инспектировать возвращавшуюся из Севастополя артиллерийскую бригаду потому, что скончался за семь лет до того. Не мог и граф Л. Толстой возвращаться вместе со своей бригадой, т. к. был до того, в виде особой милости к нему, отправлен курьером в Петербург, где и подал сам прошение об отставке, вызванное не какой-либо неудачей по службе, но исключительно стремлением всецело отдаться литературе, первые шаги на поприще которой были им уже с огромным успехом совершены.

Таковы образцы ходких либеральных анекдотов, опровергнуть которые было бы чрезвычайно легко каждому, называвшему себя интеллигентным человеком. Но были случаи и посложнее.

Выражение «Потемкинская деревня» широко распространено и теперь. Смысл его объяснять не стоит, он общеизвестен, а в основу его положен действительный факт установки великолепным князем Тавриды декораций на пути следования Императрицы Екатерины в Крым. Да, такого рода декорации, создававшие иллюзию красивых деревень, разряженных толп поселян, многочисленных стад скота и других признаков растущего благополучия еще недавно дикого, безлюдного края, существовали. Они создавались специальными мастерами-художниками и постепенно продвигались по пути следования Императрицы. Но был ли это сознательный обман со стороны правителя края князя Потемкина? Для разрешения этого вопроса нужен более глубокий исторический экскурс. Придется вспомнить, что в пышном восемнадцатом веке создание подобного рода декораций было обычаем, выполнение которого требовал эстетический климат, мода того века. Не только безгранично широкий во всей своей натуре светлейший князь, но даже мелкие, полунищие немецкие князьки и герцоги, богатые дворяне и даже среднего достатка обыватели того века на своих празднествах создавали нечто подобное, доступное их средствам. Мода эта сохранилась даже в годы революции: парижская чернь ставила такие же декорации в дни своих революционных празднеств. Подобные «пастурели» во вкусе Ватто и Греза, построенные несколько капитальнее, не на один день, а на более длительный период, сохранились и до сих пор. Не мог не подчиниться этой моде, конечно, и Потемкин, тем более, что поездка Великой Императрицы в Крым была по существу грандиозным триумфальным пикником Северной Семирамиды, гостями на котором были австрийский (Священной Римской Империи) император и польский король, не считая многих высокопоставленных лиц Западной Европы. Императрица Екатерина, несомненно, ни на минуту не обманывалась при взгляде на эти декорации, но смотрела на них, как на необходимый для международного престижа России грандиозный, феерический спектакль.

Подобных анекдотов и расшифровок заключенной в них лжи можно было бы привести множество. Но дело не в самих анекдотах, а в людях, распространяющих их и в наше время, верящих этим наивно-нелепым вымыслам и формирующим на их основе свои исторические суждения. Как было бы правильнее назвать этот распространенный тип? Тупорылым мещанином, в которого столь ожесточенно метала свои стрелы вся наша литература? Невеждой? Пошляком? Или может быть проще – дураком-всезнайкой?

Увы, ни одним из этих действительных имен его и теперь не называют даже в зарубежье, но именуют чином действительного, чистопробного российского прогрессивного интеллигента!

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 31 октября 1956 г.,

№ 147, с. 8–10.

Богатырь русской мысли

(150 лет со дня рождения А. С. Хомякова)

В царствование императрицы Елизаветы жил в Тульской провинции богатый помещик Кирилл Иванович Хомяков. Он был бездетным вдовцом. Жил скромно, богобоязненно и одиноко; под старость скопил крупное состояние. Своими большими имениями он управлял разумно и патриархально, будучи действительно отцом и наставником подвластным ему крестьянам, которых любил, как собственных детей. Подлинно глубоко русским, почвенным был он человеком. Почувствовав приближение смерти, Кирилл Иванович собрал своих крестьян на мирской сход и предложил им самим выбрать себе помещика, а ему – наследника, поставив лишь одно условие, чтобы этот наследник принадлежал к древнему роду Хомяковых. Крестьяне послали ходоков по всем указанным им многочисленным родичам Кирилла Ивановича, и, когда те вернулись, снова собрался мирской сход, на котором новым помещиком был избран дальний родственник старого барина, молодой, небогатый гвардии сержант Федор Степанович Хомяков. Старик пригласил его к себе и, узнав поближе, удостоверившись в его моральных качествах, завещал ему все имение, а сам вскоре почил в родовом склепе, в селе Богучарове.

Могучая сила традиции проявляет себя не только в исторической, государственной и общественной жизни, но и в частной, семейной. Традиция патриархальности, соборности, гармонии в творчестве и труде, основанной на взаимном уважении и любви, стала ведущей в семье Хомяковых, и внук гвардии сержанта Федора Степановича – Алексей Степанович Хомяков, родившийся 1-го мая 1804 г., был предназначен Господом к оформлению и выражению этой традиции – соборности в русском религиозном, государственном и общественном мышлении.

Алексей Степанович Хомяков был одной из тех исключительных натур, которые не были редкостью на русской почве, но о которых мы знаем, к сожалению, слишком мало. В его интеллекте и в его психике сочетались, казалось бы, несовместимые качества. Получив блестящее образование, он стал одновременно богословом-философом, первым, установившим ошибки системы Гегеля, историческим философом, также первым, применившим к анализу прошлого России не западноевропейский, а чисто русский и только русский метод исследования; он был математиком и механиком, изобретшим премированную в Англии сеялку и дальнобойное ружье, был даже врачом-гомеопатом, успешно излечивавшим страшную холеру… И одновременно с этим, Алексей Степанович был также блестящим и храбрым офицером Конной Гвардии, заслужившим награды в турецкой войне, был светским человеком, пользовавшимся большим успехом в салонах столиц и гостиных гремевшего тогда Английского Клуба, образцовым семьянином, дельным, разумным хозяином своих обширных имений, специалистом по винокурению и сахароварению, страстным охотником, знатоком борзых собак и много раз бравшим призы стрелком из ружья. Трудно представить теперь нам, современным узкоспециализированным людям, как могло все это совмещаться в одном человеке, как хватило у него времени для накопления всей этой огромной суммы разнообразных знаний, чему, конечно, помогла исключительная память А. С. Хомякова, позволявшая ему декламировать полностью целые поэмы Байрона и пьесы Шекспира по-английски, приводить в своих сочинениях цитаты других авторов без справочников, оперировать в своих исторических исследованиях с огромным количеством разнообразных фактов.

…Может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Земля Российская рождать!

– утверждал рожденный на Российской почве столь же мощный и разнообразный в своем творчестве М. В. Ломоносов.

А. С. Хомяков был центральной фигурой славянофильского течения первой половины XIX в., противопоставлявшего рабскому поклонению перед Западом развитие подлинно-национальной русской мысли. Исходной точкой для направленности мышления славянофилов было русское прошлое во всех областях и ответвлениях национально-народной, государственной и религиозной жизни. Славянофилы видели обособленность России от трафарета развития европейских народов и искали причин этому в народном русском православии. Они утверждали, что семя истины Слова Христова, попав в девственную, нетронутую культурой русскую душу при крещении Руси, создало на русской почве, в русской среде наиболее чистое понимание и осуществление христианства, что было невозможно ни на Западе, ни в Византии, где христианство было воспринято уже растленными душами, подавленными предшествовавшими наслоениями эллинизма и языческой Римской государственности. Отсюда рационализм и теократическая государственность католицизма, отсюда же практическая ограниченность лютеранства, отсюда же сухой, отвлеченный догматизм и схоластика византийцев.

«Византия понимала просветительное влияние христианства, но не осуществляла его общественного значения», писал А. С. Хомяков, «но Церковь не доктрина, не система и не учреждение, Церковь есть живой организм, организм Истины и Любви». На этой, явно ощутимой им в русской душе, творческой любви строил Хомяков свое учение о соборности, которую он клал в основу религиозной государственной и общественной жизни русского народа. Именно народа, прежде народа а потом уже государства. Государственность строил Хомяков на фундаменте русской общественности, а общественность укреплял на незыблемой основе религии. Православную Церковь он считал стержнем, укрепившим все строительство государства Российского. Но саму православную Церковь он определял не как организацию духовенства, а как общинное соборное религиозное мышление и чувствование иерархов-учителей и мирян-прихожан. Ведь и сам он был мирянином и вместе с тем крупнейшим, подлинно русским православным мыслителем-богословом.

На том же принципе соборности строил он и русскую государственность. «Все настоящее имеет свои корни в старине», – утверждал он, и яркое подтверждение своего учения о значении соборности в государственной жизни видел в избрании народом на царство Михаила Романова, в добровольной передаче ему этим народом всей полноты самодержавной власти. Эту власть Хомяков характеризовал, как долг, как тяготу, как подвиг служения, но не как господство, как принуждение, порабощение подвластных. Русское самодержавие он противопоставлял западно-европейскому абсолютизму, стремившемуся к утверждению власти именно ради господства, а не ради служения… «Когда после многих крушений и бедствий, – писал он, – русский народ общим советом избрал Михаила Романова своим наследственным государем (таково высокое происхождение Императорской власти в России!), народ вручил своему избраннику всю власть, какою облечен был сам во всех ее видах». Об этом подлинно, истинно демократическом происхождении русского самодержавия А. С. Хомяков говорит с гордостью.

Возглавленные Белинским и Герценом противники славянофилов при жизни Хомякова, «западники», слепые поклонники образцов европейской государственности и рабские подражатели европейским методам общественного мышления объявили А. С. Хомякова и его ближайших единомышленников братьев Киреевских, Ю. Самарина, Аксаковых реакционерами, мракобесами и т. д., не имея к тому решительно никаких оснований.

Именно Хомяков был автором оказавшего большое влияние на реформу проекта освобождения крестьян с землей, в то время как поклонники западных теорий, в лице близких по времени к славянофилам декабристов проектировали освобождение крестьян без земли. Хомяков же указывал в своих сочинениях на необходимость дарования России гражданских свобод и в особенности свободы печати.

Религиозную свободу он доводил до предела, признавая необходимостью для каждого православного личное осознание, искательство пути к раскрытию истины веры. Этот путь он видел в соборности, в единении взаимной любви верующих, но не в принуждении к признанию догмы.

«Церковь знает братство, но не знает подданства, – писал он, – недостижимая для отдельного мышления истина доступна совокупности мышлений, связанных любовью… В делах веры принужденное единство есть ложь, а принужденное послушание есть смерть».

Он же видел и смело говорил о вредоносности для государственно-народной жизни гипертрофии бюрократии, ставящей преграду между царем и народом, что безусловно имело место в царствование Императора Николая I, и с чем сам этот великий монарх решительно, но безуспешно боролся. Безмерно любя и ценя прошлое России, А. С. Хомяков ни в какой мере не закрывал глаз на темные места русской истории, на мрачные стороны русской жизни, как в прошлом, так и в современном ему. Наоборот, он смело говорил об этих тяжелых моментах и требовал покаяния всего народа в своем замечательном стихотворении «России»:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна!

О, недостойная избранья,

Ты избрана! Скорей омой

Себя водою покаянья,

Да гром двойного наказанья

Не грянет над твоей главой!

Но видя эти темные стороны русской жизни и предугадывая грядущую Господню кару, А. С. Хомяков не переставал верить в творческую силу русского народа, в историческую жизненность государства Российского, укрепленного на основах Правды Божией. В сохранении и доведении до сознания человечества этой Правды Господней Хомяков прозревал историческую миссию России, о которой он говорил в другом, столь же замечательном стихотворении: «Раскаявшаяся Россия»:

Иди! тебя зовут народы!

И, совершив свой бранный пир,

Даруй им дар святой свободы,

Дай мысли жизнь, дай жизни мир!

«Дай жизни мир» – обращался он к грядущей раскаявшейся России. Не накануне ли этого всемирного мира, установленного уже зримым нам началом покаяния русского народа в совершенных им грехах, живем мы теперь?

«Знамя России»,

Нью-Йорк, июль 1954 г.,

№ 110, с. 7–9.

Славянофилы и мы

(150 лет со дня рождения А. С. Хомякова)

Посетивший меня в прошлом году английский профессор, преподаватель русской литературы г. Лидса, действительно стремящийся к пониманию России и ее народа, прослушав мое изложение основных тезисов народной монархии, спросил:

– Следовательно, вы являетесь продолжателями славянофилов, но какому же течению славянофильства причисляете вы себя? Кого из них вы считаете своим предтечей, своим основоположником?

– Мы не считаем себя продолжателями славянофилов, – ответил я, – и ищем своих предтеч не в среде литературно-исторических авторитетов, но в развитии самой русской, российской народной хозяйственности, в почве, породившей ее, и с этой точки зрения некоторые взгляды славянофилов близки и родственны нам, т. к. они тоже были русскими почвенниками своего времени, первыми выразителями русского национального сознания. Но нам чужд романтизм братьев Киреевских. «Мы не романтики, мы реалисты» – говорит основоположник нашего движения Иван Лукьянович Солоневич. Нам чужд и аристократический эстетизм К. Леонтьева, потому что мы оперируем с голыми фактами, как положительными, так и отрицательными по отношению к жизни нашего народа, и не стремимся приукрашивать их. Чужда нам и космическая политика Тютчева, – считая религию стержнем духа народа, мы все же строго разграничиваем духовный мир от мира материального, религиозный идеал от повседневного земного бытия. Далек от нас и панславизм Аксаковых и их кружка. Мы полагаем, что Россия, ее народ, проливший свою кровь в десяти войнах за освобождение славянских братьев, выполнил эту свою историческую задачу и этот свой моральный долг по отношению к ним. Война 1914–1917 гг. завершила этот подвиг русского народа. К моменту начала русской революции не только православные болгары, сербы и черногорцы были уже освобождены, но сокрушив Австрию, мы освободили также иноверных чехов, словенцев, кроатов и словом последнего Императора гарантировали свободу и единство Польше. Наша совесть чиста, а «сольются ли славянские ручьи в русском море» мы оставляем на решении самих этих ручьев, их государственности.

Но нам близко определение национально-русского культурного типа, данное Данилевским в его труде «Россия и Европа». Это уже не славянофильство, а более широкое понимание исторического процесса. Еще ближе нам А. С. Хомяков с его учением о национально-русской, народной православной Церкви, с его пониманием органичности нации, оценкой силы и значения традиции в ее жизни, с утверждением духа народного, как основной творческой силы, с его формулировкой самодержавия не как абсолюта власти, но как тяготы служения власти народу, власти ограниченной религиозно-этическими императивами, а не обманчивой и произвольной бухгалтерией четыреххвостки. Мы столь же почвенные, как он, столь же свободолюбивы в христианской, а не в торгашеской трактовке понятия свободы.

Многие, очень многие концепции нашего основоположника И. Л. Солоневича уходят корнями к мышлению А. С. Хомякова и являются уточненными определениями его широкого и разностороннего учения о Церкви, о государстве, об обществе, о нации, т. е. о той почве, на которой он строил свой историко-философский анализ русского прошлого, ибо именно он был, безусловно, основоположником чисто русского взгляда на свое русское прошлое, требовавшим того пересмотра истории нации, который осуществил И. Л. Солоневич в своем труде «Народная Монархия».

Мы не славянофилы в буквальном, догматическом смысле, но мы продолжатели в нашей современности утвержденной ими впервые в исторической науке русской национальной традиции.

Учение А. С. Хомякова – первое проявление осознания себя русской национальной интеллигенцией, впервые высказанный ею отказ от подчинения культурной агрессии Запада, критическое, а не рабское отношение к нему.

В те годы полного преклонения русской общественной мысли перед философией Гегеля только А. С. Хомяков осмелился свободно проанализировать его систему и установить ее главную ошибку: «Корень общей ошибки Гегеля лежал в ошибке всей школы, принявшей рассудок за целостность духа. Вся школа не заметила, что, принимая понятие за единственную основу всего мышления, разрушаешь мир», писал Хомяков, а отношение к учению Гегеля И. Л. Солоневича всем нам хорошо известно по его статьям. Созвучие обоих этих величин в данном случае ясно.

Итак, А. С. Хомяков и И. Л. Солоневич кладут в основу исторического процесса дух народа, душу национального организма, а интеллект, рассудок считают лишь частью этого целого. Функции этого рассудка выполняет группа интеллигенции, но эта интеллигенция выражает народное мышление лишь тогда, когда сама тесно слита с духом народным, а не оторвана от него и не подчинена внешним чуждым влияниям, как это произошло у нас в девятнадцатом веке и не изжито еще до сих пор. Снова созвучие в одном из главных наших тезисов, т. к. выявление и организацию национально-русской монархической интеллигенции И. Л. Солоневич считает главнейшей задачей нашего Движения.

Но интеллигенция нации – лишь выразитель, оформляющий народное мышление, а носитель, создатель этого мышления, по учению Хомякова, русский «хлебопашец» или, как говорим мы теперь, крестьянин, тот самый «мужик», в котором И. Л. Солоневич видит главного строителя государства Российского в прошлом, настоящем и будущем, основную динамическую созидательную силу исторического процесса.

Отсюда необходимость пересмотра всего нашего прошлого, всей нашей научной историографии. «Из-под вольного неба, от жизни на Божьем мире, среди волнения братьев-людей книжники гордо ушли в душное одиночество своих библиотек, окружая себя видениями собственного самолюбия и заграждая доступ великим урокам существенности и правды», – говорит А. С. Хомяков. А не то же ли самое иными, более понятными в нашей современности словами повторяет И. Л. Солоневич и осуществляет пересмотром нашего прошлого в своем историко-философском труде? Этот пересмотр он ведет в «Народной Монархии» «от жизни», а не от схоластики и формализма надуманных, нереальных «исторических законов» и «исторических систем», созданных применительно к историческому процессу «вообще», а не к данному его варианту, к истории русского народа и русского государства, обоснованных его национальным духом. Произведя эту переоценку, А. С. Хомяков и И. Л. Солоневич, оба приходят к признанию религии первоосновой в истории народов и к утверждению их духа, как творческого начала. Оба они исповедуют народную русскую веру, народное русское православие. «Церковь не доктрина, не система и не учреждение», – пишет Хомяков, – «Церковь есть живой организм, организм истины и любви». «Мы понимаем под православием, конечно, не иерархов московских или антиохийских, а религиозные воззрения русского народа», – продолжает его мысль И. Л. Солоневич. «В богословии Хомякова выразился религиозный опыт русского народа», – вынужден признать даже Н. Бердяев.

От веры народной – к духу народному, выраженному всей многогранностью жизни нации, ее общественным строем, ее государственностью, ее культурой, ее бытом и т. д. Этот дух и создает национальную традицию, видоизменяющуюся во времени по форме, но не по содержанию, не по направленности в будущее и не по связи своей с прошлым. Исторический процесс для Хомякова не что иное, как постепенное развитие организма народа-нации. «Все настоящее имеет свои корни в старине», – пишет он. Прообраз грядущей народно-монархической России, ее государственного и общественного устройства И. Л. Солоневич видит также в ее прошлом, в гармонии народного мнения и самодержавия при Алексее Михайловиче. Народ-нация по учению их обоих представляет собой гигантский, но единый организм, отдельные части которого (слои, классы, сословия) выполняют различные жизненные функции, поддерживая и укрепляя одна другую, но не борясь между собой, как утверждают марксисты и их прихвостни – рационалисты, позитивисты, российские «прогрессисты» и пр. Этот организм возглавлен монархом, самодержавным царем, принявшим власть от народа, как тяготу, как долг служения, но не как утверждение своего абсолютного господства. Хомяков и Солоневич строго и четко отделяют западный абсолютизм от русского самодержавия и в этих определениях сходятся во взгляде на переворот, произведенный Петром I. Разница лишь в том, что И. Л. Солоневич считает этот переворот насилием над народной душой, которое могло бы быть избегнуто, а Хомяков полагает переворот Петра I неизбежным, хотя и бедственным для нации. Другие славянофилы относятся к реформам Петра более определенно и более близки к утверждениям И. Л. Солоневича.

По учению А. С. Хомякова власть – обязанность, долг, тягота, подвиг, а не привилегия, не господство, не порабощение подвластных. Он ясно видит чисто народное происхождение русского самодержавия и гордится его подлинным демократизмом. «Когда после многих крушений и бедствий, – говорит Хомяков, – русский народ общим советом избрал Михаила Романова своим наследственным государем (таково высокое происхождение Императорской власти в России), народ вручил своему избраннику всю власть, какою облечен был сам, во всех ее видах. В силу этого избрания, государь стал главою народа». Народность, избранничество русского самодержавия Хомяков противопоставляет западному феодально-империалистическому пониманию власти, как результата победы в борьбе, порабощения, подчинения себе противника.

Основной дефект современной ему русской государственности (эпохи Николая I) он усматривает в гипертрофии бюрократии, поставившей преграду между царем и народом, в том, что мы теперь называем, средостением. И в этом случае его мысли идентичны положениям Ивана Лукьяновича и полемические удары их обоих направлены в одну и ту же сторону.

Таковы созвучия славянофильского и нашего мышления. Но есть и разногласии, а с тем же Хомяковым даже очень значительные, прежде всего в его взгляде на крестьянскую общину. А. С. Хомяков – ярый ее сторонник и поборник. В своем проекте освобождения крестьян с землей, сыгравшем крупную роль при проведении закона 19-го февраля 1861 г., он категорически настаивает на общинном землевладении.

Эта ошибка А. С. Хомякова вызвана смешением им религиозных представлений с требованиями экономики. Чисто религиозный тезис соборности, духовного единства совокупно верующих и любящих перенесен им в материальную плоскость землевладения и агрикультуры. А. С. Хомяков был человеком своего века и романтизм, как протест против рационального мышления предыдущего XVIII века был ему далеко не чужд. Романтически патриархально подошел он и к освобождению крестьянства и к связанным с ним экономическим проблемам. Романтически безмятежно представлял он себе и будущее России. Он не допускал возможности революции в русской среде, идеализируя эту среду и считая все виды и все формы революции безусловно отрицательным явлением, историческими преступлениями. Такова была русская почва тогда, и ошибки Хомякова вполне понятны. Но теперь эта почва столь густо полита народною кровью, что цветы романтизма не могут уже произрастать на ней, и сколь они ни привлекательны, мы все же им чужды и, следовательно, не можем стать прямыми продолжателями славянофилов, хотя и мы, как и они, всецело базируемся на русско-российской почве, только на ней.

Идеализация крестьянской общины славянофилами принесла России не только экономический вред. Их концепции послужили также отправной точкой для идеологии «народников», образовавших в дальнейшем партию социалистов-революционеров, цареубийц-террористов, сумевших пользуясь демагогическими лозунгами, завоевать симпатии значительной части русского крестьянства и тем расчистить путь к утверждению колхозного рабства. Вот к чему приводят порой романтические бредни и отрыв кабинетных теорий от реальных фактов, о чем не раз предостерегал и друзей и врагов И. Л. Солоневич.

Созвучия в учении этих двух мыслителей, двух смежных веков породили сходность их жизненных судеб, отношений к ним современников. И А. С. Хомяков и И. Л. Солоневич при жизни подвергались ожесточенным нападкам и «справа» и «слева». Несмотря на то, что в основу своего исторического мышления Хомяков клал лозунги, провозглашенные государственной властью: православие, самодержавие и народность, он все же казался опасным средостению в силу именно своей веры в русский народ, в его исторический разум, в его государственный инстинкт, что было сочтено вольномыслием. Еще большим репрессиям подвергался он, как первый мирянин-богослов, со стороны синодальной Церкви. Несмотря на полную верность православию в своем учении о Церкви, несмотря на пламенность его полемической защиты православия против католиков и лютеран, А. С. Хомяков не смог выпустить своих богословских сочинений в России, и принужден был напечатать их в Париже на французском языке даже при одобрении их, высказанном открыто Императором Николаем I. Эти его труды были значительно позже переведены на русский язык его последователями Ю. Самариным и Гиляровым, но вместе с тем они оказали огромное влияние на все дальнейшее развитие русской православной мысли, вызвав живые отклики в творчестве Достоевского, Лескова, Тютчева и в религиозной философии русского православия. Таковы были нападки на Хомякова «справа», а «слева» он был ошельмован клеймами реакционера, мракобеса, на которые не скупились его «прогрессивные» современники-западники. Но силу его слова, его таланта, его пламенность и искреннюю веру признавали даже они, что засвидетельствовано их главой Герценом в «Былом и думах». Не такова ли судьба Ивана Лукьяновича?

Но были ли славянофилы вообще и А. С. Хомяков в частности реакционны применительно к своей эпохе? Ни в какой мере, можем смело утверждать мы теперь. А. С. Хомяков был автором одного из наиболее либеральных проектов освобождения крестьян с землей. Он был также сторонником дарования России того времени всех гражданских свобод, какими обладала современная ему Англия. Английскому общественному строю он явно симпатизировал, находя созвучие себе в торизме. В русской православной Церкви он не только видел полное раскрепощение духа, но требовал сочетания в ней религиозной мысли учителей-иерархов с мнением мирян, свободного исследования и уразумения истин слова Христова, гармонии творческой любви, обобщая все это в понятии соборности. Не к тому ли стремимся теперь и мы, следуя пути, указанному И. Л. Солоневичем?

Таковы в основном точки нашей близости к славянофильству и наших отличий от них. Истоки этих различий лежат во времени, в разнице их эпохи от нашей. Корни общности глубоко уходят и тесно сплетаются в одной и той же вырастившей и их и нас почве. Эта почва – Россия, ее историческая государственность, ее своеобразная, неповторимая, немыслимая на Западе и не подлежащая его измерениям общественность. Но славянофилы при всей их подлинной, глубокой связи с русской почвой были все же просвещенными барами, лучшими из дворян своей блестящей эпохи, мы же – сермяжные ратники, напористые мужики, тягло нашего проклятого безвременья.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 19 июня 1954 г.,

№ 231, с. 1–2.

Исторический рикошет

(К 50-летию заключения Портсмутского мира)

История даже на столь незначительном ее отрезке, как время, приходящееся на жизнь одного поколения, все же кое-чему учит, и 50 лет, протекшие со дня заключения Портсмутского мира, ярко осветили перед нашими глазами международно-политические проблемы, вырисовывавшиеся тогда лишь в расплывчатых, туманных формах.

Что представляет собою теперь Дальний Восток? Ответ прост – пороховой погреб, ежеминутно угрожающий миру ужасающим взрывом третьей всеобщей войны. На каких пунктах Тихоокеанского побережья Азии находятся главные, наиболее опасные детонаторы, могущие вызвать этот взрыв? В данный момент внимание руководителей мировой политики как будто бы приковано к Индокитаю, но широкие по своему кругозору стратеги продолжают считать наиболее опасным и, вместе с тем, наиболее важным в военном отношении районом Восточной Азии Корею, ее северную часть, прилегающую к реке Ялу, Манчжурию, как базу этого стратегического плацдарма, и Квантуй (Порт-Артур), как его опорный морской стационар.

– Корея… Ялу… Порт-Артур…

Да ведь это «заголовки» именно тех проблем Тихоокеанского комплекса, которые были поставлены 50 лет тому назад.

Исторические факты протекшего с того времени периода исчерпывающе доказывают миру, что в начале нашего века Императорская Россия, и только она, охраняла независимость Корейского государства и тем самым поддерживала действие главного регулятора мира на Дальнем Востоке. Портсмутское соглашение, снизившее удельный вес России на Дальнем Востоке, автоматически отдало Корею во власть японской экспансии и тем самым выдвинуло Японию в первый ряд сил, борющихся за преобладание в Тихом океане, т. е. создало прямую угрозу Северо-Американским Соединенным Штатам, много способствовавшим тогда заключению Портсмутского мира. Президент Рузвельт № 1 заваривал кашу, которую пришлось расхлебывать президенту Рузвельту № 2. Нападение японцев без объявления войны на русский Императорский флот в гавани Порт-Артура было ни чем иным, как репетицией Перл-Харбора. Суровая справедливость истории заставляет платить по неосмотрительно выданным векселям.

Целый ряд опубликованных за истекшие 50 лет документов, записок дипломатов и общественных деятелей дает нам теперь полную возможность утверждать, что Япония того времени никогда бы не рискнула напасть на Императорскую Россию, если бы не заручилась политическими и финансовыми гарантиями со стороны демократий Англии и Соединенных Штатов. Во Второй мировой войне Англия поплатилась за выдачу этих гарантий позорной, хотя и временной, потерей Сингапура и уже не временной, но безусловной утратой своего политического авторитета в Тихом и Индийском океанах. Теперь перед ней встает снова угроза уже не кратковременной потери не только Сингапура, но и Гонконга и полной ликвидации ее колоссальной торговли в Китае. Соединенным Штатам пришлось уже вырыть для своих сынов сотни тысяч могил на Окинаве, в Корее, а теперь заготавливать и еще десятки тысяч на Формозе[14], Пескадорских островах и вполне возможно, на территории той самой Японии, которой тогда Соединенные Штаты помогали в ее агрессии, направленной на охранявшийся Россией Азиатский материк.

Охранявшийся? Вероятно, саркастически спросят скептики и последыши «прогрессистов», много способствовавших в свое время русским неудачам в войне 1904–1905 гг.

Пусть ответят им точные факты. Порт-Артур был арендован Россией в 1898 г. Было ли занятие его агрессией? Безусловно нет, можем сказать мы теперь. Занятие Порт-Аргура было лишь неизбежным и исторически необходимым ответом России на захват Англией Вей-Ха-Вея, Францией – Гуаня и Германией – Киао-Чао, т. е. созданием противовеса агрессорам, рвавшим на части бессильный в то время Китай.

Этому предшествовало присоединение к России в 1853 г. острова Сахалина, фактически никому в то время не принадлежавшего, слабо населенного не имевшими собственного государственного устройства туземцами, что ни в какой мере нельзя назвать агрессией. Айчунский и Пекинский договоры России с Китаем, результатом которых было присоединение левого берега Амура, Уссурийского края и Приморской области, были вполне дружественными соглашениями, что подтверждает вдохновитель этих актов и устроитель края Н. Н. Муравьев-Амурский в письме к канцлеру князю А. М. Горчакову: «Дружба с Китаем не только не нарушена, но скреплена более прежнего», пишет он. В то же время Япония вела явно агрессивную политику по отношению к Китаю, захватив вооруженной силой Формозу в 1895 г., ту самую Формозу, которую теперь США вынуждены защищать, как стратегический плацдарм обороны своей территории.

Революция 1917 г., поддержанная в первом ее периоде западными демократиями и США, нанесла смертельный удар устойчивости мира на Дальнем Востоке. Императорская Россия, защищавшая в течение предшествовавших 70 лет суверенитет Китая и Кореи, полностью утратила свои позиции, и регулятор мира тем самым был приведен к бездействию. Результаты сказались тотчас же. Япония превратила Корею в свою колонию и начала решительное наступление на Китай, что, в свою очередь, ударило по интересам США и Англии, поддерживавшим до того Японию в ее борьбе с Россией.

Исторический рикошет свершился на наших глазах, но он еще не закончен и Соединенным Штатам придется в самом недалеком будущем выдержать еще один отраженный удар того же порядка со стороны коммунистического Китая, набравшегося сил, также вследствие поддержки его теми же США в первые годы по окончании Второй мировой войны.

Исторические рикошеты, очевидно, являются одним из непознанных нами до сих пор законов истории. Их действия выявляются особенно ярко в переживаемый нами период. И пример рикошета на Дальнем Востоке – явление не одиночное. Поддержка западными демократиями, и в особенности США, кремлевских бандитов дала рикошетное отражение в последовавшие за войной годы. Но это до сих пор еще не осознано руководителями мировой политики, продолжающими укреплять красный Кремль уступками и компромиссами, что, несомненно, может лишь усилить ответный удар по ним самим, но ни в какой мере не ослабить и тем более не ликвидировать его. На этот раз каша была заварена президентом Рузвельтом № 2, а кто будет в качестве третьего номера расхлебывать эту кашу, еще неизвестно; Эйзенхауэр, судя по его действиям, к этому не склонен.

В каком именно пункте земного шара скрыт главный узел достигших необычайного напряжения международных отношений, определить в настоящее время невозможно. Но обзор, как западного, так и восточного театров пока холодной войны, но ежесекундно угрожающей превратиться в горячую, безоговорочно подтверждает, что с утратой Императорской России международный оркестр утратил и капельмейстера симфонии мира. Возврат к нарушенной гармонии международных отношений на всем земном шаре возможен только при возрождении того, против чего тайно и явно боролись демократические силы западного мира – Самодержавной Российской Империи.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 17 апреля 1955 г.,

№ 124, с. 8–9.

Царь и рабочие

Одним из значительных актов царствования Императора Николая II был закон 1897 г., нормировавший взаимоотношения рабочих и работодателей. Наша «прогрессивная» историография замолчала эту реформу, а между тем она говорит о многом, т. к. именно ею было начато трагически закончившееся царствование. Этим законом рабочий день был ограничен в пределах рабочего законодательства большинства европейских государств того времени. Запрещалась работа в воскресенье и еще в 17 праздничных дней в году. Количество сверхурочных работ ограничивалось 120-ю часами в год, причем эти работы могли вестись только по взаимному соглашению, но не по принуждению. Все эти мероприятия подлежали контролю фабричной инспекции. Этим законом труд русского рабочего был введен в нормы западных государств, что было достигнуто без борьбы, но исключительно по воле Венценосца.

Император Николай II видел царящую в мире несправедливость, чутко реагировал на нужды рабочих и последовательно смело шел к ним на помощь. В 1903 г. был издан второй закон, обязывавший работодателей оплачивать все несчастные случаи на производстве, по чьей бы вине они ни произошли. Компенсации на лечение определялись в одну треть заработка рабочего, а в случае потери им трудоспособности, определялась пожизненная пенсия в две трети его заработка. При гибели рабочего на производстве жена и дети, как и законные, так и незаконные имели право требовать пенсии. Пенсия незаконнорожденным была утверждена только в России. Нигде в мире ее им не выплачивали. Кроме того, на предпринимателя налагался в этих случаях штраф. В 1912 г. последовал новый закон, обязывавший предпринимателя к бесплатной медицинской помощи на производстве. Вводилась помощь семье рабочего, на крупных предприятиях создавались больничные фонды. Был предусмотрен платный отпуск по беременности в две недели до родов и четыре недели после, т. е. вдвое выше советского. Самым главным пунктом этого закона было введение круговой поруки предпринимателей за выплату пенсий и пособий. Таким образом, при банкротстве какого-либо предприятия пенсии его рабочим выплачивались бесперебойно.

В результате этих мероприятий к 1913 г. русский рабочий работал 270 дней в году, в среднем около двух с половиной тысяч часов, в то время как советский рабочий работает 295 дней в году, при расчете на восьмичасовой рабочий день – 2380 часов (только на полтораста часов меньше), но ведь мы знаем, что такое советские трудовые нормы. К этому следует добавить, что штрафы за прогулы, опоздания и т. д. запрещались.

Государь Николай II не был одиноким в своих заботах о рабочих в Династии русских царей.

Его Державный Отец рядом законоположений также запретил труд детей в ночное время и праздничные дни, ограничил труд подростков и женщин, созвал фабричную инспекцию и потребовал обязательной отчетности работодателя по правильности выплаты им зарплаты. Он же ограничил штрафы одной третью заработка и поставил их под контроль фабричных инспекторов.

Углубляясь в прошлое российского рабочего законодательства, мы наталкиваемся на поистине изумляющие нас факты. Так, например, императрица Екатерина II ограничила фабричный рабочий день десятью часами, т. е. на сто лет опередила этим законом рабочее законодательство передовых демократических стран – Англии и Америки. Дальнейший экскурс в глубь истории приведет нас к тому невероятному факту, что первый в мире закон по ограничению рабочего дня на производстве был издан в 1741 г., т. е. был первым в мире законодательным актом этого рода. Несомненно, что при децентрализованности администрации того времени эти законы XVIII в. не осуществлялись в глухих углах Империи, но благая воля монарха выступает в них ярко и полноценно.

Какой же вывод можем сделать мы из этого исторического экскурса? Только один: монархия, по крайней мере русская, не служила орудием угнетения рабочих и приписываемое ей нашими революционерами и «прогрессистами» роль лжива от начала до конца.

/Н. Удовенко]

«Наша страна», Буэнос-Айрес, 13 июня 1953 г.,

№ 178, с. 8.

Люди земли Русской

Русский «колонизатор»

В тридцатых годах, в бытность мою разъездным корреспондентом газеты «Правда Востока», мне удалось встретить в одном из маленьких городков на Средней Сыр-Дарье труппу курчакбозов, по всей вероятности, последнюю. Курчакбозы – это актеры, режиссеры, драматурги и одновременно владельцы бродячего кукольного театра, корни профессии которых уходят в глубокую древность народов Средней Азии. Главный несменяемый герой этого театра Аман-Пальван (в переводе на русский язык – Горе-богатырь) приходится, вероятно, отцом итальянскому Пульчинелле, турецкому Карагезу, немецкому Иоганну Вурсту и… нашему, памятному еще старикам, забористому, веселому Петрушке. Да и сам театр курчакбозов развивался теми же путями, как и его западные родичи, включая в свои «классические» пьесы новых злободневных персонажей.

Я пробродил вместе с курчакбозами несколько дней, записал около десятка пьес их репертуара и позже, разработав эту тему в Ташкенте, при помощи сохранившейся там прекрасной библиотеки, выпустил даже небольшую монографию о нем, за которую получил ученую степень в местном университете.

В ходе этой работы меня поразило присутствие в некоторых пьесах двух русских персонажей: доктора Батыршина и купца Иванова, которые, к моему еще большему удивлению, оказались на самом деле жившими и широко известными вещему Туркестану конца прошлого века людьми. Доктор Батыршин был военным врачом одного из туркестанских батальонов, поразившим местное население успешным действием русской медицины и лечившим это население бесплатно, а «купса» Иванов – одним из первых русских промышленников Сыр-Дарьинского края, коммерсантом-созидателем широкого размаха. Позже я познакомился с его сыном и узнал многое о жизни и карьере этого характерно-русского типа дельца вовлеченных в орбиту Российской Империи новых земель. Немало таких было и на Кавказе, и на Дальнем Востоке и в Средней Азии.

Первым русским коммерсантом, двинувшим свои миллионы в Среднюю Азию, был москвич Хлудов[15]. Его приказчики шли вместе с отрядами замирявшей край небольшой русской армии, а иногда даже впереди них, стремясь по существу различными методами к одной и той же цели. Цветистые, прочные, дешевые ситцы и миткали хлудовской фабрики действовали совместно с пушками генералов Черняева[16] и фон Кауфмана[17] и в некоторых случаях даже радикальнее их. Так, например, хлудовский приказчик Алиханов, проникнув со своим караваном в запретный для русских Мерв, сорганизовал в нем прорусскую партию, в результате чего цветущий оазис с огромным городом был присоединен к Империи без пролития крови.

Одним из приказчиков «хлудовского батальона», как называли его тогда в Туркестане, был и некий, еще молодой в те времена, ловкий и сметливый Иванов[18]. Старик Хлудов, объезжая в восьмидесятых годах прошлого столетия свою коммерческую территорию, заметил и оценил его. Он, Хлудов, слыл в Москве чудаком, большим самодуром, но вместе с тем человеком большого сердца.

– Тебе бы, Иванов, свое дельце тут надо начать, а то у меня, брат, много не наворуешь, – пошутил он с молодым приказчиком.

– Всей душой этого хотел бы, хозяин, да деньжонок маловат.

– А сколько ж тебе надо?

– Немножко для большого человека, тыщонок с десяток.

– Ну, что ж, бери, я тебе дам под вексель.

«С этих десяти тысяч и начал мой папаша, – рассказывал мне его сын, – да не одно какое-нибудь дело, а тоже разом с десяток или больше того. Я-то не помню – тогда еще не родился, – но знаю, что первым делом он стал строить по всей Сырдарье хлопкоочистительные заводы. Очистка на месте немного повышала стоимость продукта, и барыши у отца были крупные. Но он не скаредничал над ними, а значительную часть уделял хлопкоробам, закупая вперед и контрактуя посевы целых уездов. Этим он служил одновременно себе самому, им, да и России-матушке, развивая отечественное хлопководство и тем вызволяя московских промышленников из кабалы ливерпульских купцов. Вместе с хлопком, действуя теми же методами финансового поощрения самого производителя, он двинул вперед и виноделие края. Ведь сами узбеки – мусульмане и вина, по крайней мере в больших количествах, не употребляют, экспорта тоже не было, а почва и климат для винограда вполне подходящие. Выписал отец лоз из Крыма, Персии и даже из Франции, роздал их садоводам и выдал задатки под урожай».

Через несколько лет он уже вывозил в Россию десятки тысяч ведер высокосортного вина, вовлек в компанию еще нескольких коммерсантов – Первушина[19], Филатова[20] – и закудрявился виноградом весь Сыр-Дарьинский край, в котором, по местным легендам, были когда-то знаменитые сады Семирамиды (близ Ходжента).

Правительство налаживало дорожную сеть, проводился рельсовый путь из Оренбурга до Ташкента, а на юге – ямские и почтовые тракты. Иванов взял подряд на весь край. Понадобились лошади, и он не только тысячами закупал их в степи, но сейчас же завел в городе Аулие-Ата образцовый конный завод, в котором, тоже первым в Средней Азин, применил метизацию, улучшая английскими чистопородными жеребцами местных киргизов, карабоиров и текинцев.

Этот завод пришлось видеть и мне. Я был поражен его огромным манежем и замечательными помещениями для маток. Любая европейская конюшня могла бы им позавидовать, а еще более позавидовали бы европейские коннозаводчики результатам метизационных опытов Иванова – стойким, сильным и резвым англотекинцам и англокиргизам. Этот метод переняли от него и владевшие десятками тысяч голов степные киргизы-коневоды, что, конечно, послужило к их экономическому укреплению. По всему краю, например, славился Гали-Узбеков – владелец ста тысяч маток, которому даже посвятил несколько строк в «Амазонке пустыни» генерал-писатель П. Н. Краснов[21].

В начале двадцатого века Иванов делал уже многомиллионные обороты. Золото сыпалось всюду, где чувствовалось влияние его руки, но попадало не только в эту руку, а и во множество других, принадлежавших местному населению. И население ценило и любило «купсу Иванову». Однажды он очутился на краю полного разорения, начав тоже новое дело. Чимкент и его уезд – единственное в мире место, где обильно произрастает цитвар, дающий при переработке сантонин, также единственное в то время средство против глистов. Иванов решил развернуть это дело в мировом масштабе и выстроил там оборудованный по последнему слову техники сантонинный завод. Но судьба на этот раз отвернулась от энергичного промышленника. Немцы как раз в это время изобрели способ добывания того же сантонина из какого-то дешевого материала и наводнили им мировой рынок. Удар для Иванова был слишком силен, и все его предприятия повисли на волоске. Выручили местные мусульманские капиталисты, которые вполне понимали огромную роль деятельности Иванова, знали и ценили его самого, как честного человека, и знали также то, что вместе с ним пострадает и множество мелких местных промышленников. Они собрали нужную сумму и спасли кредит Иванова.

Вот этот-то «купса Иванов» и послужил прототипом для действующего лица многих пьес школьного узбекского театра курчакбозов. Народные драматурги его репертуара отнеслись к русскому промышленнику с большой симпатией. В большинстве комедий он появляется тогда, когда их главный герои, незадачливый Аман-Пальван попадает в какое-нибудь безвыходное положение, например, когда визирь или злой хан требует от него какой-нибудь редкостной вещи или выполнения невозможного, угрожая в противном случае отрубить голову. Тогда, словно из-под земли, появляется русский «купса Иванов» со своим коробом или смехотворным по виду верблюдом и тотчас же доставляет нужное, требуя за него также какой-нибудь смехотворной платы, например, в одной из пьес – горсти навоза, который Аман-Пальван с радостью с ним расплачивается. Этот навоз «купса Иванов» тут же мешает с каким-то чудодейственным порошком и посыпает им виноградную лозу; та мгновенно начинает расти и через минуту над ярко расписанной сценой кукольного театра свисают грозди сочного винограда при шумном торжестве всей публики, бросающей на эту сцену мелкие деньги.

Так отразил в своем творчестве узбекский народ появление в его стране первых минеральных удобрений, введенных туда чуждым этому народу по религии, крови и культуре «русским колонизатором», поставив ему там поистине «памятник нерукотворный»…

Этот эпизод вспомнился мне теперь при чтении газетных сообщений о той жестокой борьбе, которая протекает сейчас в Алжире и Марокко, где местное, очень сходное по крови, религии и культуре с туркестанскими узбеками, население ведет кровавый бой с демократическими колонизаторами свободнейшей и просвещеннейшей в мире республики. Были ли там, в Северной Африке, свои Ивановы? Поют ли о них песни арабы и представляют ли их в своих народных театрах в липах благодетелей и чуть ли не добрых волшебников, как купца Иванова в Средней Азии?

Не думаю. Тогда не лилось бы там столько крови.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 8 марта 1956 г.,

№ 320, с. 4.

Труженик русской культуры

«Городок Окуров»… «Город Глумов»… Безымянный провинциальный русский город, в наглухо запертых домах которого зверствовали Кабанихи, а с крутого обрыва бросались в воду измученные ими Катерины…

Много, ох, много, тяжкого, нудного, порою даже страшного написано русскими писателями о городках и городах русской же провинции. Обличена она полностью для потомства. Обличена, тупость жителей этих городков, полное отсутствие в их среде каких-либо культурных интересов, томившая их скука… Даже Чехов, любивший и жалевший обывателей этих городков, все же бросил в них камень воплями «Трех сестер», да и многими другими, очень близкими к карикатуре персонажами своих рассказов. Даже он.

Но так ли это было? Действительно ли, кроме свиных рыл и тосковавших по какой-то иной доле истеричек, никого не было в этих городках, молекулах организма великой нации, огромного тела раскинувшейся на двух материках Империи?

Последние годы моего пребывания в России я жил в Ставрополе-Кавказском, именно одном из таких захудалых провинциальных городов, где даже и земство-то было организовано лишь в начале текущего века. Многое сохранилось еще в современном Ставрополе от тех далеких, хотя и недавних во времени годов: огромный парк с каштановыми аллеями, насаженными по приказу и на средства Наместника Кавказа гр. Воронцова-Дашкова, несколько капитально построенных четырех и пятиэтажных домов – главные памятники ушедшего. В одном из этих домов, бывшем, епархиальном женском училище, теперь помещается зооинститут с двумя факультетами, в другом – бывшей семинарии – педагогический институт с четырьмя факультетами, а в третьем, у входа в который стоят каменные бабы со скитских курганов, – музей. Прежде он именовался городским музеем имени Марии Васильевны Праве, потом переменил много имен, как и сам город; в честь какого из вождей он обоктябрен теперь, сказать трудно.

Но о самом музее потом, а сначала о его создателе, муже М. В. Праве, нотариусе Георгии Константиновиче Праве[22], жившем и, если верить нашим писателям, «прозябавшем», в этом глухом провинциальном городе в конце прошлого и начале текущего столетия.

Г. К. Праве, судя по фамилии, происходил из какой-то давно уже обрусевшей немецкой семьи и от своих тевтонских предков унаследовал, кажется, всего лишь две черты: необходимую для нотариуса деловую аккуратность и склонность к систематизации. Я пишу склонность, а не страсть, потому что именно страстей глубокоуважаемый всею губернией нотариус вообще не имел. Его дни были строго размерены, систематизирована была его работа в конторе в полагающиеся для того часы, но также систематизирована была и другая его работа, которой он отдавал все свое свободное время. Этой работой его было служение русской культуре в форме собирания и накапливания всевозможных ее материальных памятников, короче говоря, отыскивание и хранение всевозможных музейных экспонатов. Повторяю, что страстей нотариус Праве не имел и это его собирательство также не было страстью к кичливому коллекционированию, владевшей и владеющей многими экспансивными людьми, но было повседневной его работой, трудом, серым будничным трудом, постепенно уложенным им в стройную и широкую систему.

Началась эта работа с накапливания всевозможных редкостных вещей и хранения их в его большой, как и требовалось для нотариуса, квартире. Чего только ни поступало туда? И коллекции насекомых, и случайно попавшие на Северный Кавказ картины и альбомы этюдов русских художников, и подшивки всех выходивших на Кавказе газет и журналов, и завезенные к нему из Сальских степей обломки каких-то найденных в курганах камней с непонятными надписями… Всего не перечислишь, да и перечислять не надо, потому что наиболее ценным в этой его работе было то, что он вовлек в нее и уложил в ее системе многие сотни «обывателей» этой глухой провинции. Кого только не было среди его помощников! Сельские учительницы и учителя, приходские священники и их дети, энтузиасты-кладоискатели, мечтавшие найти сокровища, но находившие лишь черепки… Отставные офицеры, студенты, приезжавшие на каникулы, урядники, лавочники, т. е. именно те серые, будничные провинциалы, от которых с истерическими воплями стремились убежать широко известные всей русской интеллигенции «три сестры».

Квартира нотариуса скоро стала тесна для собранного и накопленного ими. Пользуясь авторитетом среди своей, широкой клиентуры, нотариус сумел собрать в кругах богатого купечества, т. е. именно среди Кабановых, Диких и Тит Титычей, сумму, достаточную для постройки трехэтажного дома, до сих пор еще являющегося одним из самых больших в городе. Там началась уже правильная, систематическая музейная работа, которая финансировалась самим Г. К. Праве и крупными его клиентами. Но поступали также и пожертвования от совсем незначительных по своему положению и не обладавших какими либо средствами лиц, от тех же учительниц, тех же отставных офицеров, тех же сельских священников. По рублику, по два, а иногда и по полтиннику…

В конце тридцатых годов я работал в этом музее и хорошо знаю его фонды. Перечислить даже самое значительное из накопленного и систематизированного, конечно, в кратком очерке невозможно. Назову лишь то, что беспорядочно всплывает в моей памяти: лучший в России, наиболее полный и ценный гербарий флоры Кавказа, для справок в котором при мне специально приезжали члены Академии Наук, в том числе и известный Лысенко; систематизированию подборки всей периодической прессы Кавказа с момента ее возникновения; замечательные альбомы тонкого акварелиста князя Гагарина, зафиксировавшего в них эпоху замирения Кавказа; тетрадь со списком «Демона», датированная 1840 г., т. е. годом появления «Демона» в печати; собрание высеченных на камне орнаментов и надписей, относящихся к хазарской культуре; металлические вещи знаменитого в прошлом столетии тебердинского чекана, искусства, теперь полностью утерянного. И интересно то, что все эти сокровища многогранной и многообразной российской культуры были, собраны при жизни нотариуса Праве им самим и его помощниками, а после его смерти и перехода музея в руки политпросветов, культпросветов и пр. никаких значительных вкладов туда не поступало, если не считать огромной библиотеки, захваченной большевиками при разгроме духовной семинарии, а также, вероятно, тоже одной из лучших в мире, коллекции кавказского оружия, собранной офицерами Самурского пехотного полка.

Самого нотариуса Праве я в живых уже не застал, но близко знал многих из его добровольных сотрудников. Многие из них были уже в преклонном возрасте, некоторый жили в полной нищете, но все, решительно все, с кем из них я говорил, при посещениях ими музея, продолжали жить теми интересами, какие владели ими в молодости, жить интересом и любовью к великой многогранной российской культуре. И вот, во время таких, порою задушевных, бесед, мне на ум всегда приходил один и тот же вопрос: кто же на самом деле стоял в предреволюционные годы на высшей ступени культуры – те ли, кто стремился вырваться из «болота» русской провинции, или те, кто никуда из нее не хотел уходить, но обыденно и упорно трудился над тем, чтобы эта самая провинциальная толпа была бы не болотом, а пышной, богатой нивой для рассева и выращивания на ней дальнейших поколении тружеников русской культуры. Была ли взрыхлена нотариусом Праве и другими серыми, будничными его сотрудниками эта нива? В ответ на это приведу лишь один факт, который подтверждали мне решительно все, помнившие предреволюционные годы в Ставрополе.

Музей Праве был выстроен на базарной площади, и в базарные дни, когда на нее стекались тысячи возов и десятки тысяч крестьян из раскиданных по Ставропольской степи селений, число посетителей музея резко подымалось. Не говоря уже о молодежи, пожилые крестьяне и казаки с женами и матерями, целыми компаниями приходили в музей, осматривали его экспонаты, слушали разъяснения сотрудников, задавали вопросы, подчас даже такие, что на них и сами эти сотрудники отвечали с большим трудом. Этот факт подтверждали мне все, и на основании их слов, я мог смело сделать вывод, что «семена», брошенные провинциальным нотариусом Праве и его добровольными сотрудниками в целину северокавказской окраины Российской Империи, прорастали.

Будем далеки от мысли и стремления умалить значение тех, кого мы привыкли называть «цветами культуры». Их цветение, их красота и пышность несомненны. Но не будем забывать и о тех миллионах русских людей, которые взрыхляли и удобряли своим трудом почву для развития этих цветов. Имена первых мы знаем и помним. Имена вторых или забыты или вообще не были никогда никому известны и, что еще более горько, – эти имена были осмеяны, унижены и даже заклеймены позорными кличками, данными именно теми, кого мы привыкли называть правдивыми и честными бытоописателями русской провинции.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 5 апреля 1956 г.,

№ 324, с. 4.

Хранитель порядка[23]

В Головинской волости Данковского уезда Рязанской губернии жило около двадцати тысяч душ. Единственным полицейским чином в ней был урядник Баулин. Как его звали, топерь я уже не помню, да, вероятно, и раньше не знал, но его самого знали не только в волости, но и во всем уезде. Маленький, рыженький, с топорщащимися усами и шустрым мышиным взглядом, колесил он на такой же маленькой и такой же рыженькой лошадке то верхом, то в дрожках, то в саночках по всей подведомственной ему территории, и в летний жар, и в осеннее бездорожье, и в студеную зиму…

В молодости Баулин не предполагал стать урядником. Венцом его желаний было дослужиться до звания подпрапорщика в каком-то с трехзначным номером армейском пехотном полку, но судьбу его решил голос. Действительно исключительный голос был у Баулина: таких петухов пускал, что откликалось все пернатое население окрестностей. К концу службы он был все-таки фельдфебелем, прекрасным строевиком, знатоком устава и всей воинской премудрости, но в оставлении на сверхсрочную начальство ему отказало.

– Куда ж тебя с таким голосом девать? Весь полк оскандалишь. Иди-ка ты, брат, лучше в полицию, а я тебе рекомендацию хорошую напишу, – сказал ему командир полка.

Ну, и попал Баулин в урядники, и оказалось, что на этом поприще он был как нельзя более на своем месте, развернув вовсю свои административные способности. Поле его деятельности в волости было необычайно пестрым: то недоимки взыскивать с прогоревших помещиков, то мирить перессорившихся наследников какого-нибудь сельского богатея, а подчас и мужа с женой, то опозновать и оформлять в последний путь утопленника, то ловить воров и конокрадов… Вот по этой-то части он и стяжал себе славу на весь уезд.

Прославила его трехлетняя борьба со столь же знаменитым в те времена конокрадом Ванькой Вьюгой, именем которого я назвал одну из своих повестей, в которой описал действительно бывшие события и перипетии этого сельского детективного романа. Но этот эпизод был лишь наиболее блестким пятном на карьере Баулина, а основой ее было глубокое знание урядником крестьянской психики, понимание крестьянской души и глубокая, кровная, хотя и суровая любовь к своему брату-мужику.

– Простите его лучше, ваше высокоблагородие, – говорил он не раз помещикам, рапортуя о поимке порубщика в их лесах, – в острог попадет, – что из того хорошего? Там добру не научат. А уж дозвольте лучше, я сам ему военную дисциплину покажу.

Ну и показывал… И в зубы и по морде. Но все были довольны: и помещик, и сам нарушитель закона, и «опчество».

Случалось Баулину разрешать и иные задачи, очень далекие от круга административных обязанностей урядника, например, выступать в роли врача-психиатра по лечению кликуш. Кликушество – страшная психическая болезнь, бывшая широко распространенной среди крестьянок. Кликуши, по их словам, ощущали в себе мучающего их беса, и в церкви, когда свяшенник выносил крест или чашу, муки их становились особенно сильными, они падали на пол, корчились в конвульсиях, грызли себе руки и выкликали истошными голосами. Эта болезнь какими-то путями передавалась от одной к другой. Так случилось и в Головинщине. Закликала одна баба, за ней другая, потом целая дюжина… Служить литургию стало совсем невозможно. Батюшка их увещевал, отчитывал, земский врач пичкал бромом, но ничего не помогало. Священник обратился за помощью к становому. Становой покрутился и, хлопнув по плечу Баулина, начальнически пробасил:

– Ну, чтобы ты к Покрову мне все это покончил! Я на тебя надеюсь, Баулин.

И что ж? Покончил с массовым психозом Баулин. Излечил всех кликуш. На престольном празднике в день первого Спаса, окружил их всех сотскими перед церковью и произнес такую речь:

– Видите, вот куцапка, – продемонстрировал он свой лечебный инструмент, – так вот, этой самой куцапкой покажу я вашим бесам военную дисциплину. Какой черт первый голос подаст, тому живым не быть…

Переглянулись кликуши и больше уже не выкликали. Распространение массового психоза было прекращено.

Имел ли урядник Баулин свободное время, я не знаю. Думаю, что не имел. Всегда он был или в пути по какому-либо неотложному делу или в волости корпел над канцелярскою частью, которая ему давалась с большим трудом. Ведь образование-то у него было всего один класс начальной школы, да еще в учебной команде кое-как грамоте и счету подучили. Вот и все. Но что же помогало уряднику Баулину справляться с его огромной, всесторонней, требующей беспрерывного напряжения и глубокой вдумчивости работой? Думается, что только его природная сметка, сметка русского человека, с одной стороны, и глубокая любовь к этому русскому человеку – с другой. Произнося слово любовь, я не вкладываю в это понятие обычных «народнических» представлений, слюнявой жалости к «многострадальному, безответному народу-богоносцу». Любовь Баулина была суровой и уложенной в те рамки, которые выработала в нем самом военная служба. На ней, на действительной службе, воспитывали его, вырабатывали в нем чувство и сознание долга, уважение к закону, иерархические представления в их бытовых формах. Став урядником, он сам стал воспитывать поднадзорное ему население на той же незыблемой, для него основе, в тех же правилах мышления и внешнего поведения. Поднадзорные были ясны и понятны Баулину до самой глубины их душ, и он сам был столь же глубоко понятен им. Отсюда близость и координированная совместная деятельность власти и общества по охране своего внутреннего распорядка. Несомненно, что только при этом условии взаимного понимания и координации действий урядник Баулин мог успешно управлять своим двадцатитысячным общественным организмом.

А мало ли было таких Баулиных по долам и весям необъятной святой Руси?

Добавлю статистическую справку: в России того времени (начало текущего века) полиции было в семь раз меньше, чем в современной ей свободной, просвещенной республиканской Франции и в пять раз меньше, чем в тоже современной ей горделивой своею строжайшей законностью Англии; населения же было в три раза больше, чем в каждом из этих государств. И все-таки управлялись. К сожалению, у меня нет сейчас сравнительных показателей преступности там и здесь, но думаю, что они также сказали бы свое слово в пользу Российских Баулиных.

Но от своих же русских витий Баулины доброго слова так и не дождались. Кто в среде русской интелигенции не высмеивал, не осуждал и не клеветал на служащих низовой полицейской сети Российской Империи? Ведь самое слово урядник было синонимом насильника, кнутобойца, едва ли ни палача.

И не только среди космополитической интеллигенции, но и в высших административных кругах проскальзывали те же взгляды.

По учреждении в России губерний, Екатерина Вторая послала графа Н. Панина ревизовать местную администрацию и по его возвращении, выслушав доклад этого просвещенного западника, автора фантастических проектов, спросила его:

– Ну, а кем же Россия управляется?

– Милостью Божией и глупостью народной, – с презрительной улыбкой ответил ей граф Панин и был наполовину прав в своем ответе.

Милостью Божией управляли тогда Россией вот такие же, дарованные Ею Баулины всевозможных видов, и росла, крепла Матушка-Русь. Но относительно глупости народной дело стояло по-иному. Вряд ли эта народная глупость выдвигала из своей среды, из среды русского народа подобных Баулину дельных, близких этому народу, администраторов. Ведь были же и тогда тоже такие же Баулины.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 12 апреля 1956 г.,

№ 325, с. 4.

Тетя Клодя

В городе Ставрополе Кавказском и теперь еще трудно встретить пожилого его обитателя, который не знал бы тетю Клодю. Многие из них в свои школьные годы были ее учениками, а другие, числом побольше – ее выучениками по тем наукам, которые в программу начальной школы не входили, но в программах дальнейшей жизни пригодились иным побольше, чем, например, зазубренные в гимназии алгебраические формулы врачам, адвокатам и чиновникам…

Тетя Клодя или полностью Клавдия Зотиковна Капралова – имени я не изменяю – была в течение сорока четырех лет бессменной учительницей Беспомощенской школы города Ставрополя, а переулок, в котором она помещалась, назывался Инвалидным. Но на этот раз имена не оправдали себя. Сама эта школа возникла именно в результате помощи отдельного человека человеческому же обществу. Бездетный священник, умирая, завещал городу приобретенный им на окраине большой огородный участок с тем, чтобы город выстроил на нем школу. Это была первая помощь. Не оправдало себя и название переулка – Инвалидный. Первой школьной учительницей в восьмидесятых годах прошлого века туда была назначена совсем не инвалидка, а пышущая здоровьем восемнадцатилетняя девушка – Клавочка, как звали ее тогда. Там, в этой Беспомощенской школе, и провела эта Клавочка сорок четыре года своей трудовой жизни, сделав эту школу источником помощи окружавшим ее людям. Сменялись одно за другим поколения учеников этой школы, изменялось со вне и внутри ее здание, украшалось, расширялось, менялся пейзаж вокруг него – вместо замусоренного пустыря на пришкольном участке зазеленел плодовый сад, менялся сам город, революция сменила и строй жизни всего государства, а учительница Клавдия Зотиковна все так же неизменно обучала стриженных под гребенку Петек и Гришек все той же российской азбуке и внедряла в их круглые лопоухие головы, свободные от ярма диалектики, истины таблицы умножения. Волосы самой тети Клоди стали белыми, поседели и головы учеников первых ее выпусков, но дважды-два все же оставалось четырьмя и не становилось ни пятью, ни тремя.

Сколько было этих Ванек и Гришек, воспринявших от нее циферную премудрость Пифагора и строки Пушкина «Зима. Крестьянин, торжествуя…», постараемся подсчитать при помощи того же Пифагора: 44 года по 40 (меньших выпусков не бывало) получится 1760. Для города с населением тогда в пятьдесят тысяч человек процент солидный. Большевики не преминули бы заорать во всю мочь о таком своем достижении, а об этом достижении трудовой жизни одного только низового интеллигента никто не кричал. Это было обычным явлением. Добрым словом вспоминали, правда свою учительницу многие. И кого-кого только не было в их числе! Врачи, лавочные сидельцы, адвокаты извозчики… Слышал доброе слово о ней же я и теперь, в эмиграции, куда тоже попала часть ее учеников.

Учительница Клавдия Капралова начала свой трудовой путь в годы «народничества», «хождения в народ». И сама она была народницей! Только без кавычек.

– Служить народу, конечно, наша обязанность и, в частности, моя обязанность, – говорила она, – но зачем это куда-то и как-то по-особенному «ходить в народ»? Ведь он тут, с нами, вокруг нас, этот русский народ. И мы сами этот народ. Делай свое дело, на которое ты поставлен, а по сторонам зря нечего шляться.

Это свое дело – просвещение русского народа, она и делала на своем месте, так, как находила это нужным, но снова не так, как учили это делать и требовали народники в кавычках. В те годы среди учителей народных школ было распространено увлечение «туманными картинами» – предтечей кинематографа – в сопровождении их беседами о строении вселенной (без участия в нем Господа Бога, конечно), о происхождении человека от обезьяны по Дарвину и т. д. Учительница Капралова таких бесед не вела.

– Эти туманные картины только туман напускают туда, где все просто и ясно. Ни к чему они.

Не туманная имитация жизни, но сама живая жизнь, будь то жизнь человека, животного или растения, влекла ее к себе, и молодая учительница не только стремилась осмыслить, воспринять все многообразие великого творческого процесса, но влиться в него, принять самой участие в созидательном труде природы и вовлечь в него других.

При школе был большой пустырь залежной земли, целины. Тогда, в восьмидесятых годах прошлого столетия, не теснились, как теперь, особенно в молодых городах, каким был Ставрополь, едва насчитывавший сотню лет своего существования.

Творческий темперамент учительницы Капраловой не терпел пустоты, и вот ею самой, при помощи школьного сторожа было начато освоение этой целины. Они вдвоем начали рыть ямки и сажать в них яблони, груши и все, что давали молодой учительнице соседи и знакомые. А знакомым был чуть ли не весь город. Скоро городской садовник, чех Новак, пришел посмотреть на ведущиеся в школе работы и через несколько дней, поговорив с городскими воротилами, прислал целый воз саженцев различных пород плодовых деревьев и цветов. Ботанических знаний К. Капраловой стало уже маловато для развернувшегося дела. Почувствовалась потребность и в живой силе для расширившейся работы. Эту силу дали ученики, любившие свою учительницу. Они оставались после уроков помогать ей и прибегали на школьный двор в праздники. Почему? Да потому, что им было там весело и интересно. Живое влечет к себе живое.

А вот за пополнением знаний пришлось ехать в Москву, и учительница Капралова была направлена только что организованным в губернии земством на летние садоводнические курсы при Петровской академии. Там она впервые увидела образцовую показательную пасеку. Трудовая организация пчелиного общества глубоко заинтересовала ее, да и сладенький медок она тоже любила. На следующий год она окончила и эти курсы и вернулась с них в Ставрополь, привезя туда первый Дадановский рамочный улей и несложный аппарат для производства искусственной вощины.

Годы шли, и число ее учеников росло. Не покидая школы, она приняла еще на себя обязанности земского инструктора садоводства и пчеловодства. Теперь не только стриженые под гребенку Ваньки и Гришки приходили в школьный сад, но и седоусые казаки из ближних станиц заворачивали туда в базарные дни.

– Зотиковна, уважь, приезжай ко мне на хутор! Я за тобой сына пришлю. А то пчелки у меня чтой-то болеют. Мрут любезные. Каждый день из улья по горсти выгребаю.

Учительница Капралова, ставшая из Клавочки Зотиковной, ехала и лечила пчел, разъясняла преимущества искусственной вощины, окуривала, делила рои, и ширилось пчеловодство в раздолье ставропольских степей.

А то в школьный сад заходил пенсионер-чиновник в камлотовой шинели:

– Клавдия Зотиковна, раздобыл я прививок французской груши, не откажите в любезности помочь, загляните! Вещь ценная и редкая. На свои знания я не полагаюсь.

Зеленели садики пригородов Форштадтской, Казачьей, Мамайской слободок, розовели в них невиданные раньше сорта яблонь и груш, янтарным наливом золотились сочные рейнские сливы… А сам класс тети Клоди стал теперь какой-то оранжереей: и зимой и летом он благоухал ароматами левкоев, фрезий, петаспорума, пышных махровых гераний – скромной радости тюлевых «мещанских» окошек… Цветы несли эту радость в тусклый провинциальный быт.

А годы все шли. Клавочка давно уже стала Клавдией Зотиковной, потом всеобщей тетей Клодей и, наконец, бабушкой, какой и застал ее я, уже в отставке от школы. Сама школа не называлась уже Беспомощенской, а носила какой-то двузначный номер и ни сада, ни пасеки при ней уже не было. Сад вырубили для устройства на его площади футбольного поля, а пасеку просто растащили новые хозяева.

Но работа самой тети Клоди, ставшей теперь уже бабушкой, ее служение живым людям народу без кавычек продолжалось. И теперь, к пребывавшей в вечном движении старушке с подвязанными веревочками очками на носу, приходили огорченные мамаши и жаловались, разводя руками:

– Матушка, Клавдия Зотиковна, вы уже возьмите, подучите моего болвана. Опять по письму переэкзаменовку схватил. Уж и не знаю, кто виноват: сам ли он или новые учителя плохо учат…

Старая учительница брала «болвана», учила его грамматике, убирая сама в то же время комнату, или стирая, или готовя обед. «Болван» выдерживал переэкзаменовку.

Или забегал нагруженный тремя авоськами, вечно спешащий и всюду поспевающий советский спец.

– Клавдия Зотиковна, я пчелок завел, один рой. Сахарку-то теперь, знаете, не всегда достанешь… Так вот прошу вас: составьте мне рецепт искусственной вощины, а я уж как-нибудь своими силами изготовлю, словчусь… А то, где ее достанешь?

Восьмидесятилетняя старушка единолично продолжала свое служение русскому народу не туманными картинами и не историческими воплями о «страдающем брате» а всем видимым и ясным, беспрерывным, повседневным, обычным трудом на указанном ей Господом месте. Такой я и оставил ее, уезжая в эмиграцию, единоличницей культурной работы в стране «великого коллективного творчества». Одиночкой. За всю свою долгую жизнь учительница, садовод и пчеловод Клавдия Зотиковна Капралова не нашла времени для самой себя… Замуж выйти она не успела, хотя женихи, и верные женихи у нее были, о чем сама она рассказывала мне с теплою старческою слезой.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 26 апреля 1956 г.,

№ 327, с. 7–8.

Опыт веков

В дни празднования трехсотлетия Дома Романовых обычно тихая провинциальная Кострома кипела шумной праздничной жизнью: туда приезжал Государь со всей Семьей, великими князьями и пышной свитой. Что творилось там в день его приезда! На оба берега Волги собрались многотысячные толпы крестьян не только со всей Костромской губернии, но даже из соседних – Ярославской и Нижегородской. И ведь никто не гнал их туда, как это бывает теперь, при большевистских празднествах, а сами они, теряя горячие трудовые дни, шли за многие десятки верст из глухих Керженских лесов, с тихой, серебристой Утки и раздольной, рыбной Ветлуги. Оба берега великой русской реки были покрыты этими толпами. Люди стояли так тесно, что буквально некуда яблоку было упасть. А когда показался сам Венценосец, то казалось, что от приветственных криков даже и сама гладь Волги покрылась волнистой рябью.

Ко дням торжеств была устроена в городе большая сельскохозяйственная выставка. Захолустная тихая губерния щеголяла перед столичными гостями всею мощью таящихся в ней производительных сил. В витринах красовался шелковистый костромской лен-долгунец, считающийся одним из лучших в мире, рядом с ним золотился янтарными переливами душистый мед из лесных пасек, а дальше, множество различных поделок из дерева, бересты, липового лыка, которые производят костромские крестьяне исключительно из местных материалов в долгие зимние вечера. Богатства северной кондовой Руси, представленные на выставке, поразили тогда прибывших на торжества иностранцев, представителей дипломатического корпуса…

За павильонами был размещен отдел животноводства. Там красовались видные, важные симменталы, модные в то время серые швицы, а из местных пород были показаны главным образом, романовские овцы, густая, мягкая и легкая шерсть которых славилась по всей Руси, как лучшая для изготовления полушубков.

Этим отделом заведывал молодой, только что назначенный департаментом земледелия в Костромскую губернию специалист по животноводству, Александр Матвеевич Макаров. Он происходил из крестьян Тверской губернии, и счастливо сочетал в себе стремление к овладению всем опытом Запада, по его специальности с внимательным и углубленным отношением к своему русскому, накопленному веками опыту в том же самом направлении. С крестьянами он умел говорить, избегая педантичного, дидактического тона, а также и иностранной терминологии. Говорил просто, понимал их и они понимали его. Вероятно, поэтому собравшиеся на торжества крестьяне, с большим интересом посещавшие также и выставку, собирались вокруг молодого агронома целыми группами, то спрашивали, то свое рассказывали, а порою и в споры вступали. Во время одного из таких споров, его оппонентом оказался невзрачный, небольшого роста, средних лет, мужичок. Ничего в нем не было подчеркнуто традиционного («иконописного»), не был он похож па тургеневского Хоря, а был скуластым, с реденькой бородкой и как будто даже раскосыми глазами. Таких много в Костромской губернии, особенно в лесных заволжских ее районах. Финская кровь древних ее насельников и до сих пор дает себя чувствовать.

– Обидели вы, барин-агроном, нашу Мисковскую волость, – качал он головой, сильно упирая в речи на букву о, – обидели, не показали вы Царю наших коровушек. А того стоило бы.

– Ваших мисковских? Слыхал я о них что-то, приехав сюда, – отвечал ему агроном, – да только, знаете ли, говорят, они ничего интересного собою не представляют. Коровы мелкие, невзрачные… Что ж их высоким гостям показывать?

– Мал золотник, да дорог, говорится. А Государю-то даже очень антиресно было б их посмотреть. Потому они сами тоже вроде как бы царской породы!

– Царской породы? – засмеялся агроном Макаров. – Это как же понимать?

– А вот как, – обстоятельно ответил мужичок, – от Царя Петра повелось ихнее пребывание у нас, в нашей Мисковской волости, значит. Верно вам говорю, у нас это спокон веку от деда внуку передается.

Мужичок был, видимо, словоохотлив и, пересыпая свою окающую речь пересмешкой и прибаутками, поведал окружавшим его такую быль:

– В давнее время, когда царь Петр Алексеевич корабли строил, надобен был ему добрый лес, для этого дела пригодный. Вот он по Матушке-России ездючи и высматривал места, где такого леса, достаточно, да и от полноводных сплавных рек недалеко… Конечно, и Волгу нашу осмотрел, заглянул и на Каму, и на Унжу, да и к нам тоже, в нашу Мисковскую волость. Там в то давнее время, конечно, дебря была непроходимая. Ну, так вот, прогулял по этой дебре царь Петр Алексеич целый день, время было летнее, жаркое, ну, конечно, притомился и напиться ему в охоту. Зашел он в первую избу нашего Мискова и прямо говорит бабе:

– Угости, хозяйка, молочком холодненьким!

Выпил царь одну мису, за ней другую, да еще и третью пожелал.

– Экое, говорит, у тебя славное молоко, хозяйка! Прохладное, да густое, и дух от него легкий. Значит, скотинка у тебя добрая.

– Обнаковенная, – отвечает баба, – какая у нас исстари водится.

– А, ну, покажи! – и сам вперед бабы на двор.

Осмотрел коровенок, расспросил обо всем – и как доятся и как телятся, а на прощанье промолвил:

– Теперь жди от меня подарка.

Слово царское верное. Не прошло и году, приезжают к нам в село царские драгуны и бугая ведут.

– Где вот такая баба, какая в прошедшем году царя молоком потчевала?

Конечно, разом дознались, и говорит ей драгунский начальник:

– Вот тебе и царский подарок за твое угощение.

Какой был этот бугай, я вам, конечно, в точности не скажу, врать не буду, а только от него, да от наших коровенок, и повелась наша мисковская порода. Приезжайте сами, посмотрите.

Агроном Макаров заинтересовался этим рассказом и вскоре после выставки поехал обследовать коров Мисковской волости. Вернувшись оттуда, он с восхищением и, вместе с тем, с удивлением рассказывал:

– Вот вам и клад, таившийся двести лет в нашей губернии. Действительно, совершенно особая, вполне константная, своеобразная порода, резко разнящаяся от соседних холмогорок и видимо произошедшая, вследствие прилития неголландской крови, а какой-то другой, возможно, что и джерсеек. По экстерьеру кажется корова невзрачной, но измерение удоев и главным образом анализ содержания жиров в молоке дает изумительные результаты. Рекорды джерсеек побиты вот этими самыми, никому неизвестными мисковскими коровенками. Я сам себе не верил, когда производил анализ. Однако, главное-то еще не в этом, а в том, что мисковские крестьяне сами по себе замечательные животноводы. Те выводы, к которым мы пришли путем научного исследования, известны им, как передающийся из рода в род, из поколения в поколение навык, своего рода, обычай, так сказать. И представьте, что на основе этого, веками накопленного, опыта они знают иногда даже больше, чем узнаем мы, вооруженные всею современной техникой. Например, степень витаминозности различных трав. Конечно, слово витамин они никогда не слыхали, но питательное содержание кормов оценивают совершенно правильно. Даже тот же процент содержания жиров просто по вкусу определять умеют. Возьмет баба, на язык, почмокает и говорит: «Вот это молоко пожирнее, а вот это пожиже. Знают также многие приемы племенного разведения скота, даже вошедший у нас теперь в моду имбридинг, т. е. прилитие родственной крови с целью закрепления породы в самой себе. Вот так, руководствуясь этими, идущими с древних веков навыками, они вывели у себя на местном поголовье от подаренного царем бугая, поистине замечательную породу. Получается черт знает что: платим огромные деньги за швицев и симменталов, а они здесь неизбежно получают туберкулез и вместо улучшения ухудшают местное поголовье. Мы же не видим и не хотим видеть того, что у нас под носом. Однако, вы не принимайте меня за квасного патриота, да и мисковских мужиков тоже. Увидели они, как я производил анализ молока на количество жиров, тотчас же детально обо всем расспросили и попросили прислать им нужной аппаратуры. Вообще, разговоров с ними у меня было много и не знаю, кто от кого больше научился: они ли от меня или я от них…»

Позже агроном А. М. Макаров написал о мисковском скоте научно-популярную брошюру, снабдив ее всеми требующимися научными показателями. Эта брошюра была издана департаментом земледелия, но грянула революция, и в ее первые годы было не до мисковской породы. Но агроном Макаров еще сидел на своем месте и сумел заинтересовать «открытой им» породой пришедших к власти большевиков. Они, как свойственно их психике, тотчас же схватились за мисковскую корову, отпустили крупные средства на организацию племенного ее рассадника, отвели для этого большое имение Караваево близ Костромы и заведующим туда назначили самого А. М. Макарова. Дело, казалось бы, пошло на лад, но дальнейшему его развитию помешал… троцкизм. Заведывавший губземотделом большевик был обвинен в этом уклоне и арестован. Вслед за ним арестовали и агронома Макарова, хотя он был беспартийным. Макаров отсидел, сколько ему полагалось по нормам советской карательной политики, и почти через два десятка лет я встретился с ним уже совсем на другом конце России – в Ташкенте. Он преуспевал, был уже профессором животноводства местного сельскохозяйственного института.

– Ну, а мисковские коровы как поживают? – спросил я его. – Удалось ли развести эту замечательную породу?

В ответ мне профессор Макаров лишь махнул рукой.

– Зачем спрашивать? Все, конечно, пошло прахом. После моего ареста карательная политика коснулась и организованного мною дела. Все, как полагается: племенные мисковские коровы в большинстве передохли от бескормицы, а остатки порезали. В Караваеве теперь уже не племхоз, а что-то другое. Да и Мисково стало теперь колхозом. А что в колхозе творится – всем известно. Утрачена порода…

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 10 мая 1956 г.,

№ 329, с. 7.

Поглощенный стихией

В восьмидесятых годах прошлого столетия в Россию из Германии выехал шестой сын саксонской крестьянской семьи Карл Фердинанд Рунге. В родной Саксонии шести сыновьям его отца, добропорядочного, трудолюбивого бауэра, стало уже тесновато. Вот и пришлось младшим из них искать счастья, кому в заатлантической Америке, кому в снежной России. В эту страну, о которой в каком-то саксонском захолустье знали очень мало, Карл Фердинанд отправился с двадцатью марками денег, железнодорожным билетом, дипломом низшей технической школы и… всего одной лишь сменой белья. Но будущее не страшило его. Карл Фердинанд умел и хотел работать, он знал также, что двадцать лет – это только начало жизни.

Немецкая колония в Москве тотчас же помогла вновь прибывшему, подыскав ему в Тульской губернии место техника винокурения. И вот, Карл Фердинанд очутился в самой гущине неизвестной ему русской крестьянской стихии. Понять ее было Рунге на первых порах довольно трудно, в силу того, что он не знал тогда ни одного русского слова. К счастью, в том же имении служил еврей, говоривший на жаргоне, и от него-то кое-как Рунге научался ломаному русскому языку. Но, думается, его успехи в этом учении зависели не от качества преподавателя, а от того, что окружавшая немца-техника русская крестьянская среда была сама по себе вполне понятна ему, выросшему тоже в крестьянской, хотя и другого племени, семье.

Не обходилось без курьезов, которые начались с первого же дня по вступлении его в должность.

– Как нам звать нового винокура? – спросили через переводчика-еврея заводские рабочие.

Карл Фердинанд Рунге, как каждый добропорядочный немецкий бауэр, был глубоко консервативен. Поэтому он ответил вопросом:

– А как они звали прежнего винокура?

– Николаем Ивановичем звали.

– Ну, так и я буду Николяй Иванычем, – ответил Рунге и стал им на всю свою жизнь.

Сама собой изменилась в дальнейшем и его фамилия: из Рунге он превратился сначала в Рунде, а потом в Рундина. На эту фамилию в дальнейшем были выписаны и паспорта его детей, столь же многочисленных, как и у его саксонского папаши, но уже не знавших ни одного слова по-немецки.

Другой произошедший в первый же год пребывания Рунге в России курьез послужил первым звеном длинной цепи событий и действий, сопровождавших его вростание в русскую толщу. Мимо домика, в котором жил молодой немец-винокур, проходила дорога из села к заводу. За заводом был мостик через небольшую речку, за которой стояла деревня. Земство заставляло ежегодно крестьян этой деревни чинить этот мост, и эта принудительная работа выполнялась, конечно, кое-как: валили хворост на сваи, присыпали наскоро землей, летом тяжелые возы со снопами заваливались с него в реку, весной же полая вода снова сносила этот хворост, земство посылало урядника наводить порядки, собирался сход, на котором орали горланы, и все шло, как прежде…

Работа на заводе требовала от Николая Ивановича вставать в три часа ночи и он любил прежде всего выйти в этот час на воздух выкурить первую трубочку. Жизнь в деревне была проста, и штаны для этих прогулок не были необходимостью, а крепкое здоровье молодого немца позволяло ему прогуливаться без них даже и в трескучие морозы.

Однажды, на масленице, когда зимняя дорога была накатанной и гладко отполированной, из села в самом лучшем настроении духа возвращался ночью, в час прогулки Николая Ивановича, подгулявший мужичок. Проезжая по заводу, хоть и ночью, все же нужно себя показать. Подхлестнул он свою лошаденку, поровнявшись с одинокой фигурой Рунге, розвальни раскатились и угодили отводом как раз под колени немцу, который повалился в сани, и немедленно начал колотить в спину мужика.

Те годы были насыщены добродушием и патриархальностью. Мужичок ни в какой мере не обиделся и протестовал лишь по существу, как говорим мы теперь:

– Николай Иванович, за что ж вы меня дубасите? Ведь я по дороге еду!

– Не езди по дорогам, не езди по дорогам! – внушал ему Николай Иванович.

Во время этой дискуссии, они въехали на мостик и при новом раскате оба вместе с санями и лошадью свалились с него в незамерзавший зимой брод. Изба злополучного мужичка была крайней в деревне, и Николай Ивановичу пришлось наскоро обсушиваться в ней, чему помогла сохранившаяся за пазухой у мужика полубутылка, во-первых, а во-вторых, его дебелая дочка – Капитолина.

Испытывал ли бывший Карл Фердинанд нежные чувства Вертера, утверждать не берусь, но нехорошо жить одному молодому, добропорядочному немцу, и на Красной Горке он перевенчался с Капитолиной, а на деревенской «улице» запели новую злободневную частушку:

Капталинка наша дура

Полюбила винокура.

Частушка доставляла удовольствие всем слушателям, а зерно ее фабулы – русско-немецкий альянс – двум его участникам. В результате этого альянса появился новый Рунге, записанный уже Рундиным, которого надо было окрестить. Как? По какому вероисповеданию? Согласно русским законам, в таких случаях сын наследовал религию отца, но ближайший лютеранский пастор был в Москве, верст этак за триста. Новорожденный был окрещен по-православному, а заодно и сам Николай Иванович принял ту же религию, став уже на самом деле Николаем Ивановичем. Богословские тонкости были абсолютно чужды практическому мышлению Николая Ивановича, но в Бога он верил твердо и искренно, рассуждал же так:

– Мой сын будет молиться на один образец, а я, его отец, буду молиться на другой образец. Это не есть хорошо. Отец и сын должны молиться, как один человек. Мой отец сам читал все молитвы, а мы, дети, слушали.

Пришлось и Николаю Ивановичу выучить русские молитвы, впрочем, кажется, только «Отче Наш», но на все двунадесятые праздники он ходил в церковь всегда с неизменным цветком в петлице, как того требовал старый саксонский обычай.

Происшествие на мосту имело и другие последствия. Когда летом его снова пришлось чинить и на сходе снова загорланили, там появился Николай Иванович и, потребовав тишины, начал на своем ломаном языке объяснять крестьянам, что строить мост кое-как, повторяя это дело ежегодно, невыгодно, прежде всего, им самим, а много выгоднее будет затратить несколько рабочих дней на постройку более прочного моста, который прослужит пятнадцать-двадцать лет. Хозяйственные старики поняли немца и повернули дело, как он советовал. Через речку протянулся крепкий мост, а еще более крепкий был перекинут от саксонца Карла Фердинанда Рунге к окружавшей его русской среде. Николай Иванович стал техническим консультантом сначала близлежащих деревень, а потом и всей округи.

В годы столыпинской реформы, когда на крестьянские поля хлынул поток сложных заграничных сельскохозяйственных машин, консультации Николая Ивановича стали особенно ценными для новых хуторян – он один разбирался в немецких руководствах по сборке и управлению машинами Гельферих, Ланца и других германских фабрик. Вывезенные им из Саксонии технические навыки и свойственная каждому немцу добросовестность в работе создали ему широкую популярность в крестьянской среде. Если за консультацию ему платили, он брал. Если не платили – не требовал.

– Добрый сосед должен помогать своему доброму соседу, тогда все живут хорошо, – такова была формула, определявшая социальные отношения между личностью и коллективом. Отношение же его, как личности, к нации и государству определялось другой, столь же простой и столь же крепко сидевшей в нем формулой:

– Когда я был молодым, я был немцем, саксонцем, а когда стал семейным, то сделался русским, потому что моя жена и дети русские, потому что я ем русский хлеб и работаю на русской земле.

Эту русскую землю, пышный, плодородный чернозем бывший саксонец полюбил глубоко и крепко. В его несокрушимую силу он верил, пожалуй, больше, чем многие из называвших себя русскими. Когда началась Первая мировая война, то Рунге-Рундина часто спрашивали:

– Вот вы, Николай Иванович, знаете и Россию и Германию. Скажите, кто победит?

В ответ Николай Иванович обводил рукой просторы окружавших его плодоносных полей, а потом брал горсть песку и говорил, показывая ее:

– Это – Бранденбург. Один настоящий песочница. Теперь ты должен все сам понимать.

До конца войны он не дожил, как и двое из его пятерых сыновей, павших в Восточной Пруссии, защищая свою родину-Россию.

* * *

Мы привыкли считать себя, русских, только славянами. Но летописи говорят нам о многих торках, уграх, берендеях, служивших честно и самоотверженно в дружинах первых русских князей, рассказывают о женитьбах этих князей на половчанках, византийских принцессах, дочерях литовца Витовта, о многочисленной татарской эмиграции, начавшейся со времен Ивана Калиты, о дворянских фамилиях, предки которых «вышед из Прусс», и правильно писал Иван Лукьянович Солоневич, утверждая русское племя, как обособленную ветвь славянства, включившую в свою стихию и в свою генеалогию множество представителей других племен и рас.

Родиться Русским слишком мало,

Им надо быть, им надо стать,[24]

– писал уже в эмиграции отрезвевший от футуристического угара Игорь Северянин.

И становились русскими многие, очень многие не рожденные ими. Может быть, именно вследствие этого в нас выработалась не свойственная ни одной другой нации расовая черта «всесветности», уживчивости с иноплеменниками, основанная на глубокой интуитивной вере в свои национальные силы, в свою стихию, которой не страшно принять в себя несколько капель чужой крови.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 17 мая 1956 г.,

№ 330, с. 7.

Беспогонные штабс-капитаны

В шести предшествовавших очерках, прошедших в «Нашей стране» под тем же общим заголовком[25], я рассказал о нескольких людях, образы которых особенно ярко и целостно запечатлелись в моей памяти. Образы эти не вымышленные, не собирательные, как называют часто в литературе ее героев с тенденциозно подобранными авторами чертами. Я старался дать беглые, набросанные в сжатой форме портреты действительно живших простых, обыкновенных русских людей, каких много, очень много проходило перед глазами каждого из нас. Мы не замечали их тогда, потому что сами искали чего-то выдающегося, им, во всяком случае, ярко выделяющегося из среды, а стоявшие всегда перед нашими глазами обычные, повседневные ценности людей нашей нации ускользали от нашего внимания.

Между тем, ведь именно эти повседневные, обыденные работники и творили одиннадцативековую историю Руси-России, вкладывая кирпич за кирпичем в грандиозное здание нации-государства, отдавая труд всей своей жизни национальной идее, о которой порой в отвлеченном ее понимании они сами ни в какой мере не помышляли. Разве думал, например, купец Иванов, о котором я рассказал в первом очерке, что он, развивая свою торгово-промышленную инициативу на далекой окраине, выполняет в какой-то мере задачи России в Азии? Урядник Баулин[26] вряд ли также задумывался над государственным значением своей повседневной работы, для него она была всего лишь служебной обязанностью, которую он строго и добросовестно выполнял.

Пусть историки продолжают свой долгий спор о значении личности в развитии общества. Вряд ли они придут когда-нибудь к определенному исчерпывающему выводу. Но не вдаваясь в отвлеченности, зададим себе самим такие вопросы: могла ли развернуться во всю ширину гениальность полководца Суворова, если бы у него не было его чудо-богатырей? Смог ли бы император Александр Второй провести чрезвычайно трудную во всех отношениях освободительную реформу 1861 г., если бы ее схема не была бы заранее подготовлена «гоголевскими» чиновниками в различных канцеляриях, присутствиях и департаментах еще в царствование Николая Первого. Да и по подписании им великого манифеста практическое осуществление возвещенного им свободного труда свободного крестьянина могло произойти только при помощи обширных кадров тех же чиновников, выдвинутых волею Монарха, мировых посредников и, наконец, сельских старост и старшин, организовывавших новые общественно-экономические формы новой русской деревни.

Все эти люди, а имя им – легион, были беспогонными «штабс-капитанами» национально-исторического строительства России. Они составляли именно тот ведущий ее слой, о значении которого много, глубоко и правдиво говорил Иван Лукьянович, в который он верил и который он видел даже и в современной России.

Однако, читатель вправе спросить меня: почему же я привел в качестве образцов этих «штабс-капитанов» исключительно людей прежней, дореволюционной России?

Я отвечу, прежде всего, также вопросом:

– Как, по мнению этого читателя, могли последние сорок лет, пусть даже трагических, страшных годин, изменить психическую структуру национального типа, выработанную одиннадцатью веками? Перенесем свой взгляд в более простую и легче поддающуюся анализу область – в биологию. Мы знаем, что можно выработать путем воздействия на длинную цепь поколений ту или иную по роду лошадей, собак, овец… Но совершенно невозможно перевоспитать тяжеловоза в скакуна или развить охотничьи инстинкты в комнатном мопсе. Вероятно, в силу тех же, еще далеко не понятых современной наукой законов, и большевикам, несмотря на все виды примененного им в максимальных размерах давления, не удалось ни в какой мере на протяжении одного-двух поколений перевоспитать инициативного, свободолюбивого русского человека в пригодный к выполнению их целей социалистический робот.

Взять примеры из современной подсоветской русской жизни я не мог уж по одному тому, что в стране осуществленного социализма ни один человек не в состоянии стать самим собою, выявить полностью свою сущность, развернуть свою инициативу в той области, которая его влечет к себе. Каждый принужден носить маску и камуфлироваться в целях самозащиты. Следовательно, облик каждого лжив и показателем его истинного содержания служить не может.

Но перед нашими глазами на протяжении последнего десятилетия прошло и проходит множество массовых явлений, утверждающих то, что как только необходимость камуфлирования исчезает, под мерзкой оболочкой вынужденной лжи оказывается та же сердцевина, которой была крепка русская душа.

Свыше двух с половиной миллионов заявлений, поданных в армию ген. Власова, формирования ген. Краснова, ген. Хольмстона[27] и других, это исторический факт, не подлежащий оспариванию, и он говорит, во всяком случае, не о «тарелке супа», которая по мнению Б. Двинова[28] и его «прогрессивных» единомышленников, являлась стимулом Русского Освободительного Движения. Платтлинг, Дахау, Римини…[29] Тут и «тарелки супа» не было, а лишь ручьи русской крови, пролитой во имя протеста против порабощения русской души. Текущие дни дают нам примеры быть может менее яркие, но того же порядка. Попытка Советов побудить к репатриации находящихся в австрийских лагерях полностью провалилась, не нашлось ни одного желающего репатриироваться, хотя в лагерях живется совсем не сладко.

Обратим свой взгляд в другую сторону – на страницы русской зарубежной печати. Мы увидим там много новых имен, много новых авторов, как в художественной литературе, так и в области публицистики, характерной чертой творчества которых, несмотря на их партийно-политические различия, является все же одно общее для всех национальное русское мироощущение. Следовательно, и здесь мы встречаемся с тем же фактом сохранения современными русскими людьми своей национальной сущности, несмотря на полученное ими советское воспитание.

И, наконец, последние события в СССР дают нам также веское подтверждение целостности той же сердцевины хотя и в негативной по внешности форме. Стоило Хрущеву и Микояну произнести свои разоблачительные речи, как вся коммунистическая партия в количестве восьми миллионов человек безропотно признала «ошибочность» всей генеральной линии партии при возглавлении ее Сталиным. Воздвигнутое им, казалось бы, незыблемое здание монолита партийно-политического мышления рассыпалось, как карточный домик. В числе защитников его оказалась лишь незначительная группа оголтелых тифлисских студентов. Следовательно, и здесь, даже в среде самой коммунистической партии, в ее центральное аппарате, мы встречаем то, что в подсоветской России называется «редиской»: сверху красная шкурка, которая легко отделяется от сердцевины. Эта красная шкурка, этот вынужденный камуфляж не имеет и не может пустить глубоких корней в русскую почву. Личность освобождается от него при первой представившейся возможности, потому что сама, из нутра стремится к этому освобождению. А если так, то и сам русский национальный тип, сами люди земли Русской по освобождении от принудительного камуфляжа несомненно вернутся к тем обликам, которые видели мы все в дореволюционной России.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 7 июня 1956 г.,

№ 333, с. 7.

«Первая роль»

В жизни большинства артистов и артисток неизбежно наступает тяжелый момент, требующий или их ухода со сцены, или переключения на иное амплуа, соответствующее их возрасту. Горе тем, кто не осознает о той неизбежности: они становятся или смешны или трагически жалки.

Этот закон действителен и в отношении политических деятелей. Муссолини в своем последнем подлинно трагическом интервью, опубликованном уже после его гибели, сказал: «Я конченый человек, актер, не сумевший вовремя уйти со сцены. Я пережил себя. Я уже мертв».

Но не все обладают даром самоанализа. Не обладают им и остатки партии социалистов-революционеров с их лидером – А. Ф. Керенским.

* * *

Эмбрион этой партии зародился в среде русской «прогрессивной» интеллигенции 60-х гг. прошлого века и сначала смутно, потом яснее определил основную линию своего развития: закрепить себя единственным выразителем мысли, воли, чаяний русского крестьянства. Играть роль. Эффектную и яркую роль, способную захватить сердца подлинно жертвенной и героической русской молодежи…

В те далекие годы социализм еще не окреп и был еще очень далек от своего логического колхозно-концлагерного завершения. Но и тогда он уже содержал в себе зародыши своей реакционной сущности. Один из этих зародышей и стал исходной точкой эсэровского движения. Это община. Возврат к отжившим уже тогда примитивным формам крестьянского хозяйства и землевладения.

Российское Самодержавие осуществляло в те годы один из величайших исторических актов – освобождение крестьян от крепостной зависимости, возведение раба на ступень полноценной личности и неразрывно с этим, формулировало его реальное экономическое хозяйственное бытие.

Общинное владение землей или единоличное? – вопрос, который остро стоял перед фактическими деятелями реформы, и они внимательно прислушивались к голосам «передовой» части русской общественности.

* * *

Предки эсэров, народники, всеми силами ратовали за общину, правильно усматривая в ней зачатки социализма, – колхоза, – обезлички крестьянина, и, именно в силу реакционности своего мышления, нашли негласного, но верного союзника в столь же реакционной части бюрократии, видевшей в общине гарантию эксплуатации крестьянина, круговую поруку при взимании налогов. Кажущиеся противоположности: предтечи грядущих революционных бомбометателей и потомки гоголевских держиморд сошлись в своей общей реакционной сущности. Община была утверждена, и земельная собственность, предназначенная Царем-Освободителем русскому крестьянину, ускользнула из его рук…

* * *

Годы шли. Крестьянин бился как рыба об лед, таская свою соху по чересполосным межам, надрывая глотку при разделе общественных покосов и, что греха таить, пропивая эти покосы, находя в этом пропое единственный способ безобидного раздела. Крестьянин постепенно нищал, но именно на фоне этого обнищания псевдогероическая роль его «защитников» выступала особенно эффектно. Они это учитывали, вопияли о «четверти лошади» истошным голосом Глеба Успенского, бряцали на лире «мести и печали» рукою Некрасова, вычерчивали схемы своей идеологии пером Лаврова и присных ему…

«Земля и воля», «Черный передел», «Народная воля» – ряд широковещательных афиш к кровавым спектаклям, в которых выступали партийные отцы керенских, черновых и зензиновых. Они же управляли хором действительно героической, подлинно жертвенной обманутой ими русской молодежи, шедшей по их приказу «в народ», на преступление, на каторгу, ни виселицу…

Крестьянство смотрело, прислушивалось и хотело лишь одного – собственной земли. Эту землю обещали ему с кровавых подмостков самозабвенные актеры в ролях «спасителей». Путь к ней был указан простой и древний, как мир, – «захват владений соседа – помещика», но, вместе с тем, абсолютно реакционный в XIX в., в эпохе освоений человечеством всех пустующих фондов земного шара. В России, обладавшей огромными земельными резервами, не только на окраинах, но и в центральной части (степные зоны), реакционность этого пути выявлялась особенно ясно: вместо расширения посевной площади – ее стабилизация и даже временное сокращение. Голод 1920 г. это подтвердил… То, что подобный «черный передел» даст крестьянам меньше чем по 1 га на хозяйство и что фактически он уже происходил мирным и безболезненным путем, от крестьян тщательно скрывали. А между тем с 1861 г. по 1917 г. в руки крестьян перешло 75 % дворянских земель (данные не-монархиста г. Базили «Россия под советской властью»[30]) и в руках помещиков оставалось лишь 35 миллионов га, считая леса, т. е. при переделе – меньше одной трети га на крестьянина. Осведомить об этом крестьянство значило бы для эсеров – покончить с собой, отказаться от мечты о «первой роли», к которой они пробирались на плечах обманутого ими мужика.

* * *

Но, вопреки всем усилиям реакции слева – эсеров и реакции справа

– бездарнейших групп прогоревших помещиков, прогрессивное развитие крестьянского хозяйства Самодержавной России шло в беспрерывно возрастающих темпах: община отмирала, примитивное землевладение уходило в прошлое, сословно-дворянское землевладение резко шло на убыль, осваивались огромные площади новых земель – поток переселенцев в начале XX в. достиг одного миллиона в год – цифра особенно понятная миллиону Ди-Пи[31], пятый год гниющих в лагерях демократической Европы. Государственное оформление этого процесса не заставило себя ждать. Реакционные силы, тормозившие жизнь крестьянства, были разбиты рукою царского министра П. А. Столыпина, яркого выразителя основных идей Русского Самодержавия. Узы «прообраза социализма»

– крестьянской общины – были разрушены. Крестьянин стал единоличным наследственным хозяином своего участка-отруба, был обеспечен выгодным ему долгосрочным кредитом для расширения и улучшения своего хозяйства, получил полную возможность переселения на новые вольготные, предоставленные ему бесплатно, земли окраин с также обеспеченной широкой помощью от государства.

Параллельно с этим за ним были закреплены все права свободной полноценной личности – гражданина.

Эта колоссальнейшая реформа встретила такое же сопротивление, как и наделение землей в единоличном порядке в 1861 г., со стороны тех же реакционных групп: эсеров-народников – слева и закостенелых бюрократов – справа. Справа ей ответили тем, что теперь называется саботажем, слева – убийством П. А. Столыпина, единственного в то время человека, преодолевшего этот саботаж и выводившего крестьянство на путь мирного всестороннего развития.

Краткие итоги передачи крестьянам помещичьей земли при жизни П. А. Столыпина таковы: 3 миллиона крестьянских хозяйств, т. е. 20 % вышло из общины. Из них для 1.500.000 хозяйств было отмежевано 17.500.000 га (данные не-монархиста г. Базили), т. е. 10 % крестьян получили фермы площадью в 15 га.

Чем же занимались эсеры в то время, когда проклинаемое ими Самодержавие реально передавало землю помещиков в руки крестьян?

Они систематически истребляли работников администрации, проводившей эту реформу, начиная от сельских стражников и кончая ее мозгом – П. А. Столыпиным. В этом кровавом деле они ставили рекорды, которым может позавидовать само ОГПУ! Так, например, за один лишь день 2-го августа 1906 г. в Варшаве было убито 28 представителей власти и ранено 18; в Лодзи – убито 6 и ранено 18; в Полоцке – убито 5, ранено 3. За весь же 1906 г. было убито 768 и ранено 820 представителей власти.

Эсером Богровым был убит и П. А. Столыпин, со смертью которого темп передачи земли крестьянам значительно ослабел. Реакционный блок эсеров, поместных «зубров» и бездарных чиновников вырвал из рук крестьянина землю, уже полученную им от Самодержца.

Этот грабеж крестьянства был необходим для существования партии социалистов-революционеров, т. к. с обеспечением крестьянства землею приходил конец и их безудержным стремлениям к «первой роли».

«Февраль» дал возможность выступить в этой роли А. Ф. Керенскому, лидеру партии С.-P., члену президиума Совета крестьянских и рабочих депутатов, министру Временного Правительства и диктатору-социалисту.

Дальнейшее мы уже знаем. Социализм победил. Он пришел к своему логическому завершению: земля от крестьян перешла в руки социализма.

Социалистический «прогресс» встал во всей красе: за колосок, сорванный на колхозной ниве, в стране социализма дают 10 лет концлагеря.

* * *

Будучи ташкентским гимназистом 7-го класса, А. Ф. Керенский читал на ученическом вечере монолог «Достиг я высшей власти» – о чем свидетельствует афишка, хранящаяся в местном музее и служащая неисчерпаемым источником острот для групповодов[32].

Достигнув этой власти в 1917 г. в качестве «заложника социализма во Временном Правительстве», а позже играя, наконец, «первую роль» социалистического диктатора России, он открыл дверь этому «грядущему социализму», в результате чего он сам очутился в Нью-Йорке, а русский крестьянин – в колхозе и концлагере.

В дальнейшем, социалисты всех видов и образцов начали доказывать миру, что именно их социализм настоящий, а все прочие – лживые. Большинство доказывало на бумаге, а Ленин, Сталин и Гитлер – на практике.

Результат этих доказательств изумителен: вся Россия плюс половина Европы – в рабстве; вся Европа в развалинах, в хаосе и в нищете; весь мир – в тупике, и вот-вот разразится небывалая бойня…

И вот, после всех этих доказательств А. Ф. Керенский и компания снова расклеивают афиши о их «первой роли» в «грядущей России». Эти афиши гласят:

«Лига борьбы за народную свободу»[33]. Российская республика в добровольно-принудительном порядке! Подлинный социализм в оригинальной упаковке! Остерегайтесь подделок! Посторонним вход воспрещен!

Престарелая «дива», натянув наскоро заплатанные обноски пережившей себя идеологии, снова пытается выпросить себе «первую роль» у много раз обманутого ею русского крестьянства.

Вряд ли удастся. Социалистическая «дива» упускает одно конкретное обстоятельство: русскому крестьянству приходится теперь отвоевывать землю не у помещика, а у победившего социализма, и не по одной десятине на двор, а всю землю полностью.

Что такое истинный (без кавычек) социализм, русский крестьянин знает теперь не из эсеровских и эсдековских листовок, а по собственному опыту, изучив «социализм на практике» на собственном горбу, а то и на шее, в виде петли.

Реакционностью обычно называют стремление к возврату прошлого, пережитого и изжитого.

Как назвать нью-йоркскую попытку эсеро-меньшевистской «Лиги» заиграть снова старую песню на своей разбитой шарманке?

[Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 15 апреля 1950 г.,

№ 42, с. 3.

«Иван-Царевич»

Сказка ложь, да в ней намек!

Добрым молодцам урок.

А. С. Пушкин

Миф об Икаре, сказка о ковре-самолете порождены стремлением человека овладеть воздушной стихией, мечтой, глубоко запавшей в его душу. Так единогласно утверждают все ученые, работавшие над познанием психологии масс, выраженной в их поэтическом творчестве – фольклоре.

Этот вид народного творчества не умер с наступлением эпохи механизированной цивилизации. Пар, электричество и бензин, в корне изменившие материальные формы бытия, не смогли убить творческие порывы души. Сказки и легенды, выражающие ее порывы и устремления, творятся и в наши дни.

В первые годы революции по всей Руси ходил в различных вариантах рассказ, принесенный вернувшимися военнопленными. Особенно распространен был он в деревне. Это – новорожденная сказка о заветном рубле, великая правда, окутанная в покровы поэтического обмана.

В этой легенде рассказывалось о том, что какая-то партия военнопленных, возвращающаяся домой, была задержана в каком-то городе – то ли во Франции, то ли в Германии. Варианты менялись. Там к солдатам вышел одетый в штатское платье Император Николай Второй и держал приблизительно такую речь.

– Верные мои солдаты! Много тяготы и страданий вы перенесли, и еще больше вас ожидает. Знайте, что я чудом спасся, но вынужден еще скрываться. Верю, что милостив Бог; приведет Он меня вернуться к вам и облегчить вашу жизнь. А пока – всем вам на память дарю по серебряному рублю. На нем мой портрет. Не забывайте!

Эту сказку я слышал в Козлове, в Самаре и на Соловках. Говорили, что солдат даже показывал свой заветный рубль.

Крестьяне верили этой легенде, ибо хотели ей верить: интеллигенция, конечно, не верила, но сочувственно прислушивалась к другой, также рожденной в народных глубинах, в которой тоже со слов «очевидца» рассказывалось о том, что Великая Княжна Татьяна Николаевна (всегда она) бежала за несколько дней до убийства с влюбившимся в нее начальником стражи, и увезена им в Англию. Рождались какие-то смутные надежды…

В тридцатых годах нередко передавалась весть о том, что бродит по СССР Великий Князь Михаил Александрович, также чудом спасшийся от убийц, в образе нищего-странника и обещает колхозникам избавление в 1940 г. Крестьянство, загнанное в колхозы, верило жадно и трепетно.

Уже здесь, за рубежом, мне случайно удалось найти «зерно» этой легенды. Александр У-ко, бывший красноармеец, рассказал мне о его личной встрече с этим странником, принятым к ним в дом его стариком-отцом в 1937 г. Из опроса его стало ясным, что «Михаил Александрович» был смелым прощелыгой, выманивавшим деньги у монархически настроенных крестьян и живший за их счет. Но важно не это, а тот факт, что этот проходимец в течение нескольких лет находил себе приют и питание в силу принятого им царского имени и не был выдан ОГПУ, несмотря на непомерное развитие доносничества в СССР, и что легенда о скрывающемся, но ожидающем своего времени царе, могла развиться в стране «победившего социализма».

У этой легенды глубокая, чисто русская родословная. Заглянем в прошлое. Не именем ли Петра Третьего, таинственно погибшего «от злой жены», но склонного к «старой вере» царя, каким представлял себе народ, собрал свою огромную крестьянскую армию и повел ее в бой Пугачев? Он, несомненно, талантливый выходец из народа, знал его устремления и глубоко понимал, что только имя самодержца может принести успех затеянной им грандиозной авантюре.

А что такое все Смутное время, как ни трагический, мучительный поиск народом утерянного царя, физической главы народно-государственного организма, неразрывной с ним. Со смертью последнего Рюриковича, металась страждущая душа народная то к Лжедмитрию, победившему Годунова тем же царским именем-легендой, то в Тушино, то к Ивашке-царьку. Мучительно искал народ неразрывную часть своего целого и истекал кровью, пока не нашел ее в стенах Ипатьевского монастыря.

Идея государства Российского, конечного, полного оформления и осознания себя, выдвинутая на арену истории Иванами Третьим и Четвертым, зародилась задолго до того в среде самого народа и поэтически выразилась в сказке об Иване-царевиче, осветившем пламенным пером Жар-птицы дремучую темень бытия Руси. Она была неразрывна е представлением о царе, как о центре и венце всего организма.

Революционеры-народники 60-х и 70-х гг. знали это и в своей пропаганде прибегали к шулерскому приему, разбрасыванию «золотых грамот», якобы от имени Царя призывавших к восстанию против местной власти. Это знал великий провидец Ф. М. Достоевский, показавший в «Бесах» фанатика-нигилиста Петра Верховенского, на коленях умолявшего Ставрогина возглавить «смуту», став ее Иваном-царевичем.

Тяги к монархии в среде крестьянства был не в силах заглушить даже прокатившийся по России в 1917 г. оголтелый вой «долой самодержавие». В 1919 г. в Уренской волости Костромской губернии, защищенной от взбаламученной России лесами и топями, был избран крестьянами собственный царь, сосланный позже на Соловки и там погибший.

Духовные наследники авторов «золотых грамот», современные русские «прогрессисты» не забыли опыта своих предков, но вместе е тем, прекрасно понимают, что современный русский колхозник, прошедший в экспериментальном порядке школу «прогрессивного развития» и «построения социализма», никакими «золотым грамотам» не поверит, и, что монархия английского типа, с облеченным в порфиру манекеном, в России невозможна, как это правильно утверждает г-н Николаевский[34]. Следовательно, препону, стоящую на пути к власти в освобожденной России, надо заранее устранить иным способом. Иначе «завоеваниям февраля», и «нерушимым основам демократии» после неизбежного крушения коммунизма и уже совершившегося идейного его разложения, угрожает серьезная опасность. Для них, наторелых в партийно-фракционном шулерстве, вывод ясен:

– Нужно заранее обессилить возможного противника, исключив его из, казалось бы, общей борьбы за свободу России, перевести его в разряд лишенцев, как это успешно проделывают большевики.

Голоса подсоветской России мы не можем услышать. Не только железный занавес отделяет ее от нас, но и там, в ней самой, каждый человек принужден носить железную маску. Своих положительных устремлений он высказать не может, но выявить свое отрицательное отношение к чему-либо небольшевистскому – возможно. Именно от этой возможности и родилось ходкое в СССР слово «керенщина», выражающее презрение народных масс ко всему февральскому периоду революции.

Русскому народу – двумстам миллионам – и его современной «профтехнической» интеллигенции, хоть и не обладающей «широкими горизонтами», но воспитанной и школе сурового труда и решительного действия, а не в атмосфере маниловского словоблудия, ясен подлинный лик февраля с его единственным активным лозунгом: «долой самодержавие». Вот к нему-то, февралю, – возврата нет.

[Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 7 августа 1949 г.,

№ 24, с. 2–3.

«Глубина сибирских руд»

Сколько грязи и клеветы вылито большевистскими историками, публицистами и беллетристами на прошлое России и русского народа и, главным образом, на хребет его величавой истории – Русское Самодержавие! Со стороны большевиков это понятно и логично.

Но этим же грешила и грешит до сих пор значительная и наиболее активная часть русской «прогрессивной» интеллигенции, начиная с Новикова и Радищева и кончая… стоит ли называть фамилии? Я хочу лишь осветить два небольшие в трагическом ходе истории момента: политическую тюрьму в 1825 г. и тоже самое в 1925 г.

Материал для освещения первого момента я беру из книги «История царской тюрьмы»[35]. Автор ее – заслуженный деятель науки, проф. М. Н. Гернет, первый марксист в среде профессуры Московского Императорского университета, кумир революционного студенчества в эпоху 1905–1907 гг. Обвинить М. Н. Гернета в стремлении смягчить описания современников и изменить в лучшую сторону представление о тюрьмах времен Императора Николая Первого невозможно.

Факты для освещения быта и постановки большевистских тюрем, я черпаю из личных воспоминаний о пребывании в тюрьмах и на Соловецкой каторге в 1921–1927 гг.; в ссылке 1927–1931 гг. и «вольной» высылке 1933–1936 гг. Правдивость их подтверждаю своей совестью и свидетельством сотен тысяч русских Ди-Пи, видевших и перенесших то же самое. Фамилии и имена, где это возможно без вреда для упомянутых лиц, я сохраняю, в других случаях – ставлю инициалы.

* * *

…Сенатская площадь 14 декабря 1825 г.

Сколько искренних слез пролито над участниками этого трагического для России события, – военного бунта, участниками которого были видные офицеры, а сочувствующие находились и в числе высшего генералитета…

Осужденных за этот бунт, имевший целью не только цареубийство, но истребление всей Императорской семьи (Гернет, с. 88) и свержение строя, оказалось, включая сюда и лиц, переведенных тем же чином в армию, всего… 120 человек. Из них присуждены к смерти – 5. Нижних чинов приговорено к каторге 8, к наказанию шпицрутенами (600 ударов) – 9, переведено в Кавказскую армию – 698, в сводно-гвардейский полк на Кавказе – 1036, к смерти – ни одного (Гернет, с. 137).

…СССР. 1937–1938 гг.

Без суда, защиты, права просьбы о помиловании и доказанности преступления расстреляно: маршала – 3; высшего генералитета, кончая начальниками дивизии – 57 % крупнейшей в мире армии; офицеры ниже начальника дивизии и солдат —??? – но несомненно десятки тысяч.

Никто из знакомых и друзей декабристов не был осужден… вышедшие из Тайного общества до 14 декабря не пострадали… Декабристам, протестовавшим против цареубийства, наказание смягчалось. Батенков был полностью помилован и осужден после на ссылку, вследствие его самообвинения, вызванного «чувством товарищества» (Гернет, с. 121–127).

Сколько родственников, друзей и просто знакомых с подозреваемыми в заговоре погибло в 1937–1938 гг.?

«Имена их Ты, Господи, веси…»

Кстати, несколько слов об общем количестве заключенных в тюрьмах и на каторге.

«Записки о преобразовании тюрем» 1866 г. устанавливают количество заключенных по всей России в 45 тысяч человек (Гернет, с. 64). Список всех заключенных в Шлиссельбургской крепости за период с 1825 по 1870 гг. – 95 человек. (Гернет, с. 348–353). В Петропавловской крепости при взятии ее восставшими в 1917 г., не оказалось ни одного заключенного.

Принимая среднее число населения России в царствование Николая Первого за 45 миллионов, получаем 0,1 % всех заключенных.

По сведениям автора, работавшего на кухнях в указанных местах, на контрольных досках пайков значилось в 1922 г.: в Бутырках – 20.000, в Ленинградском ДПЗ – 14.000, на Соловках – 22.000. Только в трех тюрьмах больше, чем всех заключенных при Николае Первом. Немцы исчисляли население одних лишь концлагерей в 1940 г. по всему Союзу в 18 миллионов человек. К 180 миллионам всего населения – 10 %! Не считая десятков тысяч других тюрем всех видов.

Было 0,1 %, стало 10 %. Увеличение «продукции» в 100 раз (минимум). В этой области Советский Союз действительно «догнал и перегнал» все времена и царства.

* * *

Сколько талантливых русских писателей приложили свою руку к описаниям ужасов знаменитого Алексеевского равелина и казематов Шлиссельбурга. Один Бурцев посвящал этим «каменным мешкам» целые номера своего «Былого». Благодарная тема. Действительно, по сравнению с жизнью даже бедняков в царской России, жизнь в каземате была мало привлекательна. Так было… но…

Декабрист Бестужев пишет, в своих воспоминаниях, что «похоронили в камере размером в 8x6 шагов» (Гернет, с. 102). В лазарете топились день и ночь три голландских печи, два камина и две русские печи (Гернет, с. 76).

Хозяйственные книги Петропавловской крепости говорят о закупке для заключенных постельного белья, ночных колпаков, скатертей, салфеток, носовых платков, халатов и ночных рубах. На стирку расходовалось 60–70 рублей в месяц (Гернет, с. 105).

Сведения для сравнения.

В одиночных камерах Псковской тюрьмы, где сидел автор этих строк с одиннадцатью другими заключенными, всем спать лежа, даже тесно прижавшись друг, к другу не хватало места. Двое по очереди стояли[36].

В камере номер 76 и других общих камерах Бутырской тюрьмы, рассчитанных на 24 человека, всегда помещается 120–140 человек. Спят на нарах, на столе и на полу. Матрацев не было. Пересылать в тюрьму одеяла запрещено. Автор спал три месяца на голом цементном полу, укрываясь лишь своим резиновым плащом. Отопления в Пскове не было, в Бутырках плохое. Стекла в окнах выбиты.

Жилищная норма в Москве для свободных людей – шесть квадратных метров официально. Фактически и средняя площадь на человека там не превышает четырех квадратных метров.

Никакой одежды или белья в тюрьмах СССР не выдается. На Соловках в течение пяти лет (1923–1927) не было выдано ни одной вещи. Автор видел там, на острове Анзере, два барака, наполненных абсолютно голыми людьми. На работу их не посылали и держали на половинном пайке. За их голодную жадность к пище уголовники прозвали их «леопардами».

О мебели камер Алексеевского равелина половина свободных жителей Москвы может лишь мечтать. О закупках салфеток, скатертей и пр. не может даже мечтать 90 % хозяек в СССР.

Воображение среднего русского интеллигента, отравленное «прогрессивной» литературой XIX в., рисует себе узников Алексеевского равелина изможденными и физической мукой тенями.

…Питание в Алексеевском равелине было различно. Якушкин жалуется, что ему «лишь на третий день дали к чаю белую булку и весь Великий пост его кормили супом со снетками». Это – худшее. Трубецкой получал «чай с белыми булками и тремя кусками сахара, мясной суп или щи, говядину с кашей и картофелем, ужин и чай…». Рылеев имел ежедневно обед в 4–5 блюд и виноградное вино. Капнист упоминает о рюмке водки к обеду. Это от казны, а в передачах от родных братья Беляевы получили даже шампанское к Новому Году (Гернет, с. 104–105).

В Бутырской тюрьме выдается кипяток без заварки и сахара два раза в день, на обед пол-литра жидкой пшенной болтушки без каких-либо жиров – одна обычная русская деревенская ложка каши, на ужин та же болтушка и 300 грамм в день очень плохого хлеба. В других тюрьмах хуже. На Соловках пять лет кормили исключительно супом из голов трески (тело рыбы экспортировалось) на обед и ужин, и работающим 400 г хлеба, неработающим – 200.

Передачи от родных в Бутырки допускаются лишь по особому персональному разрешению один раз в месяц не более четырех кило вместе с бельем, все жидкое и запечатанное, а также и папиросы передавать запрещено. На Соловки посылки поступали лишь летом, не более двух раз в год.

Вряд ли мы встретим в СССР даже рядового коммуниста, не говоря о прочих, имеющего обед в пять блюд, как Рылеев, или хотя бы ежедневно мясо и белую булку, как Трубецкой. Чекисты и главки, конечно, в счет не идут.

Декабрист Поджио, находясь в Шлиссельбурге, ежемесячно получал от жены по 4 посылки с вложением писем и денег от 100 до 500 рублей (Гернет, с. 144).

Пущин пишет из того же Шлиссельбурга: «комендант на чудо отделал наши казематы» (Гернет, с. 153).

В дальнейшем питание было еще более улучшено, а сношения с миром облегчены. Заключенные в Алексеевском равелине в 60-х гг. Чернышевский, Писарев, Шелгунов, Михайлов и др. беспрерывно и без ограничений получали письма, книги и посылки.

«Тетрадь о кушаньях» Алексеевского равелина 1861 г. рассказывает о ежедневных обедах в четыре блюда (два мясных и сладкое), подбор блюд очень разнообразен, в праздники и царские дни – вино и пироги… (Гернет, с. 235).

Здесь уже не только советским рабам, но и всей современной Европе придется позавидовать «жертвам царизма»…

Политические преступники, военные бунтовщики, уличенные и сознавшиеся в совершенном преступлении двинуты в Сибирь, по тому же пути, по которому теперь едут и идут (да, идут!) миллионы не уличенных ни в таком преступлении. Каковы были отношения декабристов со своими тюремщиками в крепости и в дороге?

«Ничего сурового, ничего похожего на тюремщиков в этих людях не было» – пишет о них декабрист Басаргин – «честные и прямодушные люди» (Гернет, с. 107). Обручев рассказывает в своих записках о том, что в равелине ему подавал умываться ефрейтор, а солдаты стражи мыли пол в каземате и выносили «парашу» (Гернет, с. 215).

В памяти возникают картины бутырского быта… бывший адъютант Великого Князя Владимира Александровича ген. Годон[37], выносящий тяжелую вонючую «парашу», художник М. В. Нестеров, старик, моющий грязный пол камеры, черпал воду из той же «параши». Семидесятилетняя графиня Фредерикс[38], сбитая с ног ударом приклада конвоира за то, что она по старости лет отстала от группы женщин, возвращавшихся с работы. Полное отсутствие воды для умывания в Псковской тюрьме.

Свидания перед отправкой в Сибирь разрешались всем не только с родственниками, но и с друзьями (Гернет, с. 108). Бенкендорф явно «мироволил» заключенному Поджио, задерживая его отправку в Сибирь (Гернет, с. 144). Позже генерал-губернатор Петербурга кн. Суворов но собственному почину просил Императора об освобождении Писарева, мотивируя просьбу тем, что Писарев был примерным сыном своей престарелой матери (Гернет, с. 227).

Из советских просьб о помиловании со стороны «власть имущих лиц» мы знаем только одну: просьбу Горького, направленную к Ленину, о спасении жизни Великому Князю Николаю Михайловичу, как крупному ученому историку. Но и она не дала результата. Судебный приговор по делу декабристов был подписан не всеми членами суда: архипастыри Св. Синода, члены суда, отказались поставить свои подписи под присуждением к смерти, мотивировав этот отказ своим саном служителей Христа. Не подписал его и известный в литературе адмирал Шишков[39], подав Государю объяснительную записку.

Все приговоры по многочисленным политическим процессам в СССР решались всегда всеми членами судов единогласно. Причина такого небывалого в истории единодушия ясна: все приговоры предрешены заранее.

Но, вот, политический процесс декабристов закончен. Все приговоренные без исключения, получают от Государя смягчение наказаний. Большинство смертников помилованы, пятерым четвертование (полагающееся по закону), заменено повешением. Преступники направляются к месту ссылки.

«Везли каждого на отдельной телеге, – пишет С. Муравьев, – закусывали и пили в трактирах, мылись в бане. С меня сняли кандалы, т. к. они натерли мне ноги» (Гернет, с. 141).

Столь комфортабельный способ пересылки «по этапу» не был привилегией аристократов-декабристов. Им пользовалось подавляющее большинство политических преступников в Царской России.

Нигилист Михайлов пишет: «на этапе подали чай в прекрасной посуде, с хорошими булками. Пришел комендант и мы долго беседовали с ним по-домашнему. Он рассказал много интересного о своей службе в Сибири» (Гернет, с. 224).

Чернышевский уехал в пролетке, купленной на деньги, собранные по публичной (!!!) подписке и негодует на то, что комендант не разрешил задержать его отправку для ожидания этой пролетки, которая запоздала к моменту отъезда и догнала его в дороге (Гернет, с. 256).

Автор этих строк, был отправлен на Соловки из Москвы. От Бутырской заставы до товарной станции Николаевской железной дороги шли пешком, ночью, неся вещи на себе. Большая часть этих вещей была брошена в дороге. Сзади ехала подвода, собиравшая эти вещи, конечно, в свою пользу. С нами были женщины и старики.

Нас поместили в вагон-клетку. Обычное купе 3-го класса было разделено глухими нарами на три яруса. В каждом, головою к коридору, лежало за решеткой по три человека. Ни встать, ни сесть. В день выдавали по две селедки и 300 г хлеба. Воду – один раз в день – котелок на три человека. Путь до Кеми длился девять дней. На третьи сутки мы отказались от селедок, т. к. слишком страдали от жажды.

При высадке на Соловках начальник лагеря Ногтев без всякой причины на глазах у всех застрелил Генерального штаба полковника В. В. Окермана[40]. Он сделал это «для острастки».

Кто из «новой эмиграции» не видал «черных обозов»? Толпы оборванных, изможденных людей, с женщинами и детьми, окруженные цепью штыков и сторожевых собак, шли и идут в Сибирь днем по улицам больших городов (я видел их в Ростове-на-Дону). Сколько их доходит до места назначения?

Ни один декабрист не только не умер, но и не заболел по пути в Сибирь.

Чьими костями усеяны теперь страшные сибирские пустыни?

* * *

Двадцатидвухлетний Писарев с руганью выгнал из своего каземата протоиерея о. Полисадова и бросил в него тяжелой книгой (Гернет, с. 227). Интересно отметить, что сам о. Полисадов пытается оправдать поступок Писарева «нервозностью юноши, вполне понятной в его тяжелом положении».

Чернышевский, находясь в ссылке в г. Вилюйске, занимая комнату в лучшем доме города и получая более чем достаточное содержание, книги и газеты, без ограничений, начинает форменную войну против своей стражи, бытовыми услугами которой тем не менее продолжает пользоваться.

Он систематически ежедневно срывает или портит замок на двери, которую запирали только на ночь, вытворяет всевозможные хулиганские выходки по отношению к жандарму, сопровождающему его на прогулки, ругает и оскорбляет всю стражу, угрожая всех перерезать (Гернет, с. 226).

Все это сходит ему с рук. Никаких репрессий не применяется и, когда хулиганство переходит все границы, в Петербург идет лишь донесение о том, что ссыльный, очевидно, сошел с ума и необходима помощь врача-специалиста, которого нет в Вилюйске.

За 13 лет тюрем, каторги и ссылки в СССР автор этих строк не видел и не слышал ни об одном случае грубости, сопротивления иди протеста со стороны репрессированных и поэтому полагает, что подобное там абсолютно невозможно.

В книге проф. Гернета нет ни одного упоминания о карцере для политических преступников.

На Соловках для политических и уголовных без различия было четыре карцера: 1) темная комната обычного типа. Пища – хлеб и вода. Срок содержания – до 1 месяца; 2) «Гора Секирная» – не отапливающаяся церковь, помещение общее, без нар; с заключенных снимали одежду, оставляя лишь рубаху и кальсоны; пища – хлеб и вода; срок содержания – не менее месяца. Из попавших на «Секирку» зимой редко кто возвращался; 3) «Голубятня» – старая дощатая монастырская голубятня; в нее запирали зимой, в одном белье: обычно через 1–2 часа, попавший туда, замерзал; 4) «Аввакумова щель» – каменный мешок в стене Соловецкого Кремля, в котором можно было только сидеть, поджав ноги.

* * *

«Во глубине сибирских руд…» – писал декабристам 26-летний Пушкин. Он не лгал. В 1826 г. каторжане-декабристы действительно были отправлены в Нерчинские шахты. Понятно и сочувствие Пушкина государственным преступникам. Среди них были Пущин и Кюхельбеккер – его лучшие друзья! Но через полтора года юноша, достигший высоты величайшего русского поэта, написал величественную «Полтаву».

Но сознательно и тенденциозно лгал растлитель русской мысли и поэзии, друг и покровитель нигилистов, враг Тургенева и Толстого – Н. А. Некрасов. Он писал своих «Русских женщин» (кстати, солгал и в названии поэмы: кн. Трубецкая была чистокровной француженкой – урожд. гр. де Лаваль), когда декабристы уже вернулись из ссылки и знал об их «страданиях» из первоисточников – со слов кн. Волконской и др.

Приговоренные к каторге декабристы попали сначала на винокуренный завод, где назначались на работу лишь «для вида». (Гернет, с. 181). Здесь они жили, снимая вольные квартиры, но скоро были переведены в Нерчинский рудник, куда приехали к ним жены. В Нерчинске они жили в тюремной казарме, но в особом помещении, отделенном от уголовных. С ними они общались только на работе, где «уголовные выполняли за них работу, делая в час то, на что декабристы затрачивали день» (Завалишин). Урочной системы труда не было (Гернет, с. 152). Кн. Волконская передавала мужу и друзьям обед, завтрак и горячее кофе и через стражу и через дыру в заборе. Так же передавалась и обширная корреспонденция, которая велась на ее имя бесконтрольно.

Таким образом, сентиментально-слезливый эпизод «Русских женщин» о картошке, которой угощал изнеженную княгиню «колодник клейменный» – это только агитационный выпад Н. А. Некрасова.

В Нерчинске декабристы пробыли около года и были переведены в Читу, где для них был отстроен большой просторный дом. Сюда из России были доставлены рояли (восемь инструментов), Муравьев-Апостол получил свою огромную библиотеку (Гернет, с. 158). Для желающих устроены различные мастерские. Обстановка была не тюремная (Гернет, с. 159). Рудника здесь не было. Работали на прокладке дороги и на огородах, куда жены доставляли горячее кофе и шоколад (Гернет, с. 159). Оковы были сняты. Организован «университет», в котором читались доклады на различные темы науки и философии (Гернет, с. 161).

* * *

Отсюда каторжан-декабристов перевели в Петровскую тюрьму. Переезд носил характер пикника. Двигались медленно, летом. Через каждые два дня один день отдыхали. Декабристы собирали коллекции растений и минералов. Вечерами у костров пели песни. Переезд оставил у всех приятное воспоминание. (Гернет, с. 165).

В Петровской их ждало новое помещение на 64 комнаты. Холостякам по одной, женатым – по две. Рисунки, сделанные самими декабристами, свидетельствуют об изящном, порою даже художественном убранстве этих комнат. Получались русские и иностранные газеты и журналы. Декабрист Завалишин исчисляет общий книжный фонд Петровской тюрьмы в 500.000 названий. Проф. Гернет считает это число возможным, принимая во внимание огромную библиотеку Муравьева-Апостола (Гернет, с. 170).

Кн. Трубецкая и кн. Волконская жили вне тюрьмы, на отдельных квартирах, имея по 25 человек прислуги каждая (Гернет, с. 170).

«Элементов принудительности в работах на Петровском заводе не было» – принужден констатировать сам проф. Гернет (с. 170).

Работали понемногу на дороге и на огородах. Случалось, что дежурный офицер упрашивал выйти на работу, когда в группе было слишком мало людей. Завалишин так описывает возвращение с этих работ: «возвращаясь, несли книги, цветы, ноты, лакомства от дам, а сзади казенные рабочие тащили кирки, носилки, лопаты… Пели революционные песни» (Гернет, с. 169).

Декабристы фактически не несли каторжного труда, за исключением нескольких человек, короткое время работавших в руднике, – признает сам проф. Гернет (с. 215).

Высланные на поселение получали по 16 десятин пахотной земли, солдатский паек и одежду два раза в год. Неимущим выдавались пособия. Так, Батенков, при выходе на поселение получил от Императора 500 рублей серебром «на первое обзаведение» (Гернет, с. 148). Но на землю селились мало. Предпочитали служить, как Кюхельбекер и др., или работать самостоятельно, как Якушкин, имевший в Ялуторовске школу, которую окончило 1600 мальчиков. Ни то, ни другое не запрещалось (Гернет, с. 172).

На Соловецкой каторге, как и в других советских концлагерях, политические и уголовные не разделяются. Это делается умышленно, чтобы отягчить положение политических и вести за ними беспрерывную слежку через растленных уголовников, которым за доносы сбавляется срок наказания. Уголовники составляют в тюрьмах сплоченную, привычную к условиям массу. Они – «хозяева» тюрем. Ограбления, кражи, избиения и оскорбления политических – повсеместно распространенные явления. Особенно тяжело духовенству.

Смертность на Соловках, по словам начальника санитарной части М. В. Фельдман (коммунистки, жены члена коллегии ОГПУ) превышала 25 % в год. Иначе говоря, все население каторги вымерло бы в четыре года, если бы не пополнялось беспрерывно.

* * *

Можно ли говорить о литературном творчестве узников и ссыльных?

Можно во все времена и при всех режимах, кроме коммунистического. Находясь в ссылке, писал Овидий; Марко Поло в страшной венецианской тюрьме[41] XIII в. составил свои записки; в тюрьме Сервантес написал бессмертного «Дон Кихота», Мильтон часть «Потерянного рая», Оскар Уайльд – «Тюремную балладу» и т. д.

В Императорской России писали и печатались во время пребывания в заключении чуть ли не все политические преступники от Новикова до… Ленина и Сталина!

Большинство декабристов оставили записки; некоторые из них, как, например записки Поджио, Якушкина носят характер длительной, спокойной литературной работы. Все документы этого рода без исключения говорят о полной, лишенной какого-либо давления извне, свободе мысли (Гернет, с. 88, 102, 105 и т. д.).

В дальнейшем свобода творчества, предоставленная заключенным, раздвигает рамки до предела и даже за его границы.

Комендант Петропавловской крепости в 1865 г. закупает для заключенных там нигилистов на 327 рублей (за счет казны) книг по их выбору. В списке Шлоссер, Устрялов, Соловьев, Костомаров, Бойль, Гумбольд… не говоря уже о том, что все присылаемые им книги допускаются без цензурных изъятий, как русские, так и иностранные (Гернет, с. 233).

Чернышевский, Писарев, Михайлов, Щелгунов пишут и сдают в печать свои писания с продуктивностью, превосходящей их работу на свободе и по качеству и по количеству.

Писарев написал в Алексеевском равелине и напечатал 25 своих лучших статей (Гернет, с. 227).

Шелгунов там же, за 6 месяцев написал 13 больших статей и перевел 123 листа истории Шлоссера (Гернет, с. 230).

Рекорд литературной продуктивности устанавливает Чернышевский. За 678 дней заключения в равелине им написано и сдано в печать 205 печатных листов (по 40.000 знаков). В среднем по десять с половиной листов в месяц. Среди этих работ: роман «Что делать», переводы двух томов Шлоссера, мемуаров Сен-Симона, истории Соединенных Штатов Неймана, сочинений Дж. Стюарта Милля и т. д. Как видим, подбор тем явно тенденциозен и направлен против государственного строя России. И все же – все было сдано в печать (Гернет, с. 240).

Трудно подыскать параллель этим фактами в «свободном» СССР, где ежегодно попадают в опалу, в ссылку, или «ликвидируются» сотни работников искусства, печати и литературы, несмотря па доведенную ими до виртуозности приспособляемость, где душат и насилуют не только проявления свободной мысли, но и самую мысль, не высказанную, а еще заключенную в сознании человека; где для этого удушения применены все способы современной техники, все меры внушения, все силы огромного государственного аппарата.

* * *

С листков документов, написанных около ста лет тому назад в далекой Сибири, к нам, против воли самих авторов, доносятся правдивые слова о высоком, правильно понятом властью того времени, гуманизме эпохи, в которой великолепно расцвели такие явления русского духа, как Пушкин и Глинка, Лермонтов и Гоголь, Брюллов и Федотов, Пирогов и Буслаев: созрели юные в то время таланты Толстого, Достоевского, историка Соловьева, химика Менделеева, математика Лобачевского… и более 30 лет в Европе царили мир и порядок.

И это – «тюрьма народов»?

Многие из народов Европы, не говоря уже о России, позавидуют в наши дни этой «тюрьме».

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 12 и 26 ноября и 10 декабря 1949 г.,

№ 31 с. 5; № 32 с. 5, № 33, с. 6.

Пятна на солнце

(грустный фельетон)

Заслуженный деятель искусства, художник, писатель и историк русской живописи Игорь Грабарь написал книгу о еще более крупном художнике Илье Ефимовиче Репине. Писал он ее в СССР и поэтому отметил в ней не только великие заслуги Ильи Ефимовича перед русским народом и вклад Репина в его культуру, но и услуги, оказанные им теперешним владельцам его картин – коммунистам. Он назвал Репина воинствующим антирелигиозником.

Друг эмиграционных лет Репина, г-н Зеелер[42], сидя в Париже, страшно возмутился.

– Как это, о Репине, и вдруг такие слова! Ложь! Клевета! Я докажу! У меня 83 письма Репина есть. В них он три раза пишет «слава Богу, здоров» и два – «с Богом, до свиданья!» Кроме того, имею точные сведения, что в Финляндии он ко всенощной ходил…

Безусловно, верим г-ну Зеелеру, что все, им указанное, написано Репиным. Но им написана – и талантливо, мастерски написана – картина «Крестный ход в Курской губернии». Висит сейчас эта картина в Москве, в Третьяковской галерее, и каждый день перед нею проходят группы русской молодежи, проходят с заранее утвержденной в их сознании целью:

– Понять великого Репина, поклониться русскому гению…

Экскурсовод объясняет:

– Гениальный Репин проникновенно отобразил одно из ярких явлений религиозного мракобесия! Смотрите, как урядник на мужиков нагайкой замахивается! А на первом плане ханжа-купчиха в шелковом платье икону несет, а рядом безногий нищий. Вот она, Царская Россия!

Молодежь слушает и верит… не г. Зеелеру, а экскурсоводу и… Репину.

Г-н Зеелер, вероятно, видел много крестных ходов, но вряд ли ему доводилось видеть этакого лихого урядника, а вот Репин увидал. И купчиху-ханжу заприметил, но зато просмотрел Россию, а она тоже ходила с крестом и иконами, например, из Москвы в Ипатьевский монастырь в 1613 г.

Экскурсовод идет дальше:

– «Иеродиакон» гениального Репина. Художник дал исчерпывающий синтез звероподобной натуры служителя культа, ревуна и алкоголика!

Бедный Репин! Только и увидел он в русском диаконе, что синие прожилки на красном носу… а вот Лескову посчастливилось познать в нем же русского богатыря с голубиной душой – диакона Ахиллу.

Глубину русского религиозного сознания поняли и показали почти все крупнейшие русские художники – Иванов, Крамской, Поленов, Васнецов, Нестеров, Врубель и даже Суриков (помните, г-н Зеелер, ноги юродивого в «Боярыне Морозовой» и стрельца со свечой в «Утре казни»?), а Репину не посчастливилось. И замазывать этого не нужно. Репин не станет выше от фиговых листков, вроде «слава Богу». И не нужны они ему. Ведь можно и должно любить Пушкина, зачеркнув «Гаврилиаду», и Кремль даже и теперь со звездами на башнях все же остался Кремлем.

Ваш соратник по редакции «Русской мысли» г. Лазаревский[43] правильно пишет:

«Наше историческое прошлое – залог нашего будущего. Но действительная плодотворная любовь к нему должна быть зрячей, стараться видеть в нем правду и говорить о ней. Иначе любовь вырождается в узкий, бесплодный и слепой фетишизм» («Русская мысль», № 119).

И. Л. Солоневич говорит то же, но проще, резче и яснее:

– Давайте, возьмем швабру и будем отмывать лик России от дегтя, – это одна из задач русской эмиграции.

И мы можем здесь сделать многое, ибо мы культурны и свободны в мысли…

И солнце русской культуры станет лишь ярче, если мы смоем с него пятна, осудив и отвергнув их, а не стыдливо и лицемерно прикроем ах ладонью…

* * *

Р. S. Уважаемый г-н Зеелер, это письмо я написал сюда, в «Нашу страну», а не лично Вам на rue de Montholon потому, что не только нам с Вами, а многим и многим нужно помыть лик России и… свои глаза, смотрящие в ее прошлое и будущее…

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 12 ноября 1949 г.,

№ 31, с. 6.

Ехидна и спрут[44]

Большинство коммунистических карьер начинается быстрым взлетом ad astra – к звездам – и очень нередко заканчивается еще более стремительным падением и пулей в подвале всемирно известного учреждения.

Карьера Самуила Аароновича Френкеля[45] развернулась в обратном порядке: от более чем вероятной пули в подвале – к звездам, а системе которых он и поныне блистает в составе того созвездия, которое чуть было не прервало не только его карьеру, но и жизненный путь.

Расцвет НЭПа в Одессе был особенно пышен. Город, помнивший блаженную для дельцов эпоху порто-франко, город, насчитывавший даже в царское время более десяти тысяч зарегистрированных уголовников всех видов и специальностей, ожил и возродился в родной ему стихии. Шиберство, спекуляция и контрабанда развернулись в нем тогда в невиданных для России масштабах.

Еще молодой в то время коммерсант, природный одессит Самуил Ааронович Френкель разом понял и оценил и оценил дух периода, наступившего, как обещал сам Ленин, всерьез и надолго. Понявши это, Френкель сделал «оргвыводы» и приступил к их широкой реализации – образовал трест контрабанды с размахом поистине американским.

Несколько пароходов, целый флот парусников и катеров этого треста совершали правильные рейсы между советскими портами Черного моря, Румынией и Турцией. «Дело» велось открыто до бесстыдства. Всевозможные товары, начиная с шелковых чулок и кончая валютой всех стран, находили себе место в трюмах этой флотилии и чемоданах доверенных агентов Френкеля. Пограничная охрана, уголовный розыск, суды и даже само ГПУ было закуплено.

Френкель был коммерсантом действительно большого стиля и человеком своей эпохи в истинном ее значении.

История любит иногда подшутить. На этот раз ее шуткой была служебная командировка в Одессу члена коллегии ОГПУ Дерибаса[46], фамилию которого шпана считала остроумно придуманным псевдонимом «Дерибас», что на блатном языке означает: ори во всю мочь, нагло и нахально. Но эта фамилия была подлинной и лишь несколько иначе писалась до революции – де Рибас, с добавлением звучного титула. Носивший ее чекист был прямым потомком нашедшего новую, более чем милостивую к нему родину в России французского эмигранта, аристократа, ближайшего сотрудника строителя Одессы герцога Ришелье, главная улица которой носила еще тогда его имя.

Последний из рода де Рибас был чрезвычайно ярко выраженным вырожденцем. Очень маленького роста, почти карлик, с огромными оттопыренными ушами, шелушащейся, как у змеи, кожей и отталкивающими чертами лица, он вызывал среди окружающих чувство отвращения, гадливости, смешанной со страхом, какое испытывают обыкновенно при взгляде на паука, жабу, ехидну…

Он знал это и не старался замаскировать своего уродства, но, наоборот, бравировал, подчеркивая, его крайней неопрятностью, бесстыдством, грубостью и презрением к примитивным правилам приличия.

Столь же уродлива была и его психика (сказать – душа было бы ошибкой, вряд ли у него была таковая). Дерибас был более чем обычным садистом: он был каким-то концентратом зла всех видов, «Лейденской банкой», заряженной дьяволом в аду. Он ненавидел все и всех и не переносил улыбки довольства даже на лицах своих ближайших сотрудников и сотоварищей. Дерибас завидовал всему миру в целом и каждому его атому в отдельности. Он никогда не пропускал возможности причинить боль или иной вред каждому даже бывшему в его лагере. Если коллегию ОГПУ считать ножом гильотины революции, то он был острием этого ножа. Его ненавидели и боялись даже члены этой всемогущей коллегии. Шатобриан или Лермонтов нашли бы в нем готовый прототип выразителя демонизма, который они безуспешно искали среди людей.

Именно эти качества Дерибаса и приковали к нему внимание Дзержинского в первые годы чрезвычайки. Создатель Че-Ка, вернее, выполнитель этого задания Ленина, оценил по достоинству редкостное внешнее и внутреннее уродство этого человекообразного существа и быстро возвысил его до члена коллегии. Такие люди были там нужны, и Дзержинский не ошибся в своих расчетах: Дерибас оказался даже «полезнее», чем ожидал этого сам главный палач.

В силу своей ненависти ко всему живущему, Дерибас был на самом деле… неподкупным. Ненависть превышала в нем все другие чувства, желания и страсти…

Не могу удержаться от подходящей к этому описываемому мною моменту исторической аналогии. Жесточайший из палачей французской революции – Робеспьер был также единственным неподкупным среди всех ее вождей. Даже Дантон, как это документально подтверждено теперь, был на жалованье у непримиримого врага Конвента – Питта Младшего.

Но возвращаюсь к теме. Прибыв в Одессу с самыми широкими полномочиями, Дерибас, конечно, тотчас же узнал о контрабандном тресте Френкеля. Знал, конечно, и Френкель о полномочиях Дерибаса. Игра началась.

Френкель по происхождению был евреем, но не имел ничего общего с крупной и мощной в Одессе еврейской общиной, руководимой чтимыми раввинами. Он был циничным и откровенным атеистом, поклонялся лишь золотому тельцу и щедро рассыпал подачки нужным ему людям, но ничего не давал ни на синагогу, ни на еврейскую благотворительность, раввины были настроены против него.

Эту историю рассказывал мне на Соловках также еврей, сосланный туда одесский чекист среднего ранга. Вот почему мне известны такие подробности о начале деятельности Френкеля.

Именно этот антагонизм между Френкелем и еврейской общиной помог Дерибасу одержать победу. Борьба с Френкелем в тот период была нелегка даже и для такой крупной фигуры, как Дерибас, ибо у Френкеля были закупленные им «свои люди» в составе самой коллегии. Можно предполагать, что одним из них был возвышавшийся в то время Ягода, который позже, уже во втором периоде карьеры Френкеля, явно ему покровительствовал. Глава НКВД того времени Менжинский был по существу пустым местом. Доведенный до полного рамолизма наркотиками и развратом всех видов, он был пешкой в руках своих ближайших помощников, а среди них, как это всегда было, есть и будет во всех учреждениях и организациях коммунистической партии, шла ожесточенная внутренняя борьба. Пауки яростно пожирали друг друга. Умный, расчетливый и осведомленный о ходе этой борьбы Френкель был в курсе всех изменений в расстановке внутренних сил НКВД и спекулировал на них столь же умело, как и на валюте.

Но на этот раз он наскочил на достойного его противника. Щупальца спрута, раскинутые от Москвы до Константинополя, встретили жало ехидны. Ехидна была под самым сердцем спрута, в Одессе.

Дерибас, сея ужас вокруг себя, повел с Френкелем чрезвычайно осторожно. Он умело делал вид, что хочет сам сорвать с Френкеля крупный, очень крупный куш, столь значительный, что не стеснявшийся обычно в таких случаях Френкель призадумался и начал торг при помощи доверенных лиц. А пока шел этот торг, в Москву, помимо и даже тайно от одесского отдела НКВД и, вероятно, от некоторых членов коллегии шли сообщения Дерибаса, в чем ему помогала настроенная против Френкеля религиозная часть одесских евреев.

И вот, в одну далеко не прекрасную для Френкеля и его друзей ночь, в Одессу прибыл зашифрованный поезд с особой командой московских чекистов, которая поступила под команду Дерибаса.

Френкель, вся головка одесской Че-Ка и главные «директора» треста были в ту же ночь арестованы и через несколько дней отвезены в Москву самим Дерибасом.

Далее этот авантюрный роман разыгрался так: коллегия ОГПУ вынесла Френкелю и его ближайшим сотоварищам смертный приговор. Но их покровители не сложили оружия. Говорят, что Френкель был уже приведен в подвал, когда…

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 15 октября 1952 г.,

№ 72, с. 7–10.

* * *

…когда туда же, вслед за ним, было доставлено помилование, подписанное окончательно впавшим тогда в рамолизм Менжинским. Шлепка была заменена Френкелю десятью годами Соловецкого концлагеря, куда он и прибыл осенью 1926 г. С этого пункта начинается второй, длящийся до сих пор, период карьеры Френкеля: восхождение из тьмы подвала к блеску власти, управлению небывалой в истории мира армией двадцати миллионов социалистических рабов.

Попав на Соловки, он тотчас же, как всегда трезво-практически, оценил окружавшую его обстановку, и в его действительно широко мыслившей в этом направлении голове зародились грандиозные планы. В то время Соловки были лишь братской могилой для не совсем добитых жертв революции, но ни местное начальство, ни Лубянка не представляли себе еще тех выгод, которые может дать широкое применение каторжного труда в экономике социалистической системы. Именно Френкелем доктрина Маркса была доведена до своего логического конца. Он дописал последнюю главу «Капитала», которую не осмелился высказать вслух сам его автор.

В то время я довольно часто встречался с Френкелем, и эта фигура очень интересовала меня. Он не занимал еще значительного места в соловецкой иерархии, и с ним было можно разговаривать, как с обычным принудиловцем.

Доминирующей чертой его мышления был холодный, расчетливый цинизм, не лишенный порой своеобразного остроумия. Именно им была впервые произнесена фраза, ставшая теперь формулой построения социализма не только в многострадальной России, но и в других, идущих по ее стопам государствах.

На острове бушевала тогда страшная эпидемия сыпного тифа, и в группе интеллигентов шел о ней разговор.

– Когда умирает один человек – это драма, его личная, его близких, порой даже широких кругов, но все же драма, – оказал тогда Френкель с своей характерной улыбкой только одними губами, но не глазами, – но когда погибают тысячи, десятки и сотни тысяч, то драма уступает место бухгалтерии. Тогда это только бухгалтерия![47]

Заменив бухгалтерию статистикой, эту фразу возвели в формулу теперь советские коммунисты. Кажется, ее повторил и Гитлер, и не повторяют ли ее теперь про себя апостолы истребления русских подсоветских антикоммунистов?

В нашем лагерном быту Френкель до своего возвышения мало чем отличался от общего типа каторжника-интеллигента. Специфически еврейских черт не было даже в его внешности. Как сожитель, он был довольно приятным: чистым, спокойным, не назойливым. В нем не было, подобно Дерибасу, направленности, устремления к злу. Ни добра, ни зла для него вообще не существовало. В человеке он видел только сумму его возможной производительности, реализированной «добавочной стоимости» Маркса к затратам на обрабатываемое сырье. Эту «стоимость человека» Френкель определял безошибочно. Он был четким, вполне законченным рационалистом международного типа, отбросившим, как ненужный хлам, все, что не могло быть оценено в валюте.

Выдвинувшись своей энергией и несомненными организаторскими способностями на мелких делах, Френкель через посредство тогдашнего начальника соловецких лагерей Эйхманса[48] представил в центр свой проект массового использования ссыльных в качестве рабов строительства социализма. Он снова угадал дух времени. Первая пятилетка стояла уже не пороге, и обеспечение намеченных в ней планов дешевой, почти бесплатной рабочей силой пришлось, как нельзя более, к месту. Можно предполагать, что и вошедший тогда в силу Ягода поддержал покровительствуемого им старого друга.

Френкель, числившийся еще каторжником, разом вспрыгнул на второе в соловецкой иерархии место. Он был назначен начальником, вернее организатором создававшейся при управлении воспитательно-трудовой части, т. е. его отдела, в котором фактически концентрировалась вся жизнь каторги. Другие отделы управления, как то: административная часть, отдел снабжения, следственная часть стали лишь подчиненными придатками ВТЧ, в которой беспредельно господствовал Френкель.

Он быстро создал целый промышленный организм, использовав сидевших на Соловках многочисленных специалистов. Вернее, он создал лишь штабы отдельных отраслей каторжно-социалистического производства, но тотчас же перекинул работы на материк, и на лесоразработках Вишеры, Кольских торфяниках доказал высокую прибыльность рабского труда. Этого было достаточно. Он был переведен в Москву в качестве главного экономсоветника НКВД.

Там осуществление его планов сразу получило необычайный размах, для которого потребовались новые и новые «наборы рабов».

На очереди стояло строительство Беломорско-Балтийского канала, и Френкель был назначен главою этой сверхегипетской работы. Не знаю точно, но думаю, что заключенным он тогда уже не числился. Да и был ли какой-нибудь смысл в этом пустом росчерке пера для человека, фактически уже обладавшего беспредельной властью над сотнями тысяч жизней, количество которых скоро перевалило за миллион, за два миллиона и начало возрастать в таких темпах, о которых плановики пятилеток не могли даже мечтать.

Социалистическое правительство не осталось в долгу у истолкователя в действенной форме теории социализма. По окончании Беломорско-Балтийской трагедии, в процессе которой погибло несколько сот тысяч людей, Френкель был награжден орденом и званием «героя социалистического труда».

Вряд ли возможно оспаривать безусловную справедливость награждения его этим званием. Труд беломорско-балтийских страдальцев был вне всякого сомнения социалистическим, ибо ни в одном другом не социалистическом государстве, на протяжении всей истории нашей культуры, таких форм не было. Можно ли назвать Френкеля его героем? Думаю, что и должно. Понятия о героизме в наш век стали довольно разнообразные…

Сплошная коллективизация и неразрывное с нею раскулачивание лучшей части крестьянства дали в руки Френкеля невероятное количество живой силы, которую он смог распределять по всей территории СССР. Выросло множество новых концлагерей по всему пространству от Немана до Тихого океана, от полярных льдов до тропического ада среднеазиатских пустынь. Две эти последние крайности добавили лучей к шедшей все выше и выше звезде Френкеля. Соцрабы были брошены в те районы, где нормальный труд невозможен и желающих заняться им не могло найтись при самой высокой оплате. Френкель дал их Молоху социализма бесплатно.

Мозг НКВД переживал очередные катаклизмы. Пал Ягода и его сменил Ежов. Погиб и он, уступив место Берии. Сменялся и сменяется весь состав коллегии НКВД-МГБ, но Френкель пребывает неизменно и несменяемо. Его теперешнего титула я точно не знаю: нечто вроде начальника управления всеми концлагерями в СССР и члена коллегии НКВД-МГБ.

Этот очерк, вернее информация о Френкеле, является своеобразно «юбилейной». Осенью 1922 г. – ровно 30 лет назад – на Соловецкий остров были доставлены первые каторжане. В 1927 г. – 25 лет тому назад – была окончательно оформлена воспитательно-трудовая часть управления Соловецких лагерей особого назначения, т. е. тот трамплин, с которого началась эта поистине необычайная даже в наш век карьера.

Спрут активного социализма раскинул свои щупальца на два материка и готовится охватить ими весь мир. В мозгу этого спрута находится человеческая личность, имя которой далеко не общеизвестное. Сила этой личности в ее полной аморальности. Эта аморальность не является каким-то демоническим страстным порывом. Это холодный, размеренный, рассчитанный до предала шаг лже-прогресса, охватившего все человечество. Гуманизм Возрождения породил рационализм, вполне законно перешедший в материализм и, в свою очередь, родивший социализм. Френкель сочетал в себе все эти «измы» и стал их выразителем на практике.

* * *

Недавно лишь я узнал, что противник Френкеля чекист Дерибас был арестован и уничтожен в 1938 г. на Дальнем Востоке. Мне невольно подумалось; не свел ли, наконец, спрут личные счеты с укусившей его когда-то ехидной? Френкель умел выжидать и бить наверняка. Мне это стало ясным при наблюдении первых шагов второго этапа его карьеры.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 31 октября 1952 г.,

№ 73, с. 7–10.

Историческая шишка

(клочок соловецких воспоминаний)

О том, что на Соловках легко заработать хорошую порцию «дрына»[49]за невыполненный урок, за дискуссию с начальством или просто за здорово живешь, это все знают. Но возможно ли там получить тот же рацион за незнание последовательности престолонаследия Императоров Всероссийских?

Представьте, возможно, и был такой случай в 1925 г.

Соловецким театром заведовал тогда старый провинциальный актер Макар Семенович Борин[50], он же – шпион в пользу неизвестной ему самому иностранной державы. Помощником его по хозяйственной и прочим частям был юркий и ловкий еврейчик Абраша. Золото, а не помощник!

Самый северный из российских храмов Мельпомены крепко любили они оба, но Макар Семенович был актером старых кулисных традиций, воспитанным ими еще во времена жутких трагиков Геннадиев Несчастливцевых, а Абрашка лишь мечтал о роли, пока же самоотверженно нес тяжелую службу вездесущего помрежа, добывал, доставал, гонялся за нерадивыми актерами, собирая их на репетиции, монтировал сцену, ругаясь с плотником и даже становился на выходах сзади Макара Семеновича и легонько подталкивал его в нужный момент. Старый лицедей был уже глуховат и порой не слышал выходных реплик.

И вот… Шли «Самоуправцы» Писемского. Пышный пудренный XVIII век оживал под полуночным небом…

Абрашка в последний раз оглядел уже поставленные декорации величественных покоев екатерининского вельможи. На стенах было пустовато.

Картин явно не хватало. Абрашка устремился к Борину.

– Макар Семенович, картин надо. Что повесить?

Борин, сидя уже в напудренном парике и расшитом кафтане, накладывал последние морщины на лицо сурового, властного барина.

– Царские портреты повесь. Возьми там, в «монастырском наследстве», рамки поновее выбери, – бросил он через плечо, не отрываясь от зеркала.

Занавес поднялся. Борин, постукивая высоким посохом, стал у кулисы на выход, ожидая нужной реплики со сцены. Абрашка, сзади, был весь в готовности подтолкнуть его в нужный момент.

Борин привычно осмотрел сцену через пролет меж декорациями, повернулся и… со всей своей старческой силой замолотил посохом по Абрашке.

– Макар Семенович, за что? – шепотом, не забывая сценической дисциплины, взмолился тот.

– Зарезал меня, мерзавец! Ты кого повесил?

– Царей, Макар Семенович, как вы сказали…

– Каких царей, аспид ты и василиск?

– Лично известных. Там были и другие, но те похуже, а эти новенькие…

– Да ты понимаешь, что этих царей исторически тогда быть не могло… Убил! – и посох снова заходил по абрашкиным плечам.

– Как я могу это понимать? Я в хедер ходил, меня там царям не учили!.. Вам выходить, Макар Семенович!

Борин шагнул на сцену и заблистал своим расшитым екатерининским кафтаном, став под портретом Государя Императора Николая Александровича. Рядом величаво смотрел со стены Александр Третий.

В публике пересмеивались. Ведь по статистике Адмчасти УСЛОН среди нее было 70 процентов со средним образованием.

Наутро Абраша стоял у прилавка библиотеки.

– Тебе что, Абраша, пьесы?

– Нет, пожалуйста, полную историю, со всеми царями.

– Что это ты вдруг историей занялся?

– Не я ею «вдруг занялся», а она мною «вдруг занялась»… Видите шишку на лбу? Это от истории! Историческая шишка… Ой, Макар Семенович стал такой нервный…

* * *

Есть ли практическая мораль у этого клочка воспоминаний?

Есть. Раз на советской каторге можно было получить шишку на лоб за незнание русской истории, то и в условиях свободной жизни это тем более может случиться. Не на лоб, так на то, что им прикрыто. Это даже больнее.

/Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 16 сентября 1950 г

№ 53, с. 8.

Кто они?

От редакции [журнала «Знамя России»]

Начиная печатать серию очерков проф. Б. Ширяева «Кто они?», мы находим нужным познакомить наших читателей с некоторыми моментами биографии их автора. Отбыв 10 лет на Соловецкой каторге и в ссылке, Борис Николаевич был выслан в Среднюю Азию, где стал видным сотрудником крупнейших местных газет и профессором университета в Ташкенте[51]. Позже был снова сослан, но на этот раз в г. Россошь (б. Воронежская губ.), где работал в совхозе и близко соприкасался с крестьянством. В дальнейшем попал на Сев. Кавказ, где снова работал в прессе и вузах, но закончил там свою подсоветскую «карьеру» сторожем совхозного сада под чужой фамилией, что и спасло его от «ликвидации» перед приходом немцев. Эти нередкие в советчине матаморфозы дали Б. Ширяеву возможность близко соприкоснуться и ознакомиться как с «верхами» партии, куда он был вхож как сотрудник печати, так и с ее «низами».

В своих очерках, рисующих типы современных коммунистов, автор стремится к полной объективности, ибо по его убеждению и некоторые коммунисты бывают, прежде всего, людьми. Добро и зло, божеское и дьявольское тесно сплетаются и борются в их душах, и зло торжествует свою победу далеко не без борьбы. В таких случаях они одновременно и палачи и жертвы страшного эшафота, воздвигнутого гнусной и подлой системой социализма.

Вывихнутые жизни

В кабине сильно потрепанного «Юнкерса» нас четверо[52]: первый секретарь ЦК Киргизии Кульков[53], наркомзем той же республики киргиз Исакеев[54], делегат на сессию ЦИК’а от Каракола (б. Пржевальск) колхозник Семикрасов и я, командированный на ту же сессию сотрудник крупнейших среднеазиатских газет – «Правды Востока», «Советской Киргизии» и всех газет на местных языках, которые будут перепечатывать переводы моих отчетов, платя половину гонорара. Среднеазиатские националы (узбеки, таджики, туркмены, киргизы и каракалпаки) – очень честные люди. Я с ними большой приятель.

Попутчики тоже мои приятели. Я уже второй год кружу в качестве разъездного корреспондента по Фергане, Семиречью и Прибалхашью, мое имя беспрерывно мелькает на страницах газет, я в курсе и «внешней», и таинственной «внутренней» местной политики, я, «нужный» человек, могу стать и «вредным»…

С Кульковым, благодаря которому я и получил место на правительственном самолете, у нас даже общая тайна: я привожу в «христианский» вид его статьи и стенограммы речей. Он член партии с 1917 г., выходец из петербургских рабочих, малограмотен и стыдится этого перед своими товарищами. Мода на малограмотность, рисовка ею уже кончена. Внешний лоск Кульков приобрел, а вот с грамотой неладно…

– Эх, грамматику, грамматику мне надо подучить, – говорит он, смотря на принесенный мною перемаранный текст его статьи.

– Отчего ж не подучишь, Семен Матвеич? – спрашиваю я.

– А где времени взять? Сам видишь, я по двадцать часов в день работаю!

Это правда. Работает он, как мотор. Я это вижу, наблюдая его на службе, и знаю, что дома, вернувшись за полночь, он еще штудирует всякую партийную литературу,

– Надо, брат! Нельзя без этого! Партия – дело ответственное, того гляди уклончик дашь. Тогда – амба!

Довольный выправленной статьей, он сейчас же старается меня угостить. А угостить в то время, в начале коллективизации, в Киргизии было еще чем.

– Марфа, – кричит он, – ташши по первому разряду!

В дверях почти тотчас же появляется Марфа Николаевна с подносом. А на подносе чего только нет. И водки всех видов домашнего настоя, и жареные фазаны, и маринованная форель «салтанка».

Сам Кульков уже мало похож на рабочего, а Марфа Николаевна совсем простенькая. Она ставит поднос на стол и кланяется в пояс, сложив руки на животе.

– Не обессудьте, чем Бог… – она спохватывается и робко взглядывает на мужа, но он сегодня благодушен и милостив.

– Ладно там… Бог или не Бог, а ты еще грибков в сметанке поджарь. Товарищ писатель их очень уважает. Не могут бабы без Бога, – резонирует он, – но революция от этого не страдает, хотя женщина и большая сила, как верно говорит товарищ Сталин… Повторим? Под рыбку!

По должности Кульков – фактический генерал-губернатор всего Семиречья и части Ферганы. Его полномочия даже шире, чем были у генерал-губернатора. Он достиг этого положения в жестокой внутрипартийной борьбе, благодаря необычайно крепкой в нем русской сметке. Часто наблюдая его в работе, я поражаюсь, видя, как туманные, запутанно изложенные предначертания «генеральной линии» разом претворяются в его голове в ясные, конкретные, практические мероприятия. В этом его сила.

Крепка в нем и воля. Все партийцы Киргизии трепещут при его имени. Он знает все грехи каждого из них, и горе тому, кто пойдет против Кулькова. Но пока человек нужен ему, Кульков держит патроны в кармане. Так и со мной. Он прекрасно знает мое соловецкое прошлое, но протежирует мне. Я ему нужен.

– Коли ты соловецкую академию прошел и уцелел, значит кое-чему научился, а такие, как ты, нам нужны, – сказал он как-то после многих «повторений» домашнего травника.

При проведении сплошной коллективизации Кульков был чудовищно жесток не только по отношению к коллективизируемым, но и к коллективизаторам. За малейшее проявление человечности видные местные партийцы «исчезали». Это и погубило Кулькова. После отбоя, данного Сталиным, он попал в «козлы отпущения». Весь аппарат партии Киргизии разом набросился на него, и разжалованный «генерал-губернатор» загремел в ссылку…

Мой второй попутчик – наркомзем Исакеев – типичный киргиз.

На его круглом и плоском желтом лице ничего не прочтешь. Карие глазки чуть поблескивают в узких щелках, и мне кажется, что они всегда иронически смотрят на нас, русских:

– Что вы там ни вытворяйте, – говорят они, – а мы сами по себе, и вам нас не поймать.

Исакеев считается и пишется в анкетах «батраком», но в степных кочевьях все знают, что он из богатого байского рода, знают, но помалкивают. Помалкивают и о том, что теперь, в период ожесточенной коллективизации, через наркомзема Исакеева можно спасти кое-что из имущества, и о том, что агенты Исакеева скупают у раскулачиваемых, конечно, за гроши, ценнейшие ковры и золото головных женских уборов. Я узнал об этом на горных пастбищах за Иссык-Кулем, но тоже молчу. Он ли, другой ли, не все ли равно? Глядя в его щелки-глаза, я тоже посмеиваюсь, но не угадываю того, что через пять лет этот Исакеев будет расстрелян как национал-уклонист и «агент одной державы».

С моим третьим спутником, колхозником Семикрасовым, мы едем вместе от самого Иссык-Куля. Там я видел его «работу» по раскулачиванию русских поселенцев, из среды которых он сам. Страшна была эта «работа», а посмотреть на Семикрасова, так хоть икону с него пиши: в глазах – ясная синь, улыбка мечтательна и безмятежна, не то что матерного слова от него не услышишь, но все речи его мягки и ласковы.

– Я ж его из детства знаю, – рассказывает он мне в дороге о своих «подвигах», – все родство его мне известно! Трудовые мужики, основательные. По полсотне десятин каждый засевал. Кровью и потом поливали.

– А вы их по миру пустили?

– Значит так надобно, – уверенно возражает Семикрасов, – они батраков-малаек[55] держали? Держали. И половинщиков-чайрикеров[56]эксплуатировали? Значит, я по всей справедливости действовал. А он на меня с ломом…

– Ну и что же?

– Что ж? Выпалил я в него. В живот попал. Однако, еще жив был, когда увозили. Четверо детей осталось. Что ж! Революция на это не смотрит…

Мы летим из Фрунзе[57], столицы Киргизии, в Ош, где собирается сессия ЦИК. Под нами лесистый Тянь-Шань. Для меня это хаос каких-то нагромождений, но Исакеев и Семикрасов знают эти места и прекрасно разбираются в живой карте.

– Сусамыр! – Указывает Исакеев на расстилающуюся под нами широкую ярко-зеленую долину.

– Богатеющие летовки! – подтверждает Семикрасов, – не трава тут, а пирог! Я еще в прежнее время с отцом сюда ездил. Скотины-то, скотины-то сколько сюда нагоняли. Прямо Ноев ковчег был, а теперь, гляди, пусто…

– А ты откуда про поголовье Ноева ковчега осведомлен? – откликается Кульков.

– Я, товарищ Кульков, всю леригию очень точно знаю. Смолоду всегда интересовался и духовные книжки читал. Можно сказать даже и в партию через леригию вступил.

– Вон что! Бывает и так, – соглашается Кульков, – а скажи-ка, у вас в Караколе сейчас много скота через горы в Кульджу угоняют?

– Что бы русские гнали – не слышно… наш крестьянин со двора не погонит, хотя бы и от коллективизации, а киргизы, те, конечно, гонят.

Я знаю, что гонят в Кульджу десятками тысяч. Исакеев знает это много лучше меня, но мы оба молчим. Замолкают и наши спутники, думая каждый свою думу.

Что было в головах у других, я не знаю. Но, смотря на моих соседей, я задавал себе вопрос: чем стал бы каждый из них, если бы Россию миновала катастрофа революции?

Вот Кульков с его острым практическим умом, огромной трудоспособностью и упорной энергией. Он, слесарь-механик, несомненно, выдвинулся бы, завел бы свою мастерскую, а потом, быть может, и фабрику… такие, ведь, и строили русскую промышленность.

Исакеев? Чем был бы он, киргиз байского рода, воспринявший и усвоивший европейские методы работы? Несомненно, стал бы ловким широким торговцем, посредником между фабрикой и степью, и его агенты везли бы в эту степь звонкие полноценные рубли, а не срывали бы последние из них с родовых женских уборов киргизок.

А Семикрасов? Ну, это совсем ясно. Он был бы хорошим, крепким мужиком-поселенцем. Сам засевал бы десятин 50 и, вероятно, не отошел бы от «леригии» в коммуну, не палил бы в живот своему соседу во имя революционной справедливости…

– Будь проклята эта революция! – думал я тогда, смотря на них. То же проклятие, думаю я теперь, повторил и Исакеев в подвале НКВД, и Кульков в концлагере, и Семикрасов в своем голодном колхозе, обнищавшем поселке богатых мужиков-семиреков…

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 16 февраля 1952 г.,

№ 56, с. 11–14.

Служба лжи

Сессия ЦИК Киргизской АССР собирается в г. Оше, в северной Фергане, где еще совсем недавно хозяйничали басмачи. Теперь тут спокойно. Город и район густо насыщены войсками всех родов оружия. Поэтому Ош и избран местом сбора делегатов. Им нужно показать:

– Смотри, мол, как сильна советская власть! Попробуй где-нибудь еще побасмачить!

Делегаты, главным образом киргизы, собраны со всех концов Семиречья. Большинство – неграмотные кочевники, но все же партийцы. Из русских поселков собран «актив». Весь состав делегатов резко распадается на две группы: «головку», в центре которой Кульков, и «массы», т. е. статисты предстоящей комедии.

На сцене городского театра, под огромным портретом «мудрейшего»[58], – покрытый красным сукном стол президиума, слева трибуна, справа, в глубине, стол прессы и за ним человек десять корреспондентов. Кроме меня, все националы: киргизы, казахи, узбеки – комсомольская молодежь. Но я знаю, что работать буду только я, т. е., получив стенограмму, сокращу ее, выберу из речей наиболее осмысленное, продиктую под максимальное число копирок и раздам им копии для перевода на их языки. В накладе я не останусь. Они честно выплатят мне половину своего гонорара. Правила адата (обычая) еще живы в мусульманской среде, а по адату в степях вору отрубали руку. Там и теперь не крадут.

Первыми на повестке дня доклад Кулькова и содоклад Исакеева о проведении сплошной коллективизации. Я только что вернулся из-за Иссык-Куля, т. е. проехал, по большей части верхом, всю Киргизию и видел коллективизацию воочию, теперь слушаю о виденном мною.

Оказывается, что в восточных районах (там, где Семикрасов пустил пулю в живот своему соседу) 90 % русских и киргизов с восторгом вступили в колхозы (секретарь зачитывает их благодарственные резолюции), кочевники Сусамыра, над которым мы пролетели и Семикрасов удивлялся его пустоте, коллективизировались полностью, выработав новый тип кочевых колхозов. Они даже прислали подарок своему правительству – два десятка баранов, которыми сегодня нас будут угощать. В Токмаке и зачуйских районах небольшая группа кулаков сделала бешеную вылазку, которая была ликвидирована самим населением. (Там было поголовное восстание русских и киргизов в трех районах. Подавляли его два полка кавалерии и бронеавтоколонна. Районы опустели. Я видел «стада» выселяемых по 300–500 человек с женщинами и детьми, гонимых пешком).

Кульков говорит четко и уверенно, иллюстрируя доклад цифрами, телеграммами, резолюциями с мест… Ни тени сомнений на его энергичном лице… бодро… смело…

Потом начинаются «прения». Отсталые европейцы и американцы, вероятно, предполагают в прениях присутствие полемики, возражений, оспариваний, нескольких точек зрения. Какая отсталость!

В самой «прогрессивной и передовой» стране этого нет. Там все «монолитно», и «преющие» лишь подтверждают в своих выступлениях тезисы основного доклада,

Так и теперь. Оратор сменяет оратора, и все повторяют одно и то же: как разом возросло благосостояние их колхозов. Все приводят цифровые данные. Цифры, вероятно, вполне правильны, но дело в том, что сравнивается имущество прежних колхозов, включавших в себя 3–5 бедняцких семей, и теперешних, захвативших собственность всех поселенцев и кочевников. Но об этой ничтожной детали все молчат. Молчат и о грудах павшего от бескормицы обобществленного скота, которые красуются и смердят около всех поселений Киргизии.

Скучно. И я, и мои соседи, чтобы не задремать, играем «в крестики». Но вдруг мои коллеги-комсомольцы прислушиваются и начинают фыркать в кулаки.

Прислушиваюсь и я, хотя плохо понимаю киргизский язык, а на трибуне старый оборванный киргиз-пастух.

Что это? Я не верю своему знанию туземного языка. Оратор излагает сплошную непристойность. И с каким пафосом! Но хохочет уже весь зал.

– Переведите мне, в чем дело, – толкаю я соседа.

– Его (этого «показательного старика») в Москву с делегацией возили, – захлебываясь смехом, сообщает мне комсомолец, – и там он впервые увидел проводной ватерклозет… Поражен «достижениями советской власти» и сообщает свои впечатления со всеми подробностями!

– Хоть один говорит искренно, от всей души! – думаю я, глядя на старика…

Перерыв, и мы «в кулуарах», т. е. в фойе театра. Мне предстоит еще собрать для газеты страницу «Наше правительство», т. е. фото наиболее ярких делегатов и их короткие реплики. Я выискиваю подходящий «типаж», даю записки к фотографу, коротко опрашиваю, стараясь вытянуть что-либо путное. Нужно 24 фото.

За мной неотступно бегает русский доктор из Фрунзе, партиец из незадачливых. Он, как из пулемета, распинается в восхищении «нашим ростом». Я понимаю, что он хочет попасть в число фотографируемых, но мне в «типаж» он не нужен. Отчаявшись, он отстает, и меня ловит нарком здравоохранения.

– С чем он к вам приставал?

– Все достижениями восхищался.

– Ясно. Он в заместители ко мне лезет. Черта лысого я его пущу, склочника такого!

– Почему, – наивничаю я – ведь он известный активист, всюду выступает и партстаж у него солидный?

– Мало ли что! А Сизов через кого в Нарым загремел? А доктора Маныкина кто слопал? Нет, ему в Наркомате не быть.

Вот он, «монолит», при взгляде на него изнутри!

На мое плечо опускается тяжелая рука. Оглядываюсь. Это начальник пограничного поста в самой глуши Тянь-Шаня, Я гостил у него целую неделю. Он угощал меня охотой на каменных баранов и сногсшибательной китайской водкой. Он партиец и вместе с тем лихой рубаха-парень, прямой потомок старых русских пограничников.

– Какого еще петрушку ты здесь валяешь, товарищ-корреспондент?

– Видишь, собираю фото членов правительства КирАССР. И тебя сниму. Держи записку. Подвиг твой какой-нибудь опишу.

– Ну тебя к черту и с фото, и с подвигом! Без меня вранья хватит!

– Да ведь ты сам тоже будешь выступать с речью.

– Ну, так что ж? У меня служба. Я по обязанности.

– И они по обязанности. У них тоже «служба».

– Так ты раздай им записки, а клещами за душу их не тяни. Сам наври. Это складнее выйдет. Пойдем лучше водку пить.

Но выпить водки со славным парнем мне не пришлось. Кульков вызвал меня срочно выправлять стенограмму его доклада. Мы трудились над ней весь вечер. Я смотрел в его глаза и не видел в них ни малейшей искры стыда за сплошную ложь. Этой лжи требовала партия, узами которой был скован Кульков. Социализм торжествовал.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 23 марта 1952 г

№ 59, с. 7–9.

Сатрапы разных образцов

Первый и бессменно пробывший на своем посту целых 19 лет председатель Совнаркома Узбекской ССР Фейзула Ходжаев[59] выглядел на своих многочисленных портретах точь-в-точь, как изящный сын раджи из оперетки «Жрица огня»[60]. Маленькая белая чалма при европейском пиджаке, капризный излом тонких губ, мягкий овал лица, нос с горбинкой… казалось вот-вот заканканирует с своей партнершей-парижанкой.

Фейзула Ходжаев принадлежал к мощному роду Кунград, делавшему внутреннюю политику эмирской Бухары. Его отец был вторым в ней после эмира по богатству и его главным конкурентом в оптовой торговле каракулем, хлопком и кишмишом. Именно на почве этой коммерческой конкуренции Ходжаевы и возглавили возникшую в 1917 г. младобухарскую партию, оппозиционную еще державшемуся у власти эмиру. Большевики, конечно, их использовали, и, после бегства эмира, младо-бухарцы, во главе с молодым Фейзулой, влились, мало что в этом понимая, в компартию. Из них было сформировано первое советское «национальное» правительство тогдашней Туркреспублики. Фейзула Ходжаев был поставлен во глазе его. Выбор был удачен для большевиков. Как мусульманин из знатного рода Кунград, Фейзула был авторитетен среди местного населения, но, как азиат, глотнувший всех прелестей западной «культуры» и уже отравленный ими, он становился марионеткой в руках Москвы, где он и нахватался этих прелестей, окончив там коммерческое училище. Часть своего огромного богатства Ходжаевы сохранили, и Москва делала вид, что не замечает этого.

Я познакомился с Фейзулой не в политической, а в частной обстановке, в его особняке. Мой приятель, художник К-ий отделывал для него служебный кабинет, и я, много тогда писавший об искусстве Средней Азии, был приглашен в качестве эксперта по выбору материалов для украшения этого кабинета, задуманного в восточном стиле.

Явившись в назначенный час, мы с К-м были введены в большую залу.

– Тысяча и одна ночь! Сокровищница халифа! – воскликнул я.

Весь пол был устлан кучами образцов яшмы, малахита, переливчатого «павлиньего глаза», разноцветных мраморов и других неизвестных мне пород. Они перемежались со столбиками древних узорчатых изразцов из мечетей Бухары и Самарканда, а на столах лежали груды светлых ходжентских аметистов и зеленоватой с темными прожилками персидской бирюзы. По стенам висели полотнища шелка и парчи… ковры…

– Для выбора хватит! Не правда ли?

К нам подходил сам хозяин. Чалмы на нем не было, но блистал идеальный «набриалиненый» пробор. Пиджак сидел великолепно, и брюки были отглажены «в стрелку».

Мы с увлечением углубились в работу, примеряя сочетания образцов к эскизам.

– А если в эти медальоны вставить вместо яшмы бирюзу? – предложил Ходжаев.

– Темные прожилки можно позолотить, и будет очень эффектно, – отозвался К-ий, – но это обойдется не меньше, как в полмиллиона.

– Das spielt keine Role[61], – по-немецки бросил Ходжиев, небрежно скривив губы.

Потом мы были приглашены к ужину. Все вина были только лучших марок, и хозяин знал в них толк. То, что в этом деле понимал кое-что и я, его, видимо, радовало: было перед кем хвастнуть. Как все азиаты, он быстро опьянел, и мы заговорили о прежней Москве. Фейзула впал в дикий азарт.

– Вы у Зона бывали? И у Максима? Помните даже этого самого негра? А Мари-Шери, французскую дизёз[62], помните? Какая женщина? Неповторимо! Сверхъестественно. А Яр? Стрельна? Цыгане? Неповторимо!

Он приказывает принести граммофон, и из трубы раздается подлинно неповторимое бархатное контральто Вари Паниной…

– У меня полная коллекция, – хвастает Ходжаев, – Варя Панина, Вяльцева, Дулькевич.

Он млеет. Но он умеет и работать. Восемнадцать лет он пролавировал в густом сплетении внутрипартийных интриг, угадывая тонким чутьем восточного купца все капризные изломы политического ветра. В своей вотчине Узбекистане он буквально царствовал, пока не поскользнулся. Его расстреляли в 1937… Что ж, пожил, и будет!

Второй сатрап Узбекистана – секретарь ЦК УзКП(б) Икрамов[63] использовал свое время менее «продуктивно». Он всерьез уверовал в построение социалистического рая на Востоке и фанатично отдал себя этому делу. Икрамов жил аскетом, работая, как вол, и именно его знанию Востока обязан Сталин распространением влияния на Персию, Афганистан и Кульджу, созданием системы школ восточных пропагандистов, которые работают теперь в пятых колоннах Азии, ликвидацией басмачества. Ошибка Икрамова была в том, что он, организовав этот мощный агрессивный аппарат Среднего Востока, стал сам слишком силен и, следовательно, опасен. Его расстреляли вместе с Фейзулой.

У обоих этих сатрапов была общая вывеска – председатель ЦИК’а Узбекистана («президент» республики), подлинный батрак Ахун-Бабаев[64], «Калинин советского Востока». Кличку «Калинин» он получил не зря: Ахун-Бабаев был такой же безличностью, таким же покорным дураком, как и его всесоюзный прототип.

Он не умел говорить ни по-узбекски, ни по-русски. А говорить с трибуны ему приходилось по должности часто. Какую же нечленораздельную чушь он нес! Но и слушали его, и аплодировали ему тоже «по должности», а всерьез его слова не принимали даже самые «низовые массы». И те пересмеивались.

Однажды в Ташкенте я присутствовал в качестве корреспондента на каком-то торжестве городских пожарных. Ахун говорил им поздравительную речь и был избран «почетным пожарным». На голову ему надели блестящую каску, а в руки дали крюк-топор. Его вид был настолько нелеп и смешон, что мне захотелось пошкольничать.

– Снимай красавца Ахуна, – крикнул я своему фоторепортеру, и после вспышки магния торжественно сказал «президенту»:

– Подождите еще минутку, товарищ Ахун-Бабаев, не снимайте каску, я вам сейчас «почетную кухарку» приведу. Куму-пожарному нельзя без кумы-кухарки.

– Каряшо, – благодушно согласился привыкший к подчинению «президент» и не снимал надетой набекрень каски до самого конца вечера, терпеливо ожидая «кухарку»…

Средне-Азиатский военный округ возглавлял некогда знаменитый «победитель Кронштадта» Дыбенко[65].

Во время каких-то очередных осложнений с Англией я был послан к нему взять интервью о мощности Красной армии на афганско-персидской границе. Цель – припугнуть Черчилля. Я ожидал увидеть статного самоуверенного красавца (ведь должен же быть красивым любовник разборчивой и опытной в этом деле Коллонтай[66]), но меня принял невзрачный, хотя и здоровенный детина. Еще удивительней было, что он явно робел, диктуя мне интервью, и беспрерывно оглядывался на стоявшего за его стулом начальника политуправления округа, кивавшего в знак согласия на каждую фразу,

– Вот во что обратилась теперь «краса и гордость революции», – подумал я тогда, – буйная, жестокая, но смелая и крепкая «братва-клешники» перемолота в пыль партийным жерновом! «За что боролись, братишки?» Если ваш «вождь» оглядывается на политрука, то что же от вас осталось? И осталось ли что-нибудь?

Но и оглядка на политрука не спасла Дыбенку от общей для всех героев октября и февраля заслуженной ими участи. Собрав остатки своего бунтарского темперамента, он, последним из начальников военных округов, все же примкнул к заговору Тухачевского[67], Но восстановить в себе пафос бунтарства уже не было сил. Он «оглянулся» на политрука и был в числе выдавших организацию, что, конечно, не спасло его. Расстрелян вместе с прочими. Говорили, что на следствии и суде он, в противовес Тухачевскому, держался позорно малодушно, каялся, плакал и давал обещания исправиться.

А ведь был, хоть вор, да молодец! Так действует коммунистическая мельница, дробящая и растирающая в пыль каждого, кто в коммунистическое русло попадает,

«Каждого гения задушат в младенчестве, каждую поднявшуюся над общим уровнем голову срежут», – предсказывал словами Жигалева Достоевский, понявший до конца гнусную звериную сущность социализма.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 5 апреля 1952 г

№ 60, с. 8–10.

Романтика революции

Русский Туркестан, Средняя Азия играет большую роль в моей судьбе, да и не только в моей: в 20-х гг. ее просторы и сохранявшие тогда еще свой колорит города давали приют многим подобным скитальцам. Здесь жилось тогда немного сытнее и много вольнее, чем в Европейской России. Но моя жизнь связана с ней особенно крепко и причудливо.

В первый раз я попал в нее летом 1918 г., командуя конными разведчиками особого Сибирского полка армии ген. Деникина. Этот полк был сформирован из возвращенных из Франции русских солдат, полностью распропагандированных большевиками. Он почти целиком сдался в бою под Казинджином 23 ноября 1919 г. Но мои разведчики не сдались, а прорвались в горы и потом прошли весь крестный путь отступления вплоть до Каспия – второй фазы замечательного, но мало известного «знойного похода» преданной англичанами Закаспийской белой группы ген. Казановича[68]. С остатками этих всадников я ушел в Персию, почему и считаю себя одновременно и «старым» и «новым» эмигрантом.

Но об этой части моих скитаний я расскажу, если Бог даст, когда-нибудь потом, а в этих очерках вспомню лишь кратко о моих первых встречах с коммунистами того, уже ушедшего в историю, времени.

Персидские пограничники меня буквально продали красным за 10 туманов (20 царских рублей) и передали связанным комиссару кавалерии 1-й армии Советов еврею Марцеллу Соломоновичу Рабиновичу[69], за упокой души которого я ежедневно молюсь.

Вы удивлены, читатель? Не удивляйтесь: не такие еще «чудеса» случались тогда, в то суматошное время, да и теперь бывают…

Марцелл Рабинович был один из очень немногих евреев, заслуживших солдатского Георгия на Германской войне, куда он пошел добровольцем. В 1917 г. он вступил в партию. Этот человек был «романтиком революции», характерным для того времени, но теперь уже полностью истребленным, типом. Мне думается, что ему были созвучны полковник Муравьев, Котовский, Чапаев и другие подлинно доблестные, но одурманенные революцией русские солдаты. Вероятно таким же, с тайной мечтой о карьере Бонапарта, был и Тухачевский.

Все они теперь или погибли в боях или перебиты своими же социалистическими «единомышленниками». Но к Марцеллу Рабиновичу Господь был милостив и послал ему легкую смерть: в конце 20-х гг. он полетел с приятелем-пилотом «прокатиться по облакам» на непроверенном еще новом аппарате. Сверзились. От романтика осталось только кровавое пятно…

Комиссар Рабинович привез меня непосредственно в свой личный салон-вагон в поезде командующего Туркфронтом М. В. Фрунзе.

В нем – целая серия неожиданных встреч. Во-первых, я совершенно свободен и мог бы бежать, если было бы куда. Но после встречи с англичанами, оккупировавшими тогда Персию и заставлявшими наших, попавших туда разоруженных офицеров чистить конюшни и резать саман для их сипайской конницы (бенгальских улан)[70], – бежать к ним снова у меня не стало охоты. Здесь же, в том же вагоне – свои, взятые в плен в Красноводске ротмистр Львов (Приморского драгунского полка), ротмистр Голодолинский, гардемарин Пульман[71]. Заходят и красные… бывшие гвардейцы Ушаков, Тросков. Позже я узнал, что это отношение к нам диктовалось самим Фрунзе, стремившимся привлечь в комсостав пленных белых офицеров.

В первый же день – допрос в Особом отделе. Его начальник – по фамилии Ганин[72]. Он прекрасно, тонко, как говорили тогда, одет, стилизован под англичанина, щеголяет, вставляя а речь немецкие и английские фразы. Его вопросы трафаретны, вежливы, и мои ответы его, видимо, мало интересуют.

– Допрос окончен, – говорит он через пять минут, – он только формальность. Война в Туркестане тоже закончена, и нового вы мне не скажете. Поговорим о другом.

Из этого «другого» я узнаю, что товарищ Ганин окончил знаменитую петербургскую Анненшуле[73], что он поручик (военного времени) одного из пехотных гвардейских полков, Павлов…[74] и что завтра со мной будет говорить сам командующий фронтом.

Настает и завтра, Я впущен в личный салон-вагон Фрунзе. Множество книг. Я успеваю заметить, что большинство из них военного содержания. За столом начинающий полнеть, не то небритый, не то с легкой бородкой тридцатилетний человек, с спокойными серыми глазами, в мешковатой и грязноватой парусиновой гимнастерке.

– Садитесь, ротмистр!

Мой чин назван просто, без иронии, без аффектации. Так же просто завязывается и разговор. Не допрос, а именно разговор двух любящих свое конное дело военных. Фрунзе расспрашивает меня о водопоях в колодцах пустыни, о преимуществах русского седла перед попавшим тогда в Россию канадским. Увидев, что я путаю местные породы лошадей, достает книжку о них полковника Ионова и объясняет мне разницу между карабоиром и ахалтекинцем… Полчаса проходит незаметно.

– Вы – серьезный кавалерист-практик, – говорит мне Фрунзе, – такие нам очень, очень, – подчеркивает он, – нужны. Но я не предлагаю вам вступить в Красную армию. Таким, как вы, насколько я понял вас, – поднимает он на меня свои спокойные серые глаза, – это трудно, пожалуй, невозможно. Я предлагаю вам должность начальника табунного коневодства Семиречья. Огромное поле работы. Там уже есть пять тысяч маток. Производителей вы выберете сами в Байрам-Али. Согласны? – и, видя, что я колеблюсь, добавляет:

– России всегда, какой бы она ни стала, будет нужна кавалерия, а кавалерии – строевая лошадь. Согласны?

Я соглашаюсь, и через десять минут (как позавидуют мне современные «военные преступники»-коллаборанты!) у меня в кармане широковещательный «мандат» и свидетельство о персональной амнистии за подписью

Фрунзе, что, однако, в дальнейшем, через три месяца действительно большой и интересной работы в Тянь-Шане, не помешало мне быть арестованным и отправленным в Москву, а там получить приговор к смертной казни. Меня спас Перекоп. Упоенные победой большевики «даровали широкую амнистию», по которой предстоявшая мне «шлепка» была заменена 10-ю годами Соловков, предельным тогда сроком (теперь 25 лет).

Не помешали и гибели М. Фрунзе его действительные революционные заслуги, несомненный талант полководца и военного организатора, и глубокое, серьезное отношение к своему делу. Когда СССР облетел слух, что Фрунзе зарезан ножом хирурга по приказанию Кремля, все изумились. Но я не удивлялся. Мне вспомнились его слова:

– России всегда, какой бы она ни стала, будет нужна кавалерия.

России… ее искра все же тлела тогда в сердце большевицкого главковерха, под пеплом уже перегоревшего революционного безумия. Такой полководец, к тому же пользовавшийся огромной популярностью в РККА, был немыслим в социалистической системе. Его «устранение» было неизбежно и вполне логично для нее. Вслед за ним, через 10 лет, пошли Егоров, Блюхер, Тухачевский, Саблин. 57 % высшего красного генералитета. Саблина я знавал еще гимназистом. Он принадлежал к хорошей почтенной московской семье и был тоже «романтиком революции». Сколько таких «романтиков» было в числе этих 57 %?

Они заплатили жизнью за миражи своей юности. Но чем заплатили за свои преступления перед отравленной ими русской молодежью тс, кто отравил ее этим дурманом «героизма революции»? Отмщены ли «прогрессисты», продолжающие и здесь, в эмиграции, свою преступную работу? На них, прежде всего на них, кровь этого несчастного поколения, кровь русского народа, море крови.

С допрашивавшим меня начальником Особого отдела Ганиным судьба свела меня еще раз при моем втором приезде в Среднюю Азию. Он был тогда переводчиком иностранной прессы при газете «Правда Востока». Его держали там «из милости». Раз в месяц он неизменно запивал ровно на неделю и бродяжничал в эти дни по Ташкенту. На шестой день запоя он столь же неизменно приходил ко мне опохмеляться, мылся, брился, разговаривая только по-немецки (этим языком он владел в совершенстве) и по-французски. Потом брал у меня ровно на бутылку водки и уходил… на могилу высланного Государем в Ташкент и умершего там Великого Князя Николая Константиновича[75]. (Это отец находящегося теперь в эмиграции кн. Искандера[76], оставившего по себе в Средней Азии очень добрую память). Там, на могиле отпрыска Царственного Дома, особист Ганин проводил последнюю, особенно мучительную ночь припадка своей страшной болезни. Что переживал он? Бог весть! Но во всяком случае не горделивые воспоминания о своих «подвигах» в Особом отделе.

М. Рабинович был единственным человеком, присылавшим мне посылки в Бутырки после моего ареста. Семьи у меня тогда не было. Судьбы остальных я узнал, попав вторично в Ташкент. Фон Шульман погиб в бою с басмачами, Львов и Голодолинский сгинули в недрах ГПУ.

Не чудо ли, что я сейчас пишу эти строки? Кровь… кровь… кровь… ею залит путь русской интеллигенции, указанный «прогрессизмом» XIX века.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 11 мая 1952 г.,

№ 62, с. 10–13.

Главковерх М. В. Фрунзе отдает честъ…

Поезд командарма, инспектирующего свой огромный округ, медленно продвигается от Ашхабада к Ташкенту по мертвым пескам пустыни. Но вот, в их безбрежье блистает яркий изумруд оазиса. Это Байрам-Али[77]– личное имение Государя. Оно еще не разграблено. «Дикие» туркмены выразили больше честности и верности Ак-Падишаху[78], чем его русские подданные. Здесь мне предстоит отобрать жеребцов для табунного коневодства.

Только подлинный, истинный конник поймет всю красоту того, что я там увидел. Конский завод Байрам-Али ставил целью сохранение и культуру местных пород: поджарые, высушенные зноем песков текинцы, их кровные братья номуды, нарядные карабоиры, уродливые, но неутомимые «киргизы»[79] чаруют глаз любителя. Фрунзе ставит здесь охрану из своего личного мадьярского конвоя.

Сады, виноградники, опытные поля Байрам-Али – дивное сочетание восточной сказки с огромной продуманной культурной работой.

Чего только, каких только растений там не культивировалось! Позже, перевидав сотни «передовых» совхозов и племхозов, я не видел ни в одном из них подобного размаха и осмысленности культурной работы. Вся она полностью служила потребностям края. Государь ни разу не был в Байрам-Али, и этот образцовый рассадник культуры не был его «развлечение».

Геок-Тепе[80], памятник русского героизма, уже позади. Мы путем Скобелева приближаемся к Амударье, переезжаем ее по одному из длиннейших в мире мостов. Снова памятка. Проект этого моста военного инженера Анненкова был забракован специалистами, утверждавшими, что построить мост такой длины здесь невозможно, но Государь дал Анненкову денег из личных средств, и мост был построен железнодорожным батальоном Русской Армии. Так было в «отсталой» России!

Вот и Новая Бухара, железнодорожная станция в 12 километрах от замечательного по красоте древнего восточного города. Эмир еще держится. Коммунизм и восточная деспотия обмениваются приветом.

Вдоль платформы выстроена афганская гвардия эмира, бравые ребята в английской форме. У самой станции – ожившая сказка – свита восточного властителя, переливающаяся всеми цветами радуги группа всадников на великолепных конях, в блистающих самоцветами уборах. Пестрые халаты, белые чалмы, драгоценные пояса с редкостным оружием… 1001 ночь…

Фрунзе, стоя на площадке загона, здоровается с почетным караулом.

– Здрам желям, ваше Тилие-пилис-два! – довольно стройно звучит в ответ, и гордость эмира – европейско-азиатский оркестр гремит «встречу»…

– «Боже, Царя храни!»

Штабные главкома смущенно переглядываются, но он сам спокойно берет под козырек. Вслед за ним – штаб и мы…

Вернувшись в вагон Рабиновича, мы оживленно обсуждаем это необычное происшествие.

– Главком совершенно прав, – авторитетно решает сам комиссар Рабинович. – Почетный караул приветствовал Россию! Великую Россию, товарищи, которой многим обязана эта страна. Ведь я бухарский еврей, из тех, что здесь при вавилонянах еще были. Моя семья и теперь в Бухаре. Знаете, что было здесь до русских? Каждый еврей был обязан перепоясываться веревкой.

– Для чего? – удивленно спрашивает фон Шульман.

– Чтобы правоверный мусульманин не утруждал себя поиском веревки, когда захочет повесить этого еврея[81].

– И вешали?

– Еще как! Ведь, это же Восток, товарищи, Восток, где все было залито кровью, вплоть до «белой кошмы» на троне эмира! Все они здесь друг друга резали. Съездим в Бухару, я покажу вам и «минарет смерти», с которого сброшены десятки тысяч жертв[82], и подземную тюрьму со скорпионами, зарисованную Верещагиным[83]. Только русские покончили со всем этим безобразием… Нет, здешним народам нечем укорить Русских царей, особенно нам, здешним евреям. Это не «черта оседлости»… Правильно сыграли гимн «арбакэши»![84] Да, и что иное они могли сыграть? Не польку-мазурку же! А «интернационала» они, конечно, не знают. Россию, Великую Россию они приветствовали, товарищи! И правильно!

– Расцеловать бы вас, товарищ комиссар, за эти слова! – искренне вырвалось у ротмистра Львова, – но все ли у вас так думают?

– Массы есть всегда массы, – морщится Рабинович, – но ведь я – комиссар кавалерии фронта и могу самостоятельно мыслить.

Как счастлив Марцелл Рабинович, коммунист, что не дожил до «торжества социализма», думаю я теперь. Попробовал бы он сейчас так помыслить!

Это было весной 1920 г. Через два или три месяца Бухара была разгромлена инсценированным «восстанием масс», а на самом деле татарским полком Красной армии. Операция окружения города была проведена очень плохо: эмир не только уехал в Афганистан под охраной своей афганской гвардии, но вывез сто лучших жен и 500 верблюдов с драгоценностями. Зато грабили ее «хорошо». Весь Арк, холм, на котором стоял дворец эмира, был устлан шелками и коврами из его сокровищницы[85]. Досталось и мирному населению. Позже я сам видел золотой самоварчик (с пробой) тульской работы, выменянный у красноармейца за десять пачек заусайловской «фабричной» махорки, которой не было тогда в Средней Азии. Поджились «освободители»! Таков был первый акт «самоопределения».

Через десять лет я повидал и второй акт той же драматической комедии. Бухара, куда я заезжал в 30-х гг., была жалким, обнищавшим, пыльным и грязным городком. Красочный Ляби-хоуз[86], зеркальный водоем в центре города, где прежде кейфовал весь его «бомонд», раскинувшись на коврах, висящих над водой чай-ханэ[87], зарос тиной и вонял. Исключительная по красоте мечеть «четырех минаретов»[88] стояла полуразрушенной и опустелой. Огромные крытые базары, в 20-м г. еще полные товаров и кипевшие колоритной восточной жизнью, в 30-х гг. были мертвы и раскрыты… Население явно голодало: по карточкам давали только фунт скверного серого хлеба, тогда как прежде вся Бухара питалась лишь белыми пшеничными лепешками «нон». Рису для национального плова не было вовсе, но Узбекистан был зато даже не автономный, а полноправной и суверенной «советской» социалистической республикой.

Мне вспомнилось тогда то, что я успел повидать и узнать о прежней «Бухаре Эшарип»[89] – Священной Благословенной Бухаре, втором (после Мекки) духовном центре Ислама, городе с сотнею медрессэ (духовных мусульманских школ), тысячами мударисов (мусульманских профессоров), изучавших и развивавших творения суфи-философов таинственного мусульманского мира. Эта священная мусульманская Бухара, к которой стекались десятки тысяч паломников со всего Среднего Востока, развивалась и процветала под охраной и попечением православных Русских Царей!

Мне вспомнился простой, самый обыкновенный каракулевый воротник, какой был почти на каждом жителе городов России; представились колонки сухих многозначных цифр, показатели мировой торговли каракулем, монополии Бухары; пришли на память фамилии миллионеров Ходжаевых, Магомет-Рассулевых, Салтановых. Конечно, не каждый бухарец был миллионером, но каждый ел вволю румяные белые «ноны» и плов с ароматным барашком, стоившим здесь тогда полторы копейки фунт. Таков был «жизненный уровень» «угнетенных» народов Востока под скипетром Ак-Падишаха, в составе Великой Российской Империи! Эти народы были тогда не только равны во всех правах «народу-империалисту», но свободны от воинской повинности, тяжкого бремени, давящего теперь «свободный» демократический мир.

Вот почему я молюсь об упокое мятежной, заблудшей души еврея-коммуниста и комиссара Марцелла Рабиновича, имевшего смелость и честность салютовать и встать на защиту национального гимна Единой Великой России, последнего «Боже, Царя храни», прозвучавшего в стране, всего лишь 50–60 лет назад присоединенной к Империи!

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 16 июня 1952 г.,

№ 64, с. 14–16.

Великий комбинатор

В песках Туркмении водится огромная, достигающая двух метров длины ящерица-варан. С виду она очень страшна – прямо крокодил, но на самом деле абсолютно безвредна и безопасна. Туркменские мальчишки забавляются с ними, как наши – с котятами.

В газете «Вечерняя Москва» промелькнула заметка о том, что на «буржуазном разлагающемся Западе» вошли в моду женские туфельки и сумочки из замшевой кожи. В мозгу «великого комбинатора» – первого секретаря Средазбюро ЦК ВКП(б), т. е. заместителя Сталина над пятью бутафорскими республиками Средней Азии Зеленского[90] она оформилась в четкий план превращения узорчатых шкурок варанов в не столь живописные, но более приятные в наши дни долларовые бумажки, часть которых прилипла бы к рукам его самого.

Темпы соцстроительства не терпят промедлений. Тотчас по всей кооперативной сети Туркмении пролетели циркулярные телеграммы о заготовке варанов для экспорта. Голоштанные туркменские ребятишки толпами устремились в пески и потащили оттуда на веревочках тысячи экземпляров нового достижения социалистической экономики. Одновременно начались поиски и наем операторов, т. е. драчей, умеющих снимать тонкие шкурки ящериц.

Первая часть «кампании» шла с перевыполнением плана на 300 %.

По цене 100 граммов паточных леденцов за штуку, туркменчата наволокли во дворы степных факторий тысячи ящериц. Но во второй ее части получился «прорыв»: спецов по обдиранию варанов не оказалось, а дилетанты портили экспортные шкурки.

Между тем, сам заготовленный экспорт внепланово хотел есть, и устремился на лишки сахара, риса, муки, сложенные во дворах тех же факторий.

Завы факторий завопили. Начался бешеный обмен телеграммами между степью, Ташкентом (Зеленским), Москвой (Внешторгом) и Лондоном (фирмами, выдавшими задатки под товар). Все окончилось к общему удовольствию: лондонские покупатели получили крупные неустойки; вараны – свободу; туркменчата – леденцы; завы факторий – разрешение списать в графу «неизбежных потерь производства» съеденное варанами и, конечно, добавили в этот счет на свою долю, а все Средазбюро, во главе с самим Зеленским, хохотало до коликов. О пущенных на ветер народных деньгах не было сказано ни слова. Такова была веселая, но неудачная афера «великого комбинатора». Прочие его «комбинации» были много удачнее для советской кассы и много печальнее для подсоветского народа. В их финалах никто не смеялся, но многие, очень многие плакали.

Сын местечкового еврея, владельца мелкой аптеки, провизор по профессии и образованию, Зеленский был действительно незаурядным финансистом социалистического типа, т. е. ставившим знак полного равенства между понятиями «прибыль» и «грабеж». Его первой широкой, всесоюзной операцией на этом поприще было исключительное по наглости ограбление возродившейся в годы НЭП’а российской кооперации.

Населению больших городов было предложено строить, организовавшись в кооперативные общества, собственные многоквартирные дома, при гарантии личной собственности квартиры каждого пайщика. Это мероприятие имело большой успех. По всем значительным центрам, а более всего в самой Москве, создалось множество строительных коллективов; их члены, урезая себя во всем, ежемесячно несли свои взносы. Стройка развернулась вовсю… Через 3–4 года, когда много таких домов было уже построено, а еще большее количество обеспечено строительными фондами, правительство… национализировало все эти дома и собранные средства, не вернув, конечно, пайщикам даже их взносов. Счастливые обладатели собственных квартир в 3–4 комнаты, созданных на их трудовые сбережения, были «уплотнены» и перешли на положение бесправных жильцов «жактов».

Эта «комбинация» была оценена, и Зеленский поставлен во главе всей кооперации. Тут он произвел такую же «реформу», «уровняв» всех пайщиков, т. е. отобрав безвозмездно все взносы сверх основного минимума. Пайщик, внесший, примерно, 1000 рублей, терял 990, сохраняя лишь 10 рублей. Потребительская и производственная кооперация были убиты наповал. Вся система перешла в руки социалистического государства и фактически перестала существовать.

После этих «достижений» Зеленский был назначен суб-диктатором всего Туркестана с чрезвычайными полномочиями. Этот пост был очень значительным, т. к. Средняя Азия в то время была самой богатой частью Союза, сохранив еще многое из накопленного в «тюрьме народов»[91].

Зеленский начал с «земельно-водной реформы», т. е. с зажиточных хозяйств. Дело в том, что в Средней Азии помещиков русского типа, многоземельных, совсем не было. Владения в 6–8 га орошенной земли или сада были бытовым максимумом, но плодородие страны (две жатвы пшеницы или шесть укосов люцерны в год на Зеравшане!) делала их владельцев сравнительно богатыми, вполне зажиточными. Вода же там имеет исключительное значение: без орошения – все мертво.

Зеленский прежде всего национализировал земли мечетей, «вакуфов» (мусульманских благотворительных обществ) и все владения, превышающие 1,5 га полива. Награбленное он передал мелкими участками безземельным младшим родовичам (родовой быт и родовое землевладение еще жили тогда в Средней Азии) и загнал этих новых собственников в прообразы колхозов, национализировав воду, вырвав все водоснабжение из рук крестьянских общин и передав его своим чиновникам. Упорных единоличников он ликвидировал чрезвычайно просто: не дал им воды и засушил их участки. Таким образом, он предвосхитил в Средней Азии проведение сплошной коллективизации.

Далее была объявлена «новая хлопковая программа», т. е. на всех поливных землях было разрешено производить только хлопок, сдавая его соцгосударству по бесстыдно сниженной цене.

Промышленность Царской России была также остро заинтересована туркестанским хлопком, но тогда производство его стимулировалось высокими ценами закупки, авансированием производителей и другими мерами поощрения. Кроме того, Средняя Азия получала дешевую пшеницу с Кубани через Красноводск и с Поволжья через Оренбург. Теперь этого притока не было, и хлопководство обрекало местное население на голод.

Кишлаки (поселки) сопротивлялись сначала пассивно – сеяли неразрешенную пшеницу. Зеленский двинул на поля спецотряды и выкосил незрелый хлеб на корню. Возникло движение «палочников» – крестьянских антисоветских партизан. Оно было потоплено в крови.

Победа! Соцпромышленность получила хлопок, а трудовое крестьянство «национальных республик» – голод и нищету. Достижение!

В личной жизни Зеленский был очень веселым, остроумным и скептически-циничным человеком. Часто соприкасаясь с ним по газетной работе, я всегда старался настраивать его на разговор «не для печати». Когда это удавалось, и Зеленский, увлекшись своей болтовней (поговорить он любил), начинал с потрясающим цинизмом рассказывать свои «анекдотики», можно было лишь изумляться той степени морального разложения, до которой он дошел.

Под пару ему была и его жена. Она происходила из старинной титулованной семьи, воспитывалась в Смольном, но в самой последней торговке было больше совести и меньше бесстыдства, чем в ней.

Проводя социалистические «комбинации», Зеленский не забывал и себя. Медленно и осторожно он переводил крупные суммы заграницу, подготавливая себе «невозвращенство» и богатую жизнь в одной из либерально «демонократических» стран. Это сорвалось. Личная вражда – ею пропитаны все партийные организации – «подобрала ключи» и, несмотря на огромные заслуги перед партией и несомненную «нужность» ей Зеленского с его большим соцкоммерческим умом, он был все же расстрелян. А способности его были не заурядные: адская идея Торгсина… выжимание золота голодом, – принадлежала тоже ему, чем он любил хвастать.

Расцвет «творчества» Зеленского совпал с появлением книги Ильфа и Петрова «12 стульев», и в партийных кругах Зеленский получил кличку ее героя – Остапа Бендера – «великий комбинатор».

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 30 июня 1952 г.,

№ 65, с. 7–10.

Сверх-Обер-Хам

В тридцатых годах, в Ташкенте, был созван 5-ый всемирный геологический конгресс[92]. Большевики, воспользовавшись очередью России в Международной ассоциации геологов, решили блеснуть, и имели эту возможность, благодаря жившим еще старым геологам: Обручеву, Ферсману, Губкину и уже начатым широким обследованиям первой пятилетки.

Но пропагандный бум не удался: на съезд прибыла лишь делегация Германии, социал-демократическое правительство которой дружило тогда и заигрывало с Советами.

Зато уж с этой делегацией носились, как с богатой тещей: угощали на банкетах, услаждали специальными концертами… не обошлось без неудач и здесь. «Президент» Ахун-Бабаев в произнесенной им по-русски приветственной речи так и не смог выговорить слова геология и заменял его привычным идеология. Внимательно слушавшие немцы были озадачены.

На концерте туземной музыки стало еще «веселее». Этот концерт устраивал местный старожил Покровский[93], большой знаток восточной музыки, автор глубокого двухтомного труда о ней, но абсолютно не знакомый с законами сцены. Главную же роль в туземных оркестрах играет инструмент карнай – гигантская, в четыре метра длиной труба, прямой потомок тех, которые разрушили стены Иерихона. Обычно «артист» в нее дует, его помощник держит на плече противоположный конец с раструбом. Рев ее ужасен.

Немцев посадили в первом ряду небольшого, но изящного зала, бывшего военного собрания, а Покровский построил оркестр в ряд по самому краю авансцены, взмахнул руками…

…Дружно грянули огромные котлы-барабаны, а карнай рявкнули, упершись чуть не в самые лица немцев…

Толстый профессор Кайзер в ужасе схватился за голову и мог лишь сказать:

– Kolossal!

В заключение же съезда немцы задали ехидный вопрос:

– Почему у вас, при таком невероятном богатстве геологического материала и столь широком размахе прикладных исследований, так бедна их теоретически-научная разработка?

Отвечавшему им академику Ферсману пришлось смущенно ограничиться общей фразой.

Но ловкачи советской пропаганды готовили уже новый трюк: была задумана объединенная советско-германская экспедиция на Памир, с целью «открыть» уже открытые пики Петра Первого и Николая Второго, а заодно и переименовать их в пик Ленина и пик Сталина. Оба пика выше 7000 метров, близки по высоте к Эвересту, и Германия выслала для их «открытия» шестерых лучших альпинистов. Советы также послали бригаду альпинистов, бригаду научных работников, во главе с профессором Щербаковым[94], а верховное начальствование над всеми «штурмующими Крышу Мира» силами вручили «испытанному» главковерху, в то время прокурору республики – Крыленко[95].

Я обслуживал от газеты и конгресс и экспедицию, вследствие чего и имел сомнительное удовольствие познакомиться с этой «исторической» личностью.

Тотчас по прибытии экспедиции я интервьюировал профессора Щербакова. Это был скромный, тихий, но глубокий, вдумчивый человек науки. Он обстоятельно и детально излагал мне ряд исследовательских проблем, которые надеялся разрешить в предстоящей экспедиции. Я записывал. С шумом открылась дверь, и в комнату ввалился здоровенный детина средних лет, очень похожий на переодетого в щегольской френч деревенского мясника. Соответствующие манеры, соответствующая морда.

Дорогие читатели, вы знаете, что я избегаю грубых слов в моих рассказах вам, но в данном случае такое определение неизбежно. Можно сказать лишь еще грубее – харя. Назвать же этот «портрет» лицом или физиономией нельзя.

Черты его были обычными, даже правильными, но выражение тупого самодовольства, чванства, наглости – попросту хамства – проступало столь ярко, что покрывало собой все прочее. Трудно верилось, что его обладатель окончил университет.

– А, сотрудник печати? Очень хорошо, – не здороваясь, бросил он мне, – ну, эту профессорскую… (непристойное слово) бросьте к… (непристойная фраза). Слушайте, что я вам скажу и записывайте. Слово в слово.

Крыленко развалился в кресле, закурил, не предложив, конечно, нам, папиросу, и понес трафаретную пропагандную чушь о «достижениях», «победах» и прочем. О научной работе, ее конкретных задачах – ни слова. Потом выяснилось, что он спутал даже намеченный маршрут, что мягко пояснил мне проф. Щербаков: тов. Крыленко «оговорился».

Что было делать мне? Дать болтовню Крыленко без разъяснения смысла экспедиции?

Умный заместитель редактора Эйдельсон нашел выход. Он дал оба интервью разом под жирным заголовком: «Мы штурмуем Крышу Мира».

Я сопровождал экспедицию до линии вечных снегов, и в вагоне служил переводчиком между русскими и немецкими альпинистами. Наши были славными, крепкими молодыми ребятами. Снаряжены они были «по-советски»: в солдатских бутсах и стеганых ватниках. Для питания – сало и крупа. Немцы имели, конечно, полное снаряжение европейских спортсменов, каждый предмет которого возбуждал удивление и восхищение наших.

– Что это? Для чего это? – то и дело спрашивали они, указывая то на сухое горючее, то на другие приспособления горного спорта. Рулончики гигиенической бумаги, которые несли при себе немцы, привели их сначала в недоумение, а потом вызвали взрыв хохота. Оторвали себе по кусочку – показать дома.

– Они, кажется, никогда не видали этого? – в свою очередь удивились немцы.

Стыдно мне было тогда, и этот эпизод, эти вежливо-насмешливые улыбки немцев вспомнились мне много лет спустя, когда я увидел знаменитый номер розенберговского журнала «Untermensch»[96].

Крыленко в дороге шумно ссорился с сопровождавшей его сожительницей, тоже «героем» тов. Розмирович[97], причем крепкие выражения сыпались с обеих сторон. В тех же формах он покрикивал и на профессоров. С альпинистами он вообще иначе не разговаривал.

«Штурм» совершился. И русские и немцы поднялись на пики. Переименовали их и утвердили на ледниках красные тряпки.

– Каковы научные результаты экспедиции? – интервьюировал я вернувшегося Щербакова.

– Темпы научной работы не совпадают с темпами спорта, – уклончиво ответил он, – пока я воздержусь от ответа… потом… Когда мы разберем, проанализируем собранные материалы…

– Для науки – нуль с хвостиком! – понял я.

Но шум был большой. Кажется, прокричали об «открытии Памира» и за границей, как потом о папанинской буффонаде на Северном полюсе. Госиздат предложил мне выпустить книгу об экспедиции с очень большим тиражом при столь же высоком гонораре. Я отказался. Не смог. Пришлось бы сверх сил врать, восхваляя «подвиг» и «достижения» советчины, в то время как единственный там действительный реальный подвиг был совершен нашими ребятами-альпинистами, сделавшими этот очень трудный подъем на пики без снаряжения, полуголодными, но все же не отстав от блестяще снаряженных и тренированных немцев.

Не беда! Рекламные книги написали другие, не видевшие Памира и близко. Так фабрикуются «достижения», приводящие в восторг наивных европейцев и янки.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 14 июля 1952 г.,

№ 66, с. 11–13.

Ленинский «гвардеец»

В тридцатых годах, в партийных кругах циркулировал анекдот о том, как на последних партийных съездах старейший большевик Рязанов появлялся всегда в сопровождении двух здоровенных детин, которые на заседаниях неизменно сидели рядом с ним и осаживали старика, если он пытался подавать реплики с места. На трибуну его, конечно, не пускали, но не показать на съезде первого переводчика Маркса на русский язык и личного друга Ленина было невозможно.

Этот анекдот соответствовал действительности, был фактичен, а другой, вымышленный, столь же характерен для отношения Сталина к «ленинской гвардии».

Рассказывали, что вдова Ленина, Крупская, попыталась возражать против проведения сплошной коллективизации. «Мудрейший» тотчас вызвал ее:

– Ты, что это, старая дура, бузить вздумала? Ты у меня смотри! А то я тебя от звания ленинской жены отставлю, разжалую, и Колонтаиху ему во вдовы назначу!

Ближайшие соратники Ленина, Бухарин, Зиновьев, Каменев и др. были расстреляны после упорной внутрипартийной борьбы. Второй сорт – истреблен без особой помпы, а мелочь – просто сведена к нулю, рассажена по концлагерям или загнана в глухие углы под надзор местных органов НКВД доживать в качестве «музейных экспонатов». Жизнь одного из таких «экспонатов» я мог проследить и с внешней и с внутренней сторон.

Вскоре после 1905 г. в наш губернский город прибыл ветеринар Николай Николаевич Баканов. До этого он был в ссылке, в Вологодской губернии, где так же служил уездным ветеринаром, и свое место в губернии – повышение – он получил по протекции одного из наших «прогрессистов», кстати сказать, титулованного крупного помещика. Подобное покровительство революционерам было тогда в моде. Баканов был знающим ветеринаром, и окрестные коннозаводчики наперерыв его приглашали. Он быстро составил круг знакомств и, будучи к тому же прекрасным винтером, стал непременным членом губернского собрания, где его неизменным партнером в игре был другой ее чемпион – полицмейстер.

Партийный большевик-подпольщик и начальник полиции совместно объявляли «большой шлем в безкозыре». Случались и такие разговоры:

– Три червы! – «показывал масть» полицмейстер, – к тебе, Николай Николаевич, опять «племянник» приехал?

– А что? Пики четыре!

– Жандармский ротмистр говорил: сведения к нему поступили… Пять в бубнах! Так, ты, того… убери «племянника» на время…

Патриархально работала наша полиция в те времена «кровавого царского режима»!

В уютном домике Баканова была явочная квартира подпольщиков не только с.-д. партии, но и с.-р. Когда нужно бывало кого-либо или что-либо спрятать, он обращался к одному из друзей-помещиков.

– Ну, что ж, – отвечал этот русский хлебосол, – пусть у меня поживет… Мы образованным людям рады… у нас тихо.

Молодежь валом валила к «дяде Коле». Во-первых, у него бывало весело и непринужденно, а, во-вторых, и для многих, в-главных, он был «в ссылке», «страдалец за народ», «борец» и даже «крупный революционер». Обаяние революционной романтики, воспитанное в сердцах русской молодежи «прогрессивной» литературщиной, было неотразимо. Покаюсь: и я ему тогда поддавался.

Не только неопытная молодежь давала увлечь себя по этому пути, но, как свидетельствует недавно вышедшая правдивая книга «На путях к свободе» А. В. Тырковой-Вильямс, и государственные мужи, либеральные общественные деятели, которых и сам П. А. Столыпин считал «мозгом страны», не далеко от нас ушли, а навредили России побольше…

«Крупным революционером» Баканов никогда не был. Он был только рядовым партийцем-подпольщиком, случайно попавшим в выгодное для партии положение, в силу которого он приносил ей большую пользу, скрывая у себя террористов и агитаторов, бомбы и прокламации, вербуя безусую экспансивную молодежь и, вероятно, осведомляя вовремя об опасности. Он мог это делать в силу своих клубных связей.

После «февраля» он стал председателем местного совета, а в «октябре» первым предгубмсполкома, т. е. губернатором, во время правления которого был расстрелян его бывший партнер по винту – полицмейстер. Потом я надолго потерял из виду «дядю Колю», и встретил его вновь лишь в 30-х гг. в Среднеазиатском госуниверситете[98]. Он вел там какую-то мелкую, необязательную дисциплину.

Заговорили по-старому: он мне «ты», я ему «вы, дядя Коля». Позвал его, постаревшего, как-то пришибленного, жалкого, к себе и за крепким чаем, которого он был большой любитель, разговорились совсем «по-старому», по душам.

– В гору идешь? – сердито буркнул сперва дядя Коля, – профессор… и в газете твое имя всегда…

– Мои горки – ухабистые, дядя Коля. И в газете мое имя стоит, и в учетных листах НКВД. А сюда знаете, откуда я прибыл? С Соловков. Пять лет у вас поживу. Не меньше.

– Вот, оно что! – облегченно вздохнул дядя Коля, – и тебя, значит, прихватили. Ну, тогда давай побалакаем, отведем душу.

Побалакали. Оранжевая луна прошла уже полпути по синему южному небу, а старик все еще рассказывал мне тяжелую повесть полного крушения своих идеалов, признания ложности всего своего жизненного пути, безысходности и мук совести прозревшего русского передового интеллигента.

– Ты думаешь, у меня сердце кровью не обливается при виде происходящего? – говорил дядя Коля, – Ты думаешь, я не вижу, не знаю, не понимаю всего этого ужаса? Я, брат, больше тебя знаю. Я пока еще в партии и на закрытые собрания допущен. А что я могу сделать сейчас?

– Сейчас, конечно, ничего. Сейчас вы немногим выше лаборанта, но когда вы были председателем губисполкома? Тогда вы могли же?

– Ничего и тогда не мог. Попробовал в период красного террора кое-кого из старых приятелей от шлепки спасти – сам едва уцелел. С поста сняли, по партлинии – «последнее предупреждение». А тогда еще Ленин был жив! Получил назначение там же, но уже лишь земельным отделом заведовать. Из центра одно за одним предписания – загонять мужиков в колхозы. Не видел я, что ли, всей нелепости этого? Слава Богу, земским ветеринаром двенадцать лет был, знаю русскую деревню! А что поделаешь? В хомуте, брат, и в оглоблях! Податься некуда. Сплошную коллективизацию ахнули; тут я не выдержал, поговорил с одним-другим из старых партийцев. Через неделю нас всех по разным дырам распихали. Вот и сижу здесь – пробирки мою. Хорошо еще, что так отделался.

Мы помолчали, слушал пение цикад.

– А скажите, дядя Коля, – спросил я, – как по-вашему, совесть существует или это только буржуазный предрассудок, поповская выдумка?

В настоящее время – Национальный университет Узбекистана.

– Ты вот к чему гнешь, – понял суть моего вопроса старик, – существует, брат, существует. И Бог какой-то существует, а не «вид кислорода». Только мы узнаем об этом поздновато. Вот, в чем дело. Думаешь, меня она не грызет? Эх! – опустил он на руки седую, кудлатую голову, – я свою вину полностью осознал. Но только ли я виноват? Только ли такие, как я, подпольники-революционеры? А те, кто поддерживал нас? А князь, покровительством которого я держался? А полицмейстер, который мне служебные тайны болтал? Чем я был бы без них? Ничем. Они мне все дорожки расчищали. А помещики, укрывавшие наших нелегальных? Тут, брат, как раздумаюсь, такая философия в голову полезет, что сам черт в ней ногу сломит. Выходит, что я был только исполнителем. Понял? Мелкой сошкою, атомом общей виновности всей интеллигенции российской, общей… и князя, и полицмейстера, и твоей… Все и платим. Вот в чем разгадка!

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 18 августа 1952 г.,

№ 68, с. 5–8[99].

Человек и робот

В среде русских фабрично-заводских рабочих была и даже сохранилась по наше время своя самобытная «аристократия». Были даже «династии», бережно хранившие свои генеалогические воспоминания за 100–200 лет. И теперь еще можно встретить на уральских заводах семьи, целый ряд поколений которых работал в одном и том же районе, а порой и у одной и той же менявшей свою конструкцию домны, чуть ли не с овеянного исторической легендой времени Никиты Демидова, тульского кузнеца и сподвижника Великого Работника Петра. В древних гнездах художников-кустарей, в Палехе и Мстере, я видел целые слободки потомков русских народных художников, расписывавших знаменитый Коломенский дворец царя Алексея Михайловича. В их семьях хранились реликвии того времени.

К числу таких аристократов-рабочих принадлежал и тот, кого я назову в этом очерке Головиным. Избираю эту фамилию по внутреннему созвучию с его настоящей кличкой, данной его предку за острый ум и крепкую русскую смекалку. Она, эта русская смекалка, была родовым признаком династии Головиных. Дед моего знакомца попал в Петербург при отборке с Урала лучших рабочих для строившегося генералом Путиловым завода. В его цехах провел свою юность и мой приятель. Революция застала его 18-20-летним юнцом. Большие способности, свойственные этой семье, природный ум и энергия разом подняли его на гребень волны, и я познакомился с ним, когда он был уже руководителем Агитпропа Орджоникидзевского крайкома[100], т. е. управлял всей интеллектуальной жизнью доброй половины Северного Кавказа. Университет, институты, театры, кино, газеты, музеи, – вся культурная работа огромного комплекса различных организаций была «по партийной линии» подчинена ему, им направлялась и контролировалась.

Бывший путиловский рабочий Головин, окончивший лишь начальную школу царского времени и совпартшколу, с этой работой справлялся. Кроме ума и энергии, он обладал и большим тактом, а главное – искренним стремлением к культуре вообще и к окультуриванию самого себя, в частности. Профессора, актеры, журналисты встречали в нем всегда друга, а нередко и заступника.

Я часто соприкасался с ним по педагогической и музейной работе, и не раз мог заметить тщательно маскированную им, но жившую в нем свободную от «партийных установок» мысль. В критические моменты она проявлялась в форме разумных, тщательно обдуманных им действий.

Когда для проверки нашего музейного, действительно очень богатого книгохранилища (свыше 100 000 томов) явилась из Москвы снабженная строжайшими полномочиями комиссия, состоявшая из тупых партийных чиновников, мы были в панике. Хранившиеся у нас, спасенные чудом библиотеки архиерея и семинарии содержали много редкостных книг по богословию. Под угрозой были и подшивки приказов с времен Ермолова по старейшим доблестным кавказским Тенгинскому и Самурскому полкам. Библиотеки и архивы их попали также в музей.

– Изъять и уничтожить этот хлам, – постановила комиссия.

Мы устремились к Головину, и он, тщательно взвешивая каждое свое слово, умело избегая подводных рифов, добился от комиссии разрешения сохранить эти ценности в качестве особого закрытого фонда. Их уложили в отдельные шкафы и запечатали.

Я знал Головина, быть может, ближе, чем кто-либо другой. Моя жена была тогда одной из подведомственных ему машинисток, и он всегда вызывал ее к себе для перепечатки секретных материалов, несмотря на то, что в машинном бюро было достаточно комсомолок. О том, что ее дяди – шкуринцы, а брат погиб в рядах Корниловского полка, он, несомненно, знал. Должен засвидетельствовать, что и жена свято хранила его тайны, но… все же не от меня.

И вот, в конце «великой чистки» 1938 г., на ставропольском небосклоне появилась новая партийная звезда. Сначала она поблескивала довольно тускло и очень осторожно, но после разгрома всей верхушки северокавказской парторганизации разом засияла в зените. Этой звездой был Суслов[101], назначенный первым секретарем крайкома, т. е. получивший более власти, чем имел наместник Государя Императора на Кавказе.

Суслов был полной противоположностью Головину и даже вообще человеку, как свободному, обладающему сердцем и критической мыслью существу. Он представлял собой точно выверенную, безупречно работающую машину для выполнения идущих сверху приказов. Трудно сказать, была ли у него своя личная воля, свои собственные мысли, чувства. Все это поступало к нему, вливалось в его личность в потоке директив, инструкций, постановлений, и выходило из него уже в форме реальных действий, волевых импульсов, направлявших в нужное партии русло всю жизнь огромного края.

Суслов был прямым и единственным в крае начальником Головина. Эти два совершенно различных организма, два типа партийцев не могли ужиться. При «великой чистке» Головин уцелел. Его спасла та же сметка и тот же свойственный ему такт – умение ладить с окружающими его людьми. Но для борьбы с Сусловым этого было мало. А борьба шла не на жизнь, а на смерть. Самую реальную физическую смерть. Эта борьба была не соперничеством двух честолюбий, но столкновением двух типов коммунистов: человека, верившего в добро своей идеи, старавшегося осуществить воспринятый им идеал, и машины, абсолютно чуждой вообще представлениям о добре и зле, ножа гильотины, подчиненного только руке палача.

Я был в курсе всех перипетий этой борьбы, т. к. по секретным письмам Головина к его покровителям в Москве я видел, как бился он, стремясь доказать свою явную правоту. Живая душа его была захвачена клещами машины, и эти клещи побеждали.

Внезапно, как громовой удар, в причастных к культуре кругах Северного Кавказа пронеслась весть: Головин исключен из партии!

В тот год это значило – немедленный арест и смерть, неизбежная для столь крупного работника, попавшего в опалу. Но я был одним из немногих, знавших, что за несколько часов до этого решения предупрежденный об опасности Головин тайно выехал на автомобиле, и теперь уже на пути к Москве.

Влиятельные друзья смогли лишь «вгрязнить» его снова в партию, откуда он был «вычищен», но как деятель он был сведен к нулю, назначен на низовую работу куда-то в сибирскую глушь. Робот победил.

Уничтожая на своем пути десятки и сотни таких же, еще хранивших живую душу партийцев, Суслов возносился все выше и выше. Теперь он уже в самом зените партии, вблизи ее «солнца» и выполняет ответственные поручения – проводит те же чистки в странах-сателлитах. Его имя то и дело мелькает на страницах мировой печати. Робот-гильотина продолжает свою работу – истребление всех проблесков свободомыслия в среде одураченных коммунизмом.

Суслов один из наиболее ярких представителей целого поколения людей с вытравленной победившим социализмом душой. В них – главная опора этой системы. Они – сильнейший из ее рычагов. Их немало. Они представляют собой господствующий в наши дни тип партийцев и составляют ядро той демонической силы, которая приводит в движение весь интернациональный аппарат мирового коммунизма. Они безусловно верны Сталину, ибо каждый из них твердо знает, что гибель «любимого вождя» неминуемо повлечет и его собственную гибель.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 30 сентября 1952 г.,

№ 71, с. 6–8.

Генерал Ермолов и «генеральная линия»

Года за два до начала войны мне было предложено оформить исторический отдел Ставропольского (очень хорошего, кстати сказать) музея. Я знал, что создание этого отдела – приказ из центра. Знал, что выполнить его необходимо в течение месяца и что единственным подходящим лицом для выполнения этой большой работы во всем городе был только я. Нужно было разместить в пяти огромных залах экспонаты по всей истории Кавказа от доисторических времен до наших дней. Для этого требовалось разобрать и классифицировать целую гору самого разнообразного материала, знать историю Кавказа, декорировку и экспонирование, а, кроме того, самому подобрать и в дальнейшем администрировать группу самых разнородных работников: плотников, шрифтовиков, стекольщиков, окантовщиков и т. д. Зная, что другого не найти, я заломил с Крайкома невероятную цену, приблизительно полуторагодовос жалованье врача. Ничего, согласились. Работа закипела.

Коллектив я подобрал, главным образом, из своих студентов, обеспечив им приличный заработок. Знал, что не выдадут меня русские ребята, вывезут, хотя задача была трудна и, кроме того, я мог работать только после 8 часов вечера.

Бдительная партия, конечно, назначила ко мне контролера, своего рода, «политрука».

– Товарищ Плотников будет вам помогать, – сказали мне в Крайкоме, – он очень культурный, только что окончил комвуз, энергичный, деятельный.

Музейное дело в СССР считается политической работой, т. к. все музеи всех отраслей наук одновременно являются и орудиями пропаганды, исторические же в особенности. Каждый экспонат, даже выкопанный из кургана черепок, должен быть снабжен соответствующей надписью, отражающей марксистское мировоззрение. Составлять самим такие надписи не рекомендуется – можно влипнуть. Много безопаснее подыскивать соответствующие цитаты из «классиков марксизма».

Опыт прошлого при общении с такими «политруками», каким был Плотников, научил меня тому, что если не увязить их самих в какой-либо сложной, кропотливой работе, то они будут мешаться в живое дело и вредить ему.

– Как я рад вашему назначению, товарищ Плотников! – сказал я, пожимая руку моему новому соработнику. – Ведь вы знаете, что здесь требуется глубокая марксистская эрудиция, а я грешным делом слаб… Литературовед… К тому же беспартийный… Так вы уж, пожалуйста, возьмите на себя подыскание соответствующих цитат…

Готово! Мой Плотников обложился пирамидами «основоположников» всех видов и рылся в них до седьмого пота, а я мог свободно работать над моим материалом.

Он был необычайно богат. В первые годы революции в музей попадали архивы и коллекции старых кавказских полков, множество ценных вещей, отнятых у частных лиц, и, кроме того, там уже были фонды, накопленные создателем музея, энтузиастом этого дела, скромным нотариусом Ставрополя былых времен – Г. К. Праве[102], создавшим этот музей на свои личные средства.

Замечательная коллекция восточного оружия, собранная Самурским полком, альбомы акварелей князя Гагарина, лучшего иллюстратора Кавказской войны, несколько картин знаменитого Рубо, портреты Шамиля и его наибов, зарисованные с натуры каким-то неизвестным, но талантливым художником, сухой листок чинара с надписью самого Шамиля, маленький нагрудный коран Хаджи-Мурата, снятый с его трупа полковником Каргановым… Всего не перечтешь, но все это было хаотически свалено в кладовых, и надо было разобрать, «паспортизировать», привести в порядок и разместить в залах. Мне тоже хватало работы, и она кипела.

Пока отделывали первый, археологический, зал, – все шло благополучно: мы раскладывали по витражам черепки из скифских курганов и расставляли каменных баб, а тов. Плотников снабжал их длиннейшими и скучнейшими цитатами из Энгельса. Ни он, ни я не волновались.

Но вот приблизились к Кавказской войне – скользкому месту, на котором было легко и пятерку концлагеря заработать. Национальная политика – очень опасная вещь как для самих политиков, так и для научных работников. Зная это, я пошел к редактору местной газеты, хорошо откосившемуся ко мне, только что приехавшему из Москвы, делавшем карьеру ловкому партийцу, и откровенно поговорил с ним. Вернувшись в музей, я уверенно вынес из кладовой огромный портрет генерала Ермолова в золотой раме, прославляющие героизм русских кавказских войск картины Рубо, пару чудом уцелевших русских знамен и… небольшие портреты Шамиля и его наибов.

При виде этого подбора Плотников остолбенел.

– Как?! Генерал Ермолов? Во весь рост? Да еще в золотой раме? Царский опричник? А народный вождь Шамиль едва заметен? Вы посмотрите, вы посмотрите, что у Маркса сказано… – сунул он мне к носу книгу.

У Маркса, действительно, были очень нелестные отзывы о замирении Кавказа русскими войсками, а черкесы были превознесены до небес, т. е. по советским музейным правилам нужно было бы дать Шамиля во весь рост, а Ермолова свести к минимуму.

– А вы, тов. Плотников, давно были в Крайкоме? – приняв интонацию значительности, спросил я.

Плотников разом встревожился.

– Вы заходили туда? С кем вы разговаривали?

– Нет, в Крайкоме я не был, я только поговорил с недавно прибывшим из Москвы. Сходите в Крайком, тов. Плотников! – добавил я еще значительнее.

Мой политрук тотчас же убежал в страшной тревоге и вернулся к вечеру совсем растерянным.

– Да, знаете ли, вся работа насмарку, – сказал он, разрывая пачку заготовленных надписей. – Генеральная линия национальной политики властно диктует новую установку. Но где взять материалов? Где найти соответствующие цитаты? – схватился он за голову. – А самому составлять – это, знаете ли…

– Сочувствую, дорогой тов. Плотников, – ответил я, – глубоко вам сочувствую, но ничем помочь не могу… Ну, как? Генерала Ермолова можно уже вешать на стену?

– Да-да, конечно! И раму оставьте. Очень хорошая рама, вызолоченная… Но где взять подпись? – снова схватился он за голову.

То, что повергло в трепет и смущение глубоко эрудированного во всей марксистской литературе тов. Плотникова, будет мало понятно зарубежному читателю. Дело в том, что организация исторического отдела провинциального музея была уже показателем изменения «генеральной линии» в национальной политике партии. Ставка на русский патриотизм была уже сделана в верхах. Об этом был информирован редактор газеты, но молодой рядовой партиец Плотников этого не знал. Он принадлежал к поколению, воспитанному советской школьной пропагандой в иных установках, зажат ими со всех сторон, и, будучи выбит из привычного русла, сел как рак на мели.

Подобные Плотниковы очень распространенный тип среди молодых современных партийцев. Они с детства вытренированы в правилах безусловного подчинения и послушания директивам, идущим из центра. Не только своей личной воли, но и своего личного мышления они не имеют. Эту мозговую работу выполняет за них Агитпроп, они же воспринимают готовые уже рецепты и практически их осуществляют. Плотниковы – именно то поколение, на котором Сталин сейчас базирует свою власть. Рассчитывать на проявление какой-бы то ни было оппозиции среди них – бессмыслица. Они – роботы, полностью выхолощенные и в духовном, и в интеллектуальном отношении. При крепкой связи с волею правящего центра их батальоны представляют собою страшную силу.

Но так ли, как кажется, крепка эта база сталинской тирании? Как только от такого Плотникова потребовались какие-то самостоятельные действия, самостоятельные решения задач, поставленных той же партией, он оказался полностью бессилен. Не имея точных указаний о характере неожиданного зигзага «генеральной линии», он растерялся настолько, что буквально не смог дальше работать, бегал по каждому вопросу консультироваться в Крайком и в результате даже заболел, бедняга. В этой беспомощности сталинских роботов, охватывающей их при ослаблении влияния центра, скрыта внутренняя слабость партии. Мне думается, что Сталин это знает и, быть может, именно потому боится решительной схватки с свободным миром, но только… пока.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 16 ноября 1952 г

№ 74, с. 9–12.

Лицо под маской

Совместная со студентами вузов и техникумов, в которых я преподавал, работа в музее, да и сам провинциальный уклад жизни в Ставрополе и Черкесске (быв. ст. Ваталпашинской) сближала меня с ними. На лекциях и я, и они, мы были принуждены носить маски. Этого требовала неизбежная в подсоветской жизни самозащита.

Но переключаясь в сферу совместной деловой работы, мы неизбежно становились более людьми, более самими собой, чем это было возможно в обстановке учебного заведения. Мы продолжали остерегаться друг друга, но искренние ноты прорывались в наших словах все чаще и чаще… Нередко студенты задавали мне вопросы о жизни в дореволюционной России, часто прибегали к помощи моей тогда еще очень крепкой памяти, спрашивая, по большой части дополнений к творчеству глубоко интересовавших их запрещенных или просто изъятых из советских библиотек поэтов, от Гумилева до Хомякова и даже Надсона, которым очень интересовались девушки.

Из таких заданных вскользь вопросов я узнал о существовании у многих студентов таинственных тетрадок с запрещенными стихами и афоризмами изъятых авторов, например, цитат из «Бесов» Достоевского. Порою они читали мне свои стихи, в которых звучали живые, искренние ноты… Особенно ярок в моей памяти один юный студент-комсомолец, донимавший меня требованиями оценки его интимного творчества. Стихи его были поэтически грамотными перепевами лермонтовских настроений. У этого юноши были большие и чистые голубые глаза, которыми он, казалось, хотел заглянуть ко мне в душу, и мне бывало очень тяжело отвечать на его вопросы сухими, трафаретными фразами.

Однажды, улучив минуту, когда никого около нас не было, он страстно зашептал мне:

– Поймите, поймите, Борис Николаевич, что не советский я человек, совсем не советский…

– Никому никогда не говорите этого, – ответил я ему.

– Да, ведь, я только вам…

– Даже и мне. Ни к чему хорошему это не приведет ни вас, ни меня, – ответил я, но не удержался и добавил – пока…

– Пока?.. – переспросил он со страстной надеждой. – Пока что?

– Пока не придет время, – неопределенно ответил я.

В первые дни войны этот студент пришел ко мне на квартиру.

Его не призывали, но он хотел идти добровольцем, и решил спросить совета у меня. Он снова повторял мне, что он «не советский», и стремится в бой не за советский строй, а за… за что – он сам сказать не умел.

На войну он все же пошел, и, как я узнал потом, был убит в первых же боях.

Был ли он одиночкой, «белым воробьем» в своей среде? Факты говорят обратное: на Кубани, в период раскулачивания, были нередки случаи, когда комсомольцы разрывали и бросали на столы секретарей ячеек свои партбилеты. Об этом даже сообщалось в их газетах, как о «вылазке классового врага». Исчезновение студентов в недрах НКВД тоже не было редкостью.

Теперь, когда у «новых» эмигрантов стали развязываться языки, и мы читаем в газетах их рассказы о своей жизни в СССР (взять, например, хотя бы «Невидимую Россию» В. Алексеева[103]), я вижу многократные подтверждения его слов. Даже полковник Гр. Токаев[104] сообщает о каком-то кружке штабных офицеров (или генералов?), в котором во время войны обсуждался вопрос о поддержке или противодействии Сталину во имя России. Токаев пишет, что было вынесено решение поддержать Сталина именно ради спасения страны от порабощения и раздробления государства внешним врагом.

Я охотно верю этому сообщению Токаева. Несомненно, что в советской армии существовали и существуют такого рода кружки, особенно в среде младшего офицерства. В РОА я нередко слыхал о развитии их в первом периоде войны. Позже, в Толмеццо, в «Казачьем стане» атамана Доманова, приходилось наблюдать очень интересное явление. В составе этих казачьих формирований не было ни одного бывшего советского генерала, очень мало полковников, но множество младшего офицерства, причем наблюдалось, что чем младше офицер, тем «правее» его политические воззрения – молодежь была сплошь монархична.

Таким образом, теория «молекулярной революции», проповедуемая солидаристами, получает как будто некоторое подтверждение. Но дело в том, что такого рода кружковщина предшествует каждому революционному движению, и ни в какой мере не может считаться монополией акции НТС. Однако, от кружковщины до революционного взрыва еще очень далеко, и разобщенные между собой «молекулы» кружков не могут служить достаточной базой для революционных действий, особенно в условиях советской полицейщины.

Тем не менее, мы вправе предполагать под масками роботов лица живых людей. Дыхание пробуждающейся «невидимой России» нам здесь почти неслышно. Мы можем лишь догадываться о нем. Но Сталин и его клика, несомненно, ощущают и видят его много яснее и определеннее. Об этом свидетельствует изменение устава партии, принятое XIX съездом. Слежка партийцев друг за другом поставлена в основу нового статута. «Вождь» не верит даже своей «монолитной» партии.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 30 ноября 1952 г.,

№ 75, с. 7–8[105].

Раба политики

(воспоминания подсоветского журналиста)

Наука, искусство, литература, а теперь и фальсифицирования религия в СССР, всегда были, есть и будут не только служанками, но крепостными рабынями кремлевской Салтычихи, щедро наделяющей их лишь побоями и колодками.

В моем очерке я расскажу о второстепенных по значению фактах, характерных для ширины охвата, повсеместности и многообразия сети лжи и насилия над мыслью и чувством, раскинутой на всем пространстве одной шестой мира. Подобные случаи, десятки, сотни аналогичных им помнит каждый из «новых» эмигрантов. Все они, вместе взятые, характеризуют «ждановщину», не как отдельный, вызванный современной ситуацией эпизод советской внутренней политики, но как определенную неразрывность со всем бытием советской диктатуры систему.

Преподавание в высших учебных заведениях СССР оплачивается нищенски. Рядовой профессор вуза получает на 20 % больше преподавателя средней школы, столько же или меньше, чем рядовой инженер и значительно меньше, чем ротный командир РККА. Перед войной штатный преподаватель высшей школы получал 800–900 руб. в месяц при ценах: кило мяса 15–20 руб., кило картошки 3–4 руб. и т. д. Если сюда добавить или вернее отнять неизбежные вычеты, то картина станет совсем печальной: жить не только сносно, но сколь либо сытно – абсолютно невозможно. Необходима «халтура» – побочный, лучше оплачиваемый труд или «блат» – получение всевозможных благ жизни по знакомству, ценою унижений, подхалимства, лживого советского «активизма» – фальсификации общественной деятельности или далеко не всегда чистоплотных «взаимных услуг»…

Я предпочитал первое, тем более, что профессиональные газетные навыки, полученные мною в студенческие времена, открывали мне широкие возможности работы в печати, а оплата здесь была «пропагандная», во много раз превышавшая заработок научного работника: московская «Вечерка» платила за подвал в 200 строк – 300 руб., «Прожектор» и «Огонек» за иллюстрированный очерк – 1000 руб., крупные провинциальные «краевые» газеты процентов на 20 меньше, но в Средней Азии, где я жил в ссылке, дело обстояло еще лучше: большинство моих статей и очерков переводились и перепечатывались на 4–5 языках местных народов – узбекском, таджикском, киргизском, казахском, туркменском или каракалпакском; эти народы имели и имеют свою прессу, но не обладают кадром необходимых работников, и газеты на их языках, конечно, полностью пропагандные, питаются перепечатками, за который честно уплачивают русским авторам половину очень высокого в «национальной» советской прессе гонорара.

Подлинный советский журналист в большинстве глубоко некультурен. Он лишь натаскан в определенной орбите вопросов, нужных советской пропаганде, «подкован» в сфере популярного марксизма и диалектического материализма, снабжен соответствующим довольно убогим лексиконом и беспрерывно питается через редактора идущими из центра «установками» и «директивами». Журналистов такого типа привычно штампует ГИЖ – государственный институт журналистики в Москве, и оттуда они разносят эти штампы по всем до смешного похожим друг на друга периодическим изданиям СССР.

Но как только тема коснется чего-либо выходящего из пределов советской внутриполитической обыденщины, гижевец, за редкими исключениями, безнадежно пасует. Ему, по существу малограмотному, труден даже простой научный репортаж, не говоря уже о популяризации или литературной обработке полученных от научного работника сведений. Вот почему отделы культуры во всех советских редакциях всегда остро нуждаются в работниках, и лица, умеющие бойко и грамотно популяризировать советскую науку и искусство – в большой цене и пользуются особыми привилегиями: будучи в начале 30-х гг. в Средней Азии, попавши туда непосредственно с Соловков, я мог, работая в сфере культуры, печататься даже под своим именем, получал без задержек, по просьбе редакций, разрешение сопровождать различные экспедиции в самые глухие углы Средней Азии, и не был обязан выкрикивать беспрерывные «ура тов. Сталину». Достаточно было простых подтверждений успехов научной и культурной работы в СССР, а это я мог делать, ни вступая в компромисс со своей совестью, ибо, несмотря на всю мощь страшного пресса советской системы, творческие силы и талантливость русского народа не убиты. Они лишь приглушены, зажаты в невиданные в истории тиски, давление которых они все же порой пробивают своей непреоборимой стихийной силой!

* * *

Средняя Азия – страна чудес, страна непомерных возможностей исследований и открытий во всех областях знания и творчества, будь то геология, экономика, история, биология, поэзия, музыка или даже… уличный кукольный театр, зародившийся там, а не в Европе и переславший в дальнейшем, вероятно, с арабскими или венецианскими купцами своего продувного, остроумного героя – «Амак-Пальвана», принявшего в Турции имя «Карагеза», а под небом Италии – любимца толпы – «Пульчинеллу».

Мозг советской системы ясно учитывает культурное и экономическое значение этой страны, бросает туда крупные научные силы, тратит на это огромные средства, и поэтому там с особою яркостью рисуется подлинное отношение коммунизма к истинной всечеловеческой, надполитической, свободной науке…

В 1929 г. в Ташкенте был созван 5-й всемирный геологический конгресс[106]. Реклама была огромна, рассчитана на мировую прессу, но этот пропагандный трюк постигла неудача в самом его начале: кроме Германии, с которой тогда была «дружба», ни одно государство мира не прислало своих представителей ни этот «всемирный» конгресс. Пропаганда своих «достижений» в Европе была сорвана, но для внутреннего пользования годилась и прибывшая в печальном одиночестве немецкая группа. За ней ухаживали всеми способами, закармливали на роскошных банкетах, угощали экзотикой в виде концертов национальной узбекской музыки, оглушавшей несчастных немцев диким ревом двухметровых «карнаев», поистине иерихонских труб, могших в библейские времена разрушить глинобитные стены этого города, возили на научные прогулки в интересные и живописные места.

Главными докладчиками от русских были сомнительный ученый, но ловкач и пролаза академик Губкин[107], выступавший с темой «сера в Каракумах», и светило русской геологии, теперь умерший, академик Обручев, прочитавший блестящий доклад «проблема лесса» – плодоносной пыли азиатских пустынь. Блеск этого доклада затмил в глазах немцев и серую скуку остальных исключительно прикладных, слабых с точки зрения науки сообщений и предельное невежество приветственных речей местных «вождей», в которых узбекская репродукция Калинина, абсолютно безграмотный глава Узбекистана Ахун-Бабаев упорно именовал незнакомую ему даже понаслышке «геологию» – привычной «идеологией»…

Горы Ферганы и обнаженные геологические особенности их строения произвели на немцев потрясающее впечатление: «Das ist ein Paradies fbr Geologarbeiter![108] – восклицал старый, сентиментальный профессор Кайзер, – почему же вы, русские геологи, столь талантливые и эрудированные, пренебрегаете этими сокровищами знаний, раскрывающими свои тайны у ваших ног? Почему вы предпочитаете этой высокой работе разрешение чисто промышленных проблем – удел ремесленников науки, но не ее творцов и мыслителей?»

Хитрый, изворотливый Губкин ускользнул от прямого ответа, но прямодушный Обручев, думая, что никто из окружавших не понимает немецкого языка, ответил откровенно:

– Я видел больше вас и знаю, что Фергана дает лучшую в мире иллюстрацию тектонических процессов. Она – открытая книга мироздания, но сколько я ни просил об отпуске средств на ее чисто научное исследование – не дали…

К счастью для старика, его слова из русских понял только я один.

В том же году через Ташкент проследовала на Памир столь же широко разрекламированная комплексная экспедиция, возглавлявшаяся тогдашним прокурором республики – Крыленко. Ее научною частью заведовал проф. Щербаков. Немцы также принимали в ней участие, прислав трех ученых и трех спортсменов-альпинистов. Я сопровождал их до линии снегов. В разговорах немцев между собою всегда слышалось удивление, а порою и насмешка над бедностью и устарелостью научно-технического снаряжения русской группы. Сами они были во всеоружии, и разница между их приборами и теми, которыми располагал Щербаков, бросалась в глаза даже мне, профану. Завистливые взгляды и слова русских научных работников подтверждали оценку немцев.

Крыленко, действительно, прекрасный альпинист, поднялся на высочайший из пиков Памирской системы, водрузил там красный флаг и переименовал его в пик Сталина, а второй по высоте – в пик Ленина. Прежде они носили имена Петра Великого и Николая II. Это и было единственным результатом экспедиции, о которой вышло потом больше десятка пропагандных книг.

Аналогичный трюк был произведен позже в значительно более широких размерах с прогремевшим по всему миру «завоевателем полоса» экспедицией полуинтеллигента Папанина и его столь же причастных к науке сотрудников. Ее научные результаты ничтожны по сравнению с грандиозной всемирной рекламой, колоссальными затратами и… трудами скромных, малоизвестных в широких кругах полярников дореволюционного времени: Седова, лейт. Вилькицкого, адм. Макарова. Ссылаюсь в этом случае на интимно сказанные слова одного из ближайших сотрудников проф. О. Ю. Шмидта, имени которого назвать не могу – он еще жив. От него же я слышал жалобы на то, что огромную научную силу и могучую энергию О. Ю. Шмидта безрассудно растрачивают на разрешение второстепенных, чисто практических задач по завоеванию Арктики. Известный рейс «Челюскина», в течение которого этот первоклассный мировой ученый нес чисто административные обязанности начальника группы арктических зимовщиков и со свойственным ему темпераментом затрачивал свое драгоценное для науки время даже на выпуск пароходной агитки-стенгазеты, что отмечено самой советской пропагандой, – подтверждает справедливость этих жалоб.

* * *

В те же годы на всем мусульманском востоке СССР с огромным шумом проводилась «реформа» алфавита. Арабский алфавит, которым пользовались все мусульманские народы, заменялся новым – латинизированным. Это требовало большого труда и знаний, т. к. каждое из многочисленных восточных наречий имеет свои грамматические и фонетические особенности. Председателем всесоюзного комитета по латинизации был назначен старый большевик, друг Сталина, бакинский турок Агамали-Оглы[109], безграмотный настолько, что при интервьюировании его мною, он твердил лишь одну фразу:

– Пиши, пиши: плохой алфавит, совсем плохой…

Текст необходимого в интервью мне пришлось сочинять самому под руководством проф. Среднеазиатского университета, арабиста Шмидта[110], позже погибшего в ссылке.

Широкая пропаганда, сопровождавшая эту «реформу» (которая через 10 лет была отменена, и алфавит был на этот раз русифицирован), убеждала восточные народы в огромном культурном ее значении, но на саком деле цель была иная – уничтожение самобытности народных культур советского востока, порабощение мышления масс, отрыв его от религии путем создания невозможности чтения Корана и других мусульманских религиозных книг и, главное, разобщение масс и сильной еще в то время в Хиве и Бухаре мусульманской духовной интеллигенции. Бухара, где в царской «тюрьме народов» не только свободно функционировали, но даже были поощряемы многочисленные медресе – религиозно-философские школы, считалась тогда вторым – после Каира – центром богословской и философской мысли ислама.

Комитет Агамали-Оглы прибыл в Ташкент с необычайной помпой, в особом поезде из одних салон-вагонов, но, начав работу, тотчас же расписался в своем бессилии и полном незнакомстве с техникой поставленной проблемы. На помощь был вызван крупнейший из исследователей Средней Азии, ее истории, археологии, искусства и необычайно сложной лингвистики – академик В. В. Бартольд[111].

Глубокий старик, тщедушный и хромавший на обе ноги, он все же тотчас явился на зов, надеясь одновременно выполнить и свое страстное желание – докончить разбор и сверку исторических надписей ва стенах мавзолея Султана Санджара (XII в.), работу, необходимую ему для окончания последнего в жизни исследования страны, культуре которой он отдал 50 лет упорного вдохновенного труда. Для поездки к стоящему в пустыне памятнику требовались средства и разрешение. И в том, и в другом ему было отказано под предлогом уже не существовавшей тогда опасности от басмачей.

– Меня-то басмачи не тронут… они-то мне дали бы возможность работать… меня весь здешний ислам знает… и чтит… – жаловался огорченный ученый. Он был прав. Позже, при беседах с представители самых различных групп местного населения, я был поражен популярностью имени В. В. Бартольда. О его мудрости и всестороннем знании Востока слагались легенды. В массах он был известен под прозвищем, значившим по-русски «видящий соль земли».

Его научная работа была не нужна советской «культуре». Он не стоял «на базе марксизма-ленинизма».

Подобные злоключения постигли и его талантливого ученика археолога М. Е. Массона[112]. Пока он выполнял заветы и заканчивал прерванные смертью труды своего учителя, его систематически выживали из всех научно-исследовательских учреждений Средней Азии. Когда он открыл, указанное Бартольдом лишь приблизительно, местоположение мертвого города Баласагун в долине реки Таласа, таинственной столицы столь же таинственного, но могущественного некогда и культурного государства кара-китаев, его выгнали из последнего прибежища – Средне-Азиатского музея, лишили квартиры и жалкого заработка. Но случай его спас. Сличая тексты арабо-испанских и багдадских историков, он установил существование в древности в районе современного Ходжента на Сырдарье крупнейших серебряных рудников. По его гипотезе само серебро было из них выбрано, но сопутствующие ему обычно тугоплавкие редкие металлы должны были остаться в породе. Это разом заинтересовало советскую науку. Средства на изыскания были тотчас отпущены, и М. Е. Массон, работая во главе комплексной, изыскательной группы, нашел древние рудники и месторождения руд. В результате возник ходжентский комбинат редких металлов.

Коллеге Массона, археологу-любителю В. Л. Вяткину[113] не пришлось «поймать фортуну за чуб». Не обладая широкими знаниями, но заменяя их исключительным трудолюбием и упорством, этот фанатик археологии Средней Азии отдал ей всю свою долгую жизнь. Генерал-губернаторы Средней Азии, особенно барон Вревский[114], давали ему кое-какие средства, не богато, но хватало для того, чтобы расчистить знаменитую «обсерваторию Улугбека» под Самаркандом и доказать, что этот высокопросвещенный внук Тамерлана открыл до европейцев закон вращения Земли вокруг Солнца. С концом генерал-губернаторства кончился

и приток средств, но фанатик науки, будучи уже пожилым, продолжал один свою работу, конаясь в песке под палящим солнцем, и установил близ Анау место древнейшего города Афросиаба[115], пережившего 4 последовательных цикла культуры, из которых 3-ий современен Александру Македонскому, а 4-ый – Гарун аль Рашиду.

Энтузиаст и труженик умер в нищете и безвестности, оставив свои труды охраняющей памятники древности организации Сред-аз-Комстарис[116]. Там их нашли спекулянты на науке, и в конце 30-х гг. я читал в рекламном журнале «Советская археология» статью, кажется, В. Денике, прокламирующую результаты трудов всей жизни Вяткина, как «достижения советской науки». Его имя было упомянуто вскользь.

«Советская археология» – журнал, роскошно выпускаемый параллельно по-русски и по-французски. Он предназначен исключительно для обмана Европы, и, конечно, стоит больших денег. Читая его, я всегда вспоминал те гроши, в которых было отказано упомянутым служителям науки. Жалели ли именно денег большевики? Конечно, нет! Народных денег они не жалеют. Причина этих и многих других отказов в ассигнованиях на подлинно научную работу лежит много глубже. Она скрыта в том, что свет истинного знания органически враждебен всеобъемлющей лжи коммунизма и смертельно опасен ей даже в таких, казалось бы, аполитичных областях науки, как археология.

* * *

Утилитарность, выгода политическая или финансовая – основное и единственное направление научной работы в СССР. Отвлеченных, гуманитарных целей, познавания во имя знания – не существует. Истина только тогда истина, когда она служит целям партии, устремлениям, планам утверждения коммунизма в мире. Вне этого все – ложь. В таких духовных шорах воспитываются партийцы, комсомольцы, составляющие 95 % молодых работников науки (без партбилета в аспирантуру хода нет!), ближайший к партии «актив» масс.

Наверху, в Академии наук СССР, планирующей всю научную работу огромной страны, принцип утилитарности рассматривается в безбрежности горизонта борьбы миров во всех ее формах и проявлениях, но чем ниже, тем цель конкретнее, мельче и совсем в низах – различается до степени грубейшего материализма – погони за рублем, мелкой спекуляции на науке. На этой почве происходят порою забавные анекдоты, порою трагедии.

В пустынях Туркмении водится огромная ящерица – варан, достигающая длины двух метров. Она совершенно безопасна, обладает красивой узорчатой кожей, и поймать ее очень легко[117].

В Ташкенте жил энергичный, любящий свое дело биолог профессор Д. Н. Кашкаров[118]. Он «для себя», вне плана работал над темой «насекомые безводных песков».

В Нью-Йорке вошли в моду сумочки и туфельки из змеиной кожи, и московская «Вечерка», наиболее живая из всех газет СССР, сообщила об этом новом проявлении «гнилости буржуазного строя».

Три этих, казалось бы, несвязуемых факта сплелись, и в результате дали характерный для уродливости советской жизни гротеск.

Профессор очень хотел для разработки «своей» темы съездить в Каракумы, но прекрасно знал, что для изучения жизни каких-то букашек ему ни копейки не дадут. Собственных же средств на поездку у него, конечно, не было. По прочтении заметки в «Вечерке», перепечатанной, кажется, «Правдой Востока», профессор составил смелый план: заинтересовать, кого следует, выгодами экспорта кожи варанов, получить за счет этой безобидной ящерицы средства на поездку для изучения ее биологических особенностей и способов промышленной ловли, а поездку попутно использовать для работы над пленившими его насекомыми.

Задумано – сделано! Эффект превзошел ожидания. Большевики падки на все из ряда вон выходящее, как дикари на блестящие бусы. Средства на экспедицию были отпущены во внеплановом экстраординарном порядке, но узнавшие о варанах заправилы Внешторга не захотели дожидаться результатов профессорских изысканий и дали циркулярную директиву Средазкоопсоюзу о немедленной, срочной заготовке варанов. Средазкоопсоюз – колоссальная государственная торговая система, ведущая в Средней Азии не только снабжение населения всевозможными товарами, но и заготовки местной продукции, скупку ее у населения и по твердым, и по вольным ценам. Фактории его сети раскинуты по всей Средней Азии. Его работники, конечно, не могли ослушаться приказа Москвы и тотчас приступили к его выполнению.

Вот тут-то получился гротеск, очень похожий на тот, который дал безвременно погибший писатель Булгаков в своем замечательном рассказе «Роковые яйца».

Инструкция была дана по телеграфу в то время, когда инструктора препарирования (обдирания) варанов еще только подыскивались. Специальность – редкая, и найти их было нелегко.

А в Каракумских кишлаках и кочевых аулах заготовки шли полным ходом. Обольщенные обещанным полуфунтом леденцов мальчишки рыскали по степи, захлестывали петлями беззащитных варанов и тащили их во дворы факторий.

В мозгах главков рисовались сногсшибательный прибыли: звонкие доллары в обмен на дрянные паточные леденцы!

В «советской действительности» картина была иной. Наполнившие дворы факторий ящерицы хотели есть. Кормить их в планы не входило, но они внепланово нападали на сваленные во дворах грузы: рис, муку, сахар, кишмиш и уничтожали их с поразительной быстротой.

Телеграф ожесточенно работал, завы факторий рвали на себе волосы и ругались на всех языках и наречиях Средней Азии. Но Москва не хотела сдаваться. Уж очень заманчиво блестели американские доллары.

Кончилось тем, что глава Средазкоопа Зеленский, вопреки воле Внешторга, приказал выпустить всех варанов и угнать их подальше в степь, а убытки списать в графу непревиденных расходов.

Кашкарову эта история сошла благополучно, во вредительстве его не обвинили, т. к. НКВД в это время «накапливало материал» против Зеленского, который был расстрелян вместе с Рыковым в 1937 г.[119] Но до этого финала было еще далеко. Пока все смеялись. Смеялся, рассказывая мне это (не для печати, конечно) сам Зеленский. Что ему до пущенных на ветер миллионов народных рублей? Смеялся Кашкаров, собравший, наконец, нужных ему букашек. Смеялись и завы факторий, крепко погревшие руки на внеплановом кормлении варанов, и мальчишки, нежданно-негаданно получившие недоступные им леденцы…

«Научная авантюра» проф. Кашкарова не бросает на него тени. Он не имел личных материальных выгод. Но обычно спекуляция на науке или ее плодах ставит иные цели. Характерен такой случай.

В прошлом веке в Ташкент, вследствие какой-то чисто семейной истории, был сослан великий князь Николай, кажется, Константинович[120]. Это была бурная, деятельная натура. Он построил себе в Ташкенте дворец, теперь – музей, наполнил его картинами хороших художников, в саду устроил зверинец со львами и тиграми, но, главное, восстановил за свой счет древнюю, разрушенную ирригационную систему Голодной степи, превратив пустыню в огромный плодородный оазис – теперь широко разрекламированный совхоз-гигант Пахта-Арал. На этом он не остановился и разработал вместе с инженером Анненковым грандиозный проект возвращения Аму-Дарьи в ее старое русло – Узбой, выходящий в Каспийское море. Осуществление этого проекта вернуло бы к жизни гигантскую площадь пустыни. Война помешала началу работ. В 1918 г. великий князь умер, Анненков затерялся в вихрях революции, а проекты, сметы и чертежи работ попали, вместе со всем имуществом князя, в Средеднеазиатский музей. Там, в архивном хламе, нашел их в середине 20-х гг. ловкий инженер ирригации Ризенкампф[121]. Он выдал себя за автора проекта, получил за него очень крупную сумму в тогда еще веских червонцах и стал главой грандиозного строительства.

Но счастье было скоротечно. Нашлись завистники, проделка была раскрыта, оплата проекта конфискована, а сам Ризенкампф отбыл на Соловки, где я узнал от него часть истории, подробности – позже, уже в Ташкенте. Характерно, что Ризенкампф не признавал себя виновным, базируясь на «праве находки» и несомненной общественной пользе при выполнении проекта, который без его энергии заглох и был оставлен. На фоне общего советского бесправия эти аргументы звучали убедительно.

Подобную же историю о присвоении авторства проектов царского времени я слышал о постройке Московского метро. Во всяком случае, многие из грандиозных работ, предпринятых большевиками, авторство которых они приписывают себе и только себе, задуманы и подготовлены много раньше. Ведь и идея Великого Северного Морского пути родилась в гениальном мозгу Петра I, и после него неуклонно, хотя и постепенно практически осуществлялась офицерами императорского флота, начиная с командора Беринга и кончая лейтенантом Вилькицким и адмиралом Макаровым. Пресловутое «достижение» – Турксиб был не только спроектирован, но начат и уже доведен до Аулио-Ата (около 200 км). В 1916 г. О-во Риддер уже имело концессию на разработку Кузбасса, и лишь война задержала ее осуществление. Таких случаев – сотни.

Иногда спекуляция на науке бывает трагична.

В конце 20-х гг. в Ташкенте жил профессор Михайловский[122].

Как научный работник, он был слаб, выдвинулся в «краевую» профессуру из рядовых провинциальных врачей, но, по странной склонности, еще в молодости заинтересовался способами мумификации и достиг в этом искусстве больших результатов: сделанные им мумии ящериц, змей и лягушек были украшением местного музея. Его жена умерла родами первого ребенка. После революции умер и шестилетний сын. Пользуясь религиозной свободой, этот вряд ли нормальный психически профессор сделал из него мумию и посадил ее у себя в кабинете. Мумия вышла необыкновенно удачная: ребенок сидел, как живой. Сохранился даже цвет лица.

На антирелигиозников-коммунистов эта мумия производила сильное и своеобразное впечатление. Они, малограмотные и напичканные дешевыми агитками – тенденциозной популяризаций опытов Бехтерева, анабиозы и пр., видели в ней ключ к возможности оживления мертвых.

Профессор Михайловский учел это и построил на легковерии фанатиков материализма свое благополучие. Он объявил, что ведет научную работу по преодолению смерти и даже близок к ее завершению, мистифицировал какие-то опыты, читал сумбурные, демагогические доклады и тянул деньги отовсюду. Верили и давали. Слишком заманчива была цель – смертельный удар по религии.

Профессор женился на студентке-комсомолке и вдруг неожиданно ночью застрелился. Подозрительного ничего не было, его похоронили с большевицкими церемониями.

Но через несколько дней журналист Эль-Регистан[123] (теперь автор слов нового, сменившего Интернационал, гимна СССР) неожиданно заявил в ГПУ, что он вспомнил никем не замеченную деталь:

– Выстрел был сделан в левый висок.

Тело откопали, а дело раскопали. Оказалось, что проф. Михайловский был убит во время сна собственной женой, при соучастии ее любовника, а его ассистента, тоже комсомольца. Преступление было задумано и подготовлено заранее, еще до брака убийцы и жертвы, и сам брак был средством к его выполнению.

Убийцы верили в реальность и ценность шарлатанской «работы» Михайловского и хотели завладеть ее результатами. Сигналом к убийству послужила брошенная профессором фраза:

– Главное закончено. Остаются лишь технические детали. «Боженька» побежден!

Верившие в «гений» проф. Михайловского были глубоко разочарованы: его «труды» не представляли никакого научного интереса. Это были беспорядочные, небрежные выписки из различных медицинских книг…

В суд дело не поступило. Виновники убийства исчезли в недрах ГПУ[124].

Другой известный мне аналогичный эпизод еще более трагичен. Он кажется болезненной фантастикой автора авантюрных романов. И, вместе с тем, он – «советская действительность».

В 32 г. я провел несколько месяцев в Сухуме. Городок маленький, провинциальный, вся жизнь которого концентрируется вокруг двух находящихся там крупных учреждений: зональной станции всесоюзного института растениеводства и обезьяньего питомника, особенно привлекающего внимание приезжих и в силу вполне понятного интереса к жизни экзотических животных на воле и вследствие циркулирующих о нем по всему СССР пикантных слухов.

Официальное назначение питомника – разработка методов омолаживания по способу проф. Воронова. Неофициальное – служить базой живого материала для омолаживания стареющих «вождей». Говорят, что над Сталиным соответствующая операция произведена два раза, а сластолюбивый покойник Калинин омолаживался 4 раза… За верность не ручаюсь.

Однажды Сухум был взволнован самоубийством молодой сотрудницы питомника, куда-то уезжавшей, внезапно вернувшейся и в ту же ночь повесившейся. Она оставила матери истерическое, полное недомолвок, малопонятное, но говорившее о какой-то сексуальной трагедии, пережитой автором письма.

Я был дружен еще до студенческой скамьи с одним из научных сотрудников питомника и от него, под строжайшим секретом, узнал подробности происшедшей драмы.

В питомнике, в строго охраняемой НКВД тайне, под руководством живущего в Москве крупного генетика, имени которого он мне не назвал, ведутся опыты по гибридизации человека с обезьяной, для которых содержатся специальные экземпляры очень редкой породы обезьян, имеющих плоскую ступню. Можно предполагать, что руководителем этого опыта был профессор Н. Кольцов[125], допускавший возможность скрещивания только с этим видом, но только предполагать.

Опыт проводится в широких размерах, над десятками лиц. Применяются как методы искусственного осеменения, так и естественного порядка. Человеческий материал для опытов вербуется крайне осторожно, исключительно в порядке доброй воли. Привлечение его ведется путем гарантии крупной пожизненной пенсии в случае успеха, но также и призывами послужить науке, в зависимости от характера вербуемых. Контрольный период зачатия обусловлен строжайшей изоляцией объекта опыта. Эта мера вызвана несколькими случаями обмана, когда отцом предполагаемого желанного гибрида оказывался соседний Вася или Коля.

Первым пунктом контракта, заключаемого с желающими, стоит взаимное обязательство строгой тайны, подобное тому, которое берут к ГПУ.

– И много находится желающих? – спросил я приятеля.

– Недостатка нет.

– Кто же они по своему характеру, по социальному положению?

– Встречаются равные типы: бывают просто авантюристки, иногда соглашаются под давлением жестокой нужды, с голода, встречаются и любительницы сильных ощущений, порою психически расстроенные на сексуальной почве, но большая половина – молодые энтузиастки науки из вузов и комсомола, нередко девственницы…

К числу этих последних принадлежала и повесившаяся жертва отравления ядом материализма. Мой приятель, хорошо знавший ее, предполагал, что она согласилась на опыт в жажде подвига во имя науки, но психика девушки не выдержала отвратительной противоестественности совершенного: она бежала из-под замка с тем, чтобы умереть, крикнув о своей боли матери…

Нужно быть Достоевским, чтобы до конца проанализировать весь ужас пережитой ею трагедии… но самое страшное в том, что на опыт идут добровольно, что в желающих подвергнуться ему недостатка нет, что случай самоубийства был единственным среди сотен проделанных опытов.

Все они были неудачны. Добиться зачатия оказалось невозможным.

– Думаешь ли ты, что цель опыта строго научна? – спросил я.

– Конечно, нет, – горько усмехнулся старый биолог, – для чисто научной и только научной цели гроша не дадут. Но представляешь ли ты, какой сокрушительный удар метафизическому и идеалистическому взгляду на человека был бы нанесен удачей опыта? Для такой цели – не жалко миллионов!..

Но, несмотря на весь ужас уродливости, противоестественности, попрания основных человеческих чувств, всей этой формы, в которую загнал материализм подлинную юную жажду подвига, она все же прекрасна и высока.

В Ставрополе я знал молодого врача бактериолога М. П-ую, которая не только добровольно, но самовольно испробовала на самой себе ослабленную ею культуру чумных бактерий – переболела чумой в легкой форме, но доказала правильность избранного ею метода поиска противочумной вакцины. На Памире я видел труп наблюдателя-метеоролога, замерзшего около вверенных ему измерительных приборов высокогорной станции во время одной из часто там случающихся внезапных летних снежных бурь. Записки, сделанные его костеневшей рукой, рассказывали о высоком и трагическом подвиге этого «неизвестного солдата» науки: он до последнего момента отмечал силу, направление и периодичность порывов ветра – выполняя свой солдатский долг…

Красота жертвенности личного подвига не зависит от чистоты знамени, под которым он совершен. Сталинград дал этому грандиозный пример.

* * *

Мичурина мне случилось видеть еще очень давно, в 13 г., когда он был лишь скромным служащим Козловского железнодорожного узла, глубоко и действенно любившим растениеводство.

Будучи тогда помещиком одного из ближних к Козлову уездов, я пришел в этот колоритный городок на его знаменитую конскую ярмарку. Закончив дела и предвидя впереди скучный пустой вечер, я стал по-чичиковски расспрашивать полового гостиницы о достопримечательностях города.

– Как же-с, имеются… разныя-с! Вот, к примеру, у нас собственной наш козловский «прохвессор» есть. Многие очень интересуются, – сообщил разбитной, одетый в белое «по-тестовски»[126] «шестерка», – мальчик покажет…

Через полчаса я уже стучался в ворота скромного, но аккуратного провинциального домика. Его хозяин, пожилой, но еще не старый железнодорожник, о чем свидетельствовала его форменная фуражка, был, видимо, доволен визитом «интеллигента» и тотчас же повел меня в свой сад-огород. Посмотреть там было на что. Огромные, крупнее вишни, ягоды черной смородины, столь же поражавшая своими размерами полубрюква-полуморковь, вытянутая им из грядки, еще зеленый, незрелый, но все же виноград, здесь, в Козлове…

Мое искреннее удивление окончательно размягчило Мичурина.

– Приятно говорить с образованным человеком, а здесь – что? Глушь, темнота, – лицо его сморщилось в гримасу невероятного презрения. – Росс-и-я… – протянул он, – верите ли, бесплатно саженцы и семена раздаю, и то не берут. Никакого разумного понимания и поощрения… Отсталость.

В этом последнем утверждении Мичурин, как тут же выяснилось, врал и явно рисовался. В его заставленном фикусами и геранями зальце висело на стенах около дюжины похвальных листов и почетных дипломов от земств и департамента земледелия.

– Моя библиотека, – указал мне Мичурин на полочку с сотней тощих популярных брошюрок, серийно выпускавшихся тогда Сытиным.

– Тщательно слежу за развитием европейской науки… Там ценят прогресс! – добавил он, подчеркивая слово «там»…

Я накупил у него и саженцев и семян, которые, вернувшись домой, передал своему садовнику, очень дельному, кончившему школу садоводства гр. Уварова, И. И. Дроздову. К моему удивлению, он очень холодно отнесся к рассказу о «чудесах» Мичурина.

– Ничего нового в этом нет. Подобные скрещивания давно уже применяются в Германии, в Голландии, во французских цветоводствах. Ведутся они и нашими крупными фирмами Иммером, Уваровым, братьями Лисицыными. Они требуют системы и очень широкого разнообразия эксперимента. Как правило: если из 100 полученных разновидностей хоть одна окажется пригодной – опыт считается удачным. Однако попробуем…

Мы попробовали и… все мичуринские «достижения» оказались негодными по вкусу. Плодоносность большинства тоже была низкой. В этом, а не в российской «темноте», крылся неуспех мичуринских сортов у окрестного населения. Позже эта подтвердилось на всесоюзной сельскохозяйственной выставке 1922 г. Подтверждается и теперь упорным нежеланием колхозов разводить мичуринские сорта, которые внедряются к ним насильно. На выставке же посетители удивлялись и восхищались экспонатами мичуринского киоска, но, попробовав, покупали в соседних…

В чем же секрет упорного долголетнего рекламирования Мичурина советской пропагандой, возведение его жалких кустарных опытов в степень «научной доктрины», принятой теперь Академией Наук и противопоставленной «низкопоклонству перед западом»?

Мичурин был открыт разъездным корреспондентом «Известий» М. Роговским в 21 г. и «подан» им, как «талант, задушенный проклятым царизмом, но возрожденный советской властью». Он разом стал готовым «достижением». Это была первая ступень. Мичурин вскоре умер, по мичуринщина продолжала жить и развиваться, ибо она была нужна в гораздо более широком объеме, чем развитие растениеводства и даже самореклама.

Мичурин был необходимым коммунизму социальным типом. Трудолюбивый, даже фанатичный в своей работе, и, вместе с тем тупой, узкий, самовлюбленный полуинтеллигент, непоколебимо уверенный в своей «заеденной средой», «ущемленной в развитии» гениальности, он был прямым потомком уездных нигилистов, для которых Господь «существовал только, как вид кислорода» во времена А. Толстого, которые в тужурках телеграфистов или фельдшерских халатах «хочут свою образованность показать» на правдивых до предела страницах Чехова, которые во всем своем многообразии стали главной опорой советской власти на местах.

Суть была не в кислых сливо-вишнях и не в безвкусных арбузо-дынях, а в воспитании миллионов тупых, но работоспособных и упорных адептов рецепта и цитаты, новой формации «человека в футляре». Но для создания его нужен был заманчивый образ, герой, мечта…

Этой мечтой стала мичуринщина во всем ее многообразии «рабкорстве» и «рапповщине» в литературе, «выдвиженстве» в общественной жизни, «изобретательстве у станка» в промышленности и самой «мичуринщине» в науке… Все эти «движения» – части одного целого: Мичурины плодились с необычайной быстротой. В одной лишь Средней Азии я знал их десятки. Один открыл необычайный каучуконос «таусакыз» в степях Казахстана, другой повышал урожай хлопка на Заревшане «фашинными грядами», третий выводил кофе в Туркмении. Обо всех кричали, печатали портреты, награждали орденами и путевками на курорты, а потом… замолкали… Но цель была достигнута. Пленительный путь к гениальности стал доступен каждому, лишь бы он пролегал по истоптанной тропе рецептуры диалектического материализма. Второй этап был закончен. Он подготовил позиции к третьему – окончательному удушению свободной критической мысли петлею материалистической догмы, выраженной пунктом приказа непогрешимой ВКП(б).

Организованная мичуринщиной армия фельдшеров-зубодеров и телеграфистов Ятей[127] штурмовала высоты Паскаля и Пастера…

На кафедру Ломоносова и Менделеева вполз замызганный рецептурных Мичурин-Лысенко и в качестве главного аргумента своей «научной теории» предпослал ей постановление ЦК ВКП(б).

Лысенку я видел один лишь раз, когда он приезжал и Ставрополь в 1938 г. Он читал доклад, предназначенный исключительно для работников науки. Аудитория была полна: собралась вся профессура трех местных вузов. Интересовала не тема – бионтизация картофеля, но сам Лысенко, звезда которого взошла тогда уже высоко.

Перед нами на кафедре стоял человек с более чем ординарной наружностью. Ни одна черта лица, ни один жест не являли в нем работника мысли. Весь он был какой-то тусклый, бесцветный, словно запыленный.

Это впечатление усилилось еще более, когда он заговорил. Его лексикон изобиловал пошлыми советизмами, вроде «в общем и целом», «в плане указанного», порою нелепыми вульгаризмами – «обратно» вместо «опять»… Так говорят в стране советов захудалые колхозные агрономы, обычно недоучки, исключенные за неуспешность из сельхозинститутов…

Доклад длился 50 минут. Первые 20 минут Лысенко вяло и нудно, густо пересыпая длиннейшими цитатами из всех четырех «основоположников», говорил о задачах советской науки, вернее о единственной – твердо стоять на базе марксизма-ленинизма. Далее, в течение 10 минут давал практически советы по допосадочному проращиванию картофеля – его «теория», кстати сказать, давно известная подмосковным огородникам, торговавшим ранним «майским» картофелем. Последние 20 минут были посвящены достижениям колхозной системы и обильно усыпаны цифрами, выписанными со страниц «Социалистического земледелия». Имя Сталина повторялось не менее 50 раз в сопровождении одних и тех же титулов.

И все… Ставрополь – город захудалый, хотя и областной. Профессора его вузов – не первого сорта, но и они покрутили головами:

– Ну-ну…

На следующий день я встретил Лысенку в местном, не по городу богатом музее. Он тупо, без капли интереса смотрел на разложенный перед ним уникальный и самый полный в мире, собранный Нордманном гербарий кавказской флоры, которым хотели щегольнуть перед ним работники музея, и оживился, лишь узнав о возможности купить в аулах настоящее горские ковры. О том, как это сделать, он расспрашивал долго и детально.

Полную противоположность мизерному и внешне и внутренне Лысенке представлял собою академик Н. П. Вавилов. Я видел его тоже лишь раз в 1929 г., когда он, возвращаясь из стран Среднего Востока, задержался в Ташкенте на день. К докладу он не готовился, не мог готовиться, т. к. согласился на него за час до начала по просьбе пришедших к нему в гостиницу профессоров Среднеазиатского университета. Состав аудитории был случайный: пришел – кто узнал, профессора, их семьи, студенты.

Трудно назвать то, что он говорил, научным докладом. Его речь походила больше на поэму, вдохновенную песнь об извечном бытии, о бесконечном многообразии творческого процесса жизни. Временами мне казалось, что я слушаю бессмертную песнь о Гайавате, углубленную в беспредельность познания…

Факты, широкие обобщения, смелые гипотезы и прогнозы – перед нами стоял Человек с большой буквы, срывавший мощной рукою завесу с таинств природы.

Это наличие силы, мощи, содержавшейся в Вавилове, я ощутил еще глубже, интервьюируя его после доклада. Нечто подобное испытывал я давно-давно, когда чутким и впечатлительным мальчиком впервые увидел ширь Волги…

Вавилов и Лысенко – антиподы во всех отношениях. Свет и сумрак. Великан и пигмей. Бальдур и Локки[128] интеллектуальной жизни страны победившего социализма. Я не беру и кавычки эту истертую сталинскую формулу. В области научной мысли в СССР победа социалистической шигалевщины теперь очевидна. Можно верить лишь в то, что она – временная… Вавилов же погиб в концлагере.

* * *

– Ну, а академик Павлов? – восклицают обычно мои оппоненты из среды повихнувшихся в мозгах «старых» эмигрантов (у «новых» случаются иные вывихи, но «эволюционного» – нет и быть не может), – что скажете вы о том внимании, почете, заботах, которыми он был окружен, о свободе, предоставленной ему даже в области религии? И это обман, реклама?2

Нет. Абсолютная правда. Более того, недосказанная правда. Если бы академик Павлов потребовал не только тишины в своей лаборатории и возможности молиться в церкви, но роскошных дворцов магараджи и тысячи одалисок, ему тотчас же дали бы, потому что кремлевской диктатуре жизненно, практически были нужны гениальные исследования[129] академика Павлова в области рефлексологии. Нужны именно они, основанные не на псевдонаучной базе марксизма-ленинизма, но на данных широкого точного опыта, на проверенных им выводах из смелых гипотез, на основе глубокой свободной критической мысли.

Среди бесчисленных всевозможных исследовательских и экспериментальных научных институтов СССР, есть один, культивирующий именно такую мысль. Он не значится ни в одном справочнике, не фигурирует ни в одном пятилетием плане и абсолютно не рекламируется.

Он находится в Москве, в широко раскинувшейся от Лубянской площади до Сретенских ворот вотчине НКВД-МГБ. Имя его известно немногим, но его филиалы раскинуты по всем научным учреждениям Союза под названиями засекреченных спецотделов. В эти спецотделы эпизодически и крайне интимно приглашаются крупнейшие работники всех видов науки, и там им вручаются точно формулированные темы для свободной от «базы марксизма» разработки. Сроки точные, гарант тайны, широкий отпуск средств, право получать любые иностранные материалы, а иногда и командировки заграницу, гонорар – очень высокий. «Хозяин» не скупится. Игра стоит свеч, но и риск тоже велик: даже в случае вполне успешного выполнения задания, выполнивший его специалист может «исчезнуть». Но отказ от работы невозможен, в этом случае «исчезновение» неизбежно.

Ограниченный, тупой Шигалев, едва вылезший из пеленок наивного нигилизма, мечтал лишь кустарно рубить головы. Жалкий идиот! Рубить умел и Калигула. А вот переделать, перестроить, полностью видоизменить сотни миллионов голов, вырвать из них с корнем извечное стремление человека к свободному мышлению и заменить его комплексом необходимых для работника гомункулуса условных рефлексов. Вот это – задача, достойная величия мировой миссии коммунизма!

Пропаганда, террор, голод, полуголод, принудительный отупляющий труд, перманентная безвыходная нищета – все это лишь средства производства, инструменты. Но дли этой грандиозной операции нужен точный, проверенный во всех деталях, строго научный план, а для выработки такого плана работы академика Павлова были сущим кладом. Можно ли было говорить о каких-то причудах гениального старика?

«Возрождение»,

Париж, март-апрель 1950 г

№ 8, с. 120–135.

Пропаганда правдой

Передо мной прекрасный, полный любви и теплоты, очерк о том Сталинграде, который звался Царицыным. Этот город имел «около сорока лесопильных заводов и снабжал лесом весь быстро растущий юго-восток России… вокруг лежали тучные земли… Царицын строил паровые мельницы, элеваторы, маслобойные заводы… переваливал сотни тысяч пудов пшеницы, муки, овощей, мяса, леса, рыбы, нефти, железа… Да, и железа. Царицын выстроил металлургический завод “Дюмо”».

«Мясо у нас было почти даровое, – пишет далее автор, – самый последней бедняк ел наваристые щи… на “обжорке” за копейку можно было пообедать “гусаком” до отвала… сотня штук воблы стоила гривенник. Бунты сушеной рыбы лежали около пристани горами в двухэтажный дом». «Нет, я не идеализирую. – говорит он, – была у нас и беднота. Были даже нищие, но эти нищие жили так, как не живут нынче колхозники и рабочие… в землянках и плетушках».

Оказывается, что в тогдашнем Царицыне готовый, срубленный из выдержанного леса домик в три-четыре комнаты можно было купить за 3–4 рубля. Эти домики – «казенки» – приплывали туда с Ушки и Камы на множестве плотов, а минимальный заработок в Царицыне был 12–15 рублей в месяц. Пожалуй, рекордному уровню благосостояния современных США и Австралии придется уступить свое место.

Автор рассказывает далее о широком размахе культурного строительства этого сказочного на современный взгляд города, об огромном «доме науки и искусств» с оборудованным по последнему слову техники театром, богатой библиотекой, художественной и музыкальной школами, другом театре с двумя зрительными залами, приютах, больницах, гимназиях, школах… их строили купцы быстро богатевшего Царицына, строили не из побуждений ханжеской филантропии, но потому что весь ход тогдашней жизни приказывал им строить: не «покажешь себя» – лишишься кредита, прогоришь!

«Умели работать, умели гульнуть, но и достоинство свое блюли. Шапок перед барами у нас не ломали», – пишет автор и рассказывает о богатеях, не смевших потревожить развалившегося на пристани отдыхающего грузчика, о «забастовке» баб-покупательниц, победивших набавившего одну копейку (только одну!) купца и многом еще, чему теперь поверить трудно, даже здесь, в преуспевающих свободных демократических странах…

«До чего же богатой была страна!» – восклицает автор, а его сотоварищ на страницах того же журнала, приведя некоторые данные дореволюционного роста русской экономики, добавляет: «если бы октябрьская революция не прервала и не задержала хозяйственного развития, то Россия была бы теперь несомненно страной, где слово нужда было бы забыто».

Но кто же автор этого очерка о царском Царицыне? Отставной губернатор, эмигрант из былых купцов или просто монархист – «реставратор», реакционер, шамкающий беззубым ртом?

Нет, доротие читатели, автор этого правдивого и яркого очерка «Сталинградские письма» («Посев», № 4, с. г.) «новый» эмигрант, солидарист Г. Андреев, которому, судя по некоторым автобиографическим штрихам, менее 50-ти лет, т. е. попавший под колеса революции подростком, человек первого «пофевральского» поколения. Солидаристы – не монархисты, и «реставраторами» их может назвать разве лишь г-н Аронсон[130]. За исключением краткого упоминания о дубинке Петра Первого, о монархии и «царском режиме» в очерке нет ни слова. Этих слов и не требуется – ясно без них.

После появления на страницах «Нашей страны» моей статьи «Ветер из глубин» я получаю много писем от «старых» эмигрантов, выражающих сомнение в том, что современный подсоветский человек рабочего возраста, т. е. вступивший в сознательную жизнь после «февраля», упорно ищет сейчас связи со своим национальным, дореволюционным, «дофевральским» прошлым, тем самым отвергая пресловутые «завоевания февраля».

В ответ на их сомнения, я привожу здесь некоторые цитаты из очерки Г. Андреева, человека своего поколения, не монархиста, не «буржуя», отличающегося от своих прочих сверстников лишь степенью талантливости. Мало будет этих цитат – прочтите весь дышащий любовью к своему дореволюционному, дофевральскому прошлому, очерк.

Приведу еще один факт. В «Казачьем Стане» генерала Краснова, где было много и не-казаков, среди его «новых» контингентов, я наблюдал странное явление: чем моложе был офицер, тем он был «правее». Выходило приблизительно так: полковники и майоры – «февралисты» – республиканцы, с налетом антисталинского большевизма, есаулы тянули к чему-то неопределенному, вроде солидаризма, о котором там знали мало, а сотники и хорунжие ахали в самую без кавычек реставрацию: «Даешь Царя и никаких гвоздей!».

Это явление парадоксально лишь по внешности. Но внутренняя линия его развития ясна: чем моложе подсоветский человек, тем дальше он отходит от вызванного «прогрессизмом» февральского маразма, тем он здоровее. На него беспрерывно воздействуют два фактора: явная гнусность пореволюционного окружающего и обаяние словесных и вещественных воспоминаний о дореволюционном, «царском» прошлом. Отталкивание и притяжение.

Приведу еще один, почти анекдотический факт. В 1933 г., будучи арестованным НКВД, я был переведен из отвратительного, тесного, набитого шпаной, провинциального клоповника (в буквальном смысле: нигде я не видел таких полчищ клопов) в ленинградский ДПЗ и посажен в одиночку, где вздохнул полной грудью.

– Как вам нравится ваше помещение? – иронически спросил меня следователь НКВД, очень молодой еще парнишка, желавший воздействовать на меня страхом «строжайшей изоляции».

– Восхитительно, – с вполне искренним чувством ответил я, – простор, проводная канализация, чудная вентиляция, кровать-сетка…

Следователь посмотрел на меня с некоторым удивлением и потом внушительно, с глубоким уважением и даже гордостью произнес:

– Еще Царь строил!

Воспоминание о счастливом «царском времени» мелькает не только в шепотах уцелевших бабушек. Оно давит на сознание подрастающих поколений полной реальностью сохранившегося от тех времен и еще хорошего велосипеда, зингеровской машины, домика с непротекающей еще крышей и трижды перелинованного, но еще пригодного шевиота с отцовского пальто, уцелевшей глубокой тарелки, какую трудно теперь найти. Оно давит и повсеместно и беспрерывно. Нищета современности устраняет противодействие этому давлению. Создается даже перегиб в сторону идеализации: компания Зингер не имела, конечно, никакого отношения к русской монархии, но теперь она агитирует за нее…

Крупный солидарист Г. Андреев связанный программой своей партии, не назвал Царского Имени в своем талантливом очерке. Это и не нужно. Назовут, называют, будут называть другие. Назовет весь ход жизни народа. Но я позволю себе сказать многим моим единомышленникам, повторяющим, увы, отжившие, утратившие содержание формулы, сказать, указав на его очерк:

– Вот как нужно говорить о Российской Монархии!

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 8 марта 1952 г.,

№ 112, с. 7.

Прогулка по Москве

Эти очерки были написаны мною на основе впечатлений, полученных при посещении Москвы до начала сороковых годов. Я опасался, что они уже устарели и не пускал их в печать. Но в конце прошлого 1952 года мне пришлось встретиться с «новейшим» эмигрантом, жившим в Москве до начала того же года. Совместно с ним я проверил, исправил и дополнил мои собственные записки. Думаю, что в их настоящем виде они соответствуют современности, неточностей в них будет мало, и они будут интересны старым москвичам.

У стен Кремля

– Остановка на площади Революции! – выкрикивает властолюбивая трамвайная кондукторша (властолюбие – неотъемлемое качество московских «хозяек трамвая»), протягивает руку к шнурку звонка, но не дергает за него, а напускается на бабу с мешком: – Ты про Кудрину спрашивала? Вот она, Кудрина! Чего не слазишь?

Старая Москва, крепко вросшая восемью столетиями в политую кровью и потом землю своих семи холмов, упорно борется с захлестнувшей ее волной взбаламученного невиданным лихолетьем русского моря…

В дореволюционной Москве было около полутора миллиона жителей. Это были москвичи, выпестованные той особой московской традицией, которую так глубоко чувствовал и любил Пушкин, учившийся русскому языку у московских просвирен, которая нерушимо сковывала в единый монолит всю Москву «сорока сороков» от золотой главы Ивана Великого до трущоб Хитрова рынка, от расписных сеней Грановитой Палаты до своей, особой московской мостовой. Даже пряники были, так и называвшиеся «московская мостовая»…

Теперь население Москвы перевалило за четыре миллиона. Из них три с большим гаком – москвачи, наползшие в Москву, как муравьи, со всех концов Руси, да и не только Руси, а Бог весть откуда. Московский обычай им чужд, чужда и московская акающая речь, не говоря уже о памяти (только памяти!) о московских святынях.

Где они, эти святыни? За зубчатой Кремлевской стеной скрыты мощи Московских чудотворцев, гробницы царей Московских. Туда москвичам входа нет. А перед стеной – уродливый ящик из наворованного в музее Александра III кроваво-красного мрамора[131]. В нем – восковая кукла в стеклянной будке.

– Проходить, не останавливаясь, рук в карманах не держать! – неустанно выкликает дежурный. Штык у входа, штыки у стеклянной будки с куклой, штык у выхода и сверлящие глаза филеров.

Бездушная мертвая кукла страшится живой Руси. Страх замыкает пред Русью ворота русского Кремля. Жутью темной души убийцы, глазами злого волка-оборотня горят по ночам красные звезды на его седых башнях и колют темное небо яркие стрелы прожекторов с окружающих стены зданий.

Тяжкие трехсаженные стрелки Спасских часов мерно свершают свой круг. Они укажут час, предел наваждения, чар и ков[132] волка-оборотня.

Красная площадь, одна из немногих московских площадей и улиц, официально сохранивших свое древнее славное имя. Большинство переименовано, но новые клички прививаются туго даже среди москвачей. Лубянка не только сохранила свое имя, не приняв нового «шефа» – Дзержинского, но даже передала его всему гнезду заполнивших ее и прилегающие переулки учреждений НКВД-МГБ, стала подлинно «всесоюзной» улицей. Тверская, переименованная в улицу имени Горького, нашла себе в московском просторечии саркастически двусмысленное название «Горькой улицы».

Но старый москвич растеряно оглядывается, попав на новую Красную площадь. Бронзовый Минин уже не указывает Пожарскому на святые стены Кремля. Памятник перенесен на спуск к Москве-реке и с площади незаметен[133]. Нет и великой московской святыни – Иверской часовни, срыты хранившие ее Воскресенские ворота, поставленные царем Алексеем Михайловичем[134]. Исторический музей, прежде гармонично включавшийся в общий ансамбль обрамления площади, теперь одиноко и несуразно торчит своими башнями между двух огромных пустырей, т. к. за ним, по направлению к Тверской, ширится новая площадь на месте снесенных домов и части Охотного ряда, потчевавшего старую Москву русскими деликатесами: провесной астраханской икрой, сибирскими рябчиками, кирсановскими окороками, невским сигом, знаменитой громовской сельдью.

Исчез Охотный с его отборными кругломордыми «молодцами» и полупудовыми сибирскими котами, лениво гревшимися на окнах грибных и рыбных лавок, и… исчезли даже из памяти рядового москвича не только рябчики, но и сушеные белые грибы, соленые грузди, без которых и рюмка в рот не шла. Нет и самой рюмки. Даже в ЦУМ’е, бывшем «Мюр и Мерилиз», ее не найти. Москвач хлопает водку стопкой в 150 граммов вместимостью. Изменился вкус? Нет. Соблюдается строжайшая экономия на закуске, а то и совсем без нее обходится москвич, влив в кружку пива принесенный в кармане шкалик. Поэтому пьяный, валяющийся даже днем на одной из центральных улиц Москвы, – обычное явление; хватит усталый после стахановских норм человек такого «медведя» на голодный желудок, а домой ему надо из Замоскворечья в Сокольники ехать. В трамвай «с духом» не пускают, извозчики – буржуазные пережитки, их давно нет, такси – только для избранных… Ну, и бредет подгулявший 10–12 километров… упадет и уснет не столько от водки, сколько от усталости.

Не только о рябчиках и тетерках позабыл теперь обыденный, не приписанный к закрытым распределителям москвич, но новое «октябрьское» поколение не знает и пятачковых филипповских пирожков, не видело никогда славившегося на всю Россию московского калача, не верит даже в возможность покупки вареной колбасы с перцем и чесноком по 22 копейки.

– Сказки ты, бабушка, рассказываешь! Все у тебя в голове перепуталось! Невозможное это дело! – решает умудренный в советской экономике внук-комсомолец.

«Интурист» и «Шанхай»

Теперь пройдемся немного вверх по Тверской, «Горькой улице». Привычный глаз старого москвича невольно ищет слева Лоскутную гостиницу. Ее нет. Но справа высятся корпуса двух новых – «Москвы» и «Интуриста», специально для «знатных иностранцев», вернее, для втирания им очков. Крика о этих «достижениях» было много, но мало кто из подсоветских людей побывал внутри: ордерами на комнаты этих гостиниц заведует специальное бюро, непосредственно подчиненное Лубянке. Добыть же обыкновенный номер в обыкновенной гостинице невозможно не только рядовому приезжему, хотя бы и по правительственной командировке, но и директору средней фабрики или не имеющему особых заслуг генералу. Приезжающие ночуют на полу у знакомых или на столах вызвавших их учреждений. Не имеющие ни того, ни другого курсируют ночами в дачных поездах от Москвы до Сергиева или Серпухова и обратно, в них и спят, сидя, а любители поспать, лежа, полощут рот водкой, изображают пьяных и требуют в милиции направления в наркотический диспансер. Там, уплатив установленный штраф, они могут спокойно выспаться, даже на простынях – комфорт, в СССР мало кому доступный. Догадлив русский человек, умеет приспособляться даже и к жизни в коммунистическом раю!

Нет и часовни св. Александра Невского, построенной в память спасения Царя-Освободителя от пули Каракозова[135]. На Моховой виднеются по-прежнему крашеные желтой охрой стены alma mater российской интеллигенции… только краска с них почти сошла и с внешней стены снят образ. «Наука – трудящимся» красуется на фронтоне.

– Да! Правильно! Наука! – острят москвичи.

– Научились трудящиеся социализму… своими боками… Наука!

Выше по Горькой-Тверской, за исключением телеграфа, новых зданий мало, но два выдававшихся в улицу дома передвинуты на 8 метров назад. Об этом их передвижении тоже был большой крик во всех газетах и журналах, как о необычайном достижении советской техники. Придворный поэт Безымянский даже поэму об этом событии состряпал. Инженеры, правда, посмеивались украдкой, и кое-кто из стариков вспоминал, что «Нива» еще в 1900 г. сообщала о таких же передвижениях в Западной Европе. Даже иллюстрации были. Но «Нива» – журнал буржуазный! Верить ей нельзя.

Новых зданий в центре вообще сравнительно мало. Темп строительства Москвы значительно ниже 1912–1913 гг. Строятся отдельные островки на далеких окраинах: в слившихся с Москвою Тушине, Черкизове, Химках, Филях. Вот их-то и фотографируют со всех сторон и показывают наивным иностранцам, да и русским тоже.

А рядом с ними, вблизи новых заводов, стихийно вырастают «Шанхай», «Нахаловки», «Самосады» и «Самострои». Это скопления землянок, покрытых всяким хламом. В них живут рабочие новых заводов. Органы порядка делают вид, что не замечают уродливых земляных городов, похожих более на груды мусора: разорить постройки и разогнать их население значило бы лишить заводы значительного числа рабочих, сорвать план[136].

Институты Академий Наук, Наркомпроса и других больших, но бедных организаций, приглашая к себе крупных научных работников из провинции, оговариваются в контрактах, что квартир им предоставить не могут. Но это мало кого останавливает: жизнь в Москве, в городе всемирной рекламы, даже и без пристанища, все же рай по сравнению с примитивным, полу-звериным, полуголодным прозябанием в глуши.

Собственник комнаты в Москве не только счастливец, но может стать при желании и советским рантье. Много старых москвичей и особенно москвичек-старушек, сохранивших свою жилплощадь, живут только ею. Ставит такая старушка свою кровать посреди комнаты, а четыре угла сдает по высокой цене четырем получающим «персональные» оклады, но бездомным специалистам, прописывая их в милиции «временно», как приезжих родственников. Такие старушки всегда очень строги к своим квартирантам.

– Профессор, вы сегодня ночью хлопнули дверью, а вы, товарищ инженер, безбожно храпели! Чтобы храпеть, ищите себе другую квартиру!

Пожилые люди, подчас даже с всесоюзно известными именами, теряются, краснеют и оправдываются, как нашалившие школьники, перед грозным начальством. Найти хотя бы угол в переполненной сверх всякой меры Москве – не шутка.

В рабочих поселках проще. Удастся заполучить счастливцу-стахановцу комнату, – глядь, через месяц в ней уже 12–15 человек: понаехали снохи, зятья, свояченицы и спят все на полу вповалку, а днем работают или шныряют по очередям.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 17 мая 1953 г

№ 85, с. 11–13.

«Горькая» улица

Но возвращаемся на Тверскую. Подходим к бывшему генерал-губернаторскому дому. Дворцом никто не называл его в старой Москве, хотя и жил в нем в свое время влиятельнейший из Великих Князей – Сергей Александрович, которому венценосный брат его, Александр III, однажды протелеграфировал:

– Сергей, не изображай из себя царя московского!

Жил в нем и предшественник Великого Князя Сергея Александровича на посту московского главноначальствующего, «отец Москвы» – князь Долгоруков. Много рассказов и анекдотов сохранилось об этой яркой и колоритной для Москвы конца прошлого века фигуре одного из последних широких, размашистых и властных, типично московских бар. Рассказывают, что когда отставка Долгорукова была уже решена, то сменивший его Великий Князь Сергей Александрович сказал на каком-то торжественном обеде:

– Я так люблю Москву, что хотел бы жить в ней.

– А я, Ваше Императорское Высочество, так ее люблю, что хотел бы умереть в ней, – ответил со слезами старый князь.

В 1917 г. этот дом, ставший Моссоветом, гремел. С его балкона беспрерывно лились зажигательные речи теперь расстрелянных вождей революции Каменева, Зиновьева, Муралова. Потом он затих. Теперь Моссовет – лишь бюрократический центр управления городским хозяйством, много меньший по значению, чем старая городская дума.

Напротив, над стройной колоннадой николаевского ампира, высилась прежде пожарная каланча. Теперь она снесена. Снесены и стоявшие за нею дома Столешникова переулка. Широкий пустырь простирается вниз, до самой Петровки. Кому нужна эта огромная площадь в центре Москвы, по которой и трамвай не проходит, – рядовой обыватель не понимает. Но у военспецов свое мнение.

– Великолепный сектор для пулеметного огня, вплоть до Лубянки! Здесь уж, поверьте, ни к Кремлю, ни к НКВД, в случае чего, ни один человек не проскочит.

Ради этого «в случае чего» безжалостно вырублена липовая сладость Тверского, Новинского, Зубова и других московских бульваров, сбрита краса Москвы – зеленая кайма кольца Садовых улиц: Кудриной, Триумфальной, Самотечной, Сухачевской…

Но варварские уничтожения зелени на улицах столицы не мешают большевикам кричать во все горло о ее озеленении. Это озеленение – маленькие ковровые клумбочки на площадях.

«Если написано: се лев, а не собака, верь писаному, а не глазам своим», – говорил еще блаженной памяти Козьма Прутков. Советская пропаганда широко применяет эту бессмертную формулу.

Прежде прямо на губернаторский дом конный Скобелев, взмахивая обнаженной шашкой, лихо вел своих бронзовых солдат. Потом на его месте стоял серый цементный обелиск весьма потрепанного и жалкого вида, а под ним – древнегреческая дева с венком. Это был один из первых памятников революции. Кому или чему он поставлен, никто уже не помнит теперь, но всем известно и часто повторяется под шумок сатирическое стихотворение, написанное о нем Сергеем Есениным, столь же остроумное, сколь и непристойное. Но «темпоре мутантор»[137]. Сняли и его.

Ветчина и человечина

Идем по Тверской дальше. Направо – густое скопление элегантных авто. Два безупречно одетых, подтянутых милиционера в белых перчатках, оба – красавцы на подбор, дирижируют непрерывной вереницей подходящих и отходящих машин. Шикарные дамочки, солидные полные мужчины в каракулевых, а то и бобровых шапках и воротниках выходят, нагруженные пакетами и свертками, из вращающихся стеклянных дверей. За некоторыми разукрашенные галунами грумы выносят таинственные плетеные коробы. А за стеклами широких витрин – все радости мира – сочащиеся янтарным жиром балыки, розоватый атлас нарезанной семги, горы золотых мандаринов, сочных тяжелых груш, каскад разноцветного винограда.

Что это? Чудо? Уэлльсовская машина времени перенесла нас в «проклятое царское»?.. Быть может, мы спим или галюцинируем?

О нет! Все вполне реально. За стеклами, на фоне густой позолоты стен и колонн Сиамского храма, ловкие продавцы отвешивают и отмеривают «радости», кассиры принимают плату, контролеры что-то отмечают в предъявляемых книжках.

Бывший гастрономический магазин братьев Елисеевых после революции переменил много хозяев и имен. Был он и магазином Интуриста, отпускавшим товар только на доллары и фунты стерлингов, был пунктом Торгсина, менявшим в голодной России сахар, какао, рис, муку и масло на последние нательные золотые кресты, оклады с чудом уцелевших икон, бережно и трепетно сохраненные памятки о «днях минувших». Потом стал закрытым распределителем ЦИК-НКВД, а теперь ведет двойственную жизнь. Для всех он – «Гастроном». Каждый может зайти и купить любой деликатес по выставленной на нем цене. Цены же такие, в переводе на труд среднего служащего: килограмм балыка – 4 рабочих дня, колбасы – 2 дня, икры – 3 дня и т. д. Иначе говоря, инженер средней руки на всю свою месячную получку сможет купить здесь скромный по старомосковским аппетитам ужин «а ля фуршетт» для 4–5 чел.

Но для избранных, для обладателей таинственных книжек, «прикрепленных» к нему, он остался закрытым распределителем, и для них – цены «довоенные», такие, какие были у Елисеева. Соотношение между двумя прейскурантами, примерно, 50:1. Ловко?!

Советский интеллигент, полюбовавшись на выставленные в витринах красоты, глотает горькую голодную слюну. Рабочий – вспоминает чьих-то родителей… конечно, не вслух, а шопотом, сквозь зубы.

Но чем же питается он? Где рядовой житель Москвы покупает себе продукты питания?

По всему городу раскинуто множество продуктовых магазинов. Они носят различные названия, от высокого титула «Гастроном» до скромных кличек «мяснушка», «ларек». Товаров, подобных выставленным в центральном «Гастрономе», в них, конечно, нет. Дефицитные продукты широкого потребления, как, например, масло, колбаса, швейцарский сыр, встречаются далеко не везде и не всегда. Их нужно ловить, и за ними стоят очереди. Цены в этих магазинах ниже, чем в «Гастрономе», но все же таковы, что счастливец-покупатель, достоявший в очереди до прилавка, производит в своем уме сложные математические вычисления, прежде чем сделать заказ. Вот образцы этих цен в 1952 г.: белый хлеб (кило) – 3 руб. 75 коп., мясо – от 17 до 25 руб., масло – 35–40 руб., сахар – 13 руб. 20 к., молоко (литр) – 3 руб. 20 к., но получить его более чем трудно, яйца – 1 руб. 50 коп. штука.

По официальным данным советской статистики, в Москве, где ставки выше всего, средний заработок трудящегося – 154 руб. в неделю. Вот и укладывайся в эту сумму с семьей, хотя бы лишь в 3–4 человека.

Но служащий интеллигент в Москве имеет огромное преимущество перед провинцией. Он может здесь нахватать себе каких-то побочных заработков (консультации, составление смет, проектов, чертежей…), рабочему приходится значительно хуже. У него лишь два пути. Первый – стать «выдающимся активистом» труда и «забить стахановскую туфту» (т. е., пользуясь покровительством местной партийной организации, проделывать бутафорски повышенную работу ради повышения общих норм данного производства) или второй путь – воровать. Первый путь только для единиц, второй – для всей массы.

Кто посмеет бросить камнем в этих «расхитителей социалистической собственности»?

Страстная площадь. Отрезок Тверской между ней и соседней с Елисеевым кофейной Филиппова носил прежде имя «Филипповского толчка» и выполнял неизбежную для большого города функцию. С 8–9 часов вечера его тротуары наполнялись густой толпой вызывающе накрашенных, роскошно и убого одетых женщин. С недалекой «Козихи», переулков Большой и Малой Бронной – «Латинского квартала» Москвы набегали ватаги веселых студентов позубоскалить, перекинуться забористой шуткой с «девами ночи»…

– Студентик, одолжи закурить!

– Интересный мужчина, отчего вы такой скучный?

– Папашка! Иди к нам! Все равно, старуха тебя рогачем встретит!

И весь «толчек», и студенты, и «девы» провожают густо посоленными

пожеланиями отплевывающегося и отмахивающегося «папашку»… Так было.

Принято утверждать, что проституция, как буржуазный пережиток, ликвидирована в «стране раскрепощенного труда». Но не подлежащая оглашению статистика Наркомпроса и Наркомздрава дает отрывистые сведения о детской проституции, о беременных школьницах, об очагах специфических болезней, да сотрудники уголовного розыска знают кое-что о тайных облавах в притонах и многих тысячах «социально-вредных» женщин, пополнявших Соловки, Медведку, Беломор, а теперь и прочие бесчисленные концлагеря.

Знали и знают кое-что и тротуары «Москва-Метрополь». Правда, теперь нет «убого-нарядных» – все одинаково одеты в моссельпромовский стандарт, одинаково подкрашены кармином Тэ-Жэ. Нет и соленых шуток. Какие там шутки после тяжелого трудового дня!..

Проходящая деловой походкой женщина так же деловито бросает встречному мужчине:

– Я живу недалеко! – или: – Сегодня я выходная…

Этого достаточно. Все понятно. Следует короткий торг и сделка заключена. Цены? Не думайте, что они, подобно стоимости балыка и ветчины, возросли в 100 раз, по сравнению с довоенными. О нет! Человеческое мясо в СССР много дешевле ветчины и даже конины. Торопливая «деловая» встреча с «живущей недалеко» обходится в стоимость пары чулок из искусственного шелка. «Подрабатывать на чулки» – фраза, имеющая в СССР свое особое, вполне определенное значение.

Кто же они, эти советские «девы ночи»? Во-первых, к ночи они имеют очень слабое отношение. Ночью они спят, как и все прочие, утомленные вдвойне и работой и «приработком». На улицах или в больших универсальных магазинах (бывших «рядах» и «пассажах») их можно встретить чаще всего в часы окончания работ учреждений и фабрик. Они – те самые Муры, Нюры, Милочки, Тамочки, Дуси, Туей, которые щелкают на машинках, записывают исходящие, стоят за прилавками и у станков, сидят в стеклянных будках касс… Их нищенское жалованье, «зарплату», целиком поглощает вечная нужда: ревматическая старуха-мать, причитая и жалуясь на вычеты и дороговизну, выгребает из клеенчатой сумочки запрятанный за подкладку смятый, затертый, не звенящий червонец… а персиковые чулки так соблазнительно розовеют в витрине… Но вспомним:

– Кто из вас без греха? Пусть первый бросит в нее камень!

Безгрешных нет и в странах свободных, изобильных демократий, а там, в царстве победившего социализма, где пара дрянных чулок (в первый же день прорвутся!), только пара чулок – цена девичьего тела, там человечина много дешевле свинины. И все же немецкие врачи были поражены высоким процентом девственности среди «остовок», намного превышавшим соответствующий уровень в странах Европы.

Чем это объяснить?

Только тем, что эти «остовки» были русскими девушками, хотя и выросшими в социалистической казарме, в неимоверно тяжелых условиях жизни тела и духа.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 31 мая 1953 г.,

№ 86, с. 9–11.

Подземная Москва

Бывшая Страстная площадь, теперь Пушкинская, и бронзовый Пушкин по-прежнему задумчиво смотрит на снующее мимо него «племя молодое, незнакомое». Розовые стены Страстного монастыря не преграждают его взора: монастырь срыт. Широкое полотно бывших, теперь вырубленных бульваров спускается перед ним к Трубной площади, а позади – к бывшим Никитским, Арбатским, Пречистенским воротам. Рядом с ним – «командующая высота» восьмиэтажного дома б. Нирензее. Все квартиры его на особом учете. Там могут жить лишь «в доску свои»…

– В случае чего…

Но Александру Сергеевичу Пушкину все же повезло. Над бронзовым монументом его поиздевались немного в двадцатых годах: навешивали красные тряпки, писали на цоколе непристойности, новоявленный гений В. В. Маяковский взорвать его требовал… Но устоял бронзовый Пушкин. Теперь его зачислили в «предтечи коммунизма» и оставили в покое. А бренные останки поэта пока мирно почивают в Псковской еще не вырубленной «глуши лесов сосновых».

Спутнику же его по земному пути и соседу по монументальному стоянию Николаю Васильевичу Гоголю хуже пришлось. Его бронзовую статую работы скульптора Андреева постановили убрать, как «не соответствующую пониманию сатирика Гоголя пролетариатом», а бренные останки его подверглись переселению и уплотнению. С кладбища Данилова монастыря, ставшего теперь местом пристанища для избранных, их переместили на общественное Новодевичье, чтобы освободить «жилплощадь» для привилегированных мертвецов с партбилетами[138]. В Москве ходил упорный слух, что при спешной, как всегда у большевиков, переноске гроба Гоголя могильщики-стахановцы, повышая нормы выработки, разбили этот гроб и потеряли… голову, создавшую «Мертвые души». Потеряли ее те, чьи души мертвы.

Взамен проникновенной бронзы Андреева, теперь отлит какой-то «созвучный эпохе» подгулявший весельчак. Это – Гоголь, тоже зачисленный в «предтечи коммунизма» и ряды врагов монархии Николая I…

Опорным пунктом на случай восстания служит не только дом быв. Нирензее. Все высокие здания Москвы приспособлены для той же цели. Их верхние этажи населены особо подобранными людьми, а иногда и просто засекречены. На крышах надстроены будки, служащие якобы для электротехнических целей, но на самом деле являющиеся высотными бункерами, снабженными скорострельными орудиями, тяжелыми пулеметами, связанные телефонами и сигнализационной сетью с центром[139]. Но где же этот центр?

Было бы бесполезно искать его на поверхности земли. Современная военная техника исключает такую возможность. Этот военно-полицейский центр, предназначенный одновременно к обороне и от внешних и от внутренних врагов, раскинувший свою сеть на всю Москву, скрыт глубоко под нею. Мозг этого паука покрыт стометровой броней кремлевского холма. Там, начиная с последних дней войны, беспрерывно ведутся «ремонтные работы». Тайна окутывает их почти непроницаемой пеленой. Занятые там рабочие живут в тех же подземельях, и кто знает, не ждет ли их та же участь, как и рабов, замуровывавших некогда тайные ходы в египетских пирамидах, – смерть по окончании работы.

Но москвичи видят длинные вереницы грузовиков со строительными материалами, стекающиеся ночью к Кремлю и выезжающие под утро, нагруженные балластом вырытой почвы. До них доходят и отрывистые слухи о подземной Москве. Рассказывают о целом городе, вырытом на глубине ста метров, о его улицах со сверхмощными железобетонными перекрытиями, о грандиозных складах продовольствия и военных материалов, о роскошных аппартаментах, заготовленных для себя «вождями» на случай атомных атак внешнего врага и штурма их твердынь восставшим народом.

Все эти рассказы и слухи более чем вероятны. Лубянка и тайные осведомительные бюро самого Кремля совершенно ясно представляют себе настроение подневольных масс российского народа, и было бы смешно предполагать, что коммунистические заправилы не делали бы соответствующих «оргвыводов», в возможности реализации которых в самом широком масштабе сомневаться не приходится.

Подземные галереи тянутся из Кремля во все стороны, проходят под Москвой-рекой и связывают центр с раскинутыми по внешнему кольцу высотными бункерами.

Другая сеть подземных каналов ведет к секретным камерам метро, сведения о которых более точны, т. к. строившие их рабочие нередко уясняли себе назначение его боковых подземных зал, входы в которые позже, после окончания работ, они сами не могли найти.

Рассказывают и о секретных линиях подземной электротяги, по которой под Москвой могут быть переброшены в тот или иной район даже крупные войсковые соединения в случае восстания и уличных боев. Такова невидимая простым глазом подземная Москва.

Но возвратимся к видимой ему наземной. От Пушкинской площади дальше к Петровскому парку по-прежнему тянется линия всегда набитого до невероятия трамвая № 6. Число трамвайных линий Москвы сильно увеличилось. Появились неизвестные прежде автобусы и троллейбусы. Имеется и «лучшее в мире» широко разрекламированное метро. Его постройка считается советской пропагандой «возможной только для творческой энергии пролетариата, но непосильной для буржуазии». Многие этому верят, т. к. очень мало осталось тех, кто знает, что московский метрополитен был спланирован еще в 1913 г. в значительно больших размерах, и лишь война и революция сорвали его постройку.

Но прирост транспортных средств намного отстает от потребности в них ненормально разрастающегося московского муравейника. Метро действительно богато разукрашено статуями и облицовкой галерей, но протянуто сквозь Москву одной лишь линией. Оно не имеет колец и радиусных путей, как в Париже или Берлине, в силу чего не удовлетворяет потребности населения Москвы[140].

Автобусы и троллейбусы ходят редко, и на их остановках всегда стоят длинные очереди. Спешащий на службу под страхом высокого штрафа москвич полагаться на них не может. Неизменный трамвай вернее.

– Теснее, да надежнее, – говорят москвичи.

А тесно в нем! Вероятно, много теснее, чем несчастным селедкам в пресловутой бочке. Остаться без пуговиц на пальто, протискиваясь через вагон к выходу – дело обыкновенное. Случается и хуже: лопнет у девушки проношенная, трижды перелицованная юбчонка, и волна выходящих выхлестнет бедняжку на улицу в одних «трикотажных» трусиках… Хорошо, если еще пассажиры добрые – выкинут в окно остатки необходимого одеяния, и можно, поддерживая его обеими руками, добежать до службы. А если нет? Если уйдет вагон с юбчонкой? И юбки жалко (часто ведь единственная) и на службе за прогул штраф по 25 % вычета из зарплаты в течение шести месяцев. Ведь это вам не какая-нибудь капиталистическая Америка, а страна победившего социализма, где интересы трудящихся защищены всею строгостью закона!

Зато в трамвае нескучно. В 5 час. 30 мин. утра, когда только что вышедший из парка вагон набивается человеческим месивом, начинается перебранка между озлобленными постоянным полуголодом, невыспавшимися людьми.

– Куда прете? Не видите, что я сам схожу?

– У тебя на заду этого не написано!

– Граждане, будьте культурны, пропустите беременную!

– Алименты с дурака огребает, да еще без очереди прет!

– За такие выражения и в милицию можно!.. Хулиган!

– Твой хахаль – хулиган! С него ищи!

Злоба, звериная злоба, клокочущая в сердцах, зажатых безысходностью принудиловки и нищеты, ищет выхода. Виновники ссоры уже сошли, но сторонники одной и другого продолжают перебранку. Выходят и эти, но брань подхватывают вновь вошедшие, и так до ночи… Злоба, звериная злоба измученных, измызганных, задерганных, задушенных…

– Скучно! Ох, скучно! Только разве вот в очереди поругаешься, тухлый пар из души выйдет!

Это не гротеск и не шарж, это фраза, которую часто, очень часто приходится слышать в «самой свободной стране».

Тени минувшего

Трамвай № 6 идет по воспетому многими поэтами пути. Вот строгий фронтон б. Английского клуба. Знакомые еще Пушкину «львы на воротах» пока целы и спокойно дремлют на своих постаментах, но «московские львы», блиставшие в стенах клуба, хранившие традиции Чаадаева, Вяземского, Карамзина и Аксакова, неповторимой, специфически московской, барственно гуманистической культуры, раскиданы по миру, истреблены Лубянкой или загнаны в трущобы наползшими в Белокаменную спецами и москвачами…

Направо – Яр.

Что за хор певал у Яра,

Он был Пишей знаменит!

Соколовского гитара

До сих пор в ушах звенит…[141]

Теперь уже не звенит. Исчезли из памяти москвичей Пиши и Стеши. Рассеялись и затерялись целые цыганские династии Паниных, Каринских, Поляковых… Яр – еще одна могила былой московской культуры. Кто из русских поэтов не заплатил своей дани московским яровским цыганам? Пушкин, Боратынский, Апухтин, Аполлон Григорьев, Полонский брали у них и давали им. Лев Толстой на склоне своей безмерно богатой и богатырски прожитой жизни с любовью и юношеским пылом отдал им целое действие в «Живом трупе».

Опустошенный Яр становился то складом, то киностудией…[142] Его «сестра» – Стрельна погибла еще в 1918 г.: ее замечательный зимний сад был выморожен, и долго из разбитого купола стеклянной крыши торчала немым укором вершина гордой стройной пальмы.

В Петровском дворце – академия воздушного флота. Вертлявая девица, отстукивая на машинке очередную рапортицу о расходе бензина и смазки, кокетливо поясняет сдающим ей свои контрольные карточки бортмеханикам:

– Вы ко мне должны с уважением относиться, товарищи: вот на этом самом месте, где я сижу, Наполеон ночевал!

Восьмисотлетие старушки-Москвы было пышно отпраздновано. Засевшие в Кремле москвачи всемирно провозгласили себя хранителями московско-российской культуры, ее сокровищ, реликвий и памятников. Но, как во всем, у большевиков «лев» оказался «собакой».

Почти единственными в Москве памятниками гражданского (не церковного) зодчества XVII в. были Крутицкое Патриаршее подворье и крыльцо, прилепившееся к Китайгородской стене против Синодальной типографии. Деревянной в тот век была Москва – выгорела. Оба эти памятника срыты[143]. Сломана «на случай чего» и Китайгородская, ничему и никому не мешавшая стена.

Великий Петр хоть и недолюбливал кондовой, противившейся его бурным новшествам Москвы, а все же украшал ее по новому, привезенному из дальних «прелестных» стран образцу – в модном тогда стиле барокко. Но непомерна и самобытна была тогда творческая мощь Руси: западные образцы претворились в ней в особое, неповторимое «московское барокко». Не много их было. Главные – красно-белая церковь Успения на Покровке да сходная с ней по стилю Сухарева башня, с высоты которой российский Фауст, астролог и математик, генерал и алхимик гр. Брюс некогда высматривал скрытые в звездных узорах судьбы России и Европы. Позже в том же стиле были поставлены в конце Мясницкой Красные ворота. Все это теперь уничтожено.

В 1812 г московский «пожар способствовал ей много к украшению». Возник легкий и изящный как лунная ночь, «русский ампир». Немногие остатки его: дом кн. Гагариных на Новинском, дом Найденовых на Земляном валу ветшают и уродуются, переданные в руки безграмотных, невежественных управителей. Дом Гагарина уже уничтожен. Сносятся или просто заваливаются современники Пушкина – дворянские особняки Пречистенки[144], Остоженки, Арбата… Снесена и построенная в том же стиле церковь на Никитской, где венчался Пушкин[145]. Единицы, даже не десятки, остались от «сорока сороков» храмов московских. Трудно установить даже приблизительную цифру стоимости истребленных сокровищ восьмисотлетней московской культуры. Чего стоит лишь роспись и единственный в мире внешний скульптурный фриз храма Христа Спасителя! Эту твердыню русской веры, воздвигнутую на заложенном на девять сажен вглубь гранитном фундаменте не брала кощунственная кирка громил. Взрывали динамитом, но и при его помощи трудились над выполнением дьявольского плана более двух лет. Теперь там пустырь, обнесенный дощатым забором. «Дворец советов», который предполагается построить на месте разрушенного храма, с гигантским истуканом Ленина наверху, так и остался в проекте. А сколько крика о нем было. Сколько народных средств разбазарили!

Красные вандалы свирепствуют и в других областях искусства. Сырые подвалы (не хранилища, а хозяйственные помещения) Третьяковской галереи набиты картинами, свезенными сюда из разоренных «дворянских гнезд». Больше 30.000 номеров. Все это обречено на гибель и частично уже погибло при эвакуации Москвы в 1941 г., когда вагоны с сокровищами искусства были беспорядочно разбросаны из Москвы и погибли в пути. Сотни миллиардов тратится на выпуск плакатов и портреты «вождей» и «вождят», а хранители Третьяковки напрасно добиваются ассигновок на расширение хранилищ.

Памятники славе России, царям и полководцам (Александру III, Скобелеву) снесены, но поставлены ворам и разбойникам – Стеньке Разину, Пугачеву. Под руководством скульптора Коненкова наготовили таких чудищ, что непривычные к ним новоприбывшие в Москву, проходя мимо, отплевываются.

– Эх, идол тебя расшиби! Уродится же такое страшилище! Видно, не зря его царь казнил!

Но это уже прошлое. Теперь – «социалистический реализм». Подземные залы метро густо уставлены благообразными бюстами упитанных «вождей»: Молотова, Ворошилова и пр., а также статуями далеких от подлинного не социалистического реализма жизни мощными фигурами мускулистых физкультурников и комсомольцев.

– К какому закрытому распределителю они прикреплены? – острят москвичи. – Вот нам бы туда!

Все новые здания не только в Москве, но и по всему СССР построены по одному и тому же образцу серых кубических коробок, слепо подражающих манере Корбюзье. Этот сухой геометризм там еще беднее, еще скучнее, чем на Западе, где обилие и разнохарактерность строительных материалов несколько скрашивают томительное однообразие. Характерно для эпох: безвременье и железные тиски «социального заказа», в которые зажата творческая мощь русского народа, целиком исключают возможность создания своего стиля или хотя бы жанра, манеры.

При конкурсе на проект Дворца советов были объявлены огромные премии. Трудились в поте лица сотни безусловно талантливых, старых и молодых архитекторов и художников, в распоряжении которых были неограниченные фонды ценнейших строительных материалов: цветного гранита и мрамора, уральских ляпис-лазури, яшмы, малахита, павлиньего глаза, копетдагской бирюзы…

Гора родила мышь. Премированный проект этой грандиозной постройки не дал ничего нового, он был, как говорится, ниже среднего. Остряки окрестили его «всесоюзной чернильницей».

Ясное дело! При таком количестве всевозможной бюрократической писанины грандиознейшая чернильница, безусловно, необходима!

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 18 июня 1953 г.,

№ 87, с. 11–14.

Проказник Гамлет и беспутная Офелия

Московские Императорские театры переименованы в Академические. Неразрывно связанный с именем Чехова, Художественный театр «удостоен» имени Горького, из пьес которого в нем с успехом шла только его «На дне», а «Мещане» и «Дети солнца» позорно провалились. Это переименование было встречено старой театральной Москвой, как оскорбление, и, как водится, тотчас же родился анекдот по этому поводу:

«Артисты не удовлетворены. Они требуют дальнейших переименований: Станиславского – в Сталинославского, Немировича – в Кагановича, а престарелую Книппер-Чехову – в застарелую Три….-Горькую»…

Если нельзя протестовать, так не лучше ли смеяться, чем плакать?

Большой театр, по внешности, мало изменился. На фронтоне тот же Феб все еще правит своей несозвучной эпохе квадригой. Внутри сохранено пышное николаевское великолепие бархата и позолоты. Нет лишь прежних седых бакенбардистов в гетрах и ливреях – капельдинеров, и в Императорской ложе толпятся какие-то невзрачные личности… Сталина и «вождей» первого ранга в ней не бывает. Они любуются спектаклями из ближайших к сцене боковых лож бенуара и бэльэтажа, закрытых от публики глухим занавесом. Пол и барьеры этих лож бронированы, а их занавесы снабжены изнутри специальной стальной сетью.

При посещении театра «мудрейшим», на кассе всегда бывал аншлаг: «все билеты проданы», но сама касса не получала от этих спектаклей ни копейки. Половина билетов распределялась между особо близкими к Кремлю лицами, а другая поступала в НКВД. «Свои»-то свои, но и им вполне доверять нельзя. В какой именно из закрытых от публики лож находился сам «вождь», в зале знали лишь очень немногие. Публике он никогда не показывался.

Но зрелища Сталин любил со всею страстью азиата и не пропускал ни одной крупной постановки ни в драме, ни в опере, ни в балете. Денег на московские театры не жалел и в премиях артистам также не было отказа, но нужно было суметь ему понравиться. Это не всегда удавалось, а если «великий критик» хотя бы лишь морщился, то пропала карьера артиста, будь он хоть Шаляпиным. Одно слово диктатора, и в этом деле непогрешимого гения, губило целые театры: Второй МХАТ, Камерный.

Репертуар Большого театра мало изменился. Новые оперы редки, и они быстро сходят со сцены: то зрители дружно бросят их посещать, как это было с неудачными «Тремя апельсинами» Прокофьева, то своя критика затравит, как «Леди Макбет Мценского уезда» или «Великую дружбу»… Кроме того, опера не комедия, в две недели ее не состряпаешь, так стоит ли терять годы, идя на большой риск? – рассуждают композиторы и предпочитают компановать мелкие, но ходкие пьески.

Поэтому франкистка Кармен по-прежнему пленяет Хозе и Эскамильо, а буржуазно-сентиментальной Виолетте Готье дозволяется трогательно умирать в объятиях разложившегося аристократа Альфреда…

Денег на «ведущие» театры не жалеют, и декорации порою изумляют своей роскошью. Есть и голоса. Талантливости русскому народу занимать не приходится.

Вот в драме – иное дело. Драматические театры обязаны включать в репертуар не меньше половины современных бездарных агиток. И актер, и режиссер связаны по рукам и по ногам. Вследствие этого, на подмостках советской драмы нет никого даже близкого по уровню к блестящей плеяде Малого театра: Ермоловой, Федотовой, Садовским или Комиссаржевской, Качалову, Орленеву… Нет и зрителя, который заплакал бы, как это бывало в дни оны на «Брандте» с Германовой или «Бесприданнице» со Стрепетовой.

Серо. Скучно. Негде развернуться актеру в пошлой банальщине всем надоевшей агитки. Не в силах вскрыть свою глубину и режиссер, даже в классических пьесах. Боится… «Выпрет» вдруг, в силу художественной правды, отрицательный, с точки зрения генеральной линии партии, персонаж вредителя или белогвардейца, как это случилось в «Днях Турбиных», и выпрут, уже без кавычек, такого режиссера с советской сцены, а то и хуже – запрут!

Чтобы разогнать серую скуку, приходится прибегать к трюку, сценическому фокусу, выдумке…

С такою целью, обладающий приличной труппой московский театр им. Вахтангова решил поставить «Гамлета», но не просто, как играли его в Москве со времен Мочалова, но так, как должно понимать великое творение Шекспира в лучах светоча марксизма-ленинизма.

Тень отца? Это что еще за мистика?! Никаких теней! Просто – сам Гамлет в свободный вечерний час решил подшутить над стражей, надел заржавленные доспехи отца и заговорил могильным голосом.

А безумие и самоубийство Офелии? Возможно ли такое упадочничество! Просто выпила придворная девица лишнего за обедом, запела развеселенькую шансонетку, стала всех цветочками одарять, а потом угодила в речку… Ясно и понятно.

Так и поставили, со всей роскошью декораций. Критика очень одобрила: с точки зрения диамата – все правильно. Заинтересовался и Сталин. Просмотрел…

Взволнованный режиссер[146] стоял перед «непогрешимым критиком». Но, на беду его, сила трагизма Шекспира сокрушила марксистские надстройки даже и в этом марксистски заскорузлом мозгу:

– Интэрэсно. Занимательно. Только у Шекспира все-таки лучше было… – изрек «непогрешимый».

Карьера режиссера была кончена. Перестарался. Подвела генеральная линия! Нечто подобное произошло и в Камерном театре.

Хулиган от стихосложения, богохульник и литературный вор Демьян Бедный просунул туда свою пьесу «Богатыри» – непристойный пасквиль на величавый эпос русского народа. Извращено было решительно все: Илья Муромец был показан трусом и рамоликом, Владимир Красное Солнышко завзятым пьяницей… Все это вполне соответствовало предшествовавшему направлению генеральной линии, но на беду Демьяна как раз в этот момент она неожиданно дала свой предвоенный зигзаг и «великий» изрек:

– Крещение Руси – акт большого исторического значения.

Все полетело к чорту. Пьесу тотчас же сняли. Яростные бульдоги из «Литературной газеты» вцепились мертвою хваткою в жирную тушу «единственного бедного в СССР» («да и тот миллионер»!), и ему было запрещено печататься. Лет через пять запрещение сняли, но былое значение к бедному Бедному уже не вернулось… не вернулись и астрономические цифры построчного гонорара. А Камерный театр был взят под обстрел, его создатель Таиров затравлен и смещен. Интересный и ценный театр погиб.

Но театров в Москве намного прибавилось. Они имеют теперь свою иерархию: ведущие, местного московского значения, районные, фабричные и т. д., – вплоть до клубных любительских кружков. И вместе с тем, в Москве нет ни одного театра в былом его значении. Такого театра, за билетами в который стояли бы ночами в очередях, в котором зрители плакали бы настоящими слезами, о спектаклях которого спорили бы до драки в студенческих пивных, в котором действительно воспитывалось бы целое поколение, как это было в Малом и Художественном.

В многочисленных театрах Москвы много способных, даже талантливых, культурных артистов, но среди них нет ни одного, кто мог бы потрясти зрителя так, как Мочалов потряс душу Белинского, не пропустившего ни одного из его выступлений в «Гамлете», зачаровать так, как Москвин в «Царе Феодоре» зачаровывал, тогда еще юного, автора этих строк, покорить зрителя так, как это делала М. Н. Ермолова.

«В данный момент»…

Наивный провинциал, попав по добытой всеми правдами и неправдами командировке в Москву, нередко переживает ряд горьких разочарований.

Вот выбирается он из душного, переполненного вагона, хотя бы, на сохранившем свое имя и невзрачный вид Курском вокзале. Над Москвой – землей обетованной равно как для южанина-херсонца, так и для северянина-пермяка – горит ясное апрельское утро. Бережно ощупывая зашитые во внутреннем кармане накопленные ценой суровой экономии червонцы (жулья-то при социализме не убавилось!), он выходит на простор Садовой улицы. Прямо перед ним блистают витрины местного «Гастронома».

Господи Боже, чего только нет! Колбасы, рыба, башни из пестрых консервных банок и даже свеженькие зеленые ранние огурцы…

Ну, уж ради приезда, можно разок разрешить себе полакомиться тем, о чем в глухих углах и мечтать позабыли!

Он входит. Полки подозрительно пусты, на прилавке два невзрачных бочонка с мелкими грибками типа не то опенок, не то поганок и кислой капустой. Но ведь на витрине?..

– Почем копченая колбаса?

– Не имеем.

– А там… в окошке?

– Не видите, что ли? Макеты.

– Как?

– Макеты. Ну, дерево крашеное. Вроде украшения.

– А… огурчики?

– Одинаково.

– Тогда хоть баночку скумбрии в томате.

– Банки пустые.

– Так чем же вы торгуете? – изумляется наивный покупатель.

– Чем видите. Вот грибочки, – показывает продавец на бочку не то с опенками, не то с поганками, – вот квашеная капуста… А еще… воздухом.

В показном центре Москвы таких магазинов нет, но на окраинах торговля воздухом – обычное дело.

Сидя в кафе-закусочной за стаканом жидкого остывшего чая и вчерашней полубулкой, провинция погружается в изучение тщательно составленной женой записки: что купить.

Он планирует:

– Прежде всего – в ГУМ. Там – все хозяйственное: тарелки (как надоело из глиняных мисок хлебать! Дети свиньями растут), ложки, чайные чашки и жене – электрическую печку… В Москве-то достану… Вот рада будет!

ЦУМ – государственный универсальный магазин – бывший «Мюр и Мерилиз». Теперь он разросся, соединившись с галереями б. Солодов-никовского пассажа. Густая толпа заполняет все этажи. Стрелки указывают нужные направления. Провинциал уверенно шагает к отделу кухни и посуды.

Слава Сталину! Здесь все полно! Полки густо заставлены товаром. Перед ними художественно украшенные горки различной посуды. С потолка спускаются переливчатые гирлянды хрустальных люстр… Но…

– Тарелочек! Тарелочек глубоких!

– Пожалуйста. Выбирайте. Вам сервиз или в розницу? – продавец широким жестом указывает на горку посуды.

Как хороши! Какая тонкая работа! Подбор тонов! Изящество рисунка!

– Цена вот тех, крайних, голубеньких?

Цифра ответа ошеломляет обывателя. Она превышает половину всех его сбережений.

– Как, за шесть тарелок столько?

– Помилуйте! Как же иначе? Ведь это изделия государственного фарфорового завода! Бывшего императорского, – значительно, полушепотом добавляет продавец.

– Ну, а попроще, подешевле, обыкновенных?

– В данный момент не имеем.

– Чашек чайных?

Снова широкий жест в направлении разноцветной горки. Но провинциал не спешит к ней. Он уже издали видит великолепные имитации китайского фарфора.

– Ложек? Электропечку?

– В данный момент…

«Данный момент» звучит, как похоронный колокол по несбывшимся мечтам. Об этом «данном моменте» – невозможности купить простые дешевые предметы первой необходимости часто пишут в «Правде» и «Труде». «Отставание ширпотреба» констатируют на всех сессиях ЦИК, ЦК, верховного совета… Сменяют министров и директоров трестов. Виноваты, как всегда, стрелочники, а не те, кто все сырье, всю живую силу устремляет на нужды военных производств, игнорируя примитивные потребности населения.

То же самое повторяется в отделе мануфактуры и готового платья. Каскады бархата, шелка, крепдешина… Каракулевые, котиковые манто, пыжиковые и беличьи дохи! Есть на что посмотреть! Но…

– Ситцу или там сарпинки, тику… – уже робко и неуверенно спрашивает провинциал.

– В данный момент…

Иностранец, проходящий по Петровке, с искренним изумлением останавливается у витрины треста «Самоцвет».

Какая красота! Какая тонкость и изящество работы этих уральских мастеров! Радужная яшма, десятки малахитов всех цветов, кошачий глаз, павлиний глаз… Ни в Европе, ни в Америке нет ничего подобного…

Он покупает (в переводе на доллары – очень дешево) дивную яшмовую пепельницу и малахитовый вазон. Как высоко искусство в стране советов!

Но кто же покупает там, кроме него? О, покупатели есть. Директора заводов, отделывающие за счет производства свои служебные и неслужебные кабинеты, учреждения, посещаемые иностранцами, гостиницы Интуриста, дома отдыха для ответственных.

Но наш советский провинциал не любуется ни на хрусталь фужеров, ни на песцовые горжетки. Его сосет желание повезти домой алюминиевую сковородку и самую простую медную луженую кастрюлю. Начинает сосать и голод…

«Жить стало веселее»

Пора обедать. Проголодавшийся провинциал, выйдя из ГУМ’а, выбирает в снующей толпе симпатичного с виду пожилого прохожего.

– Я приезжий… Скажите, пожалуйста, гражданин, где бы поблизости пообедать?

Выбор советника удачен: прохожий не отмахивается, не отвечает грубой шуткой, как это часто бывает (зол стал народ!), но обстоятельно разъясняет «по сути дела».

– Это можно. Вот рядом Второй дом советов, бывший Метрополь, а там направо Первый их дом – бывший Национал. Только… – советник критически рассматривает костюм провинциала, – пожалуй, дороговато вам будет. Ведь рубликов в 200–300 обед вскочит… Хотя кормят отменно, по старому режиму. Но вы вот что… Идите-ка по той вон Неглинной улице прямо и прямо. Попадете на площадь. Там столовка. Раньше это татарский трактир был, и замечательно в нем нехристи жеребячий шашлык готовили! Ну, а теперь рубликов за тридцать там перекусите…

В таких столовых – их сотни раскинуты по Москве – грязновато. Скатертей не полагается. Прислуга – по-советски «технички» – зорко следит, чтобы посетитель не спрятал в карман ложку. Это бывает. В некоторых столовках за ложку берут даже залог, а для упрощенности дела – головной убор. Ложки – товар дефицитный.

Уксусу, перцу и прочих деликатесов вам не дадут. Вкусно ли? Если кто любит доминирующую во всех блюдах картошку, то вкусно. Выбирать себе кушанье не стоит: традиционный для всех советских столовых гуляш мало чем отличается от их бефстроганова или шницеля.

– Национально по форме, но социалистически по содержанию, – учит товарищ Сталин. Советские столовые неуклонно выполняют этот завет «вождя», и социалистическое картофельное содержание вкладывается в равной мере и в национальный по форме венгерский гуляш и в венский шницель, и в суп-паризьен, без буржуазных жиров, конечно.

Будет ли наш герой сыт, пообедав? Трудный вопрос. Сытость есть понятие относительное, не стоит разбираться в столь сложных проблемах.

– Когда строишь себе дом, приходится подтягивать живот, – заявил тот же «мудрейший вождь» американскому интервьюеру. Внимая заветам своего «отца», представители всех народов СССР подтягивают себе животы, даже не строя собственных домов, а так сказать, в порядке социалистического соревнования.

Но не роняйте слез над нашим разочарованным провинциалом, любезные американские читатели. Он уедет из Москвы, все-таки увозя кое-что в своем истертом чемодане. Кусочек его мечты все же туда попадет, и жена нашего провинциала все же будет счастлива, даже очень счастлива этим кусочком. Поможет Мария Петровна.

Это произойдет так. К концу первого дня наш провинциал разыщет дальнюю родственницу своей тещи, которая примет его к себе на ночь и, быть может, даже уложит не на полу, а на столе. Он поведает ей горечь своих разбитых иллюзий.

– Ничего, – скажет родственница, – я сейчас к Марии Петровне сбегаю. Она знает, где завтра будут мануфактуру давать. Часика в три встанете и будете с номером.

Все так и совершится. Мария Петровна поведет нашего героя по тихим ночным улицам, поставит в затылок какой-то бабы в мужнином теплом пальто, в шесть часов милиционер поравняет (не обойдется, конечно, без крика и ругани), раздаст номерки, а часам к 12 дня наш приезжий станет счастливым обладателем десяти метров цветистого ситца и четырех грубой, но плотной бязи.

Он купит эти сокровища в дешевом общедоступном магазине, простояв ночь в очереди. Впрочем, понятие о дешевизне здесь тоже относительное. В 1952 г. в таких магазинах ситец стоил 8 руб. 60 коп. за метр, мужской костюм 1100 руб., мужские ботинки 225 руб., женские ботинки 250 руб. При месячном заработке нашего героя в 360 руб. (к тому же еще вычеты не меньше трети получаемой суммы) эта дешевизна придется ему все-таки не по карману.

Но он простоит в очередях еще две-три ночи, а перед отъездом та же Мария Петровна сведет его, обалдевшего от бессонницы, на толкучку, и там, на остатки скопленных червонцев он купит себе перелицованные штаны, а жене чайную чашку. Штаны, может быть, даже у той же Марии Петровны. Ведь она живет только тем, что получая в очередях, перепродает по тройной цене на базаре, а там скупает всякое рванье, перелицовывает, подлатывает его и снова продает в виде каких-то пригодных к советскому употреблению изделий.

Базар – частник, но вместе с тем он входит в план социалистического хозяйства. Его не только терпят, но им пользуются, как фильтром нуждаемости и как тормозом потребности.

– Одевать всех в новое незачем, – разсуждают в Кремле, – на всех не наготовишься. Пусть и старые до отказа донашивают. А когда останется совработник совсем без штанов, так и латаные себе на базаре купит. Сокращая потребление, мы сокращаем также и производство дефицитных, ненужных для социальной революции продуктов.

Таково вполне логичное дополнение сталинского госпланирования к социально-экономической доктрине Маркса.

Но в далеком от Москвы Херсоне или Устюге все-таки будет большая радость.

– Вот удачно выбрал, – будет любоваться на ситец жена нашего героя, – это Любочке на платьице. Рисунок немножко крупен, вроде как на занавески, но ничего, теперь и такое носят. А бязь Васе на кальсоны, у него одна пара осталась… На ночь стираю и сушу на печке. Прекрасно купил! И только три ночи стоял? Скажи, пожалуйста, как легко в Москве с мануфактурой! Все там есть! А у нас-то!.. Ну за чашку я тебя расцелую. Это ничего, что ручка отбита, но ведь настоящая, гарднеровская… Помнишь, у бабушки сервиз был… Как хорошо в Москве. Там, действительно, жить стало легче и веселее.

– Да… Как будто бы… – вздохнет в ответ наш герой.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 30 июня 1953 г.,

№ 88, с. 8–12.

Жеребцы – аристократы

Если вы, старый, коренной москвич, попавший снова в столицу после многих лет скитаний по одной шестой мира, то, конечно, захотите посмотреть еще сохранившихся здесь представителей старой московской породы, отцы и деды которых были даже, быть может, вам знакомы. Но не ищите их ни в фойе театров, ни в большом зале консерватории, ни даже в Колонном зале, бывшего когда-то благородным собрания. Там не найдете. Там все заполнено москвачами. Вы не встретите их и в устоявших на своих местах традиционных московских ресторанах: ни у Тестова, где так славно готовили знаменитые растегаи, ни в Метрополе, где «вся Москва» завтракала. Там тоже их нет.

Не блуждайте в поисках старой московской интеллигенции по кривым переулкам Арбата, Пречистенки, Остоженки. Некоторые ветхие особнячки с пооблупившейся краской некогда белых колонн еще стоят, но населявшая их когда-то московская интеллигенция вымерла или… сами понимаете…

Об именитом московском купечестве и говорить нечего. Кое-кто из него (редкие единицы) еще доживает свой век в качестве действительно незаменимого специалиста по экспортной пушнине или уральским самоцветам, но и тот о своем прошлом благоразумно умалчивает, а в нескончаемых ответах на вопросы анкет пишет, примерно, так:

– Бахрушин, сын кустаря-кожевника.

– Сорокоумовский, из крестьян-бедняков.

«Кто надо» прекрасно осведомлен о родословии таких бедняков-кустарей, но тоже помалкивает, потому что о «незаменимом специалисте» особо ходатайствует Внешторг или Главпушнина.

Но есть в Москве одно место, где о прошлом говорят не только без страха, но даже наоборот, детально характеризуют вереницу предков и со знанием дела роются в копилках памяти.

Так было – так есть. На том же самом месте. Это бега, ипподром на Ходынке. Кто из москвичей прежнего времени не бывал там в торжественные дни розыгрышей больших именных призов? На беговое и на скаковое «Дерби» – до полутораста-двухсот тысяч собиралось. Одна десятая часть всей тогдашней Москвы! Шутки ли сказать, «Дерби» – сорок тысяч рубликов золотым чистогоном, да в тот же день еще Императорский пятнадцать тысяч. Но что эти тысячи были для Москвы того времени! Ведет, бывало, получивши приз, Лазарев или Телегин своего жеребца вдоль трибун по дорожке (так по традиции полагалось), а сам на ложи посматривает. Там – такой блеск бриллиантов, что глаза слепнут. Маленьким кажется ему по сравнению с этим блеском полученный приз.

Но и теперь на обоих ипподромах – беговом и скаковом – народу не меньше, даже и в будние дни. Время состязаний приурочено к окончанию рабочих часов.

В ложах и на дорогих местах трибун старых москвичей, конечно, тоже нет. Там, где вы видели прежде спокойное, барственное лицо графа Воронцова-Дашкова[147] или волнистые старомодные бакены графа Рибопьера[148], торчат в разные стороны уже поседевшие усы Буденного или красуется развалившийся своей ожиревшей тушей Клим Ворошилов. Много военных и еще больше энкаведистов. Женщин очень мало. Если вы хорошо знали прежние бега, то можете найти все-таки кого-либо из старых знакомцев. Идите в дешевые трибуны. Там еще покрикивает престарелый букмекер-сборщик Сашка-Водопроводчик, собирая вскладчину на «темненькую». До середины тридцатых годов можно было видеть там и другую широко известную всей беговой Москве фигуру. Тогда его видели в элегантнейшей серой визитке и сером цилиндре, гордо расправлявшим могучую грудь. Его эспаньолка и усы а ля Генрих IV были своего рода достопримечательностью Москвы. О его успехах у женщин ходили легенды, не уступавшие мемуарам Казановы. Теперь (вернее, в 30-х гг.) на втором этаже дешевых трибун иногда появляется едва передвигающий ноги, опирающийся на толстую палку старик. Но… та же эспаньолка, те же усы и те же гордо расправленные плечи, хотя и покрытые теперь лохмотьями сшитой когда-то в Лондоне визитки. Это Окромчаделов. Вы помните его, старые москвичи?

– Знаешь, кто это? – спрашивает лейтенант МТБ кавалерийского капитана. – Это, брат, большой богач был, своих рысаков держал и на серебряные подковы ковал. Тип, доложу тебе, замечательный. К нам его не раз вызывали. Входит, тросточкой помахивает, словно на прогулке. Опрашиваем имя, происхождение. Все точно заявляет и от себя вдобавок: «Не плевок был в Москве, таким и остался». Так и чеканит. Это, друг, класс! Редкость! Ну, подержим его в Бутырках месяца три и отпустим. Ни к чему не причастен. Прежде, говорят, его в Москве «Портосом» звали. Похож, правда?

Азарт неистребим в человеческой душе. Коммунисты подвластны ему в той же мере, как и закоренелые контрреволюционеры. Бега – единственное место, где азарт узаконен. Отчисления тотализатора значительно повышены по сравнению с прошлым, а стоимость билетов понижена для расширения оборота, чего Императорское беговое общество себе не позволяло. Владельцы конюшен теперь государственные конные заводы, совхозы и племхозы. Резвость высокая. Но и здесь не обошлось без пропагандного трюка: чтобы доказать достижения в области рысистого коннозаводства, беговую дорожку расширили во внутрь круга, а измерение дистанции ведут по средней линии круга. Таким образом, «ленточка» становится фактически на несколько десятков метров короче и тем самым жульнически поднимаются показатели резвости.

На бегах никогда не было сословной розни и каких-либо привилегий. Полная демократия. Юный вылощенный и отутюженный спортсмен из золотой молодежи заискивающе угощал мартелевским коньяком старого пропойцу-конюха, имевшего «связи» в конюшнях. Породистый московский барин в бакенах и седых подусниках спорил, как равный, с невзрачным стариком-букмекером о достоинствах какого-нибудь предка бегущего теперь рысака. Оба они за 40–50 лет не пропустили ни одного «большого» бегового дня и «ты» с обеих сторон звучало вполне естественно.

– Что ты мне, князь, говоришь про «Атласного»! Он у меня, как живой, перед глазами стоит!

Наездников называли не по фамилиям, а по метким кличкам: Синегубкин – «Самовар», руки калачом держал; С. Мартынов – «Граммофон» за хриплый голос; Джон Реймер – «Хорек», очень уж похож был на этого зверька, а знаменитый Вилльям Кейтон – «Аптекарь» за точность рассчета езды. Клички даются и теперь. Но старых наездников уже нет. Некоторые эмигрировали, другие перемерли. Дольше всех держался П. Ситников, но умер и он, спасши от гибели в первые годы революции многих славных рысаков и тем сохранив генеалогические линии чистой крови – конскую аристократию.

Новые наездники жульничают не хуже прежних. «Спуски» и «темнячки» – обычное дело, но скамеек с верхнего балкона теперь уже не бросают в знак протеста. Подобный «демократизм» невозможен в стране народной демократии. Строже стало насчет выражения общественного мнения. Но прошлого здесь не боятся. Специальных спортивных журналов с указанием фаворитов и их шансов на победу теперь нет. Нх заменяет память стариков. Здесь и только здесь, в СССР, старикам действительно почет.

Немногие осколки былой Москвы на ипподроме встречаются чаще, чем где-либо. Вот один из них, сохранивший известный лоск, подходит к другому, явно впавшему в окончательную нищету и, вероятно, едва сколотившему пару рублей, чтобы доехать на трамвае и заплатить за вход.

– Бегут «бобята», Федор Степанович! А помнишь, когда Татьяна Николаевна Телегина «Боба» привезла? Смеялись тогда дураки: «восемьдесят тысяч баба за козла отдала»… А я сказал: будет толк.

Вокруг них собирается кружок слушателей, тема очень интересна. Речь идет о родоначальнике теперешних наиболее резвых рысаков, замечательном американце «Бобе Дугласе», привезенном в Россию столь же знаменитой в беговом мире предреволюционных лет коннозаводчицей, а потом начальницей 12 национализированных конных заводов – Т. Н. Телегиной.

– Ставьте на «бобят», – изрекает осколок, – никогда в проигрыше не будете. Кровь великое дело! Она всегда скажется. А из хама не сделаешь пана.

За этакие слова, произнесенные где-нибудь в другом месте, моментально в подвале очутишься. Всех профессоров генетики за утверждение законов наследственности по концлагерям разогнали, а здесь – можно. Общий азарт добился этого разрешения. Проповеднику жеребячьего аристократизма почтительно внимают те, кто пресек немало человеческих аристократических линий. Но ведь на тех не поставишь: билета ни в ординаре, ни в двойном, а здесь страсть игры заставляет забыть не только «академика» Лысенку, отрицающего наследственность, но самого Ильича со всеми его заветами.

Азарт сильно возрос по сравнению с прошлым. Это понятно. Серая, тусклая советская жизнь вынуждает искать каких-то клапанов для выхода отработанного пара. Нервы, притупленные сверхсильной работой и нищенским бытом, властно требуют возбуждения. Иные находят его в водке, иные, кто может, в наркотиках. Морфинизм и кокаинизм сильно распространены в высших кругах советской иерархии и особенно среди энкаведистов. Но это опасно и стоит дорого. Доставать наркотики трудно, а посещение бегов не возбраняется. Ведь он приносит прибыль советскому государству. Поэтому, несмотря на систематические растраты казенных денег завзятыми игроками, тотализатор не только не запрещен, но поощряется.

Летом ежегодно бывает «красное Дерби», разыгрывающееся по традиции в один и тот же день с Большим призом республики, заменившим Императорский. На ипподроме традиция сильна, как ни в каком ином месте Союза. Официальным покровителем бегов и скачек считается Буденный. Быть может, близость к породистому коню будит в душе старого вахмистра воспоминания о далекой, невозвратной юности в блестящем драгунском полку и, кто знает, не вздыхает ли своей увешанной орденами грудью советский маршал, не тоскует ли о ней, особенно тогда, когда узнает о некоторых не особенно приятных переменах в жизни своих собратий по высшему воинскому званию Рабоче-крестьянской красной армии.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 31 июля 1953 г

№ 90, с. 11–10.

Творимые легенды

Если бы камни Москвы могли говорить, – множество дивных былей восстало бы перед нами. Вереница образов прошлого, то богатырски мощных духом и телом, то трогательно нежных, порою суровых и кровавых, прошла бы перед нашими прозревшими глазами.

Это Москва. Лишь небольшая доля ее восьмивековой жизни занесена на страницы книг. Большая часть минувшего канула в вечность, ушла вместе с теми, чья память хранила ее.

В начальной летописи о первых годах Москвы помянуто лишь вскользь: встретились-де князья в Москве-Кучковой и были промеж них мир и совет. А о том, каково было это Кучково, велико или мало, повествует нам лишь древнее имя одной церкви в Кремле – Спаса на Бору. От древних времен она сохранила лишь имя, но оно-то и указывает, куда подходил окружавший вотчину Кучки вековой кондовый бор. Невелика была Москва в те годы.

Но протек лишь один век, и стала Москва мозгом возрождавшейся после татарского погрома Руси. Пядь за пядью, кусок за куском стягивала она воедино разоренную, обнищавшую, полоненную Русь… И стянула.

Но не только мозгом Руси была Москва. В ней билось и сердце Руси – ее совесть.

Бывало, вольно или невольно, сотворит кривду Царь Московский, прольет невинную кровь, – обличает Царя во Христе юродивый… Смолчит Царь, потупя очи, ему поклонится.

Самому Грозному, первому всея Руси Самодержцу, блаженный Вася кусок кровоточащего мяса, как псу, бросил:

– На, сыроядец! Пожри, зверь![149]

Дивной красы храм, воздвиг Грозный Царь близ лобного места, на крови убиенных, и в страшные ночи свои к юродивому, совести русской, взывал:

– Заступи меня перед Господом, блаженный! Аз есьмь пес смрадный и смердящий… Оборони от диавола мя!

И теперь нерушимо стоит храм, совестью царской, совестью русской воздвигнутый.

* * *

Годы текли. Умирали и рождались люди. Совесть жила.

Над Москвой-рекой на горе стоит белый дворец. От него к воде ниспадает зеленый ковер прежде Нескучного сада, теперь Парка культуры и отдыха. Построен этот дворец в конце пышного и величавого XVIII века отбывшим в Москву на покой вельможей, графом Алексеем Орловым.

Красив и могуч был граф-богатырь и столь же горд и надменен. Богат был безмерно дарами матушки-императрицы. Выезжая на прогулку в Сокольничью рощу, приказывал вести за собой 42 скакуна в богатейших уборах, да таких скакунов, какие разве лишь у турецкого султана были.

– Знай, Москва, Алехана Орлова, графа, адмирала и всех российских орденов кавалера!

Любил граф и своей силой похвастаться: на маслянице разукрашенные герольды на всех базарах выкрикивали вызов графа:

– Удальцы, силачи московские! Выходите все на честной кулачный бой! Кто графа побьет – тот шапку золота унесет, а кто будет побит – того Бог простит!

В последний раз бился граф на льду под Нескучным с кузнецом. Остарел ли богатырь или впрямь кузнец был силен, только плохо приходилось графу: шаг за шагом теснил его кузнец.

Вдруг, растолкав толпу, подбежал бледный, как смерть, графский дворецкий.

– Беда! Дело неслыханное! В зимнюю пору грозой Хреновое сожгло! Сгорел весь конный двор… и «Сметанка»…

«Сметанка»! Несказанной красы конь, подарок побежденного Падишаха Чесменскому победителю! Любил лошадей граф, создатель славной орловской породы. Вскипело сердце. Развернулся и со всего плеча хватил в висок кузнеца… Как тридцать лет до того низверженного Императора…

Рухнул кузнец и не встал… как тогда… Император…[150]

Но вернувшись во дворец, граф Алехан пал на колени перед ликом Нерукотворного Спаса.

– Спаси и помилуй! Не спали души моей Твоим небесным огнем! Кровь на мне и на детях моих!

Кончились веселые дни Нескучного. Последние годы затворником жил граф Орлов-Чесменский[151]. Говорили потом, страшны были его смертные муки. Недаром его единственная дочь, богатейшая невеста России, сыпала ведрами яхонты и жемчуга к ногам юродивого Фотия[152] на украшение его Новгородских храмов, сапоги смазные с него стягивала и ноги ему мыла.

– Смирись! Убей гордыню свою! – покрикивал юродивый. – Молись! На тебе пролитая отцом безвинная кровь…

* * *

Шли годы. Сменялись люди. Совесть жила.

* * *

Грех не таи – покайся!

Много пота, слез да и крови пролил русский крестьянин-хлебороб, трудясь над украшением Белокаменной. Не потому ли именно отсюда прозвучали первые голоса, требовавшие его освобождения? Они были различны, но звали к одному и тому же.

Здесь, в Москве, написал и отпечатал будущий историк Государства Российского Карамзин свою «Бедную Лизу». Если теперь ее прочесть, может быть, и смешно покажется, а тогда святыми слезами плакали, читая ее… Пруд, в котором утопил невинную душу замысел гуманиста-сочинителя, показывали даже еще во времена НЭП’а, и лишь строительство первой пятилетки покрыло бетонной корой эту лужицу мутной воды, озаренную пламенем чистого сердца.

В музее революции, бывшем Английском клубе, экскурсовод покажет круглую угловую комнату, стройно обрамленную белыми мраморными колоннами, и скажет:

– Здесь обычно сидел П. Я. Чаадаев.

Но он не скажет того, что и здесь, хотя по-иному, говорила та же русская совесть. Напитанными желчью, ядовитыми стрелами колол московский «остроумец» тогдашнюю «страну рабов». Эти стрелы глубоко вонзались в сердца окружавших его гурьбою московских бар, а не из их ли среды вышли Ланской, Ростовцев, Милютин и другие сотрудники Царя-Освободителя?

Никитская улица носит теперь имя Герцена. Переулки на ней – Станкевича, Грановского. Улиц, носящих имена Киреевских, Аксаковых или Хомяковых, в Москве нет. Это несправедливо и противоречит словам того же Герцена. В «Былом и думах» он говорит, что и западники и славянофилы шли разными путями, но к одному и тому же – к борьбе с крепостничеством.

Дома Аксаковых и Хомяковых близ Собачьей площадки, маленькой треугольной площади около Арбата^1. Первый из них снаружи сохранил еще кое-что от былых, ушедших времен: остатки фронтона, мезонинчи-ки, но внутри он густо набит новыми, неизвестно откуда собравшимися жильцами, и немногие из них, очень немногие знают, что в тех же стенах юный и еще робкий Тургенев читал первые рассказы «Записок охотника», книги, потрясшей душу Александра II, по его признанию. Не знают они и того, что там же раздавался страшный, мучительный крик русской совести: Н. В. Гоголь читал «Ревизора» и главы из еще не напечатанных «Мертвых душ»…

* * *

Москва купеческая сменила Москву дворянскую и совесть купеческая – совесть дворянскую. И та и другая – русские.

Легенды о купеческой Москве еще живы в памяти немногих уцелевших старых москвичей. В группе схожих по виду желтых домов, заполняющих добрую половину Большого и Малого Успенских переулков, еще живет даже кое-кто из потомков их бывшего владельца и строителя А. И. Абрикосова.

Необычайно, чудесно слагались иные жизни в познавшей свою силу купеческой Москве. С занятыми у доброго соседа тремя рублями пришел пешком в Москву семнадцатилетний Алеша Абрикосов, поставил лоток на голову и начал торговать сладкими пряниками, а оставил после себя двадцати четырем детям-наследникам каждому по миллиону. Кисть Серова увековечила его облик к празднованию «золотой свадьбы» на которой его поздравили 150 потомков. Жена его, урожденная татарка Мусатова, была малограмотна, но по опыту знала женскую долю – рожать детей в страданиях и построила в клиническом городке на Девичьем поле первый образцовый бесплатный родильный дом для дефективно беременных. Много жизней, и детских и материнских, спасено в этом доме.

О многих причудах судьбы рассказывают московские легенды. Правду или нет – теперь уже трудно установить, но старые москвичи хорошо еще помнят Егоровский трактир в Охотном ряду. С виду он был незаметен, но блинов лучше нигде не пекли и поросенка с кашей там жарили отменно. В трактире собирались богатые купцы, заключали многотысячные купли и продажи. Бывал там и бедный мелкий прасол Бахрушин, услуживал купцам по торговой части. Капиталу у него не было, но была замечательная по красоте борода.

Подгуляли однажды богатеи… Чем бы показать себя?

– Продай бороду, Бахрушин, полтысячи дам!

Жалко было расставаться с красою, но 500 рублей большими деньгами были в то время. Продал, а через 20–30 лет вся оптовая кожевенная торговля была в руках Бахрушина. Сын его в старой Москве под кличкой «Джентльмен» значился. Южин-Сумбатов его даже в пьесе того же названия показал. И было за что: А. А. Бахрушин оставил Москве и России богатейший в мире театральный музей, до сих пор, даже при большевиках, носящий его имя.

Но немногим так посчастливилось. Самодур и чудак в личной жизни миллионер Рукавишников оставил о себе много анекдотов. Говорят, с него-то и писал Лейкин «Наших заграницей». Но не многие из еще живущих теперь помнят созданную им, на его средства и по его мысли, первую школу для беспризорников – Рукавишниковский приют.

– Людьми мы там стали, – говорят эти помнящие и молятся за упокой души его создателя.

Приют закрыт, а перевоспитание бездомных детей отдано в руки НКВД. Многочисленные питомцы многочисленных колоний для беспризорных бегут из них при первой возможности и поминают своих воспитателей иными словами.

Не повезло Рукавишникову. Его сын – талантливый поэт и писатель, Иван Рукавишников, сам стал бесприютным в социалистической Москве. Бесприютным и умер.

Опера Мамонтова, выдвинувшая Римского-Корсакова и Шаляпина, Третьяковская галерея, Художественный театр Станиславского-Алексеева… и много, много еще вкладов в русскую культуру сделала купеческая Москва, по копеечке наживавшая, а дарившая полноценным рублем.

* * *

Легенды творятся и теперь.

На недоступному простому смертному кладбище бывшего Ново-Девичьего монастыря, куда допускают лишь покойников с партбилетами, есть памятник из белого мрамора. На мраморе – женский профиль и под ним замечательно высеченная из камня роза. Имени и даты нет.

Если сторож захочет сказать вам кто погребен под этим мрамором (это он скажет немногим), то произнесет шопотом:

– Аллилуева… Жена…

Много ходит легенд по красной Москве об этой внезапной загадочной смерти. Говорят и о яде, и о пуле, и о кавказском кинжале, но все единогласно называют убийцу:

– Сталин. Муж.

Кровавые, страшные легенды. За Серебряным бором вам покажут глинистый откос. Под ним, во всю длину оврага, – сплошная могила расстрелянных в первые годы «работы» ЧК-ГПУ. Здесь вы сможете услышать рассказы о недобитых, выбравшихся из-под тонкого слоя насыпанной глины, доползших до жилых домов и умерших у их порогов или снова пойманных и добитых. О спасшихся рассказов нет.

Но в самой Москве на эти рассказы лишь махнут рукой.

– Древняя история… Теперь на самой же Лубянке для трупов мясорубка установлена и печь для сжигания трупов. Впрочем, о печи сомнительно: иные говорят, что рубленой человечиной львов и тигров в зоопарке кормят. Не пропадать же добру! Утильсырье. А мясо дорого.

Пусть это ложь, измышление, легенда… Но каков же век, их порождающий?

Легенды красной социалистической Москвы многообразны. Их целые циклы. В различных вариантах рассказывают о скрытых в подвалах колбасных, где перерабатывается «частниками» мясо заманенных и зарезанных детей; о раскинувшейся по всем городам организации грабителей могил; о приютских детях, заразившихся сапом и перестрелянных, о строжайше засекреченных научных институтах, где женщины по воле и неволе сожительствуют «во имя науки» с обезьянами…

Кошмарная фантазия Эдгара По, бредовые видения Гойя были не в силах создать подобных легенд.

Легенды – вымыслы, но каждая из них неизбежно содержит породившее ее зерно правды.

Но и это – не самое страшное в Красной Москве. Еще страшнее то, что эти легенды рассказываются там без гнева, без протеста духа… порой даже с улыбкой…

Обессиленная, усталая, притупленная совесть молчит.

Нет в Москве больше во Христе юродивых!

* * *

С верхнего балкона бывшего дома Пашкова – Румянцевского музея широко открывается вся панорама Москвы.

Сто с лишком лет назад Прусский король Фридрих-Вильгельм III поднялся туда с двумя сыновьями и там, став с ними на колени, земно поклонился Москве, сжегшей себя, но тем спасшей Европу.

В лице ее – всей России.

Кто теперь поклонится ей, жертвенно истекающей кровью во имя спасения мира? Поклонится ли?

«Знамя России», Нью-Йорк,

17 августа 1953 г.,

№ 91, с. 5–8.

Врата Третьего Рима

Против возглавленных теперь кровавой рубиновой звездой Спасских ворот Кремля стоит увенчанный крестом – символом искупления девятиглавый Покровский собор, именуемый в московском просторечии Василием Блаженным.

Теперь в нем нет божественного служения. Он носит официальное имя антирелигиозного музея-заповедника. Но попрежнему висят под его сводами тяжкие вериги во Христе юродивого и блаженного во Господе Василия, стоит его посох и почиют его нетленные мощи. Над ними, под ними и рядом с ними богохульные надписи, но мощи Блаженного пребывают нетленными. Надписи же над ними сменяются два-три раза в год – бумага желтеет и жухнет.

Осквернена ли ими московская святыня?

Нет, не в силах, не во власти слуг Сатаны осквернить нетленные останки избранника Господня, думают москвичи, приходящие в музей-заповедник поклониться мощам Блаженного.

Их немало. Во Христе юродивый возносит их мольбы к престолу Господню…

* * *

Почему мощи Василия Блаженного, во Христе юродивого, бродившего 400 лет тому назад по заснеженным московским улицам босым и в рубище, ночевавшего на папертях храмов или с бродячими псами в кустах на берегу Яузы-реки, упокоены в храме, воздвигнутом в честь славной победы Белокаменной Москвы над поганой татарщиной?

Почему в прежнее время все проходившие под сводами Спасских ворот благоговейно обнажали головы? Мало кто знает это теперь, да и прежде знали немногие.

Так повелось, – отвечали обычно, – а почему, как и откуда – сами не знаем.

* * *

В царствование Бориса Годунова, всенародно избранного и венчанного в Успенском соборе всея Руси Государя, жил в убогой хибарке за рекою Яузой безместный поп Василий. Не дано ему было прихода и негде было творить попу Василию свое иерейское служение. По воскресеньям ходил он к заутрене в ближайшие к Яузе храмы и обедни там отстаивал, притулясь в дальнем углу, где потемнее. Перед святительские лики же, в лампадное сияние стыдно было попу стать: бос он был по бедности и не рясу иерейскую, а посконную рубаху носил на своих плечах. Да и рубаха-то, как у старца убогого: дыра на дыре, заплата на заплате.

– Безместный…

По большим праздникам еще труднее приходилось отцу Василию. Знатные бояре разоденутся в парчевые ферязи, а супруги их законно белотелые боярыни в шитых травяными узорами душегреях, в жемчужных киках близ амвона станут. За ними – купцы-богатеи, во фряжских и веницейских бархатах, кушаками кизылбашского шелка перепоясанные. С ними безместному попу в его рубище стать нельзя, а с нищими да убогими в притворе тоже не годится. Как-никак, а все-таки поп, хотя и безместный. На нем сан. На нем благодать. И убогие закорят, засмеют попа:

– Ишь, куда лезешь, хапуга! Христарадный кус у нас, несчастных, изо рта рвешь!

Всплакнет с утра в такие дни поп Василий и побредет своими босыми ногами мимо Божьего храма к Яузе-реке. Там, в прибрежных ивовых кустах, у него свой алтарь, свой престол: два камня песочины друг на дружку положены. Поставит на них безместный поп икону ангела своего Василия, Кесарийского святителя, медный крест положит и творит тихое моление, обратяся лицом к восходу.

– Слава Тебе, показавшему нам свет!..

Припадает нечесаной головой к сырой русской земле и за нее Человеколюбца молит; за народы и языки, на ней труждающиеся; за воинство христолюбивое, от супостатов ее обороняющее; за царей праведных, ко благу народы сии ведущих, и за царей ее, перед Господом согрешивших; за свет истинный Христовый познавших и за неудостоенных еще узреть света сего; за силою облеченных и за бессильных, ими попраных; за мудростью одаренных и за разумением скудных; за богатых и за нищих; за вознесенных и за поверженных, за здравых и за болящих, за праведных и неправедных…

– Праведных, Господи, к престолу своему вознеси, а заблудившихся на путь истины Твоея наставь. За всех и за вся молитва моя к Тебе, Господи, ибо все они – Русь, народ русский! Ты же, Человеколюбец, се веси!

Молился однажды так безместный поп Василий, жарко молился и день тот был жаркий. Припал поп своей нечесаной головой к сырой, прохладной земле, сомкнулися очи его, уснул иерей Василий, в поклоне земном склоненный, и ему, на молитве почившему, дивный сон привиделся.

Будто стоит он, безместный поп, на Красной площади в ранний утренний час. Солнце еще не всходило и не будил глас колоколов кремлевских почивающих москвичей. Но дивное дело: растворены настежь Спасские врата и нет при них ни стрельцов с бердышами и пищалями, ни окованной в железные панцыри суровой иноземной стражи. И площадь вся пуста. Стоит на ней один поп Василий, сам себе незримый.

А из растворенных настежь ворот грядет к нему во блеске и сиянье неземное, но зримое им шествие. Впереди – святители Петр, Иона и Алексий, чудотворцы московские, в блистательных ризах своих, на посохи пастырские опираючись. За ними другие, в кремлевских храмах почивающие Господние избранники, стяги и хоругви несут. Все идут из Кремля вон. А куда – того безместный поп уразуметь не может и на площадь пустую взирает.

Зрит и видит: идет некто убогий, босый, рубищем дырявым едва прикрытый. Под рубищем, сквозь дыры его, тяжкие вериги видны, цепи колючие глухо позванивают. Бредет сей некто навстречь блистательному святительскому шествию и ниц во прах земли русской пред ним упадает.

– Почто и куда из святых Кремлевских стен, Чудотворцы, уходите? – вопрошает он.

– Греховны стали стены сии. Кровью младенца убиенного престол царский обрызган. Видит Господь сию скверну и к жестокой, справедливой каре Кремль присуждает. Потому и мы из твердыни стен его выходим. Невместно нам там ныне быти. Иди и ты с нами, Блаженный Василий, во Христе Господе нашем юродивый. С нами иди!

Так отвечали святители московские склоненному перед благолепием их убогому.

И восстал тут из праха убогий, оправил свои тяжкие вериги на изъязвленных ими плечах и побрел тихой поступью, минуя святителей, прямо к вратам Спасским.

– Куда ты, Вася? Почто в скверну нечистую, в место греховное, в сосуд гнева Господнего бредешь ты, неразумный? – вопрошают его святители.

Стал юродивый, снова земной поклон им положил и ответил:

– Все то мне, скудоумному, открыто, все, вами реченное, Господь мне поведал. Но кто же будет святые гробницы ваши хранить, когда врата сии супостаты Святой Руси одолеют? Когда колокола кремлевские смолкнут?.. Кто? Вот и бреду я, убогий, скудоумный, туда, в место то греховное, вами оставленное…

Сказал и снова пошел к вратам, позванивая своими веригами.

Смутились тогда Чудотворцы. Оглянулись на кресты святых храмов московских, над кремлевскими стенами блистающие. Как раз солнце взошло и первым лучом своим на возглавии Успенского собора заблистало.

Преклонили колени митрополиты московские, святители и чудотворцы пред бредущим мимо них юродивым, восстали и за ним пошли.

Тут зазвонили все колокола разом, и безместный поп Василий проснулся, а проснувшись, долго размышлял, сидя на берегу Яузы-реки, в ивовых кустах, в тех самых, где юродивый Василий ночи свои с бродячими псами проводил. Думал, размышлял и не мог уразуметь значение сна сего. В тот же день он поведал его Чудовскому игумену. Не уразумел и тот, и повел безместного попа к самому патриарху.

– Дивен твой сон и странен, – ответствовал владыка, прослушав рассказ безместного, – не нам, многогрешным, понять сие знамение. Сам Господь разъяснит его в днях грядущих. Ты же, игумен, прикажи умудренному в книжном писании иноку сон сей в летописание занести в наставление и назидание русским людям времен грядущих, коим предвестие сие понятно станет.

Так и сделано было. Когда же, по очищении святынь кремлевских от овладевших твердынею их литовских супостатов, рукописание это вновь прочтено было и стало разуму человеческому понятным, тогда повелел патриарх всем русским православным людям, Спасские врата проходящим, шапки свои в них сымать. Оттуда и повелось.

А потом, при обретении мощей Блаженного Василия, во Христе юродивого московского, и они в Покровский собор принесены были[153].

Там, в храме победы христолюбивого российского воинства над нечистыми супостатами[154], там им место на веки-веков. Совесть и победа. Обе Русские.

Там нетленные мощи Блаженного по сей день пребывают, и не осквернят их гнусные надписи сатанинских слуг.

* * *

Я дописиваю эти строки в древнем Риме, Первом Риме, поздним вечером, слушая доносящиеся на радиоволнах крикливые, лживые крики современной красной Москвы…

Наступает короткое молчание…

– Сейчас вы услышите бой часов Спасской башни, – объявляет диктор.

Я знаю, что за этим звоном последует стой же кичливая и лживая победная песня засевшего в кремлевских твердынях врага. Но я знаю также, что доносящиеся ко мне звоны рождают те же колокола, которые ликующе пели Славу Всея Руси при встрече призванного ею в Первопрестольную Царя-Отрока. Те же. Тогда инокиня-мать спросила изолгавшихся, исподличавшихся в смуте и метаниях то в Тушинский, то в польский станы московских людей:

– Чем поручитесь вы, что не повторятся недавние смуты?

– Тем, – отвечали москвичи, – что все русские люди уже наказалися.

«Эпоха смут была великим уроком для русской земли: в подобные эпохи народы воспитываются для дальнейшей гражданской жизни», – писал историк С. М. Соловьев.

Часы на Спасской башне начинают свой бой.

…Один, два, три, четыре удара.

Это звонят полоненные, захваченные ныне врагом, но русские колокола. Знаю.

…Пять, шесть, семь ударов.

Их звон слушают порабощенные, подневольные, потерявшие имя свое, но русские люди. Знаю.

…Восемь, девять…

В грудях этих людей сокровенно бьются русские сердца, и в сердцах этих живет русская совесть. Знаю.

…Десять ударов.

Нетленны мощи и жива душа во Христе юродивого Василия Блаженного – совести русской, и бродит она ныне незримо по Русской земле. Знаю.

…Одиннадцать.

Дух нетленен и вечен. Времена подвластны вечности, плоть – духу. Русская совесть народная – Дух Василия Блаженного – откроет врата Третьего Рима.

Бьет двенадцатый час…

Рим, июнь 1953.

«Знамя России», Нью-Йорк, 18 июня 1953 г.,

№ 87, с. 8–10.

Московская весна

Так было когда-то…

Первыми возвещали наступающую весну медные буквы, влепленные в асфальт тротуара наверху Кузнецкого моста: «Ноты Гутхейль». Предательские буквы! Они обнажались от налипшего снега и, сколько бы ни сыпали на них дворники мокрого песка, незнающие этого рифа неминуемо скользили, наступив на них, и падали. У лицеистов даже выработался вид спорта: становиться в часы прогулки от 4 до 6-ти около гутхейлевской витрины и поднимать падавших дам.

Вслед за буквами, улавливали дыхание весны дворники той же улицы. Они ожесточенно набрасывались на побуревший снег и тщательно сметали его, к великой досаде всех 15 тысяч московских извозчиков. Досада вполне основательная: по всей Москве еще держится санный путь, в переулках поглуше сугробы навалены, а выехал на Кузнецкий, и скрежещи полозьями по голому камню!

Но и буквы, и дворники были лишь предвестниками весны. Официально же ее объявляли герольды – уличные продавцы золотых крымских мимоз у памятника Пушкину и огромные афиши «Конкур иппик»’а на стенах. Это бывало обычно в начала Великого поста. Мимозы быстро сменялись фиалками – их весенние дни коротки, – а афиши висели до самой Пасхи.

«Конкур иппик» в городском манеже – выставка мод весеннего сезона. В ложах – «вся Москва». Не побывать – невозможно. Сама законодательница и «арбитер элеганциарум» М. Н. Ламанова зорко осматривает каждый «крик», безошибочно определяя модели Ворта и Пакэна. Они-то и есть главные участники конкурса. Лошади, барьеры, приезжие гвардейцы и свои московские сумцы, – все это второстепенное.

Великий Пост. Императорские театры закрыты. У Зимина – гастроли итальянцев. Прихали Тито Руффо, Баронья и любимец Москвы Баттистини, упорно не желающий сбрить свою эспаньолку. Так и поет с нею Демона. Москва прощает его, хотя и посмеивается.

А в большом зале консерватории – свое музыкальное торжество: единственный в году духовный концерт; неповторимый, невозможный нигде, кроме Белокаменной. Да и весь пост в Москве – сплошной концерт духовного пения. Если хотите узнать точно, кого и где надо слушать, то идите обедать в духовный ряд, в Егоровский трактир, закажите себе стерляжью уху с постными растегайчиками и севрюжку по-монастырски (таких, как здесь, вам нигде не дадут), садитесь поближе к буфетной стойке и слушайте. За стойкой разливает водку в граненые рюмки Александр Мартемьяныч. Рюмки двух разрядов: одни – для всех, а другие – из шкафчика – для тех, кто старой веры придерживается. Такого знатока церковного пения, как Александр Мартемьяныч, не только в Москве, но и во всей России нет. Знает и хранит все оттенки и все созвучия и нотного песнопения, и по «крюкам». Слушайте, молчите и пейте чай из чайника с розанами…

Март переваливает на вторую половину. Катки на Чистых и на Патриарших прудах превратились в мутные лужи. Липы на Тверском бульваре спешно нагоняют почки. Мамаши неудачных сынков нанимают им репетиторов (экзамены близко) и мечутся по Перловкам, Тайнинкам и Люберцам, подыскивая заранее недорогую дачку (дочка на выданье!), а папаши, сократив служебные часы – тогда вольно было – катят на номере 6-ом «туда», на бега. «Там» дебютируют трехлетки этого сезона, среди которых таинственный, еще не предсказанный ни «Ранним Утром», ни «Русским Спортом», будущий дербист… Чей он? Телегина? Каншина? Дежнева? Вопрос для Москвы серьезный. Его обсуждают и у «Яра», и напротив – в пивной «Ярок», где собираются истинные спортсмены из рублевых трибун, твердо помнящие все конские родословные, начиная от самого Сметанки.

Месяц на исходе. Финальный аккорд московского марта – Благовещенье на Трубной площади, подлинный праздник московской весны. Собачий, птичий, живорыбный базар собирался на Трубе каждое воскресенье. Его своеобразную, неповторимую красоту оценил А. П. Чехов. Были в Москве любители, не пропускавшие в течение всей жизни ни одного торгового дня на Трубе. Благовещенье – ее Пасха. В этот день каждый природный москвич приходил туда, чтобы выкупить из плена и выпустить на волю, хотя бы одну птичку. Бывали и такие, что выпускали сотни выкупленных у торговцев щеглят и чижей. Летописи Трубы хранят предание о купце Синюшине, выкупившем разом пернатых пленников со всего базара.

Последнее Благовещенье на Трубе было в 1917 г. Старая Москва тогда в последний раз выпускала навстречу весеннему солнцу тех, кто жаждал свободы…

Теперь жаждет свободы вся Москва, вся Россия, отгороженная от свободного мира «железным занавесом»…

«Русская мысль»,

Париж, 16 марта 1949 г.,

№ 119, с. 4.

Света не угасите!

– Религиозное чувство и религиозные устремления человека заложены столь глубоко в его душе, что я не в силах коснуться их… Они вне сферы физиологии, – ответил академик Иван Петрович Павлов на вопрос марксиста-материалиста Бухарина.

Эти его слова облетели тогда всю мыслящую часть населения подсоветской России. Создались, как там водится, даже меткие анекдоты на эту тему. Взаимоотношения между академиком И. П. Павловым и правящими верхами были неразрешимой загадкой для подсоветской интеллигенции. С одной стороны, яростное гонение не только на религию и ее служителей, но и на научных работников, осмеливавшихся утверждать бытие внематериального, надматериального мира, с другой стороны – крупнейшему из ученых, утверждающему и исповедующему влияние надматериальных императивов на физическую жизнь человека, даются не только льготы и свобода творческой деятельности, но он осыпан невероятными для подсоветской реальности «щедротами»: ведомому им институту широко отпускаются средства, сам маститый академик окружен вниманием и заботами (даже линия трамвая отведена с улицы, на которой он живет и работает), сохранена в неприкосновенности церковь, в которой он молится[155]; в среде работников науки громко рассказывают о том, что И. П. Павлов хранит свой академический мундир и пожалованные ему Императором ордена – не только хранит под спудом, но захватывает их при своих выездах заграницу и главное, осмеливается бросать в лицо властителям свои глубочайшие убеждения, утверждения светила науки о его уверенности в бытие Господне.

Академик Иван Петрович Павлов – основоположник и создатель рефлексологии, новой науки, входящей в цикл физиологических знаний, т. е. изучения внешней деятельности, «поведения» человеческого организма и непосредственных побудителей причин, вызывающих те или иные действия – рефлексы, по его терминологии.

И. И. Павлов разделяет эти рефлексы на две основных группы. Первая – безусловные рефлексы; те действия, стремления и чувства человека, которые не могут быть усвоены им под влиянием внешних причин, его «воспитания», но заложены в его душу при рождении или, может быть, задолго до рождения, до возникновения данного физического индивида. Ко второй группе он относит «условные» рефлексы, те, которые прививаются животному организму в течение его физической жизни и даже ряда поколений его физических предков. Говоря грубо и обобщенно, выработку таких условных рефлексов можно назвать на современном языке дрессировкой, психологическим тренингом. Эти рефлексы И. П. Павлов считал подвластными человеку и изучению их он отдал всю свою долгую жизнь, будучи уверенным в том, что свет науки в данном случае поможет человеку преодолеть в себе внешние проявления первобытной дикости, подчинить их «Воле к Добру», заложенной в него Богом, затормозить, приостановить их.

Если человек смог путем долгого воспитания приручить целый ряд пород животных, приглушить в них их природную дикость, – говорил И. П. Павлов, – то неужели он не сможет подавить и в себе эту дикость, противостоящую его человеческому христианскому духу?

Духу? Вот тут и видел мудрец науки предел возможности расширения своих знаний. Изучать Дух человеческий в лаборатории и виварии он почитал невозможным, и для общения с этим Духом он уходил из них в чудом сохраненную для него церковь.

Великий ученый П. П. Павлов, научная школа которого приобрела теперь мировое значение, изучал и оповещал человечество о действиях физического организма человека и непосредственных побудителях к этому действию, но не касался и не считал возможным касаться Великого Императива, лежащего вне человеческого мозга – центра, повелевающего, диктующего этому мозгу управление человеком, его земным телом и поведением.

Прибегнем для ясности к грубому бытовому примеру. Почти у каждого из нас есть аппарат радио. Мы слышим действие аппарата и знаем его устройство: лампы, винтики и все прочее. Этот аппарат соединяется радиоволнами с каким-то находящимся вне нашей квартиры центром и этот центр, в данном случае мощная радиостанция, путем движения волн побуждает наши аппараты к выявлению звуков. Именно такие «аппараты», находящиеся в каждом живом организме, и изучал И. П. Павлов, их «винтики», «лампочки» и т. д. Он проникал своим мощным интеллектом и к волнам, поступающим в наши аппараты из вне их стоящего Великого Центра, но самого этого Центра верующий христианин И. П. Павлов не касался и не мог коснуться, т. к. полагал его в Боге и в частице Его, искре Его, заложенной в нас – в Духе.

Кто-то из наших зарубежных публицистов метко назвал материалистов людьми, мыслящими только в двух измерениях, но третье – высота – им недоступно. Так произошло с большевистскими владыками России и при их ознакомлении с учением и работой академика И. П. Павлова. Они осмыслили ее только в низших ее формах, формах выработки условных рефлексов, т. е. дрессировке, тренинге человеческой личности. Со своей точки зрения они были вполне логичны. Ведь для материалиста психика человека и психика собаки равнозначаще и, следовательно, если путем, к примеру, хотя бы голода можно вызвать у собак постоянный условный рефлекс, то почему же нельзя вызвать такого же рефлекса у людей, а применив тот же метод в массовом масштабе, перевоспитать, согласно своим требованиям, всех им подвластных. Создать таким образом породу столь желательного и нужного им социалистического раба, робота, живого организма, действующего по указке марксистского дрессировщика и всецело подчиненного ему?

И вот, оценив с этой точки зрения научную работу великого русского академика, они решили всеми средствами способствовать ей, облегчать его труд, обеспечить его всеми возможностями для самого широкого творчества.

То, что делается в лаборатории, – рассуждали они, – можно замкнуть в ее стенах, а нужные нам результаты этой работы мы применим уже в иных масштабах. Пусть седой академик ходит в церковь и бережет свои ордена, оставим ему эти игрушки, но воспользуемся в наших целях плодами его исключительного мышления.

Устремления к Богу, к познанию и утверждению Его Премудрости – вот, что руководило гениальными трудами И. П. Павлова и делало его поистине боговдохновенным ученым. Эти устремления марксисты попытались поставить на службу дьяволу. Удался ли их эксперимент?

Сотни и тысячи примеров, фактов, доходящих до нас из-за железного занавеса, говорят другое… Свет, Божий свет в русской душе не угашен. Не взирая на все усилия дьявольской власти, искра Господня не только сохранена в ней, но разгорается с каждым днем и отблески ее света нам уже ясно видны даже теперь. Великий Императив, заложивший, по терминологии И. П. Павлова, те безусловные рефлексы в психику людей, продолжает Его творческую работу. Распространению «условных» рефлексов, на которые возлагали свои упования люди двух измерений, положен предел, тот предел, который видел и знал великий ученый Иван Петрович Павлов и переступить который он считал для себя невозможным.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, сентябрь/II 1954 г.,

№ 115, с. 10–11.

Колхозный эксперимент Розенберга

А. В. Байкалов[156] в своей ценной, интересной и очень своевременной брошюре «Программа мероприятий на переходный период», среди многих глубоко и здраво обоснованных указаний будущему первому правительству освобожденной России, состава которого он не предугадывает, – рекомендует сохранение колхозной системы на первые 2–4 года. Это не означает, что А. В. Байкалов ее сторонник, Предположение о необходимости ее сохранения продиктовано ему страхом оставить без хлеба города, т. к. индустрия, несомненно, не сможет выработать в обмен на хлеб нужного количества товаров.

Страх имеет основания. Опыт передачи всей земли в личное владение крестьянам был в 1918–1921 гг. Результаты его всем известны.

Но был и другой опыт: сохранение колхозов при перемене правительства. Он был сделан немцами в 1941–1943 гг. Результаты его тоже общеизвестны, но, по-видимому, далеко еще не всеми поняты.

Вторгнувшись в «восточное пространство», социалисты от Гитлера увидели там, неожиданно для себя, не хаос на полях и в хлебных амбарах (что главное), но стройную, четкую систему полного закабаления крестьянина при столь же полном лишении его плодов своего труда, систему организованную социалистами от Маркса.

Родственные сердца возрадовались.

Что может быть лучше! Рационально во всех отношениях. Остается лишь насажать своих фюреров и лайтеров на места бежавших предколхозов и все в порядке.

Для русского крестьянина это было тоже полной неожиданностью. Ждали всего, даже возвращения помещиков, и не очень-то этого боялись («договоримся, мол»), но только не колхозов. Это убеждение было создано самими большевиками, неустанно кричавшими, что фашизм и нацизм – слуги капитализма.

Слуги капитализма – следовательно, слуги частной собственности, – логично решил крестьянин, которому было вбито в голову, что фашисты и нацисты не социалисты.

Уверенность крестьянства в передаче ему земли и имущества колхозов была настолько крепка, что, в то время, как в городах, зачастую еще до отхода Красной армии начинался вселенский соборный грабеж, колхозники в подавляющем большинстве строго охраняли общественное имущество, зерно и скот «до распоряжения» и не прекращали общественных полевых работ.

Фронт стремительно прокатывался через совхозы и колхозы, не давая им ни «распоряжений», ни органов местной власти. В городах тотчас же начинали действовать комендатуры, но деревня оставалась беспризорной. В колхозах лишь эпизодически появлялись полковые фуражиры, реквизируя телку или пяток овец. В большинстве случаев обе стороны проявляли полную корректность: собственных свиней и кур немцы не брали, крестьяне же сами указывали наиболее жирных телок общественного стада и добавляли от себя овощей, фруктов, меду, если такое находилось. Фуражиров поили водкой и кормили яичницей.

Власть приходилось создавать самим. Обычно она избиралась на «закрытом» совещании элиты – пахарей-стариков, трактористов, учетчиков, счетоводов – и почти никогда не созывалось общего собрания. Женщины, «большая сила в колхозах», самоустранялись. Советский актив в эти дни еще находился в бегах – прятался в соседнем лесу, появляясь лишь недели через две, когда убеждался в полной своей безопасности.

Новая власть посылала ходоков в город, к коменданту за инструкциями. Тот отмахивался, обещая скорое прибытие гражданского управления, иногда разрешая взять из общественного стада по корове на семью и по паре центнеров зерна из амбаров, в подтверждение чего давал какую-то филькину грамоту на немецком языке, припечатанную распростертыми крыльями «адлера»[157].

Через 1–2 месяца начинало постепенно подтягиваться и гражданское управление – коричневые «гольдфазаны» Розенберга[158], в лице множества отделов и управлений: полеводческих, лесных, животноводческих, заготовительных и пр. В колхозах и совхозах появлялись лайтеры и фюреры, но их явно не хватало даже для рационального с точки зрения немцев выкачивания продуктов, не говоря уже о каком-либо организованном руководстве. В помощь им назначался уездный (районный) начальник. Он формировал земельное управление, обычно копируя колхозников.

Единой схемы земельной политики в оккупированной зоне у немцев не было. Она беспрерывно варьировалась в зависимости от места, времени и возглавлявшей ее личности. На Верхнем Днепре колхозы сохранились в полной неприкосновенности. В Мелитопольщине они были раздроблены на множество «общин», каждая из которых была тем же колхозом. В Крыму молочные фермы, мельницы и другие промышленные заведения колхозов были выделены в самостоятельные предприятия.

На Украине выделения отдельных хозяйств на хутора почти не было. В Крыму оно началось еще в 1942 г. Отдельным признанным крепким хозяевам нарезались участки по 10–12 га и даже в качестве премий за успешное ведение хозяйства выдавалось приличное «обзаведение» инвентарем и скотом. Иногда строился дом. Эту «показательность» немцы явно украли у большевиков, как, впрочем, и многое еще.

На Северном Кавказе, куда гражданское управление не успело проникнуть, уборка и посев 1942 г. проводились, особенно в аулах, под знаком негласной, но и не возбраняемой единоличности. В Караче ген. Кестринг[159] даже рискнул на свой страх объявить принцип единоличности. Результат получился очень яркий: весь урожай был собран; засеяно около 80 % нормы; партизанщины не было абсолютно, при отходе немцев большинство низовых карачаевцев и много казаков ушло с ними гужевым обозом; горные карачаевцы ушли в леса и долго еще сопротивлялись красным, надеясь на возврат немцев.

В Мелитопольщине, когда немцам стала ясна полная невозможность обработать даже половину земельного фонда силами колхозов, они начали щедро раздавать пригородные земли городскому населению.

Эффект получился поразительный: семья в 2–3 женщины, не имея своей лошади и «занимая» ее на время, обрабатывала и убирала участки в 2–3 га. В этих семьях бывали старухи старше 60-ти лет и девочки моложе 14 лет.

Выкачивание продукции немцы намечали для военного времени в размере 20–25 % урожая. Для колхозников это было «уже хорошо», т. е. обратно пропорционально выкачиванию советскому. На деле получилось еще лучше. Немецкая система заготовок, безупречно действовавшая в Германии, дала плачевный результат на Украине. Правда, ее осуществляли здесь гольдфазаны – «немцы третьего сорта», как называли их в армии, да еще присланные сюда по разверстке от учреждений, следовательно, – совсем отброс. Без помощи армейского вахтмейстера они вообще ничего не могли сделать в деревне. Вахтмейстера же им давали скупо и неохотно – нужно самим. С другой стороны, украинский колхозник, поднаторелый в способах самоснабжения при советской голодовке, значительно превосходил вахтмейстера в технике этого дела, и в руки немцев попадало много меньше 20 %.

Тем не менее, утрата уверенности населения СССР в ликвидации колхозов немцами, сыграла колоссальную роль в ходе войны: четыре миллиона пленных в 1941 г. превратились в такое же количество анти-немецких (порой одновременно и антисоветских) партизан в 1943 г. Думается, что под Сталинградом колхозный фактор сыграл не меньшую, а большую роль, чем огонь «Катюши» и измена итальянцев[160].

Опыт сохранения колхозов при смене правительства дал совершенно ясную формулу вывода:

– Новое русское правительство, сохранив колхозы даже временно, станет самым кратковременным.

А. В. Байкалов, видимо, сам учитывает эту опасность. «Я буду чрезвычайно рад, если будет предложена другая схема практических мероприятий», – пишет он в конце главы. Думается, что такая схема сочетания справедливых стремлений к единоличному хозяйству с устранением опасности голода в городах лежит в формуле:

– Немедленное, хотя бы и временное до генерального размежевания, наделение крестьян землей для единоличного пользования ею, не владения еще, а временного лишь пользования при сохранении за государством всей сети МТС.

Оплата МТС натурой отнимает от урожая 30–35 %. Приблизительно таково же отношение числа городского населения к целому. Следовательно, МТС могут дать необходимый для прокормления городов хлебный фонд. Следует учесть также неизбежную утечку городского населения на землю при свободе пользования ею и гарантии плодов земледельческого труда. Кроме того, подобная мера вовлечет в русло сельскохозяйственного производства те миллионы безработных, которые, несомненно, скопятся при неизбежном разгроме и консервации уцелевших объектов военной промышленности. Оставшись же без работы в городах, эти миллионы создадут грозную опасность для любого правительства и для жизни всей страны. Необходимость же временного компромисса русский крестьянин поймет. Он многое понял и многому научился в первый период войны и оккупации, когда надежда на ликвидацию колхозов не была еще им утрачена.

[Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 4 февраля 1950 г.,

№ 37, с. 6–7.

Иван и Фриц

Конец 1943 года. Линия фронта идет по Днепру. Небольшой поселок на самом берегу реки, куда я попал по служебной командировке, находится беспрерывно под обстрелом советских снайперов, и для защиты от их пуль на улицах поставлены щиты из камыша. Но русское население поселка не разбежалось. В нем продолжается почти что нормальная жизнь.

Придя в отведенную мне квартиру, я застаю в ней необычайную картину. В жарко натопленной маленькой комнатке, на кровати, покрытой лоскутным одеялом, сидит голый немецкий солдат, а у печки, спиной к нему, русская старуха что-то стирает. Солдат необычайно смущен моим приходом, но старуха тотчас же спешит к нему на помощь и объясняет мне:

– Так завшивел, так завшивел, что я ему все, как есть, скинуть велела. Теперь пропариваю. От тоски это. Видите, какой молоденький. У меня тоже такого же в армию забрали.

Этот эпизод всплыл в моей памяти при прочтении блестящего, как всегда, «Политического обзора» полковника С. в № 251 «Нашей страны». Автор дает в нем сжатую, но четкую информацию плана создания германской армии, ставшей, наконец-то, реальностью, и исчерпывающе авторитетно утверждает, что эта армия представит собой действительную силу, способную принять на себя и отразить первый удар Советов в Третьей мировой войне. Но одновременно он ставит вопрос:

– Какие отношения установятся между новой германской армией и красной, или, точнее сказать, русской, в неизбежном столкновении? Будет ли русский народ рассматривать новую германскую армию, как некоторую вариацию гитлеровского нацизма, или она будет встречена, вместе с американской, действительно, как армия «освободительная»?

Ответить на этот вопрос полковник С. не считает для себя возможным. Но я беру на себя смелость дать некоторый ответ на него, основываясь на множестве фактов и примеров, виденных мною в течение Второй мировой войны на фронте, а также в ближнем и дальнем тылу. Ведь современная армия – это вооруженная часть народа, неизменно отражающая его психическое состояние, его симпатии и антипатии. Следовательно, для ответа на поставленный вопрос нужно учесть не только политическое настроение боевых воинских кадров, но и… бабку, ту самую старуху, которую я видел добровольно стиравшей белье поставленному к ней немецкому солдату.

Во имя объективности нам придется, прежде всего, решительно отбросить все беспардонные утверждения о каких-то особых, небывалых, исключительных «зверствах» немцев. Война – зверство сама по себе. Незверских войн не было, и быть не может, и зажаренные фосфором немецкие дети в Гамбурге, сотни тысяч мирного населения, погребенного под развалинами Мюнхена[161], тысячи сочувствовавших союзникам сербов, истребленных при воздушной бомбардировке Белграда вряд ли свидетельствуют о высокой гуманности противников немцев в минувшей войне и об отсутствии зверства в их операциях. Во всяком случае, после нюрнбергского «судилища» демократам следовало бы меньше говорить о чужих зверствах. Немцы, ведь, все-таки, не расстреляли ни одного пленного генерала, а происходящие теперь на наших глазах действия французской армии против арабских повстанцев в Северной Африке совершенно идентичны борьбе немцев с партизанами Белоруссии. Не стоит говорить и о какой-то, якобы присущей немцам особой жестокости по отношению к инакомыслящим. Расправа с таковыми, произведенная по окончании войны в демократических странах, во Франции и Италии была не менее жестокой. В Италии, например, вырезали не только несколько десятков тысяч фашистских семей, но расстреляли даже… попугая, певшего фашистский гимн. [162]

Однако, не будем замалчивать и фактов обратного порядка. Голод в лагерях для русских военнопленных был, но пусть кричащие о нем скажут мне, чем могли накормить немцы миллионы военнопленных (в первые месяцы войны) в разоренной прифронтовой полосе, абсолютно лишенной местных пищевых ресурсов, вывезенных или уничтоженных Советами. Ведь число этих военнопленных вдвое превышало наступающую немецкую армию. Чем было их насытить? Однако, военное командование все же стремилась как то нормализировать это тяжелое положение. Сомневающихся отправляю к правдивой книге Л. Ржевского[163] «Между двух звезд» и сам лично свидетельствую, что к концу 1943 г. находившиеся в Крыму русские военнопленные получали хлеба на 100 грамм больше, чем немецкие солдаты. Эти 100 граммов дополнял им организованный немцами же благотворительный русско-татарский комитет. В тот же период я видел там лагеря, значительно более благоустроенные, чем поселки советских новостроек.

Были и виселицы на базарах. Лично я видел две: одну в Пятигорске, другую в Ставрополе. На первой за пять месяцев оккупации было повешено лишь два бандита, вырезавшие целую семью; на второй за тот же период никто не висел. Провоцированной Советами партизанщины на Северном Кавказе не было, а именно она поставляла главным образом сырье для этих агрегатов. Были и избиения в немецких лагерях для русских военнопленных, но когда послушаешь воспоминания итальянцев, побывавших в Африке в плену у англичан, то придется признать, что там это дело велось похлеще.

Рассказанный мною в начале статьи случай не единичный факт. Я мог бы привести еще несколько десятков подобных из запасов только своей памяти. Я очень часто видел добрые отношения между немецкими солдатами и русскими крестьянами, у которых они были расквартированы. Видел случаи помощи со стороны немецкого офицерства русской интеллигенции городов. В частности, мой собственный сын был два раза буквально спасен немецкими офицерами. При внезапном оставлении Керчи, проходившем довольно беспорядочно, я видел, как немецкий офицер приказал своему солдату сойти с авто и уступить свое место офицеру-власовцу.

– Тебе грозит только плен, а ему верная смерть, – сказал он. Находящиеся теперь в эмиграции кавказцы могут подтвердить произведенное генералом фон Клейст[164] расформирование колхозов в Карачае,

поддержку им православной Церкви, ставропольцы – восстановление и охрану разграбленного красными музея, восстановление театра, школ, снабжение голодающих детдомов, организацию «зимней помощи», снабжаемой из Германии, и многое другое, но необходимо отметить и подчеркнуть, что все это происходило при военном командовании и управлении им областью, т. к. розенберговские гольдфазаны туда доехать не успели.

С прибытием гражданской администрации – чиновников Восточного министерства – и при переходе управления к ним обстановка разом резко изменялась к худшему, и именно тогда в среде русского населения возникал протест, выражавшийся в саботаже и партизанщине. Это правило было неизменным для всех областей, которые я видел, а видел я всю южную полосу России, от Ставрополя до Одессы.

Высшее командование немецкой армии вполне сознавало вредительскую работу национал-социалистической партии, выраженную действиями Ост-министериума. Это сознание подтверждено теперь рядом опубликованных документов, но, не повторяя их, я предпочту рассказать ходивший тогда среди немецкого офицерства очень характерный анекдот.

Он повествовал о предстоящей расправе с национал-социалистами. Сталин присуждал всех их вождей к смерти, но когда очередь дошла до Розенберга, то горячо вступился за него:

– Не повесить, а орден ему нужно дать! Ведь это же наш лучший помощник! Именно благодаря ему мы выигрываем войну.

Осознавало ли русское население оккупированных областей разницу в отношении к нему со стороны немецкой армии и национал-социалистической партии? Первые месяцы оккупации оно, конечно, не могло в этом разобраться, но в дальнейшем наступало прояснение, и одновременно с ним сохранялись добрые отношения с солдатами, но возникал антагонизм и даже ненависть к национал-социалистическим партийным чиновникам.

– Что их партийцы, что наши – один черт, – слышалась ходовая фраза.

Доверие же к немецкой армии не терялось. Доказательства этому – массовый уход городских обывателей и крестьянства с Северного Кавказа с отступавшими немцами, обусловленный именно тем, что в этих областях розенберговские чиновники себя проявить не успели. Число уходивших с немцами с Украины было в процентном отношении значительно меньше.

Какой же вывод можем сделать из всего перечисленного, того немногого, что может вместить газетная статья? Во-первых, тот, что вражды к немцу, как к таковому, в русской среде нет. Об этом свидетельствуют и теперь многочисленные показания вернувшихся из плена немцев.

Национал-социалистической партии и его злого гения А. Розенберга теперь не существует, но германская армия возрождается, и ей предстоит снова соприкоснуться с подсоветской русской армией, неотъемлемой частью русского народа. Будет ли это столкновением или соприкосновением? Как встретятся они – Иван и Фриц? Характер этой встречи, несомненно, будет во многом зависеть от тех политических факторов будущего, о которых мы в настоящий момент еще не имеем представления. Но мы смело можем утверждать, что оба народа, российский и германский, в достаточной мере поняли значение тоталитарных социалистических партий в их жизни. Немцев научил этому финал войны, русских – послевоенный период, разочарование в тех надеждах, которые сулила им купленная неимоверно дорогой цепей победа. Значительное просветление наступило и во взаимном понимании друг друга обоими народами. Немцы глубже всех в свободном мире уяснили себе, что российский народ и коммунистическая партия – два непримиримых врага. Об этом свидетельствуют и мемуары руководившего военными действиями генералитета и рассказы солдат, возвращающихся теперь из русского плена. О понимании немцев русскими мы можем получить сведения в книгах послевоенных перебежчиков Юрасова, Климова, Ольшанского и др. Пребывание оккупационной армии в Германии, несмотря на все рогатки, которыми окружила ее коммунистическая партия, многое показало ее солдатам и офицерам, а через них и всему российскому народу. Все эти факты дают нам возможность предположить и даже надеяться на то, что предстоящая встреча Ивана и Фрица будет не смертельной схваткой врагов, а соприкосновением представителей двух народов с совпадающей политической настроенностью и пониманием друг друга.

К сожалению, мы едва ли можем питать те же надежды на встречу подсоветской русской армии с армией США. Все политическое поведение руководителей северо-американской общественности в ведущейся в настоящее время холодной войне показывает нам полное непонимание с их стороны всей психики российского народа в целом, сдвигов в его политическом мышлении и развитии в нем национального самосознания. Подтверждения этому непониманию мы находим и в действиях пресловутого Американского комитета[165] в работе пропагандных организаций, радио, русских издательств, субсидируемых американцами, в самой американской прессе и в высказываниях политических лидеров. При продолжении этой политической линии со стороны Америки без изменений предстоящая встреча Ивана с Джонни будет, конечно, совершенно иной, чем встреча Ивана с Фрицом.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 2 декабря 1954 г.,

№ 255, с. 5.

Плоды победы

Прошло десять лет со дня окончания Второй мировой войны, проведенной так называемым свободным миром под знаменами демократии, на которых начертаны поистине святые слова:

– Свобода, Равенство, Братство.

Во имя этих лозунгов было вовлечено в борьбу около миллиарда людей, сотни миллионов из числа которых были разорены или покалечены, десятки миллионов погибли. Погибли во имя защиты лозунгов демократии, во имя осуществления… равенства, братства и свободы.

Не будем делать глубоких исторических экскурсов и удовольствуемся лишь обзором и анализом того, что прошло на наших глазах за эти истекшие десять лет, того, что мы видим сейчас в свободном мире и что знаем о том, что происходит на другой половине земного шара.

Десять лет назад большая часть населения этого земного шара не только испустила вздох облегчения по окончании кровавой борьбы, но и искренно уверовала в то, что дальнейших препятствий к осуществлению великих лозунгов уже не встретится, что человечество вышло на гладкую, широкую дорогу, ведущую к общему благоденствию… к равенству, братству и свободе. В это верили не только граждане демократической Европы и США, но наши порабощенные братья также ликовали вместе с ними, не скрывая надежды на облегчение своей участи, которое должно было, по их мнению, наступить, вследствие установленного войной контакта между демократическими и коммунистическим правительствами и влияния первых на последнее.

Поскольку же осуществились эти надежды? Какие плоды принесла человечеству победа демократии, достигнутая ценою десятков миллионов человеческих жизней, неизмеримых материальных потерь и безмерных страданий?

Десять лет, как окончена война, но не только нет еще мира, но вслед за окончанием грандиозной бойни перманентно возникают очаги малых войн то в Греции, то в Корее, то в Индокитае. Конца им пока не предвидится. Наоборот, чуть не каждый день мы слышим тревожные голоса, возвещающие о какой-либо вновь возникшей угрозе миру. С каждым месяцем, с каждым днем положение становится все тревожнее и напряженнее. Угроза Третьей мировой бойни во имя защиты и осуществления тех же самых лозунгов нависла над миром черной тучей. Эта туча с каждым днем становится все темнее и грознее.

Таково осуществление братства в международном плане.

Но, быть может, одержав победу над врагами, демократические государства смогли установить мир и братство внутри самих себя? Если так, то это все же значительное достижение, большой шаг к осуществлению священных лозунгов.

Взглянем на старейшую, так сказать, классическую демократию Европы – на Францию, бросившую в мир трехчленную формулу еще в 1789 г.

Взаимоотношения центра этой республики с ее колониями не только не урегулированы и не обоснованы какой либо базой общечеловеческой справедливости, но, наоборот, обостряются с каждым днем и в Алжире, и в Тунисе, и в Марокко. Кровь, пролитая на улицах, стала там совершенно обычным явлением, и если во времена «кровавого русского царизма» весь демократический мир с негодованием вопил о нескольких убитых на Ленских приисках или перед Зимним дворцом, то теперь он не только равнодушен к пролитию самими демократами той же самой человеческой крови, но перестал даже замечать эту кровь. Привык к ней. Она стала демократической повседневностью, бытом.

Та же кровь таких же людей льется и в колониях других государств: в Кении, в Индонезии. И это обычно. И здесь привыкли.

Где же обещанное братство? А ведь, не говоря уже о давно прошедшем, минуло уже десять лет с того момента, когда казалось к осуществлению демократических лозунгов нет больше никаких препятствий.

Теперь о равенстве. Не будучи марксистом, все же приходится признать, что, хотя бы приблизительное равенство людей не может быть установлено вне хотя бы столь же приблизительного уравнения их экономических интересов, без установления твердого, среднего уровня жизненных условий. Достижение такой, хотя бы относительной, нивелировки должно было бы послужить к снижению классовой борьбы и, следовательно, оздоровлению производственной жизни. Но забастовки по экономическим причинам не прерываются. Бастуют горняки США, им на смену приходят докеры Англии, во Франции то и дело происходят всеобщие забастовки, в Италии они также не прекращаются…

Несомненно, что деятельность пятых колонн, управляемых кремлевскими бандитами, играет немалую роль в этих перманентных нарушениях производственной жизни демократических стран, но было бы ошибкой взваливать на Кремль всю вину. Коммунистическая пропаганда в данном случае может иметь успех только при наличии вспаханного для ее семян поля, иначе говоря, она лишь пользуется в своих интересах недовольством индустриальных рабочих тем фактическим их заработком, который им предоставляют экономический строй и организация труда в свободных демократических странах. Это недовольство вполне понятно. Демократические правительства не сумели за истекшее десятилетие выработать среднего жизненного уровня даже в среде самого рабочего класса. Так, например, индустриальный и строительный рабочий северной и средней Италии зарабатывает в день две с половиной-три тысячи лир, работая 8 часов, а сельскохозяйственный рабочий в южной Италии, работая 12 часов, получает в шесть-восемь раз меньше – всего 400 лир в день, т. е. ровно на два с половиной кило хлеба, а на олио^1 и помидоры у него денег уже не остается. Может он прожить на это с семьей? Нет, он голодает, что я видел и вижу собственными глазами, голодает, несмотря на протекшие со дня победы 10 лет, несмотря на миллиарды долларов, перелетающие, как детские мячики, через океан и разлетающиеся в Европе мелкими брызгами, попадающими в чьи-то карманы. В чьи? Не в карманы ли осуществляющих на практике второе слово трехчленной формулы… равенство?

Ну, а свобода? В какой мере осуществлена она в результате победы, во имя ее?

О, да! В государствах, еще не подпавших полностью под иго коммунизма, происходят совершенно свободные выборы в парламенты, в муниципалитеты, в судебные органы и т. д. Каждый гражданин этих стран волен отдать свой голос тому или иному пройдохе, выдвинутому той или иной политической партией в ряды так называемых защитников прав народа. Но может ли этот гражданин, например, свободно сесть на поезд и переехать границу своего государства, хотя бы, например, из Италии во Францию? Может ли он беспрепятственно, без хлопот, получить собственные деньги из другой страны? Может ли он столь же беспрепятственно выписать оттуда нужный ему товар или провезти его через границу? Не стратегические или военные материалы, о нет, но товар самого невинного свойства, например, вывезти из Франции флакон духов Коти в подарок своей жене? Или несколько пачек хороших сигарет? Увы, обладая полною политической свободой, гражданин демократических

Итальянизм: olio – оливковое масло.

стран лишен целого рода обычных, жизненных, бытовых свобод, и в некоторых свободных государствах он не может осуществить свою волю даже на своей собственной, лично ему принадлежащей земле, например, в Англии, где для прокладки дорожки в палисаднике собственного дома требуется разрешение от специального демократического чиновника.

Но все живущее, сущее, происходящее приносит свой плод. Это закон природы, которому подчиняется также и человек. Плоды деревьев могут быть сочными, сладкими, вкусными, но могут быть и кислыми, горькими, даже отвратительными. Таковыми могут быть также результаты действий людей, в частности их политической деятельности и системы, которой эта их деятельность подчинена.

Не берем на себя смелость решать, сладкими, пресными или кислыми оказались плоды победы демократических государств, плоды десятилетнего господства осуществляемой ими системы в мировом масштабе, но попытаемся установить их вкус путем обзора отношений к этим плодам со стороны вкушающего их среднего человека, обыкновенного гражданина так называемого свободного мира.

Этот человек, несомненно, видит и ощущает нависшую над демократическим миром угрозу разрушения его основ коммунистическим тоталитаризмом. Он знает и то, что для защиты этих основ ему пришлось бы вести Третью, еще более ужасную мировою войну.

Признает ли он необходимость этой борьбы во имя его самого, во имя его семьи, во имя его отечества и управляющей им политической системы. Или, вкусив плодов побед демократии в Первой и Второй мировых войнах, он рассуждает по общеизвестной русской пословице: «Овчинка выделки не стоит»?

Стремление к сосуществованию совместно с коммунистическим режимом. отсутствие воли к решительным действиям почти во всех демократических странах, молчаливая, а нередко и высказанная готовность идти на любые уступки тоталитаризму хотя бы даже на порабощение им, но при сохранении какого-то временного личного покоя позволяют предположить, что он думает именно так: «Игра не стоит свеч», идти снова на безмерные жертвы, ради защиты уже дважды (в двух мировых войнах) обманувшей системы нет никакого смысла. Пусть будет что будет…

Хрен, конечно, редьки не слаще, но и редька не более горька, чем хрен. Доживем как-нибудь свой век, а там – хоть потоп!

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 19 мая 1955 г.,

№ 278, с. 1–2.

Игорев полк

Эти три героя могут считаться современниками. Одно-два столетия – минута в истории. Каждый из них был выразителем мышления и психики своего народа и своего времени, его идеалом. Многие их черты живут в среде их народов и до сих пор. Имена этих героев: Зигфрид, Роланд и князь Игорь.

Внешне они сходны. Все три – рыцари, безупречно смелы, великодушны, жертвенны. Но их внутренний мир глубоко различен, и это различие ярко сказывается прежде всего в стимуле их подвигов и в целях, ради которых они не щадят своих жизней.

Зигфрид побеждает дракона ради утешения самого себя, своей личной славы. С Брунгильдой он борется ради интересов своего тоже личного друга. Борется с нею нечестно, в результате обманывает и ее, и друга Гунара, что и становится причиной дальнейшей драмы и гибели всех Нибелунгов. Зигфрид – явный зачаток сверхчеловека, рыцарь, преступающий даже свои рыцарские законы ради личного самоутверждения.

Франк Роланд – человек иного склада. Он борется и погибает во имя своей рыцарско-феодальной традиции, но родины у него нет. О ней в песне ни слова, да и не может быть, т. к. целью борьбы является не защита своего племени, своей земли от врага, но покорение и порабощение противника. Рыцарская традиция в душе Роланда мощнее его самого и служению ей он отдает свою жизнь.

За землю Русскую! – основной стимул, ведущий на подвиг князя Игоря. Борьба за нее – стержень всей повести, идея, владеющая и самим Игорем, и курянами Буй-тур Всеволода, и дружиной путивлян, к которой принадлежит сам автор «Слова», с предельной ясностью выразивший настроенность и мышление всех участников похода:

– О, Русь!..

Не путивльская, не курская, даже не киевская, но единая, общая, подпирающая копьями Карпаты и могущая шеломами вычерпать Дон. Эту Русь и призывает к осознанию ее национального единства воин-поэт, ей служит князь Игорь, ее имени подчинена вся борьба.

Идейно-политическую насыщенность «Слова о полку Игореве» одним из первых понял и отметил Карл Маркс. Его слова теперь ежегодно повторяются и заучиваются во всех восьмых классах всех средних школ СССР, где на изучение «Слова» отведено столько же часов, сколько и на Лермонтова. Немного менее, чем на Пушкина.

Юбилей 750-летия «Слова» был проведен не только пышно, но и глубоко содержательно. Было выпушено несколько роскошных и дешевых изданий «Слова», его переводы, комментарии к нему, ряд интересных новых разработок и переиздания прежних. Форсирование интереса к нему продолжается и до сих пор. Недавно «Литературная газета» сообщала о научной работе, доказывающей, что «Слово» было впервые исполнено автором «под гусли» в 1187 г. на свадьбе Владимира Игоревича и Кончаковны. Это сообщено не зря. Подобное утверждение доказывает, во-первых, высокий культурный уровень слушавших его, и, во-вторых, культурное и политическое слияние Руси со степью, т. к. Хан Кончак, несомненно, присутствовал на свадьбе своей дочери.

Для чего же нужно советской пропаганде это беспрерывное углубленное внедрение идеи «Слова» в сознание молодежи?

Ответ может быть только один: для создания и укрепления в ней психологии «национального резерва», смеющей целью поддержать власть Политбюро в тот момент, когда эфемерная, нереальная психология «социалистического советского человека» бесследно рассеется под ударом извне.

Нереальность этого соцчеловека Политбюро видит ясно, равно как и полную реальность Игорева полка, включающего в себя теперь на основе общности культуры, экономики и единства интересов не только русские, но и не-русские племена единой Российской Нации.

Это знание уже подкреплено опытом Второй мировой войны, и вопрос лишь в том, явится ли и теперь извне та помощь, какую они уже раз получили в лице Розенберга. Если да, то повторение маневра смены масок станет снова легким, и они получат в руки ту силу, подобной которой не могут располагать их противники: Игорев полк существует, но полков Зигфрида или Роланда в реальном мире пока не видно. Нужная Политбюро помощь уже наметилась. Роль Розенберга приняла на себя организация Дон Левина и Лайонса[166], при ближайшем соучастии русских реакционных доктринеров. К борьбе против российской общенациональной идеи, против Игорева полка, самоубийственно для себя примкнули солидаристы, променявшие на весьма гадательного сокола в небе реально шедшую к ним в руки очень весомую «синицу», подсоветскую административную интеллигенцию – офицерство Игорева полка. Нам, зарубежным монархистам, этот тактический просчет г. Байдалакова[167] выгоден: он отрывает у НТС значительную часть его национально-мыслящего актива и ведет к нам, т. к. другого пути у этих националистов нет. Не к кому.

Но мы, российские националисты Зарубежья, переживаем глубоко трагический для нас период. Не следует подражать страусу и лучше сказать самим то, что скажут нам наши противники: сложившаяся на сегодня в «русском вопросе» ситуация ставит перед нами и большевиками внешне одну и ту же цель – национальное и государственное единство.

Но это только внешность. По существу же мы остаемся полностью непримиримыми. Различие наше в том, что утверждение национального государственного единства России для Политбюро – только средство его мировой агрессии, для нас же оно – конечная цель, на достижении которой мы строим возможность дальнейшего мирного развития Российской Нации. Тем не менее, это только внешнее сходство для нас, зарубежных националистов трагично.

Но это трагическое для нас противоречие, при иллюзорном сходстве, снижается до нуля в среде подсоветских националистов. Они включены в систему СССР и даже при их личном протесте против него, все же сознают себя его атомами. Поэтому они без малейшей внутренней борьбы поставят знак равенства между Лайонсом и Розенбергом, сделав из этого знака соответствующие действенные выводы уже раз сделанные под Сталинградом.

В чем разница? И тот, и другой называли себя «друзьями народов России». И тот, и другой протежировали «самоопределение». И тот, и другой находились в лагере, противном СССР. Вывод: Розенберг стремился к порабощению нас… значит того же хотят и теперешние «друзья». Итак…

…«Лучше быть мертву, чем полоненну! Ляжем костьми за землю Русскую!» – оживет снова лозунг Игорева полка, повторенный под Сталинградом.

Неистребимость, жизненность одиннадцативековой русско-российской национальной традиции ясна и для нас, и для Политбюро, т. к. и мы и они чувствуем современное население России и в своих выводах базируемся на его мышлении и эмоциях. Но от большинства американцев и европейцев эта современность скрыта пошлыми ширмами маркизов де Кюстин и столь же пошлыми и заношенными доктринами отжившего века. Именно этим доктринам готовят кровавое жертвоприношение господа Левины-Лайонсы и давно уже оторвавшиеся от тела живой России полумертвые доктринеры русского происхождения.

Да минет нас чаша сия! Да минет она американский народ!

Грядущие, неизбежные события столь же неизбежно сметут мусор отживших доктрин. Здравый смысл восторжествует в среде здоровой американской демократии.

Но при дальнейшем развитии «русской акции» в принятом ее теперь антироссийском направлении это выздоровление потребует максимальных доз русской и американской крови. Наш долг свести этот максимум к минимуму. Каждый подлинно русский подлинно националист любого происхождения, должен ради этого осведомлять каждого знакомого ему американца и европейца о наличии живого жизненного и неистребимого Игорева полка. Иметь этот полк в своих рядах, а не в строю противника – стержень неизбежной борьбы.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 12 января 1952 г.,

№ 104, с. 3–4.

Национализм и шовинизм

Сепаратистские организации, объединенные в ярко враждебный Российской государственности АБН[168], не устают кричать и визжать на все голоса о пресловутом русском шовинизме, давившем и давящем даже в современном интернационалистическом СССР все прочие народы и народности, входящие в состав Российской нации. Крик о шовинизме, старший козырь, которым они воздействуют на общественное мнение западных демократий, главным образом на США и Англию – страны, в которых они пользуются неизменной и очень значительной моральной и материальной поддержкой. Выпущенный недавно так называемым «парижским блоком» меморандум – яркая иллюстрация из беззастенчивой лжи в этом направлении.

Эти вопли сепаратистов имеют успех в среде англосаксов, и причин этого успеха две: 1) полнейшая безграмотность интеллигенции Запада в вопросах русской истории и 2) недостаточная продуманность нами самими понятий о национализме и шовинизме, которые мы сами часто смешиваем, чем играем в руку врагам России. Это смешение двух противоположных, исключающих друг друга концепций понятно. Преподавание истории в дореволюционной средней школе было поставлено, к сожалению, так, что наше старшее поколение само не видело четкой грани между национализмом и шовинизмом, ибо оба эти понятия считались тогда ретроградными, реакционными и прямо-таки неприличными для «прогрессивно» мыслящего интеллигента.

Постараемся теперь восполнить этот пробел. Шовинизм есть стремление насильственно навязать свои государственные и общественные формы, внедрить свою культуру, свой быт, а в былые времена и свою религию, в среду подчиненного в той или иной форме, чуждого народа. В периоды обостренной борьбы он выливается в крайне жестокие формы, вплоть до полного истребления побежденных в этой борьбе.

Стержнем национализма является любовь к своей государственности, к своей общественности и культуре, стремление поднять и улучшить их формы, а также к тому, чтобы распространить их блага, их положительные качества на те слабейшие народы, которые волей судьбы вступают в орбиту нашего национального развития. Иначе говоря, мы хотим для них того же самого, чего хотим и для самих себя. Эта форма распространения и продвижения своей культуры сама по себе не терпит насильственных мер, в силу чего диаметрально противоположна базирующемуся на голом насилии шовинизму.

И национализм, и шовинизм древни, как мир. Истоки шовинизма мы можем найти на исторических страницах библейских книг, свидетельствующих, что продвижение израилитической культуры на востоке Средиземного моря неизменно сопровождалось насильственными мерами, вплоть до полного уничтожения слабейших сопредельных народов: амалекитян, моавитян и прочих, что было возведено политическими идеологами того времени к степени религиозного подвига. Интересно отметить, что и теперь в среде англосаксонских народов внимание к Библии значительно превышает внимание к Евангелию. Даже и присягу они приносят на Старом Завете, в то время как мы – на книге Завета Нового. В их истории это сказалось необычайно ярко. Железные воины Кромвеля шли в бой, распевая псалмы, требующие от Господа повержения врага под ноги победителя, Божьего гнева на супротивных, но не спасения, не защиты от них, как просило наше христолюбивое воинство в глубоко отражающей его дух молитве «Спаси, Господи, люди Твоя»…

В дальнейшей истории англосаксов мы видим множество полностью уничтоженных ими народов, видим бесчеловечную эксплуатацию слабейших, на которой основана вся четырехвековая колониальная политика Англии, а также и все движение англосаксов по американскому материку.

В недалекие от нас времена мы видим глубоко аморальную «опиумную войну» англичан в Китае, видим юридическое и бытовое неравноправые индейцев и негров в США, видим судорожные потуги одряхлевшей Англии удержать хотя бы часть своего насильственного господства в Египте и африканских колониях. А по отношению к самим себе мы встречаем со стороны известной части общественности США явное стремление навязать нам, во что бы то ни стало, чуждые нам и враждебные нашей культуре формы государственности и общественности. Американский Комитет помощи врагам России достаточно ясно говорит об этом.

Вот это-то и есть шовинизм в его современных формах.

Наш русский национализм в его историческом прошлом и в его современности, представленной правым крылом Российской антикоммунистической эмиграции, диаметрально противоположен шовинизму. Мы никогда не стремились, не стремимся и теперь навязать кому-либо свои государственно-общественные формы, религию и культуру. Весь рост Руси-России, вся ее тысячелетняя история проходят под знаком терпимости и вовлеченным в ее орбиту малым народам и народностям. Мы стремились поделиться с ними имевшимися в нашем распоряжении благами, не отнимая при этом у них их права на самобытное развитие.

Наша история дает этому примеры, начиная с самых давних времен. Летопись говорит нам о торках, печенегах и других исчезнувших теперь народах, представители которых были в дружине св. князя Владимира и его ближайших потомков. Житие свв. Бориса и Глеба показывает, что некоторые из них в дружинах этих князей занимали значительные должности. О том же рассказывают былины – хранилища народной памяти. Но не нужно отрицать того, что ход истории требовал от нас порою жесточайшего отпора врагам, и такой отпор давал, например, половцам, многогуманный не только по своему, но и по нашему времени, истинный христианин Владимир Мономах. Но этот отпор был только необходимостью. Проповеди уничтожения и порабощения иноплеменников мы не находим ни в духовной литературе того времени, ни в летописях, ни в былинах, ни в песнях, ни в «Слове о полку Игореве», глубоко националистической, но лишенной тени шовинизма поэме.

В дальнейшем ходе нашей истории мы встречаем совершенно необычайное явление: эмиграцию от сильнейших к слабейшим. В княжение Василия Темного и даже Ивана Калиты, т. е. в период порабощения Руси Ордою, мы встречаемся с фактами добровольного переселения в Москву татарских мурз и князьков. Это показывает, что условия жизни у нас, тогда порабощенных, были для них более заманчивы, чем жизнь среди своих, и, следовательно, мы встречали тогда этих иноплеменников буквально с распростертыми объятиями. Дворянская генеалогия свидетельствует нам, что приток иммигрантов в Московскую Русь был не случайностью, но непрерывным, постоянным процессом. Кого только нет среди предков наших старинных родов! Тот «вышел из Прусс – конно, людно и оружно», со своею дружиной и подвластными ему поселянами, порою обществом в несколько тысяч человек, тот из Литвы, тот из Орды, из черемис, из мещеры, из муромы, води… Не перечислишь всех этих племен, добровольно вливавших свою элиту в русскую государственность и культуру, в Российское единодержавие. Просто здравый смысл говорит о том, что если к нам шли добровольно, значит пришедшие получали имевшиеся в пашем распоряжении блага, а не палку и кнут, как утверждают это сепаратисты. Этот приток не ограничивался отдельными иммигрантами. Иммигрировали целые государства, как, например, Грузия, мелкие северо-кавказские ханства, калмыцкая орда, а в XIX в. – дунгане, целый народец гонимых на своей родине китайцев-мусульман. Братское принятие их в спою орбиту было проявлением Российского национализма, руководившего на протяжении одиннадцати веков всею внешней политикой Руси-России, княжества-царства-империи.

Но говоря о светлых сторонах нашего национализма, мы не должны закрывать глаза и на неизбежные в нашем грешном мире темные стороны, без которых в силу человеческого несовершенства не протекает ни один исторический процесс. В многосотлетней борьбе не на жизнь, а на смерть, которая выпала на долю нашего отечества в его отношениях с Польшей, мы были вынуждены к некоторым шовинистическим репрессиям, однако следует отметить, что эти репрессии – «обрусение» Привисленского края, чем любят пользоваться наши обвинители, были вызваны двумя агрессивными и по существу реакционными восстаниями польского панства (1830 и 1863 гг.), но даже в обостренный период борьбы, при разделах Польши и в ближайшие к ним годы, польский парод был принят в Российскую семью на условиях не только выгодных для него, но высших по сравнению с русским народом, в чем справедливо обвинял в свое время Карамзин Александра Благословенного. То же самое мы видим и в отношении Финляндии, и в отношении народностей Кавказа и Средней Азии, которым были предоставлены небывалые, невиданные привилегии! Освобождение на 50 лет от военной службы и ряда налогов! Полное сохранение их самобытности, вплоть до установленного законом снижения кары за традиционное убийство из мести (Кавказ) по сравнению с карой за обычное убийство на территории Империи.

Наш русский национализм – наша русская гордость. Не нужно прятать его или прикрываться чуждыми нашей культуре лозунгами.

Наш национализм – смертельный враг злобного шовинизма, которым злопыхательствуют враги единой, великой и неделимой многоплеменной Российской нации.

«Заря России»,

Нью-Йорк, 31 окт. 1953 г

№ 96, с. 5–7.

«Французик из Бордо»

Некогда, в гостиной московского барина Фамусова, щупленький французик, «надсаживая грудь», радовался тому, что увидел в ней «свою провинцию».

Его радость была вполне обоснованной. Так и было. Позже французика сменил педантичный немец-профессор, потом бородатый полунемец… Эта вереница была очень длинной и очень пестрой, но объединенной одним общим признаком: для каждого из прошедших в ней Россия была только «своей провинцией». Ею же была она и для «прогрессивных» по тому времени, отражавших взгляды своей среды, трепетно внимавших «французику» шести бесприданниц-княжон.

Подобное представление о России, вернее о лицевой, «передовой» ее части также имело вполне достаточное обоснование, т. к. вся «прогрессивная» и наиболее крикливая группа ее интеллигенции того и последующего периода, от Радищева и Чаадаева до Милюкова, Ленина и Сталина, смотрела на Россию лишь как на «провинцию» Западной Европы, пригодную только для восприятия и копировки выработанных там «проверенных» и непроверенных «образцов». Разница между этими российскими провинциалами Европы была лишь в том, что Радищев откладывал земные поклоны перед Гельвецием, а Чаадаев стучал лбом Папе Римскому; Милюков уповал на панацею четырехчленной формулы[169] и многопартийного либерализма, а Сталин на непогрешимость схемы «научного» социализма и монопартийность «диктатуры пролетариата».

Все эти «образцы» были взяты из одного и того же магазина. Все они в равной мере были и остались «низкопоклонством перед Западом». Шесть княжон, восклицавших: «Ах, Франция, нет лучше в мире края» и Милюков-Ленин-Сталин совершенно равноценны в своем мышлении рабов-копировщиков. Разница лишь в характере эпохи и масштабе действия заимствованной идеи: тогда – фасон фрака «рассудку вопреки, наперекор стихиям», теперь – фасон политико-социально-экономического строя, также вопреки национальному рассудку и наперекор российским стихиям.

* * *

Реки включают в свои течения струи притоков, впадающих в них и с запада и с востока. Вряд ли возможно разграничить в русле Волги воду Оки от воды Камы. Так же сливаются в общественных течениях разнородные, подчас противоречивые элементы. Это отмечал еще Герцен в «Былом и думах».

Стихия течения российской (октябрьской) революции была загнана Лениным в турбину западной марксистской схемы, но это отнюдь не исключает наличие в ней, стихии противостоящих турбине элементов, национально народных стимулов протеста против барско-интеллигентского западничества. Одним из ярких подтверждений этого был блестящий провал демократии – Керенщины, построенной при точном соблюдении всей «проверенной», западно-европейской рецептуры. Матрос Железняк, действуя единолично и без прямых инструкций, разогнал шестьсот «народных избранников», удостоенных этого звания на основе «проверенного» Западом «образца». Народ же голосовал на это безмолвием, так сказать, «воздержался» от поддержки своих «избранников». В дальнейшем «правительство» и «армии» Учредиловки играли самую жалкую и смешную роль в трагедии гражданской войны, так российский народ по одну и по другую стороны разделившей его черты вносил одну и ту же поправку к навязанному ему, чуждому его мышлению образцу.

* * *

Смотря трезво на окружающее, приходится признать, что кремлевское Политбюро в настоящий момент – единственный в мире политический центр, где знают, «что» им делать и «как» им действовать.

Перекрашивая «черных воронов» в «белых голубков» для внешнего обращения, Политбюро ясно учитывает, что на внутреннем идейном рынке этот товар не пойдет. Российский народ уже не даст теперь за него валюты крови, необходимой для коммунистической агрессии. Не даст ее и под воскрешение отечественного (а не советского) патриотизма. Во второй раз этот номер не пройдет. Следовательно, нужно шагнуть дальше, раздвинуть поле действия российской национальной эмоции, переключив ее от физической самозащиты к духовно-идейному наступлению. Базой же для этого наступления может служить только проверенное тысячелетним опытом неизменное стремление российского народа сохранить от всех посягательств свою самобытность, свою живую душу.

Игра эта очень опасна для самого Политбюро, т. к. она может в любой момент обратиться против него самого. Но, что поделать, надо идти на этот риск. Другого пути нет. Удача зависит от тонкости и четкости в проведении маневра, при расчете на то, что противник, как и в прошлом, проспит и проморгает момент радикального контрудара.

Маневр требует предельной тонкости и внутри. Надо стимулировать борьбу с «низкопоклонством перед Западом», будучи и оставаясь самим полными и абсолютными «низкопоклонниками» перед тем же фетишем.

Удастся или нет? Вывезет ли еще раз кривая?

Удача зависит, прежде всего, от того, сможет ли противник, сумеет ли он, во время сорвать с «низкопоклонного» марксистского Политбюро его псевдонациональный камуфляж, и тем самым направить раскованные им подлинно национальные силы, против него самого, прикинувшегося националистом, «низкопоклонника».

* * *

Каждая борьба состоит из ударов и контрударов. Побеждает тот, чьи удары направлены вернее. В этой направленности – правда борьбы.

Может ли встречный удар быть направленным в ту же сторону, как и противостоящий ему?

Примитивный здравый смысл отвечает – нет.

«Французик из Бордо», ставший ныне и Гарвардским профессором, и «знатоком России», и американским журналистом «русского» происхождения, утверждает – да. По его мнению «рассудку вопреки, наперекор стихиям», марксизму нужно противопоставить марксизм, маскированной копировке западных образцов – ту же копировку, не маскированную, ибо дело идет о «своей провинции»… Престарелые уже в наши дни княжны-бесприданницы вторят ему дружным хором и назначают рандеву то в Мюнхене, то в Фюссене, то где еще поукромней.

Все попытки поразить советский марксизм, вооруженный крупнейшей блестяще оснащенной и прекрасно вытренированной армией пропагандистов, при помощи какого-либо иного однородного с ним нерусского «образца» неминуемо станут в лучшем случае маханием рук впустую, а в худшем – дадут обратный результат, утвердят в сознании масс российского народа представление о требовании Запада «низкопоклонства перед ним», выполнения его воли, т. е. дадут именно ту реакцию, которой и добивается советская пропаганда, чему сама она, усердно и умело поможет.

Некоторые общественные деятели США и даже Англии уже начинают понимать эту очевидную и ясную для нас, российских националистов, истину. Уже звучат предостережения от попыток навязывания российскому народу политической рецептуры Запада, призывы к уважению его самобытности, его собственного мышления, к непредрешенству со стороны судеб освобожденной России, к предоставлению ей самой решающего голоса.

Но общий тон еще смутен. «Французик из Бордо», кокетничая своим, воспринятым от бесприданниц-княжон «знанием России», по прежнему надсаживается в восхвалении своих «столичных» порядков и радости видеть их в «своей провинции» России, попутно поплевывая в ее подлинное национальное лицо то через микрофон «Голоса Америки», то со страниц распространеннейших изданий, то на таинственных рандеву с престарелыми красотками русского происхождения, не утратившими еще мечты всех старых дев – любой ценой, любым способом «составить себе партию».

/Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 3 ноября 1951 г.,

№ 94, с. 3.

О «шлепках», чемоданах и гостиницах

«Шлепнуть», «в расход», «к стенке»… М. Волошин в своем стихотворении «Терминология» приводит одиннадцать подобных выражений. Это стихотворение написано в 1921 г. С тех пор лексикон этого вида фольклора значительно пополнился. Стенограммы процесса Кравченко зафиксировали для потомства новые перлы из той же сокровищницы русского языка. Да, сокровищницы без кавычек, и малейшего оттенка иронии, ибо всякое хранилище истины – сокровищница, а приведенные термины – истинное выражение отношения народа (в целом) к его самого систематическому истреблению. Язык не лжет.

В течение 1000 лет русской монархии казнили. Казнили, но не «шлепали» и не «расходовали». Люто казнили Стеньку Разина, и десятки песен то героических, то покаянных сложил народ об этой казни. Он глубоко прочувствовал, прострадал ее двусторонний – и для казнимого и для казнящего – трагизм. Казнили чуждых «низам», но близких «верхам» декабристов – и сколько пламенных глубоко пережитых строк посвятили им эти «верхи». В дни нашей юности (1905–1907 гг.) казнили многих революционных интеллигентов, и кто из нас тогда не читал с содроганием «Рассказа о семи повешенных» Л. Андреева?

В годы двадцатые, тридцатые, да и теперь надо полагать, два русских интеллигента, врача, инженера, профессора, встретившись в укромном уголке обмениваются новостями:

– Петра Ивановича-то шлепнули!..

– Как же… Я еще третьего дня узнал… шлепнули… И Семена Семеновича вчера взяли. Наверное тоже выведут в расход…

– Всенепременно!

Говорят тихо, со страхом за себя (все ведь возможно!), но без тени ужаса, перед самим фактом. Что ж такого? Быт. Обывательщина.

Все мы, бывшие там, слыхали подобное и сами говорили. Видали и детей, играющих в «шлепку». Закручивают одному из мальчишек руки, ведут, тычут в затылок деревянным наганом. Знание всех деталей абсолютно точное. Реализм исполнения поразительный. В порядке этого реализма в г. Россоши в 1937 г. восьмилетие ежовы и Вышинские закопали живым в землю четырехлетнего врага народа. Было расследование, родителей сослали, а участников веселой игры сдали в исправительно-трудовую колонию для дальнейшего в ней усовершенствования.

– Страшны не сами воинствующие революции, а их мирное последующее, – писал когда-то И. Тэн.

Добавим от себя: и предшествующее. Ведь без причин, нет следствий.

Передо мной «Современные записки» 1930 г. Самый толстый, самый умный, самым прогрессивный и осведомленный эмигрантский журнал. Имена так и блещут: Зайцев, Бердяев, Маклаков, не говоря уж о славной социалистической фаланге: Авксентьев, Осоргин, Вишняк, Керенский.

Не примите эти хвалебные эпитеты за иронию, или идиотскую попытку полемизировать сегодня с 1930 г. Журнал хорош, интересен, в нем много правды. Вот, например, «Девятьсот пятый год» М. Осоргина. Читая его, я вижу живых людей, правдивые образы тех, кто делил со мною юность.

Вот московский городовой, указывающий явочную квартиру незадачливым конспираторам. Об этой квартире весь участок знает, но молчит из сочувствия к прогрессивности… А на этой квартире готовятся убивать тех же городовых.

Вот «таинственная и торжественная» девица отстукивает на машине очередную банальную ложь прокламации, чувствуя себя великой героиней.

Целый ряд анекдотических фигур революционных Тартаренов русской интеллигенции. Пока все только смешно. Но за ними следуют не менее правдивые образы тех, о ком не приходится говорить со смехом.

Володя Мазурин. Его литографированные портреты хранили на груди гимназистки. «Добрый и милый человек», – характеризует его Осоргин, – «идеалист, ставший страшным террористом.

– Вы знаете, – говорил он, – я прирожденный педагог; и с детьми могу и с рабочими. Готов хоть в село учителем.

Юноша из рабочих. Перед отъездом в Москву убил шпиона.

– Раз позвал его чай пить в трактир, да по дороге и хлопнул по голове булыжником. А в газете написали, что рабочего убили «черносотенцы». – Тоже «герой».

Николай Куликовский, сотоварищ Каляева по убийству Великого князя Сергея Александровича, стоявший со своей бомбой на другом посту. «Знаю его, как моего милого и тихого гостя, большого домоседа, тонкого ценителя поэзии, скромного и приветливого человека», – пишет М. Осоргин.

Таких правдивых образов – десятки в воспоминаниях Осоргина. А таких же правдивых воспоминаний – сотни и тысячи. Страшно то, что все это подлинная правда, и что Каляев, готовясь к убийству, писал чуствительные стишки, которыми потом зачитывались московские гимназисты, и то, что Николай Морозов, соучастник цареубийства, был настолько чист душой и телом, что ругаться научился лишь через 25 лет, уже по выходе из Шлиссельбурга; правдив и сквозящий среди описаний образ самого М. Осоргина, русского интеллигента (не полу-, а полностью интеллигента), до сих пор гордящегося своим активным участием (хранением бомб, укрывательством террористов) в бессмысленном, подлом, гнусном избиении городовых, министров, сидельцев винных лавок – массовой репетиции к «шлепкам» и «разменам». «Генеральной репетиции», как правильно называют эту акцию коммунисты.

Повторяю, что не пытаюсь полемизировать ни с Осоргиным, ни с его единомышленниками, но лишь договариваю рассказанную ими же правдивую историю, которую можно было бы продолжать вплоть до июля 1762 г., когда русские интеллигенты того времени впервые глотнули крови русского императора. Сотни и тысячи их имен – лишь разнообразные по форме и звуку звенья одной и той же цени, разветвления которой теперь охватили весь мир.

И все они были милые, скромные люди, иные гонко любили поэзию, иные кошек, иные женщин, самоотверженно и преданно…

Звероподобные и демоноликие чекисты, пьяницы и кокаинисты – выдумка Брешко-Брешковского, жалкая пинкертоновщина которых никого не испугает, но правдивый Осоргин дней грядущих, вероятно, напишет в воспоминаниях о наших днях:

«Мы допивали чай с нежным задумчивым Васей и читали Пастернака…

– Как жаль, что пора кончать, – грустно сказал Вася – сегодня четверг и у нас шлепки… Очень много работы… – аккуратно сложил в портфель патроны и ушел, приветливо улыбаясь…»

Появятся и воспоминания очевидцев о том, как добивали Великих князей и педанты-историки поспорят, чем мылили веревку для старика Краснова… Все это будет, если у большевиков найдутся такие же правдивые (без кавычек) журналисты, как Осоргин и многие в среде эмиграции.

Все это будет правдой. Ведь и Дзержинский нежно любил детей, Сталин – несомненно тонкий ценитель балета, Робеспьер был подлинно неподкупным, а Кромвель с большим чувством пел псалмы Давида.

Это правда и именно в ней ужас нашего века, а не в бутафорских чекистах Брешко-Брешковского.

Ужас в детях, играющих в шлепку, в их отцах, буднично обменивающихся «расходными» новостями, и в их дедах и прадедах, идейно и практически подготовлявших эту «шлепку» и оправдывающих эту подготовку, а – сдернув фиговый листок, – и самую шлепку до сих пор. Ужас во всей так называемой «прогрессивной», оторванной от религиозных, государственных и национальных начал мысли, в частности, для нас во всем развитии русской интеллигенции и ее современном мышлении.

– Бурбоны ничему не научились и ничего не забыли.

Представим себе, что вожделенный и долгожданный нами день, наступил: непосредственные «шлепалыцики» обезврежены тем или иным способом, машина активного террора прекратила свою работу, и все мы, захватив свои весомые и невесомые чемоданчики, устремились к «месту первоначального жительства».

Там нас встретят 170.000.000 вот этих самых детей, играющих в «шлепку» и их родителей, о ней же беседующих за стаканами чая, т. е. людей, не по своей вине утративших примитивное уважение к жизни и смерти, элементарное представление о добре и зле и тем более о государственных и общественных формах добра и зла, но не утративших, а, наоборот, болезненно усиливших в себе в силу ряда разочарований поиск этого общественного добра, его форм, стремление к нему.

Вполне естественно, что они скажут нам:

– Мы выросли или долго прожили в атмосфере газовой камеры, а вы на вольном воздухе свободной мысли… Дайте же нам кислорода из ваших чемоданов!

И мы будем принуждены их, эти чемоданы, открыть. В них…

…у одной, к счастью, малочисленной группы русской эмиграции окажутся лишь наскоро изготовленные в Нью-Йорке новейшие комментарии к Карлу Марксу, «ревизии программ», подпорки платформ и прочий хлам, от которого русский народ в лице новых Ди-Пи здесь уже отмахнулся (за социалистов в известной анкете «Посева» проголосовало лишь 0,75 %), а «там» досыта наглотались «победившего социализма» и знают ему цену.

Раскроются «чемоданы» другой группы, тех самых русских «прогрессивных» интеллигентов, которые бережно укрывали в своих кабинетах «милых и скромных» убийц тогда, теперь – профессиональных, деловитых «шлепалыциков». Эта группа будет крупнее, быть может, даже самой крупной и привезенный ею товар будет гораздо разнообразнее и привлекательнее на вид. Будет здесь и парламентаризм, и чистота демократических принципов, и свободы всех видов, и права лиц и личностей, т. е. именно те блестящие побрякушки, которыми щеголяла российская «прогрессивная» интеллигенция, выращивая и пестуя любителей стихов и шлепки. Щеголяла и дощеголялась. И по существу все эти «прогрессивные» посулы есть и будут глубоко реакционными и реставрационными, ибо и в европах-то, где у них глубокие корни, они все же доживают теперь последние сумеречные денечки, не очень приятные для европейских народов.

Будет и другой товар поновее: «завоевания февраля, очищенные от большевистских обманов», да еще наново отшлифованные a la personne, что по-русски переводится: «тех же щей, да пожиже влей» или колхоз с приусадебным участком в 0,3 га, переименованный в «функциональную собственность»…

И, конечно, во всех чемоданах будут у обеих этих групп игрушки-пугала «самодержавие», «царизм», «порабощение», «произвол» – те самые, которыми играла 150 лет «прогрессивная» русская интеллигенция… и доигралась.

Вернется в Россию и еще одна группа; даже крупная, занимающая в анкете «Посева» 38 %, к примеру, больше, чем коммунисты в парламенте Италии или Франции. Привезет и она свой гостинец, свой идейный багаж, и, если в этом багаже будет не сусальный белый конь, не прекрасный, но сказочный Иван-Царевич, а тем более не парламентские марионетки, а образ очищенного от копоти прогрессивных клеветников подлинного Русского Державина, то к нему-то и притечет Державная Мощь русского народа, и две эти Державные Силы тысячелетнего бытия и величия России, две единственные подлинно прогрессивные силы русской истории воссоздадут Российское Самодержавие.

Но над возобновлением (не реставрацией, не подновлением), очищением этого образа в сознании русского народа, а предварительно в собственном сознании надо потрудиться. Здесь программкой или платформочкой не отделаешься. Сделать это должны те, кто называет себя монархистами, – мы, монархическая эмиграция! В этом наша задача и оправдание нашего бытия.

Начать это очищение надо с самих себя, ибо монархисты… тоже разные бывают.

[Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 13 мая 1950 г.,

№ 44, с. 6.

Путь ложных солнц

«Мы живем в таком политическом климате, в котором слова утрачивают свою ценность и свой смысл. Мы живем в условиях словесной инфляции, которая создала черную биржу слов», – сказал на Берлинском конгрессе «борьбы за свободу культуры» один из самых смелых, самых честных и самых свободных внутренне людей современности – Артур Кестлер.

На английском языке это утверждение было ново, но на русском оно было уже много раз повторено И. Л. Солоневичем и рядом других журналистов, главным образом, «новых», смогших раскрепостить себя от трагического для мировой интеллигенции «гипноза левизны».

Почти буквально совпали даже такие детали, как «духовное родство между прогрессивными либералами и поклонниками тирании и ужаса на основе общей левизны» в речи А. Кестлера, «левая вертячка» И. Солоневича, «общие боги» Б. Башилова[170] и «единая alma mater» в моих статьях. Совпадают и сами политические термины, подвергнутые А. Кестнером глубокому, смелому и объективно-свободному анализу. Эти слова: «право и лево», «социализм», «свобода», «демократия»… бедные, утратившие в наши дни свой смысл слова, пустые орехи с полинявшей, стертой с них позолотой. Даже не погремушки, т. к. в них нечему уже греметь.

Но А. Кестлер все же не совсем прав. Подобные слова, принявшие в себя множество, порой противоречивых, значений, теряют каждое из них в отдельности и все вместе, но, взамен их, приобретают одно новое.

Это новое их значение – бессмыслица.

Начнем с политической семантики «права и лева», А. Кестлер называет эти термины «вредным анахронизмом, порожденным парламентами XIX века». Неоспоримо, что коммунисты занимали и занимают в представительных органах мира крайний, «левый» фланг. Неоспоримо и то, что, действуя беспрерывно в «левом» направлении, те же «левейшие среди левых» марксисты построили в Европе и Азии беспримерную по целостности и стройности систему реакционного полицейского государства, об осуществлении каковой не смели и мечтать «правейшие из правых» идеологи XIX в. типа Аракчеева и Меттерниха.

Но коммунисты – крайние «левые». Почему же А. Кестлер считает вредным и ложным все понятие «левизны» в целом? Ведь другие, умеренно «левые» партии, не докатились, вернее, пока еще не докатились до марксистско-ленинско-сталинской реакционности?

А. Кестлер считает весь «левый лагерь» ничем иным, как «эмоциональной ловушкой, лишающей силы сопротивления реакции всех вступивших в него, демобилизующей их в борьбе против реакции «слева» «в силу общей «левизны».

Не об этой ли реакции «слева» пророчески говорил уже много лет назад, сам побывавший в «левом лагере» и ушедший из него, П. Б. Струве?

Но, ведь, «левизна» была синонимом прогресса на протяжении всего XIX века? Она сохраняет это родство с ним и в наши дни, именно в этом ее обаяние, сила ее гипноза. Следовательно…

…Следовательно, все представление о политическом прогрессе, господствовавшее в минувшем веке, было ошибочным, ибо привело к злейшей, невиданной реакции. В этой ошибочности его и скрыта причина переживаемого миром кризиса.

Вывод ясен: чтобы излечить болезнь, нужно, прежде всего, устранить ее причину и лишить питания ее возбудителей. Чтобы успешно бороться с всемирной (а не «русской») коммунистической реакцией, в идейном плане, нужно, прежде всего, подвергнуть полной ревизии все «левые» подъездные пути к ней, всю «левизну» XIX века в целом.

Одним из главных среди этих идейных путей была трактовка термина демократии. «Левизна» XIX века ограничивала ее, эту трактовку комплексом в составе: борьбы с монархией, четырехчленной формулы, партийно-парламентской борьбы и самоопределения наций.

Финал Первой мировой войны полностью осуществил этот комплекс: три мощнейших монархии пали, на их развалинах самоопределились нации, четыреххвостка^1 стала обязательной для всех правительств, партии получили полную свободу борьбы за свои программы. На 19-ом году XX века версальские мудрецы полностью осуществили в Европе политический идеал XIX века.

За время перерыва между войнами осуществление этого «левого» комплекса дало такой результат: самоопределившиеся нации вступили меж собой в новые, не разрешимые мирным путем противоречия, борьба партий стала для этих партий самоцелью, что привело к образованию тоталитарных диктатур, которые и приступили к разрешению национальных и прочих противоречий путем второй мировой войны.

Не вытекал ли логически захват Гитлером Австрии и Судет из самоопределения германской нации, т. е. узко национального эгоизма?

Катастрофа Второй мировой войны и страх перед Третьей поставили во весь рост концепцию, высказанную А. Кестлером:

– Совпадают ли в наши дни понятия «левизны» и прогресса? Не нуждается ли их взаимоотношение в коренной и всесторонней ревизии?

Сам процесс жизни мира в его пока свободной части уже приступил к этой ревизии:

– От утверждения самоопределения наций свободный мир идет к ограничению их суверенитета, к созданию наднациональных океанских и материковых союзов, к организации надгосударственных энергетических центров (план Шумана), к надпартийному и внепартийному европейскому парламенту…

Свобода борьбы партий за власть вызвала потребность ее ограничения, выразившуюся пока в признании антигосударственными явно тоталитарных партий, в том числе и коммунистической – «левейшей». Неизбежность и общественная необходимость этого акта ясна, но столь же ясно и его противоречие с лозунгом свободы союзов – одним из китов политического прогресса XIX века.

Таким образом, концепции понятий о свободе личности и коллектива поставлены границы. Это выражено так же в контроле государства над инициативой в промышленности, торговле, денежном обращении, передвижении и даже… в контроле над мышлением… Отбросив фиговые листки, мы должны признать, что вызванные явной необходимостью, вполне обоснованные, разумные и целесообразные репрессии и ограничения прав лиц, мыслящих явно тоталитарно, являются все же

Система, основанная на прямом, равном, тайном и общем голосовании.

действием, противоречащим принципам демократии в ее формах прошлого века.

Но, если отдельные главные элементы, составлявшие ее комплекс, подверглись уже под давлением времени переоценке, то не подлежит ли ей и весь комплекс в целом? На том же Берлинском конгрессе делегат Германии, профессор Коган сказал:

– Надо признать, что осуществления массовых форм демократии мы не достигли.

Иначе говоря, двигаясь в «левом» направлении, к цели, поставленной XIX веком, не пришли, ибо иной, кроме как массовой демократии (народоправия) быть не может. Остается лишь договорить то, что деликатный проф. Коган сказать постеснялся:

– Шествуя «влево», мир пришел к крайнему «правому» – к полной реакции в СССР и подчиненных ему странах, к реакционным устремлениям умеренно «левых» в других государствах, которые ясны из противодействия английских, германских, шведских и других социалистов всем попыткам обновления организма Европы: плана Шумана, созданию Европейского парламента, реорганизации валютно-финансовой системы и т. д.

«Левое» стало «правым». «Вертячка» завершила свой круг. Но «левые» Европы и нашего русского Зарубежья еще не могут сойти с рельс прошлого века, переключить стрелку своей политической мысли в духе времени.

Что ждет их дальше в «левом» направлении? «Достижения» СССР? Без отказа от объединения прогресса с «левизной» эти «достижения» неизбежны.

[Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 28 октября 1950 г.,

№ 56, с. 6.

Байронизм в политике

Пожившим в СССР и глотнувшим там хорошую дозу победившего социализма приходят в голову странные мысли. Например, сколь крепко вздули бы Донкихота кастильские мужики, если бы этому благородному и подлинно безупречному рыцарю удалось бы на самом деле разрушить ветряные мельницы? Вероятно, здорово бы его побили. Ведь весь район остался бы без муки.

Англосаксам подобные гипотезы в голову не приходят. Они не растирали подобранных на социалистическом поле колосьев между булыжниками, как русские колхозники. Не получали они и по десять лет каторги за такие сборы. Не производили и экспериментов с размолом ржи на кофейных мельничках, подобно российским интеллигентам. Поэтому их мышление прямолинейно, устойчиво и традиционно.

Так, например, среди подлинно благородных и рыцарственных англосаксов стойко держится традиция освобождения и притом не каких-либо неполноценных народов, зулусов или гвинейцев, но высокоодаренных, угнетенных тиранами. Эта традиция имеет глубокие корни, но мы проследим ее лишь от рыцарственного романтика лорда Байрона.

Лавры поэта не удовлетворили этого безусловно чистого и возвышенного в своих стремлениях англосакса, и он устремился действенно освобождать действительно угнетенных потомков Аристида и Платона. Соответствующий комитет дал ему средства, а соответствующие политические организации – информацию и содействие. Отметим попутно, что эти организации (карбонарии, мафия, и т. д.) были крайне «левыми» по тому времени. Высадившись на балканском берегу, лорд Байрон организовал повстанческую армию и приготовился к походу. Было получено оружие, были деньги, но по странной случайности не оказалось только одного – солдат. Освободительная армия лорда Байрона была заполнена элементом, носящим на нашем грубом языке кличку «шпаны». Выступления в поход не состоялось, и лишь милостивая смерть спасла гордого поэта от самого страшного для него – осмеяния. Желающим глубже ознакомиться с этим эпизодом, я рекомендую прочесть прекрасную повесть М. Алданова «Могила воина».

Н. С. Лесков рассказывает о другом столь же чистом душой англосаксе Артуре Бэни[171]. Он лордом не был. Не было у него и байроновского размаха, но душа его была столь же возвышенна. Он устремился освобождать угнетенных своими кровавыми царями русских мужиков. По странной случайности именно тогда, когда один из этих кровавых царей 19-го февраля 1861 г. произвел какой-то государственный акт, касавшийся этих действительно нуждавшихся в освобождении людей. Артура Бэни информировали и оказывали ему содействие также самые «левые» по тому времени политические группы. Кончилось дело худшим, чем с Байроном. Честный и благородный Бэни был предан, осмеян и оклеветан по странной случайности именно этими «левыми» группами, и оклеветанному ими же мракобесу Н. С. Лескову пришлось, правды ради, очищать имя великодушного Артура Бэни от налипшей на него грязи.

Посмотрим дальше. Безупречно правдивая А. В. Тыркова-Вильямс в своей прекрасной книге «На путях к свободе» рассказывает о своем втором муже, столь же безупречном, рыцарственном, одухотворенном лучшими стремлениями Гарольде Вильямсе. Он был специальным корреспондентом из России двух крупнейших английских газет «Таймса», а позже «Манчестер Гардиан», в предреволюционную и революционную эпоху. Организацией военных сил он не занимался, но делал больше: он организовывал общественную мысль могучей тогда Англии, ее правящих кругов, а отчасти и Америки. К «Таймсу» прислушивались и там. Повторяю: мы не имеем никаких оснований допустить даже тени сомнения в высоких качествах души, большом уме и чистоте побуждений покойного Гарольда Вильямса. Но по свидетельству столь же правдивой А. В. Тырковой-Вильямс, корреспондент «Таймса» Гарольд Вильямс черпал информацию о России в Штутгарте, в кружке самых «левых» по тому времени русских деятелей и только там. С их слов он писал, например, о еврейских погромах. А, как доказано теперь, обвинения «левыми» царского правительства и даже самого Государя в позоре этих погромов были ложью, и на основе этой и многой подобной ей лжи строилось в отношении России общественное мнение англо-саксонских стран. После «февраля» Г. Вильямс приехал в Россию, где продолжал воспринимать информацию только «слева» и только на этой основе формировать взгляд Запада на русскую революцию. Не его ли корреспонденциями в известной, а, быть может, и значительной мере, обусловлены поддержка керенщины Западом, бойкот национальной России в Версале, призыв к «торговле с людоедами» и т. д.?

Дорога в ад, как известно, вымощена благими, подлинно благими намерениями.

Г. Вильямс умер рано. А. В. Тыркова глухо упоминает, что под конец жизни он во многом изменил свои взгляды на Россию. Она не сообщает о глубокой трагедии ответственности, сознания личной виновности, которую на наш взгляд переживал, не мог не переживать чуткий, умный, великодушный, глубокий христианин Гарольд Вильямс. Это ее право. Не следует обнажать тайн души человека, даже после его смерти. Но предостерегать людей опытом совершенных ранее аналогичных их действиям ошибок нужно. Тем более, когда эти ошибки могут повлечь космические последствия.

Мы не сомневаемся в безусловном – как и у Байрона – великодушии адмирала Кэрка[172], возглавляющего ныне русскую освободительную акцию, ни в его – как и у Артура Бэни – пламенности, ни в его – как у Гарольда Вильямса – христианской направленности действий. Но мы не можем не отметить его – как и всех трех предыдущих – однобокости подхода к России только слева.

Российский народ, как и каждый организм, имеет свою правую и свою левую стороны. Его политический путь обуславливается соотношением весомости этих сторон. Весомость же определяется весами, имеющими две чашки и стрелку. Байроническая традиция англо-саксов игнорировала этот прибор. Результат получился трагичным не только для освобождаемых, но и для освободителей. Честных, пламенных, великодушных освободителей.

В своем последнем выступлении адмирал Кэрк заявил, что он «поддерживает» определенные принципы (т. е. одну чашку весов), но ничего не «предрешает». «Предрешать» было бы совершенно праздным занятием не только для него, но и для любого из живущих на земном шаре. Не «предрешит», а «решит» вся совокупность борющихся сил. Но магнетто, запальник одной из этих сил, на наш взгляд наиболее значительной, сейчас находится в руках адмирала Кэрка, и ответственность за правильное действие этого прибора несет сейчас он – адмирал Кэрк. Эта ответственность может повести к великой трагедии не только для благородной души адмирала Кэрка, но и для многих миллионов душ.

Байронизм в поэзии был прекрасно трагичным. Байронизм в политике бывал трагичным, но прекрасным никогда.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 16 августа 1952 г

№ 135, с. 7.

Лицо без грима

В седые библейские времена у странствовавших по пустыне евреев был прекрасный, высокогуманный обычай: когда в среде заблудшего в песках народа накоплялось уж слишком много грехов, и тащить их дальше было не по силам, то брали козла, переваливали все это бремя полностью на него, да и гнали прочь, в безводье, с глаз долой. А сами шли дальше уже налегке или, выражаясь современным языком, следовали по пути нормального прогрессивного развития. Козла выбирали, конечно, специалисты, без каких либо демократических процедур, но со знанием дела: самого шелудивого, чесоточного, которому все равно пора подыхать. Мудро жили тогда и воистину рационально.

Наши демократические времена, увы, отвергли библейскую мудрость. Но отзвуки древнего обычая живут среди нас и теперь. Потребность в козле отпущения, на которого можно было бы перевалить все свои грехи, еще крепка, однако, выливается в иные, созвучные демократическому веку формы. Теперь, когда общий грех нации превращается в непосильное для нее бремя и грозит раздавить ее всю полностью, тоже отыскивают козлов отпущения, но уже не мудрым библейским, а чисто демократическим порядком, на основах «общественной совести». Возьмем, как пример, свободнейшую из демократий – Францию, установившую в своей истории рекорд по числу революций и начертавшую на своем знамени великий лозунг свободы, равенства и братства. Грешила, грешила эта свободнейшая демократия и столько нагрешила, что пришел ей форменный капут: армия развалилась, правительство разбежалось и вековой враг занес над ней неумолимый карающий меч… Но Бог милостив и к грешным. Нашелся герой – маршал Петен, уже раз спасший ту же республику от того же врага. Спас он ее и во второй раз страшной ценою личного унижения, потери честно заслуженной им славы, жертвенного принесения всей своей жизни на алтарь отечества. Но все же спас. А накопленное бремя греха продолжало давить страну и, как только представилась возможность, по старому обычаю, но по новой демократической форме, был отыскан козел отпущения. Им оказался герой-спаситель, доблестный, безупречный патриот маршал Петен. Девяностолетний старик был покрыт позором, осужден, как изменник, и даже прах его не получил причитающегося каждому умершему человеку уважения: его останки были зарыты «без почестей бранных» где-то на задворках крепости-тюрьмы.

Свобода, равенство и братство, конечно, великие основы французской демократии, но, быть может, следовало бы к ним добавить еще немножко простого уважения к человеку, только к человеку, к личности, не более. Ни о каких формах благородства с «общественной совестью» демократии говорить, конечно, не приходится.

Теперь мы видим там же приблизительно такую же картину, хотя в значительно меньшем размере. Девятилетняя позорная для всей демократической нации война в Индокитае приведена к столь позорному концу: все еще считающая себя «великой» европейская держава начисто расколочена бандами голопузых полудикарей, получивших оружие

и инструктаж от тех, за кого подают свои голоса 35 % избирателей этой же нации. Единственным подвигом, совершенным французской армией на протяжении всех девяти лет, было двухмесячное сопротивление коммунистическим бандам войсковой группы полковника, а позднее генерала Де Кастри, и если уж нужно было бы дать за эту войну кому-нибудь венок национального героя, то этот венок, бесспорно, принадлежал бы ему. Но и «общественная совесть» свободнейшей демократии имеет своеобразное представление о справедливости.

Французская демократическая пресса, поднявшая сначала на щит доблестного генерала, теперь не только сбрасывает его с этого щита, но явно стремится превратить его в нового козла отпущения. Он, героически отстаивавший не им избранную невыгодную для боя позицию, оказывается неспособным к несению своих обязанностей и чуть ли не изменником родины. Разложенные подобной пропагандой офицеры французской армии, по сообщениям тех же газет, при встрече с генералом поворачивают обратно, чтобы не отдавать ему воинской чести. Куда же дальше?

Мы привыкли говорить о демократии, об ее «общественной совести» и прочих социально-политических понятиях, как об отвлеченностях, не имеющих в нашей реальной жизни своего определенного, ясного, обыденного лица. Но ведь демократический, равно как и каждый другой, общественный порядок, осуществляется в нашей повседневности конгломератом, суммою личностей, т. е. людей, с которыми мы, и вы, и я, читатель, соприкасаемся постоянно на улице, в ресторане, в магазине, в трамвае – всюду и всегда. Ведь эта «общественная совесть» и эти «святые основы демократии» – их совесть, их основы, сущность каждого из них, каждого в отдельности и всех вместе.

Каково же лицо не какого-то отвлеченного, иллюзорного, почерпнутого из умных книг демократа, но реального, повседневно соприкасающегося с нами?

Отбросим древние мифы о жертвенном благородстве братьев Гракхов, мы знаем на опыте, как приукрашены все подобные сказки. Придется отбросить и сравнительно недавнее, например, трагические жесты «великого» демократа Гамбетты, наговорившего много прекрасных слов и ровным счетом ничего не сделавшего для спасения своей родины. Вместе с ним по тому же пути пойдет и другой его «великий» демократ, его современник, безупречный Гладстон. Современные ирландцы, хотя бы в лице их премьера, вряд ли согласятся с безупречностью его гуманности. Откажемся от театральности, от гримировки прошлого, к чему мы, к сожалению, приучены нашими историками, а при взгляде на настоящее – оно само предстанет пред нами без грима, с полной и вполне реальной ясностью, показав нам подлинное лицо реального, живущего среди нас, вокруг нас, повсюду, вместе с нами, демократа.

Каков же он? Вот он перед нами. По вечерам, заперев свою мелочную или овощную лавочку, он идет в кафе, садится за столик с четырьмя другими такими же лавочниками и ведет политические разговоры на темы дня. Если бы эти разговоры оканчивались там же в кафе, беды большой не было бы, но эти разговоры формируют там его совесть и его дальнейшие гражданские действия. В установленные сроки он идет на то или иное голосование, вотирует того или иного депутата и, следовательно, действительно управляет государством.

Но не все же – лавочники, тупорылые мещане, как привыкли мы их называть в добрые старые интеллигентские времена. Конечно, не все. Есть, например, еще демократические чиновники, так сказать, – демо-бюрократы. У них тоже есть своя общественная и у каждого своя личная совесть, которая направляет их реальные действия. Именно эта демократическая совесть повелевает им примыкать к той партии, которая предоставит каждому из них в отдельности наиболее теплое, хлебное местечко, возможность повышения по службе, а быть может и другие, не подлежащие оглашению жизненные блага, вне зависимости от пользы или вреда, которые приносит эта партия их отечеству и их народу.

Английскому лавочнику, например, нужно торговать, следовательно, нужно и голосовать за тех, кто расширяет его торговлю, а если приходится торговать оружием, при помощи которого будут убивать собственных детей этого лавочника, то это уже вопрос второстепенный, вне зрения демократической совести. Поэтому, например, вождь рабочей демократической партии Эттли едет в красную Москву и красный Пекин для расширения торговых связей, хотя как будто бы идейная направленность рабочих не включает в свои цели поклонения финансовому Ваалу. Не стоит приводить дальнейших примеров. Пусть читатель лучше возьмет любую из газет за любой текущий или истекший год нашей демократической эпохи. На любой ее странице он увидит подлинное лицо подлинного демократа, управляющего ныне государствами свободного мира, увидит это лицо без грима и подрисовки.

Много, очень много сказано и написано умного и неумного о пресловутой «русской душе». Меньше, но все же сказано что-то и о русской совести, совести рядового, обыкновенного русского человека: крестьянина, врача, священника, офицера и даже того же самого лавочника. Совпадают ли черты этой русской совести, запечатленные хотя бы нашей литературой в целом и личной памятью каждого из нас с чертами «общественной совести» современных демократий? О личной совести наших царей и укрепленной этой совестью исторической доминанте русской политики я уже не говорю, но лишь о простом русском человеке, его совести, ее чертах…

Просмотрев хотя бы наскоро и лучшие, правдивейшие страницы наших писателей, и копилку своей личной памяти, мы можем с уверенностью сказать:

– Нет, черты нашей русской совести не совпадают с лицом современней общественной демократической совести. Нет, они отличны от нее. А, следовательно, иным должен стать и наш русский взгляд на тот или иной государственный порядок и прежде всего на тот порядок, который мы хотим установить на нашей освобожденной родине. Тупорылый мещанин, которым без грима оказывается современней демократ, всегда был презираем высшими по интеллектуальной иерархии слоями русского народа, а под именем мироеда и сквалыги он был столь же презираем и основными, почвенными его пластами. Этого презрения требовала русская совесть, которая теперь снова пробуждается в российском народе, признаки чего становятся с каждым днем все яснее и яснее.

Итак? Итак, будем стремиться к тому, чтобы грядущая Россия не погребала на задворках и не бойкотировала бы своих национальных героев, чтобы не изыскивала козлов отпущения для несения бремени своих грехов, но искупала бы их сама, как велит ей ее национальная, а не демократическая совесть.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 4 ноября 1954 г.,

№ 251, с. 2–3.

Вотум недоверия

Президент южной половины разорванной демократиями Запада Кореи Сингман-Ри[173], вопреки заключенному этими демократиями через его голову сговору, освободил из концлагарей этих же демократий 27.000 антикоммунистов корейцев и заявил, что будет продолжать борьбу за единство своей страны, разорванной снова надвое решением тех же демократий. Этот акт он подтвердил поголовной мобилизацией младших возрастов, а корейский народ ответил ему полной безоговорочной поддержкой. Выборный президент поднялся на ступень подлинного народного вождя.

Можно ли рассматривать последние корейские события, как локальный, местного значения акт? Не аналогичны ли им по своему духу свержение демократического правительства генералом Нагибом[174] в Египте, отказ Сиамского короля сотрудничать с демократией Франции в той чисто колониальной форме, какой требует от него эта демократия, борьба с нею же народных националистов Марокко и Туниса, военные перевороты в Сирии и других арабских государствах, и ряд других событий меньшего масштаба? Что это, пробуждение «дряхлого Востока»?

Пробуждение – лишь внешняя сторона этих актов. Но главная общая для всех этих событий причина скрыта глубже. Это протест национального чувства против навязываемых ему извне чуждых его духу принципов. Это – осознание нациями самих себя, своей самобытности, права на свою собственную, самими ими организованную жизнь. Это протест против навязанных им извне универсальных образцов государственного и социального устройства. Это вотум недоверия пресловутым демократическим основам, причем голосуют против демократий не пережитки феодализма и не обеспеченные классы, а низы – народы. Египет – яркий тому пример: в лагере демократий там оказались феодальные последыши и финансовые аферисты, запутавшие в свои сети самого короля. Против них встали неимущие классы, нищее крестьянство, на которое оперся генерал Нагиб.

Недоверие народов к современным формам демократической государственности характерно не для одного лишь Востока. Возникновение множества диктатур и жизненность некоторых из них показывают, что это движение всемирно; повсеместные же проявления коррупции демократических правительств свидетельствуют о том же негативно. Так, например, 19 правительств четвертой республики свободнейшей из демократий – Франции, их чехарда явно показывает, что ни одному из этих правительств народ не доверял и что самым жизненным из них было наиболее близкое к диктатуре правительство генерала Де Голля, продержавшееся все же около полутора лет.

Это недоверие имеет крепкие корни в недавнем, прошедшем на наших глазах отрезке мировой истории, начатом полной победой демократий над монархиями, Версальским миром. Что произошло дальше? Европа была перемежевана на самых безупречных демократических основах. Традиционно сложившиеся государственные образования были раздроблены, и в результате настал хаос, приведший к трагедии Второй мировой войны. В течение ее и вслед за нею народы польский, латвийский, литовский, эстонский, финляндский, румынский, болгарский, сербский, хорватский, албанский, чешский, словацкий и другие были выданы на растерзание сначала социализму гитлеровского образца, потом социализму сталинскому. Последние события в Восточной Германии, Чехии и Польше достаточно ясно характеризуют отношение этих народов к социалистической государственности и истинное направление их воли. Приведенный краткий перечень судеб этих народов вполне оправдывает вотум недоверия к демократическим образцам, выраженный корейцами.

Вопрос о доверии демократическим правительствам западного, пока еще свободного (хотя и не вполне) от социалистического тоталитаризма мира стоит перед нами, российскими национально мыслящими эмигрантами, не только остро, но глубоко трагично. Шекспировская формула «быть или не быть» полностью применима не только к нам, горсти эмигрантов, но ко всей России. Не мы, но она, ее двухсотмиллионный народ, имеет целый ряд причин голосовать «против». Предательство национальной России на Версальском майдане, бесстыдное использование демократиями ее трагедии в своих узко эгоистических интересах; смертный приговор Белому движению – первому акту борьбы русского народа с большевизмом, – вынесенный вождями западных демократий; «торговля с людоедами», не только укрепившая властвование социалистических хищников над российским народом, но в некоторых случая буквально спасавшая их власть; спасение сталинской тирании при помощи лэндлиза; выдача на смерть участников Русского Освободительного Движения…

Ведь не только мы, горсть эмигрантов, но и он, двухсотмиллионный российский народ, в липе его антикоммунистического актива, все это знает и в достаточной мере оценивает.

А что говорит ему современность? «Там» умеют находить правильную оценку ее даже между строк передовиц «Правды» и «Известий». Современный русский подсоветский антикоммунист узнает из этих крупиц о стремлении Черчилля во что бы то ни стало укрепить дружбу демократий со сталинскими последышами, иначе говоря, урвать свою долю барышей с торговли потом и кровью российского народа; узнает о полном бессилии демократических правительств Франции и Италии в их борьбе даже с собственными коммунистами, бессилии, обусловленном именно основами демократического порядка; узнает о националистических и вместе с тем антидемократических движениях народов Востока. Узнает и о провалах попыток организации антикоммунистической борьбы, предпринятых из-за океана, как например, водотолчение в создании

Европейской армии, Европейского парламента, Европейского экономического соглашения о стали и угле… Все это он знает. Может ли он испытывать доверие к демократическим принципам?

Берега Северной Америки для него, так же как и для нас, покрыты густым туманом. Родилась ли там твердая, непреклонная воля к борьбе с агрессией социалистического тоталитаризма или там так же, как и при Трумэне, топчутся на месте? Этого он не знает, как не знаем этого и мы. А ведь наличие этой воли имеет для него основное значение для решения вопроса, с кем стать, с кем идти по своему историческому пути. Не знает он и другого, чрезвычайно важного для него условия предстоящей борьбы: поведет ли эта борьба к подлинному его раскрепощению, к утверждению его исторически выраженной воли, воли к Всероссийскому народному единству или к расчленительному эксперименту, проведенному уже на его глазах в Европе, результаты которого ему ясны. Не знает и еще одного: даст ли ему освобождение от социалистической тирании возможность самобытного государственного строительства – Всенародное Всероссийское Самодержавие или ему придется лишь сменить ортодоксально социалистические оковы на коррупционно демократический хаос и экономическое порабощение.

Это одна сторона. Сторона, побуждающая голосовать «против». Но есть и другая, требующая голосования «за». Это понимание того, что западные демократии являются для него единственным в конечном счете неизбежным союзником в борьбе против социалистической тирании, это он знает так же, как и мы, но так же, как и мы, он далеко не уверен в реальном существовании этого союзника. Туманная пелена, скрывающая от него заатлантический берег, не только не дает ему ответа, но при помощи советской пропаганды и ее вольных и невольных, случайных и постоянных пособников на западной стороне мира, все гуще и гуще окрашивается в кровавые тона атомного истребления подсоветских «морлоков» и разрушения единой всероссийской государственности.

Теперь предположим, что, наконец-то туман рассеется, и из него прозвучит голос, призывающий к подлинному, активному союзу подневольных и свободных народов в их борьбе с тоталитарно-социалистической тиранией и агрессией. Поверит ли русский народ этому голосу, исходящему из лагеря западных демократий, коррупция которых ему известна? Не потребует ли он каких-то дополнительных гарантий, обеспечивающих ему право на российское национальное единство и на самобытное строительство своей государственности? Думается, что, безусловно, потребует и в данном случае единственно возможными гарантиями могут быть лишь те, которые дадут ему зарубежные русские национально-мыслящие антикоммунисты. Русские голоса и никакие иные.

В тумане, окутывающем отношение правительства генерала Эйзенхауэра к «русскому вопросу», пока ничего ясного не видно, активность же некоторых кругов американской общественности проявляется как раз в обратном направлении, в попытках подменить национальные права русского народа коррупционно-демократическими формами «самоопределения вплоть до отделения» и т. д. Эти попытки в неуклонной последовательности проваливаются, в лице сонров, кцабов, сбонров и прочих неудобных для произношения наименований. Эти провалы характеризуют реакцию российского национально-мыслящего зарубежья на предлагаемые ему фальшивки. Как будет реагировать двухсотмиллионный российский народ на те же фальшивки, предложенные ему, мы, пока, конечно, не знаем, но что если его реакция выразится формулой:

– Не было бы хуже?.. Как-никак, под Советами мы живем, плохо, но все-таки живы, сохраняем свое государственное единство и даже выросли в грозную для всего мира силу. Сталин протянул ноги. Большевизм не вечен и, как будто, слабеет. Может, Бог даст и получшеет, полегчает… Так не лучше ли нам…

Это «не лучше ли» в переводе на политико-стратегический язык означает получение сталинскими последышами 30–40 миллионов прекрасно тренированных и одухотворенных осознанной ими идеей национального единства бойцов. Можно быть вполне уверенным, что сталинцы не пропустят возможности стать в глазах этих, осознавших свое родство Иванов, их национальным руководящим центром. Поражение же этой, объединенной идейно и организационно, силы разрозненными «вплоть до отделения» силенками западных демократий более чем сомнительно.

Но может ли русская национально-мыслящая политическая эмиграция в какой-либо мере способствовать сближению демократических правительств Запада с массивом русского народа, пока эти демократические правительства протежируют и субсидируют всех видов фальшивки, подменяющие национально-российские интересы международными демократическими трафаретами, а быть может и чем-либо худшим для России. Имеет ли право российская национально-мыслящая эмиграция вотировать доверие этим правительствам (как, например, Англии) или частным анонимным организациям (как, например, Американский Комитет), пока они работают в тесном контакте с управляемыми нью-йоркскими марксистами антирусскими марионетками? Можно ли при данной ситуации голосовать «за» доверие?

Нет. Глубоко-патриотический, чисто-народный и гуманный без оговорок акт освобождения заключенных в демократических лагерях сынов корейского народа, произведенный Сингман-Ри, должен послужить нам примером выполнения национально-патриотического долга.

Не в силе Бог, а в правде!

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 18 июля 1953 г.,

№ 183, с. 2–3.

Доразделялись!

Девиз «разделяй и властвуй» был стержнем британской политики со времен королевы Елизаветы I. Прославленные своей традиционностью английские парламентарии и их заокеанские родичи пытаются следовать ему и во времена Елизаветы II, но «времена меняются», гласит древняя пословица и осуществление четырехвековой традиции требует теперь, конечно, новых форм.

Тогда, в канувших в вечность веках жизнь была проста. Приплывал, например, в Индию британский капитан, полупират, полукупец, ссорил между собой пару-другую и без того враждовавших раджей и, пользуясь их распрями, нагружал свой корабль купленными за бесценок или просто награбленными пряностями, а при удаче и кое-чем поценнее: золотом, бриллиантами… Хорошо тогда жилось старой веселой Англии!

В XIX в. стало уже посложнее. Приходилось ссорить между собой не только зулусских царьков, но и европейские страны. Однако и с этой задачей справились британские парламентарии, создав поистине блестящую для них Викторианскую эпоху процветания.

В XX в. дело еще более усложнилось, и девиз «разделяй и властвуй» пришлось подпирать панацеей этого века «святыми основами демократии». Но и тут сначала дело пошло хорошо. На помощь островным англосаксам пришли их заокеанские родичи, демократы чистейшей пробы; президент Вильсон настрочил 14 пунктов генерального передела Европы; отделили, разделили, самоопределили… Кажется, все в порядке, но ожидаемого эффекта на этот раз не получилось. Разделить удалось, а вот насчет властвования не вышло. Переделенная Европа затеяла такую драку, что от самих великобританцев полетели не только перья, но отлетела и первая часть их исторического имени.

Однако, став даже просто британцами, без пышной приставки, традиционеры не отказались от девиза. Выйдя из драки в весьма потрепанном виде, англосаксонцы с обеих сторон Атлантического океана снова кое-как взгромоздились на свои «демократические основы», переделили Германию и Австрию на зоны, Корею по 38-ой параллели, Китай на национальный и коммунистический, не позабыли даже такой мелочи, как Триест. И его поделили. Все демократические правила были строго соблюдены и учтены. Не учтенным остался лишь один новый фактор – то обстоятельство, что в мире появились «народные демократы», так сказать, сверхдемократы, демократы в квадрате, которые не преминули в народно-демократическом порядке от хватить себе львиную долю переделенной Европы и, конечно, властвовать в ней. По-настоящему властвовать, на народно-демократических основах.

– Чей козырь старше?!

Иерархия ценности демократических козырей оформилась довольно быстро. Просто демократический Китай откочевал на Формозу, а на всей территории бывшей Небесной Империи расположился Китай народно-демократический, что обошлось англосаксонским демократам в довольно крупное количество потерянных миллиардов. Переделенная Корея превратилась в постоянную кровососную банку. Это тоже обошлось в копеечку, да кстати и в 150.000 загубленных там демократических жизней, не говоря о такой мелочи, что вся эта переделенная страна и ее живший до того времени не так уж плохо народ, превратились в толпы бродяг, ютящихся среди развалин. К переделенному на демократических основах Берлину пришлось перекидывать воздушный мост. Тоже расходы немалые. А вот теперь и Триест, где жизнь потекла так весело и радостно, что самим консулам англосаксонских демократий пришлось спешно переселиться из разгромленных консульств в полицейские участки и провести там веселую ночь, спасаясь от разъяренных толп освобожденного и переделенного населения. Что там будет дальше, конечно, неизвестно, но пока в этом элегантном городе разгромлены все магазины, клубы и прочие учреждения его разделителей в зоне народных демократий, где заодно истребляют и жителей отделенной зоны – итальянцев[175].

В чем же причина того, что девиз, на котором строилось благоденствие англосаксов в XIX веке, стал действовать в обратном направлении по отношению к ним же в XX? Снизилась ли политическая квалификация самих разделителей? Или утрачены средства к реализации формулы – затупились скальпели, при помощи которых они еще так недавно кромсали государственные организмы Европы?

Нет. У политических рычагов стоят опытные работники с большим стажем. Средства? В них тоже нет недостатка у могущественнейших англосаксонских демократий. Причина лежит в том, что сами демократические основы окончательно сгнили. Жизнь мира вступила в новую фазу, и народы уже не верят в блага, которые сулили им демократические лозунги. Народы и их государства ищут других путей к установлению мирной трудовой жизни, к выходу из тупика, в который их загнало осуществление демократических лозунгов. Под гнетом оскудения и порою нищеты, под страхом за завтрашний день один за другим возникают союзы государств и народов, основанные уже не на демократических лозунгах и доктринах, но на одном лишь законе – железном законе необходимости. Так родились и прогрессивно развиваются Атлантический, Тихоокеанский, Средиземноморский, Европейский, Бенелюкс и другие союзы, план Шумана, таможенные, валютные и другие соглашения, явления одного и того же порядка – объединения, но не расчленения. Народы и государства жертвуют этим стремлениям даже частью своего суверенитета. Их толкает туда могущественнейший императив воли к жизни, к спасению ее, самозащиты, императив неизменно прогрессивный, как в среде биологических, так и в среде государственно-исторических организмов. Силы, противодействующие этому прогрессивному императиву, столь же неизменно становятся силами реакции. Такими оказались на сегодня явно шовинистические социалистические партии Франции и Германии, британские социал-оппортунисты и даже «мыслящие тысячелетиями» индусские «мирные» коммуноиды, расстреливающие теперь в репатриационных кацетах[176] Кореи избравших жизнь и свободу безоружных военнопленных.

Но не будем вести бессмысленные в нашем веке розовенькие разговорчики об истинных правах личности, о подлинном гуманизме, христианской справедливости и прочих в нашу эпоху «мнимых величинах». Перейдем на единственный реальный в ней язык – язык банковых счетов.

Во сколько уже обошлись управляемым на святых основах демократии народам всевозможные разделения и расчленения, произведенные на тех же самых святых демократических основах? Чего стоило восстановление распущенной балканизированной Европы? Во что обходится удержание Германии от вступления ее в антиевропейскую систему? Спасение Греции, Турции? Сомнительный авантюрный торг с Тито? Результаты демократической политики в Китае? Тридцать восьмая параллель в Корее? Во сколько…?

Но если бы мы произвели все эти подсчеты астрономических цифр – показателей уже затраченных средств и пролитой крови, то все-таки получили бы представление лишь о предварительных итогах затрат и потерь, понесенных решительно всеми народами мира «на основе святых целей демократии». Основные взносы в кассу Демократического Молоха еще впереди и затраченные уже суммы, суммы потерь средств и жизней будут относиться к ним, примерно, так же, как относятся теперь ничтожные в бюджете США средства, затраченные на ту же самую расчленительную работу сонрокцабовских ублюдков, к тем потерям, которые придется понести управляемым демократиями народам в том случае, если расчленительные тенденции «самоопределения вплоть до отделения», владеющие, некоторыми группами политических дельцов, получат какое-либо осуществление или даже реальную попытку к нему в освобожденной от социалистической тирании России.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 7 ноября 1953 г.,

№ 199, с. 6.

Письма «нового» эмигранта

Закат века

Воплощаясь в жизнь, идеи вступают в подчинение ее законам: они последовательно проходят стадии юности, зрелости и одряхления. В государственно-политической жизни эти периоды принято называть радикализмом, господством и консервативностью идей. Попытки вернуть идею к уже пройденному ею этапу, насильственно омолодить ее, задержать ее развитие или упадок – именуются реакцией.

Идея отражения народоправства (демократии)[177] в партийно-парламентской системе и четырехчленной формуле – детище первой половины XIX в. В 1848 г. в Европе она вступила в период зрелости, стала господствующей. Одновременно с этим «Коммунистический манифест» оформил идею социалистического государства, базируя его на системе не только материалистического, но узко экономического миропонимания.

В дальнейшем обе идеи развивались параллельно, порою блокируясь, порою конфликтуя, но неизменно воздействуя одна на другую. Партийно-парламентская идея к половине XIX в. уже прошла стадию своей юности в форме подпольных и полутайных организаций: туген-бунда, карбонариев, итальянских, венгерских, польских и прочих национально-повстанческих обществ. Англия оснастила ее вековым парламентским опытом.

Социалистическая идея была моложе. Она реально продебютиро-вала лишь в 1843 г. блестящим провалом национальных мастерских в Париже.

Вторая половина XIX в. проходила под знаком беспрерывного роста обоих идей, их зрелости, причем социалистическая идея, будучи моложе, сотрудничала с первой в качестве ее подсобной составной части.

Финал Первой мировой войны ознаменовал торжество партийно-парламентской системы, ее кульминацию. На развалинах трех монархий парламентаризм праздновал свою полную победу, перекроив всю карту Европы, создав по своей схеме ряд новых демократических республик.

За периодом зрелости неминуемо следует период увядания, старости, одряхления. Задержка этого неизбежного закономерного процесса – реакция, повсеместное возникновение диктатур и легкость, с которой приходят к власти диктаторы всех рангов, – слишком значительный исторический фактор, чтобы отнести его за счет появления каких-то «сверх-личностей». Подобное объяснение было бы более чем наивностью. Ни одна диктатура не может возникнуть, а тем более удержать власть, без опоры на какие-либо значительные группы населения, по терминологии марксистов – массы. Сталин и Ленин, Гитлер и Муссолини, Пилсудский и Франко, – все они имели эти базы в лице организованных тоталитарных партий.

Таков, длящийся и поныне, финал развития партийной системы. Он закономерен и неизбежен, т. к. каждая партия неминуемо содержит в себе зерно тоталитаризма. Будь иначе, ее борьба и само ее существование не имели бы цели.

Характерною чертою переживаемого нами периода является то, что подавляющее большинство тоталитарных партий входили и входят в круг социалистического мировоззрения и проводят в той или иной форме социалистические принципы государственности и экономики.

Этот процесс перерождения парламентско-либеральных партий в тоталитаризм далеко не закончен с падением Гитлера и Муссолини. Его вспышки в том или ином виде отмечаются в текущем и неизбежны в будущем. Таковы в наши дни насилие социалистического меньшинства над народным большинством в королевском вопросе. Бельгия, отказ от радикального плана Шумана. Англия, саботаж социалистами столь же радикальной и прогрессивной идеи объединения Европы по проекту Черчилля. Англия, Германия, Швеция и т. д. Все эти явления не что иное, как попрание воли народов к миру, насилие над нею во имя суверенности своих партий, т. е. тоталитаризма.

Эта внутренняя связь социализма с тоталитаризмом не случайна. Она логически вытекает из сути социалистического мировоззрения, основанного на борьбе классов, а не либерально-парламентской коалиции сотрудничества, лежащей в основе буржуазно-демократической системы.

Что же происходит теперь в мире и особенно ярко вырисовывается в Европе?

Господствовавшая в половине XIX в. партийно-парламентская система пожирает сама себя, гибнет от злокачественной опухоли своих главных органов – партий. Она одряхлела, перестала служить в той или иной мере выражением воли народов. В борьбе за свою жизнь она насилует эту волю при помощи организованного меньшинства, т. е. из господствующей перерождается в консервативную с проявлением симптомов реакции.

Попытка строить на ней схему докризисного государства, в частности освобожденной России, есть реакция, а не прогресс. В своем старческом бессилии она не способна уже выражать собою массовую демократию, как формулировал это проф. Коган в Берлине на конгрессе борьбы за свободу культуры.

Отживание идей XIX в. не могло ускользнуть от внимания народов мира и не вызвать откликов в их мышлении. Эти отзвуки выразились в философии Ортеги, Сартра, А. Кестлера, Бердяева, персоналистов, течений различных, но объединенных признаком устарелости современных демократических форм, их отрыва от жизни народов, протеста против монополизации парламентаризмом защиты прав и свобод личности.

В народных массах это сознание выражено в явном охлаждении к четыреххвостке, снижении числа активных избирателей и легкости, с которой массы допускают приход к власти диктаторов.

Одряхление отжившей системы явствует и из полного бессилия ее лидеров противопоставить какую-либо положительную, творческую идею натиску разноцветного, а главным образом красного социалистического тоталитаризма.

В половине XX в. сознание и подсознание народных масс переживает грозящий страшной катастрофой припадок пессимизма.

Массы разочарованы в старых общественных идеалах, фетиши XIX в. развенчаны. Новых идеалов еще не найдено.

В центре этого кризиса – Россия, лежащая в границах СССР. Вполне естественно, что комплекс прогрессивных идей грядущего века возникнет там, в области максимального развития злокачественной опухоли, после ее ликвидации.

Этого комплекса сознательно и бессознательно ищут все народы Запада. Задача русской политической эмиграции включиться всеми силами в этот поиск. Мы имеем более глубокий опыт, чем другие народы. В силу пережитого нами мы смотрим шире и видим яснее.

Кому больше дано, с того больше и спросится.

Нам дано больше всех.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 26 сентября 1950 г.,

№ 25, с. 8–10.

Без посредниковI

Смена господствующих идейных комплексов происходит не мгновенно, но постепенно, в результате процессов, совершающихся в сознании масс. Революции есть лишь внешние, болезненные проявления этих процессов, выражающих себя помимо них в ряде фактов большого или малого значения.

В государственной жизни последних десятилетий мы можем отметить два таких показателя: развитие плебисцитной формы выражения воли народов и рост участия в управлении государствами специалистов всех видов. Характерно, что оба эти фактора врастают в жизнь государств, очень часто конфликтуя с партийно-парламентской системой и с ее социалистическим сектором в частности. Выделенные четыреххвост-кой представители народов оспаривают непосредственные решения этих же народов и борются претив применения плебисцита (Бельгия, Саар и др.). Не говорит ли уж одно это о том, что современные защитники прав народов перестали ими быть, выродившись из народных трибунов в контрагентов отдельных групп населения, нередко оплачиваемые этими группами? О том, что идея, господствовавшая и радикальная в XIX веке, стала консервативной в ХХ-м и стремление закрепить ее – реакция?

Тем не менее, несмотря на противодействия партий, случаи применения плебисцита множатся. О чем говорит эта борьба двух систем народоправия? Не о том ли, что личность стремится вырваться из партийной кабалы и сама выразить свою волю, минуя искажение таковой контрагентами? Не есть ли это поиск непосредственной связи между народами и властью?

Крайне интересно в этой области возникновение в США института Галлупа, который можно рассматривать как зародыш постоянного государственного плебисцитного органа. Показательно, что он возник в Соединенных Штатах, в стране наиболее здоровой и действенной демократии, где функции парламентских партий разумно урезаны, а деятельность министров влита в деловое русло и защищена от партийных наскоков. За свою еще короткую жизнь этот институт уже проявил себя как чуткий прибор, включающий в себя компас, термометр и манометр политической настроенности масс.

Современные парламенты все гуще и гуще обрастают всевозможными комиссиями, подкомиссиями, комитетами экспертов-специалистов. «Великие» мира сего выезжают на совещания в сопровождении максимума технических специалистов при минимуме партийно-политических деятелей. Это тоже знамение времени: практика управления государством и его внешней политикой чрезвычайно усложнилась, и эта сложность выдвигает к рулю техника-специалиста в ущерб универсалисту-общественнику.

Свободная русская общественная мысль во всех оттенках спектра Зарубежья все еще базирует государственное устройство на двух китах – политике и экономике. Но современность уже ясно показывает реально вступившего в жизнь третьего – технический прогресс. Техника всех видов перестала быть служанкой экономики. Техническая мысль стремительно вторглась в сферу мирового и государственного устройства. Она уже диктует ему свою волю и явно стремится к приоритету над мыслью общественной и экономической. Атомные и прочие высшие технические организации – живой тому пример,

В связи с этим изменяется и структура носителей общественной мысли – интеллигенции. Ее хозяин и собственник XIX в. – универсальный публицист сдал ряд своих позиций интеллигенту-специалисту, Этот сдвиг коснулся всех плоскостей мышления, вплоть до религиозной, где в настоящий момент атомные физики и химики опрокидывают материалистическое миропонимание XIX в. и укрепляют ряд противоборствующих ему концепций религиозно-духовной культуры.

Советизм, реагирующий на современность быстрее демократии, учел эти сдвиги и использовал их в своих целях, создав слой подчиненной ему профтехнической интеллигенции и введя ее в русло государственного строительства.

Недооценка их привела демократии к ряду провалов, вроде начала Корейской войны, когда общественно-государственная машина была не в силах мобилизовать вовремя свой колоссальный технический потенциал.

Но консервативная мысль XIX в. не хочет видеть того, что окрепший технический фактор истории уже перекраивает всю карту мира, устанавливает новые силовые центры и новые линии связи между ними, что энергетика и индустрия связи уже диктует свою волю внешней и внутренней политике государств, и без учета их влияния не может быть построена гипотеза системы управления докризисным государством.

Необычайная динамика технического прогресса делает возможным сегодня и неизбежным завтра то, что было немыслимо вчера.

Орган постоянного плебисцита, т. е. непосредственного выражения воли народа и его связи с властью был выражен в истории общим собранием античного города-государства и нашим русским вечем, Он отмер в силу территориального роста государства. Современная техника связи – телефонно-телеграфная сеть, радио, телевидение – возвращают его к жизни.

Вторжение технической мысли в законодательство и сферу международных отношении проявляется пока хаотически, стихийно, но современность уже ясно подчеркивает необходимость и неизбежность введения в систему управления государством высокоавторитетного органа технического им руководства, причем этот орган может быть создан только по принципу кооптации, но не на основе четырехчленной формулы.

Размеры статьи не допускают детализации этой гипотезы, уточнения прав и обязанностей каждого из предполагаемых к жизни органов. Это было бы бессмысленно, т. к. их взаимоотношения и формы выработаются в самом процессе оформления покризисного государства и в неизбежной борьбе между ними самими. Следовательно, они будут изменчивы и текучи.

Цель настоящей статьи – только попытка гипотетически заглянуть в будущее через призму настоящего, отрешаясь от консервативных очков XIX в., не смогшего осуществить подлинную массовую демократию, сведя ее лозунги к безответственным действиям профессионалов политики.

Сквозь туман коррупции партийно-парламентской системы уже намечаются две линии дальнейшего развития государственных форм: первая – стремление к непосредственному волеизъявлению масс, минуя партийных контрагентов, вторая – законодательство технического прогресса.

Таким образом, схема управления в покризисном государстве рисуется базирующейся на четыре основных силовых центра:

1. Отмирающий партийно-представительный орган (современный парламент), который, несомненно; еще долго будет бороться за свою жизнь».

2. Постепенно накопляющий силы орган непосредственного волеизъявления народа, массовой демократии (современный плебисцит).

3. Высший секционный совет специалистов, оформляющий деятельность политиков-универсалистов (современные эксперты).

4. Аппарат исполнительной власти, подчиненный Главе государства, гипотетическому рассмотрению которого автор надеется святить следующее «письмо нового эмигранта».

Положения и взгляды, высказанные в двух первых письмах относятся к рассмотрению покризисного государства вообще, но главным образом к грядущей России, т. к. именно ей всем ходом мировой истории предопределено выработать и осуществить эти новые формы государственности в силу пережитой и переживаемой ею трагедии.

Фокус кризиса в ней. В ней же и его разрешение.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 18 октября 1950 г.,

№ 26, с. 5–7.

Монарх или президент

Во главе докризисного государства может стать наследственный монарх, избранный большинством президент или ставленник организованного меньшинства – диктатор. Других форм возглавления государства мы пока не знаем.

Диктатура бесповоротно отвергается, как нами, – русскими монархистами, – так и всеми нашими политическими противниками, за исключением НТС (солидаристов), пытающегося прикрыться завлекательными ризами персоналистического раскрепощения личности.

Тем не менее, попытки прорыва к диктатуре в течение первого хаотически-стихийного периода становления покризисной России, несомненно, будут, но вряд ли в ней смогут быть созданы необходимые для утверждения диктатуры сильные организованные группы (партии).

Вернее будет предполагать, что борьба разыграется между сторонниками республиканского и монархического образов правления. Учету и сравнению шансов этих двух сил на базе современной России, при сохранении возможной объективности и отрешении от личных эмоций посвящает автор это письмо.

Что же говорит нам эта современная Россия в той мере, в какой возможно услышать ее голос и «там» – под прессом, и «здесь» – от единственно доступного нам ее отражения, «новой» и «новейшей» эмиграции.

Прежде всего то, что население современной России свободно от гипноза всех политических доктрин XIX в. за исключением одной – коммунистической доктрины. Эта последняя пожрала всех прочих фетишей, но, пожрав их, лопнула, не только не оправдав себя на практике, но разочаровав в себе и отвратив от себя основные массы населения России, главным образом крестьянства.

Советская пропаганда, самая активная, самая мощная и самая гибкая в мире, умело использовала все дефекты, все недочеты представительного строя, чтобы развенчать в сознании масс этот кумир XX в. и за 30 лет достигла цели. То же самое было применено ею и по отношению к монархическому строю, но в этом направлении она встретила непреодолимое препятствие – народную память.

Отбросим отвлеченные представления о монархической традиции или эмоциональных устремлениях к «батюшке-царю». Они не реальны. Человек, никогда не слышавший звона колоколов, не в силах ощутить поэзию этого звона. Но память абсолютно реальный фактор мышления. На ее основе подсоветские массы беспрерывно производят сравнение между прошлым «проклятым царизмом» и теперешним «социалистическим раем» во всех областях их бытия, и это сравнение столь же беспрерывно показывает им преимущества «времен царизма». Более того, прошлое, как всегда, обрастает легендой, его темные стороны смягчаются, а светлые – выступают ярче. Этот процесс развивается в народах СССР с неуклонной нарастающей силою.

Русское прошлое демо-представительного строя не только не имеет этого обаяния, но, наоборот, оно неразрывно связано в народной памяти с представлением о пресловутой керенщине, которая подавляющим большинством населения вспоминается с добавлением нецензурной характеристики.

Недолгое господствование Керенского столь же скомпрометировало идею демократии, сколь угнетательство Сталина – идею социализма.

* * *

Прошу уважаемых читателей из среды «старой» эмиграции прежде всего забыть о существовании Хорей, Калинычей, Платонов Каратаевых, «богоносцев», «правдоискателей» и проч… Их нет в СССР, революция их смела, если они и были. Современный подсоветский человек в массе прежде всего практичен и материалистичен. Выросший в обстановке беспрерывного полуголода, недостатка в самом необходимом, произвола, попрания основных прав личности и собственности, террора всех видов, – он не может быть иным, и не его вина в том, что он прежде всего хочет гарантии минимума своих человеческих прав – освобождения от вечного страха за будущее, от угроз голода, гарантий личного заработка, ценности сбереженного рубля, неприкосновенность дома и земельного участка, свободы найма и передвижения.

Кто же, по его мнению, вернее выполнит эту его первую и главную волю – наследственный монарх или временно принявший власть президент?

Прошу уважаемых читателей усвоить также, что современные подсоветские массы, даже колхозники, намного выше дореволюционных по уровню политической осведомленности. Сведения о жизни мира даются им тенденциозно и извращенно, но этот яд уже выработал противоядие себе: рядовой колхозник не только читает газету, но умеет расшифровывать советские сообщения и анализировать их.

Итак, вот перед ним, подсоветским колхозником, президент могущественнейшей и богатейшей республики – Гарри Трумэн, избранный большинством в один миллион голосов при общем числе избирателей в 90 миллионов, Этот приведший его к власти миллион голосов составляет почти 0,01 всей массы. Может ли эта одна сотая осуществлять действительную волю народа?

Гибкая и умелая советская пропаганда, конечно, разъяснила эту простую арифметическую задачу.

Подсоветский колхозник осведомлен также и о всех министерских кризисах Франции. То, что каждый министр охарактеризован, как ставленник буржуазии и враг народа, – подсоветского человека мало трогает: он знает цену этой «вражде народу» по личному опыту, но сам факт министерской чехарды внушает ему очень мало надежды на то, что подобная система гарантирует ему спокойную жизнь и главное – личную собственность.

Бешеная кампания советов против США, конечно, не оставляет в тени того тупика, в который загнал свою страну Рузвельт, тех жертв, тягот и налогов, которые взвалила на плечи американского народа его политическая линия. Хочет ли советский колхозник такого осуществления воли народа?

Добавьте к этому широкое осведомление подсоветских масс о всех скандальных парламентских процессах Запада, о случаях подкупа членов правительств, о стоимости каждых выборов, о гангстерах, тратящих по 400 миллионов долларов на взятки, о сверхприбылях захвативших власть банков и трестов… Добавьте к этому еще страх и недоверие, внушенное ему по личному опыту самим словом «партия»…

Вряд ли, освободившись от диктатуры партии, он станет сторонником партийно-парламентской системы.

Но чаши весов политического мышления подсоветского человека еще не полны. Кладем на них явную невозможность подкупа монарха и возможность подкупа президента; надпартийную независимость первого и зависимость второго от выдвинувшей его партии; содержание за счет народа одного (хотя бы и в предельной роскоши) и суммы, вырванные из доходов народа группой соратников второго (об этом колхозник тоже осведомлен) и многое еще по опыту понятое жителем СССР… Чья чаша перетянет?

Подсоветские массы и их интеллигенция чужды историческому миропониманию уже в силу одного того, что истории они не знают. Они воспитывают свою политическую мысль на современности – личном опыте и обильно поступающей к ним пропагандной литературе.

Личный опыт отталкивает их от коммунизма и социализма всех видов.

Порожденная нуждами войн, национально-патриотическая пропаганда последних 15 лет (срок не малый) показала им ряд выдающихся творцов монархической России: безмерно возвеличен царь Петр Великий, слит с народным движением Александр Благословенный, подчеркнут, как никогда раньше, героизм Невского и Донского, оправдан даже Иоанн Грозный… прошли перед глазами Суворов, Кутузов, Багратион; даже Скобелев очищен от «службы империализму» и восстановлен в звании родного солдату «Белого Генерала»…

Ни одного выдающегося лица представительной системы в современной советской литературе не показано. Спартаки, Пугачевы, Разины и прочие «народные вожди» теперь упразднены, как неблагонадежный элемент.

Каждая палка имеет, как известно, два конца. Один из них дал Сталинград. Что даст другой?

Современность в лице пятилеток, грандиозных планов орошения, строительства водных систем, облеснения миллионов гектаров и т. д. разъяснила массам значение широких исторических программ, рассчитанных на длительные сроки десятилетий и даже столетий. Массы впитали в себя это программное строительство своей родины, поняли его необходимость и неизбежность. Можно утверждать, что русский, народ и прежде, в течение всей своей исторической жизни, понимал и поддерживал широкие программы, выдвинутые Самодержавием. Так, всей громадою откликнулся он на земельную программу Столыпина и, более того, в течение 400 лет активно содействовал «восточной программе», выделяя из своей среды Ермаков, Дежневых, Хабаровых, тысячи «землепроходцев» и миллионы переселенцев…

Осуществление подобных программ возможно насильственно при «непоколебимости генеральной линии партии». Но оно возможно и добровольно>, в порядке патриотического долга, при преемственной политике наследственных монархов. Но возможно ли оно в таких размахах при периодической смене президентов, ставленников борющихся партий, а тем более при партийно-парламентской министерской свистопляске, «бузе», по советскому выражению?

Взвешивая шансы монархической и парламентско-партийной системы, царя и президента на весах политического мышления современного подсоветского человека, я сбросил с чашек гири эмоций.

Но одну из них сбросить нельзя. Эта эмоция – чувство собственности, безудержное стремление к ней у лишенного собственности жителя «страны победившего социализма».

То правительство, которое сможет твердо гарантировать собственность, не «функциональную», не условную, не подконтрольную, не дирижируемую, а хоть маленькую, но свою, полную, наследственную, «самую обыкновенную», с которой, «что хочу, то и делаю», то правительство твердо станет у власти и будет поддержано всем народом.

В ком же видят главу такой власти, гаранта личной наследственной собственности подсоветские массы? В наследственном монархе или в пришедшем временно к правлению в результате борьбы партий президенте? Не содержит ли в себе сам представительный строй постоянную угрозу личной собственности со стороны ее злейшего, непримиримого и неумолимого врага – социализма?

Массы страны «торжествующего социализма» разрешают этот для них главный вопрос на основе своего личного опыта, а не устарелых и скомпрометированных в его глазах идеек и доктрин, панацей и фетишей ушедшего века.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 31 октября 1950 г.,

№ 27, с. 7–11.

Единоличник всероссийский

«Господь создал человека по Своему образу и подобию, и человек отплатил Ему тем же» – злая эпиграмма Вольтера, которую по недомыслию и безграмотности любят повторять атеисты, не уясняя себе того, что ее острие направлено как раз против них самих, против несовершенства человеческой души, ее эмоций и мысли. Немногие видели это несовершенство столь ясно, как Вольтер, и еще меньше таких, кто смеялся бы над этим несовершенством так злобно и остро.

Злая формула Вольтера подтверждается и эллинизмом, создавшим утонченный идеал своей современности в образах Афродиты и Аполлона, и человеческими жертвоприношениями людоедов… Она порочна лишь в отношении Евангелия, порочна по той простой причине, что Евангелие дано Богочеловеком, а не создано самими людьми.

Но в отношении к носителю верховной власти на земле, выдвинутому всей суммой волеизъявления народных масс, эта формула полностью применима. Массы требуют от этого носителя власти, как бы он ни назывался, выражения своих идей, своих желаний и стремлений, своего образа и подобия. Это их неоспорное право.

Именно такими выразителями образа и подобия своих народов в их современности били и Цезарь, и Наполеон, и стопроцентный послеверсальский немец Гитлер, и неоспоримый вождь народных масс, охваченных безумием разрушительного периода революции, Ленин. В этом и был залог их могущества.

Власть Сталина иного порядка, и он удерживает ее лишь при помощи всей силы организованного централизма и террора, подавляя изменившуюся настроенность отрезвевших людей.

Эти массы людей, а в них совершенно очевидно превалирует крестьянство, – ищут в данный момент и будут искать в дальнейшем того правителя (или правительства), который выразил бы и носил бы в себе их основные идеи…

По их образу и подобию…

Каков же этот образ?

В этом письме, как и в предыдущих, я гипотезирую лишь на основе современности, принимая историзм только, как дополнительный, подсобный фактор. Я не вхожу также в моральную оценку явлений, ни с точки зрения «белого коня», ни из предвидения какой-либо формы «социалистического рая». Я беру факт, как он есть. И только.

Утверждать, что идея какой-нибудь государственной формы: монархической, демократической, социалистической или солидаристической – находит сейчас определенное выражение в мышлении масс СССР – не только нелепо, но просто ложно. Никакое выражение мышления немыслимо в условиях советчины. Предполагать его, а тем более утверждать его наличие предоставляю счастливым столоначальникам национальной революции с их 10.000 курьеров к облезлым ангелам социалистического рая за колючей проволокой того или иного калибра. Сам же я предпочитаю базироваться на предпосылках, исходных точках идей, подтвержденных фактами непрекращающейся крестьянской контрреволюции, саботажа колхозов, вплоть до обречения себя на смерть от голода (1932–1933 гг.), добровольной сдачи в плен четырех миллионов колхозников (1941 г.), перманентного пребывания в концлагерях десяти миллионов крестьян, нового наступления социализма на деревню в текущем году и проч.

Только на основе этих неоспорных фактов я определяю идеи основных масс российского народа (или – народов: дело не в грамматике), как: 1) стремление к полной единоличной собственности; 2) наследственное закрепление этой собственности; 3) гарантии первых двух условий со стороны пользующегося доверием большинства лица или коллектива.

Гипотетически проектируя этот образ (комплекс идей) на организацию верховной власти государства, мы видим: 1) монархию (единоличие); 2) династию (наследственность единоличия); 3) Романовых, как единственных возможных гарантов единоличной наследственной собственности, облеченных доверием крестьянского большинства.

Я предвижу, что это последнее мое гипотетическое утверждение вызовет особенно много визга со стороны всевозможных самозванных обладателей патентов на выражение воли народа. Поэтому нахожу нужным сказать о нем дополнительно.

Возможно ли доверие крестьянского большинства к какому-либо политическому коллективу – партии, коалиции партий, сменному президенту с парламентским кабинетом и т. д., доверие в гарантии им своей наследственной единоличной собственности?

Нет. Доверие к гарантиям какой-либо партии окончательно подорвано генеральной линией ВКП(б), что выражено ходкой в СССР формулой

– «за что боролись, братишки?»

Доверие к парламентскому коалиционному коллективу парализуется уже одной лишь возможностью включения в него социалистов, врагов частной собственности. Неустранимая текучесть и изменчивость республиканизма не сулит ничего доброго стремлению к передаче собственности по наследству.

Опыт всего пережитого русским народом и того, что ему еще предстоит пережить в период освобождения и становления новой России, в корне подрывает всякое доверие единоличника к верховной власти коллектива.

Может ли снискать доверие большинства какой-либо «вождь» из среды эмиграции или из недр подсоветчины? Керенский, Туркул[178], Абрамович, Солоневич? Или Жуков, Конев, Буденный, чудом преображенный Берия?

Нет, никто. Свойственная крестьянству всех наций недоверчивость доведена теперь в СССР до психоза. Постоянным обманом народа советской властью, с одной стороны, и ее же пропагандой бдительности, с другой. Недоверчивость развита до предела всем советским бытом во всех слоях советского общества.

В период максимальной популярности генерала Власова среди военнопленных и «остовцев» очень часто слышалась фраза:

– А где он раньше был? Что он тогда делал? В Китае был уполномоченным? Туда «непроверенного» не пошлют… Сомнительно!

О возможности доверия к любому эмигранту (не Романову) и говорить не стоит: она равна нулю.

Но почему же я считаю возможным, вероятным и даже неизбежным вотум доверия охраны крестьянской собственности Романовым?

Память, как личная, индивидуальная, так и общественная, народная – полная реальность, а не «белый конь» и не «социалистический рай». В настоящее время эта память выполняет огромную, беспрерывную и повсеместную агитационную работу в пользу династии Романовых во всех областях жизни подсоветского человека. Все сопоставления прошлого и настоящего утверждают одно и то же. Именно этим и вызвано то, что молодежь, с, казалось бы, окончательно вывихнутыми советской пропагандой мозгами, идет от большевизма к монархистам, минуя промежуточные демо-республиканские идеалы. Главным образом крестьянская молодежь. Я должен быть правдивым и упомянуть об идущих к солидаристам. Это тоже понятно. Представители советской бюрократической элиты, они же и советская новая интеллигенция, идут к ним, т. к. их программа обеспечивает этой бюрократической интеллигенции дальнейшее благо жизни, особенно ее паразитной части.

Прошу прощения у читателей за циничный, но очень яркий и распространенный пример силы этой памяти, ее материального выражения.

«Романовские» деньги хранятся еще и до сих пор в крестьянских тайниках. До 1930 г. они были (тайно) в ходу в деревне, а в киргизских степях, где я побывал тогда, они были главной валютой.

Николаевский пул (деньги) – джюда якши (очень хороши), советский пул… – далее следовало не совсем приличное русское слово.

Я далек от стремления утверждать, что второе призвание Романовых состоится тотчас же или в скором времени по освобождении России, Те же наблюдения над современностью рисуют мне очень мрачные картины первых лет по свержении власти Политбюро, не лично Сталина, т. к., даже при частичном сохранении социалистического строя, режим мало изменится.

Период хаоса, крови и внутренних усобиц неизбежен, если его не нивелирует какая-либо внешняя сила. Неизбежны и муки последних родовых схваток перед рождением Новой России. Но эти неминуемые страдания лишь укрепят те факторы народной воли, которые становятся теперь уже ясными.

Осуществление этих факторов в повседневной личной жизни каждого сливается в формулу: единоличная наследственная собственность, т. е. спокойная жизнь, продуктивный свободный труд, пользование его плодами, обеспеченность и гарантия нынешнего и завтрашнего дня.

В переводе на язык государственности она выговаривается: монархия династии Романовых, продолжение насильственно прерванного естественного бытия России, не реставрация, не возврат к отжившим формам, но дальнейшее диалектическое развитие новой России и новой Российской Монархии, неразрывно связанных во всей их прошлой одиннадцативековой жизни и непрерывно видоизменявших в ней свои формы в слитной гармонии, в зависимости от требований времени, в беспрерывном росте могущества и благосостояния российского народа при носителе, выполнителе его действительной исторической воли – Русском Царе.

Будет ли это?

Да будет. Все кончается. Кончатся и страдания России.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 15 ноября 1950 г.,

№ 28, с. 5–8.

Монархия и свобода

Представление о политической свободе личности претерпевает в эпоху пережидаемого нами всеобъемлющего кризиса глубокое изменения, как и другие политические понятия (о нации, суверенитете, государстве и т. д.).

Минувший XIX век прошел под знаком развития и стабилизации так называемых демократических, хотя на самом деле общечеловеческих, свобод, вытекавших из конституционных формулировок США 1776 г. и комплекса лозунгов Франции 1789 г.

Тогда, более 150 лет назад, этот политический комплекс был, несомненно, прогрессивен, радикален и глубоко актуален для его современности. Но рассмотрим его в свете нашей современности и попытаемся на ее основе спроектировать те политические гарантии, которые потребуют от своего правительства народы свободной покризисной России. По-кризисной потому, что иной новой России быть не может: узел кризиса туго завязан именно в ней.

Итак. Первая – свобода совести, религии, вероисповеданий. Будет ли гарантия ее тогда актуальной, вытекающей из потребности масс?

Не странно ли будет требовать ее, как, например, требовать гарантии 8-часового рабочего дня в стране, закрепившей законом 40-часовую рабочую неделю? Или свободы освещения своего дома ночью? Ведь был же когда-то и строго проводился в жизнь закон о тушении огня… Не дико ли представлять себе в наши дни какое-либо правительство, проводящее религиозные гонения?

Для России же, не знавшей религиозных войн, в которой при «кровавой тирании царя» – о чем еще долдонят и теперь безнадежные тупицы, – где беспрепятственно молились и в костелах, и в кирхах, и в мечетях, и даже в шаманских капищах, в столице, которой, первой из европейских столиц, был воздвигнут буддийский храм не только с соизволения, но при моральной и материальной поддержке православного Императора, в этой России вряд ли возникнет потребность масс в гарантии религиозной свободы.

Скорее другое, массы верующих всех исповеданий потребуют гарантии своей свободы от изуверских насилий атеистических мракобесов. Свобода же совести может быть внесена и, конечно, будет внесена без возражений в конституцию покризисного Российского государства лишь как уступка пережиточному политическому мышлению последних «рыцарей демократии», нечто вроде студенческой шпаги, красовавшейся на бедрах «белоподкладочников» последних лет Императорских Университетов…

Далее. Свобода союзов и собраний. Здесь дело много сложнее. Демократия, скроившая свою политическую силу в XIX в. именно на этой форме свободы – развитии и укреплении политических партий, трудовых, профессиональных, культурных союзах и объединениях, в XX в. вынуждена сама аннулировать эту свободу, поставить ей предел, ликвидируя и запрещая нацистские, фашистские, а теперь и тоталитарно-социалистические (коммунистические) партии и союзы. Произошло неизбежное во времени: идея, воплотившись пожрала саму себя…

Установление новых форм необходимой для развития личности, но и не угрожающей ее общественной жизни, свободы социальной, новых форм политического коллектива – одна из основных задач кризиса. Ее разрешение возможно лишь в совокупности всех государств мира, а Новая Россия не сможет при любом правительстве исключить себя из системы планеты. Можно предположить, что нужная граница данного вида свободы будет указана миру именно Новой Россией, первым актом которой, несомненно, будет полная ликвидация коммунистической партии со всеми ее отделами и подотделами. Из этого всенародного акта и вырастут требования массами свободы союзов и собраний, а также и требования государственных гарантий, самозащиты от их возможного насилия над личностью.

Свобода слова на языке наших дней – свобода пропаганды, потребует пересмотра в тесной связи с установлением границы свободы союзов и собраний. Обе эти формы неразрывны. Симптомы требования обществом ограничения этой свободы мы видим уже и теперь. Во многих штатах Северной Америки изъята из школьных программ гипотеза Дарвина, усилены меры борьбы с клеветничеством в печати и порнографией, в католических странах взят под контроль показ аморальных кинофильмов… Трактовка свободы слова, принятая XIX веком, уже пересматривается ХХ-ым. Исход кризиса установит норму взаимных гарантий свободы слова и защиты общества от вредоносной гипертрофии этой свободы. Освобожденная Россия, будет ли монархической или республиканской, несомненно, возвратится к жизни, слитой с прочим культурным миром и примет выработанные развитием и ликвидацией кризиса новые формы свободы слова, на много разнящиеся от индивидуалистических и непротивленчески-либеральных трактовок XIX века.

Пока мы не встречаем ничего, что противоречило бы духу монархии, что не могло бы сочетаться с нею. Противодействия гарантиям свобод со стороны монархии не предвидится. Более того, гарантия их наследственным монархом, надпартийной, несменяемой в принципе личностью, дает больше уверенности в их соблюдении, чем гарантии сменного, неминуемо подверженного давлению со стороны партии президента республики или лидера кабинета.

Переходим к главному и основному – неприкосновенности и свободе личности, иначе говоря, к взаимоотношениям индивида-человека и коллектива-государства.

Представитель Германии на Берлинском конгрессе защитников культуры профессор Коган заявил: «Мы должны признать, что форм массовой демократии мы (культурный мир) осуществить не смогли».

Но какие же иные, не массовые, формы могут выражать истинный дух демократии? Не проще ли будет назвать их своим именем – олигархией политических партий, их парламентских блоков или, что будет всего вернее, олигархией стоящих за ними и субсидирующих их финансово-промышленных группировок.

Наблюдения над современностью дают нам в этой плоскости один чрезвычайно яркий и показательный пример, подтверждающий не только полную возможность сочетания монархического принципа с охраной свободы личности, но более твердую и надежную гарантию ее при сохранении надпартийного регулятора, каким является монарх.

В развитии событий последнего десятилетия государства Европы, сохранившие монархический строй (Голландия, Дания, Швеция, Норвегия) оказались наиболее стойкими в борьбе с красным тоталитаризмом внутри их самих, даже Греция, попавшая в чрезвычайно тяжелое положение, смогла успешно ему противостоять; Бельгия, поколебавши его, тотчас подпала под власть организованного меньшинства (королевский вопрос), т. е. утратила одну из главных прерогатив демократии; республиканские Франция и Италия стали наиболее угрожаемыми со стороны тоталитаризма; парламентская Англия, назвать которую монархией было бы ошибкой, подпала под давление внутреннего замаскированного тоталитаризма лейбористов, планомерно и неуклонно ограничивающего права личности – основу демократии.

Интересно отметить, что в наиболее актуальном для текущего дня вопросе защиты и охраны прогресса Англия и Франция заняли консервативные позиции: Англия, отказываясь от экономического союза (план Шумана), Франция, исключая из системы обороны Европы ее наиболее реальную силу – Германию; и обе вместе возражают против Испании. Все это есть проявление узкого шовинизма, явной реакции.

Эти примеры и их результаты, несомненно, будут учтены в свое время народом освобожденной России. Их учет еще раз подтвердит ему преимущества монархического строя, и теперь он сумеет в нем разобраться: сегодня политический опыт народонаселения России несоизмерим с уровнем 1917 г. Россияне многому научились.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 9 декабря 1950 г

№ 30, с. 5–7.

Главнейшая из свобод

Проблема свободы личности занимает необычайно широкую, многогранную и многообразную область в процессе прогрессивного развития человечества. По существу, она включает в себя все остальные виды свободы, ибо они только части единого, неотрывного от жизни стремления человека к внутренней и внешней свободе, к раскрытию своего творческого гения, искры Божией, Божия подобия.

В тесной связи с развитием прогресса растет и осознание этой свободы; потребность же в ней расширяется и видоизменяется во всех реальных проявлениях: непрерывно рождаются устремления к новым формам свободы и отмирает часть устаревших, утративших свою актуальность. Если средний человек ушедших веков, прикрепленный к своей низменной стоянке слабым развитием путей и средств сообщения, мало и даже совсем не нуждался в утверждении свободы передвижения, то для современного человека, подчинившего себе пространство, эта свобода стала насущной потребностью. И, наоборот, массы еще исторически недавнего прошлого остро нуждались в раскрепощении их от рогаток сословных привилегий, теперь же, когда сословность безвозвратно ушла в прошлое во веем, мире, требовать гарантий против опасности с ее стороны было бы столь не ненужно и нелепо, как спорить о тезисах иезуитов и янсенистов, по остроумному сравнению Артура Кестлера.

В XIX в. процесс развития свободы личности протекал необычайно интенсивно во всех областях жизни. Он шел под знаменем либерализма в почти полностью монархической Европе, где была тогда лишь одна настоящая республика – Швейцария и временами становилась ею Франция. Следовательно, монархический строй не противоречил свободному развитию личности, но, как увидим из дальнейшего, охранял это развитие.

Первая четверть XX в. ознаменована падением европейских монархий. Рухнули троны Испании, Португалии, Австро-Венгрии, Германии, России, окончательно утратила монархическую сущность Великобритания, пала неразрывная с европейской системой Отоманская Империя и вовлеченная с нею в связь Небесная. Версаль был более победой республиканской доктрины над монархической, чем союзников над Германией. Это ярко сказалось в результатах версальских решений, принятых вождями всех значительных республик мира, при почти полном отсутствии посланцев монархий: пожать плоды от победы над Германией не удалось, но плоды разрушения монархий были собраны полностью. Горькими они оказались для Европы… и для всего мира! Как же отразилось это торжество демо-республиканской системы на развитии победы личности, широко провозглашенной во всех новых и старых республиках?

Свобода денежного обращения, кредита и других основ международного товарообмена тотчас была замкнута и пребывает в оковах до сих пор. Свободы инициативы личности нет.

Свобода внутри государственного товарооборота взята под строгий контроль более или менее стесняющий личность в различных политических условиях, при различных степенях дирижизма.

Свобода предприимчивости личности ограничена (плановость, система лицензий и проч.).

Наконец, свобода труда, самая святая, ценная и необходимая человеку свобода, у него отнята: ограничения для иностранцев, ограничения для нечленов синдикатов, профсоюзов, ограничения коллективных договоров, регулировка зарплаты, возрастные ограничения, национальные ограничения, не будучи реставратором, невольно вспомнишь «тюрьму народов», Царскую Россию, где каждый из ее разноплеменных жителей и иностранцев мог беспрепятственно трудиться, искать себе подходящего заработка и абсолютно свободно развертывать свою трудовую инициативу в любой области, нередко при поощрении и поддержке со стороны «тиранического» правительства.

В результате «монархического» XIX в. – необычайный рост благосостояния масс и подъем их жизненного уровня.

В результате «демократических» версальских решений – разгром Европы и России, голод и нищета в ней, нищета и в Европе, принужденной итти на содержание к США.

Интересно отметить тот факт, что чем «левее» идет правительство той или иной страны, тем больше становится запрещений. Англия, вступив на путь социализма, докатилась до 6.000 запретительных законов и постановлений в год. Принимая в расчет праздники – по двадцать в день. Дошло до того, что владелец сада не может проложить в нем дорожку без целой серии дозволений из разных мест.

Невольно рождается комический вопрос: во сколько бы раз пришлось увеличить в старой России ее нищенский штат урядников и городовых для осуществления хотя бы половины этих запретов!? Для современного рядового англичанина этот вопрос трагичен: шесть таковых уже содержат за свой счет одного бюрократа. Предвидится и дальнейшее размножение этого социалистического племени.

Под каким именем можно сообщить всю эту сумму ограничений свободы личности в демократических республиках?

Приходится говорить об остром конфликте человека-личности и коллективного организма-государства. Этот трагичный и глубокий вопрос современности приковывает теперь к себе общественную мысль всего свободного мира.

Колесо истории не поворачивается вспять. Возврат к либерализму монархий XIX в. невозможен уже потому, что в жизнь вступили новые факторы, требующие, контроля коллектива. Пример – атомная энергия. Может ли быть допущена к обладанию ею и ее развитию отдельная личность? Конечно, нет. Это угрожало бы безопасности всего мира. Следовательно, нужно искать равновесия взаимных гарантий государства и личности, их компромиссного соглашения, т. е. формы действительно реальной свободы личности, а не ее пропагандных или доктринерских формулировок.

Современность не дает нам никаких оснований для предположения, что это равновесие может быть найдено партийно-представительно-республиканской системой, не обладающей этим равновесием сил даже внутри себя.

Отрицая третью форму управления государством – диктатуру, приходится искать его у монархической системы. Сможет ли она обеспечить отдельной личности эти новые, порожденные веком, свободы? Свободы денежного обращения, торгового обмена, передвижения, труда, заработной платы и т. д.?

Может, ибо она надпартийна и, будучи укрепленной поддержкой основных масс (для России – крестьянства), сможет противостоять напору групп магнатов капитализма, синдикализма, тоталитаризма и прочих, посягающих на свободу труда, инициативы – основу подлинной свободы личности в наши дни. Может, именно потому, что она и только она ставит вне этих систем, вне их конфликтов с личностью и в силу этого является регулятором.

Но получит ли она в новой России этот необходимый ей базис, эту твердую опору?

Получит. Ибо только она одна может стать достойным доверия гарантом главнейшей для современного россиянина формы свободы, формы, абсолютно непонятной для человека Запада и тем более для американца – свободы собственности, распоряжения ею, ее сбережения, накопления, передачи по наследству и пользования плодами своего труда.

Потребность в этой форме свободы личности рождена периодом красного, коричневого, явного, маскированного и прочих видов тоталитаризма. Республиканско-представительный строй гарантировать этой свободы не может в силу того, что он по своей сущности беззащитен против вторжения и насилия всех видов, во всех видах являющихся более или менее активными врагами личной собственности.

Потребностью в этой свободе охвачены все слои подсоветских масс: и колхозники с не более чем единственной «сталинской» коровой, барщиной трудодня и подконтрольным приусадебным участком, и горожане, не располагающие седьмым метром жилой площади в своей комнате, и старики, лишенные возможности доживать свои нетрудовые годы на плоды трудов всей прожитой жизни, и молодежь, имеющая лишь условное право собственности на свой велосипед, радиоприемник, фотоаппарат… Все!

Непонятный человеку Запада вопль несется из-за железного занавеса:

– Своего угла! Своей маленькой жизни! Собственных!

Если он, этот человек Запада, поймет этот вопль – он победит в неизбежной, неотвратимой борьбе. Откликнувшись на него, он даст подсоветским народам главнейшую из свобод! Самую насущную, самую нужную им!

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 28 декабря 1950 г

№ 31, с. 3–5.

Скипетр и держава свободной России

Предыдущее письмо было попыткой гипотетически представить те свободы, гарантий которых потребует народ от возможного монарха грядущей свободной покризисной России. Эта гипотеза была построена на устарелых концепциях так называемых «демократических свобод», не на традиционной трактовке этого термина, но исходя из стремлений и потребностей современного подсоветского человека.

Настоящее письмо является попыткой определить на той же основе современности комплекс прав, которые предоставят своему монарху освобожденный народ. Легитимистическая традиция русской монархии не может вступить здесь в противоречие с подлинной волей народа (но не партийных политиканов, конечно), т. к. стержнем этой традиции на протяжении веков был принцип державного служения Царя народу. Именно этот принцип побуждал российскую монархию к беспрерывным изменениям своей формы в соответствии о требованиями времени: революционный абсолютизм Петра сменялся просвещенным абсолютизмом Екатерины, искал новых путей в либерализме Александра Благословенного, закреплял достигнутую мощь в централизации Николая Первого, подготовляя базис для великих реформ Александра Второго. Напряжение всего государственного организма при осуществлении этих реформ потребовало передышки, данной Александром Третьим, за которой последовало завершение крестьянской реформы Николаем Вторым (программа Столыпина).

Можно ли, просмотрев этот путь, говорить о косности, исторической неподвижности, отсталости российской монархии?

Какие же права предоставят свободные российские народы своему монарху?

1. Изверившиеся в партийно-политических идеалах, глубоко разочарованные в осуществлении партийных обещаний массы российских народов передадут своему надпартийному и беспартийному Главе право формирования исполнительного аппарата власти. Предпосылку для этого решения воспитали в сознании масс сами большевики, поставив свои министерства на чисто деловые рельсы, полностью отрешив их от политической жизни. Принцип делового исполнительного аппарата власти глубоко вошел в сознание масс, принят им, и, можно смело сказать, что он восторжествует над принципом кабинета, формируемого в результате партийно-политического торга и весьма часто приводящего к руководству отраслями абсолютно не знакомых с ними людей. Утверждению делового принципа будет способствовать и современная профтехническая подсоветская интеллигенция. Это в ее интересах.

2. Введение в систему управления государством подлинно-народного плебисцитного органа не может быть осуществлено путем простой ампутации устарелых парламентских форм. Консервативные традиции представительства, хотя и выродившегося в профессиональное политиканство, все же очень сильны. Несомненно, что известный период времени оба органа будут действовать параллельно. Несомненно и то, что между ними возникнет борьба. Отсюда – предоставление надпартийному монарху верховного арбитража в законодательстве и права внесения собственных законопроектов на утверждение обеих палат и специалистов.

3. Напряжение пережитой войны (по всей вероятности, двух войн) укрепило в сознании масс и понятие необходимости твердого, решительного и последовательного в своей программе руководства обороной. В этом сознании – предпосылка к вручению монарху верховного руководства армией и права войны и мира.

4. Страдания, пережитые народами России под гнетом беспрерывного террора, побудят их вручить монарху высочайшую из его прерогатив – право помилования.

Мои возможные оппоненты усмотрят в изложенной гипотезе отказ народных масс от прямого участия в политической жизни страны. Это будет большой их ошибкой. К участию в управлении страной в подсоветской России на данном отрезке времени стремится лишь сравнительно небольшая группа политического актива, в широком, а не большевицком понимании этого термина. Этому стремлению монархия, нуждающаяся в кадрах работников всех видов, ни в какой мере не закрывает дверей. Но подавляющее большинство населения, безмерно утомленное непрерывными требованиями принесения в жертву политическим целям личной жизни, насильственным вовлечением каждого в политику, – стремится прежде всего к обеспечению гарантий личной безопасности, собственности, свободных труда и инициативы, обеспечения завтрашнего дня.

Наиболее надежным гарантом выполнения этих вполне естественных и законных требований масс является надпартийный наследственный монарх.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 27 января 1951 г.,

№ 33, с. 8–9.

Без романтики!

Там, где 200 лет назад еще шумела буйная Запорожская Сечь, теперь шумят динамо-машины сверхмощной электростанции. Пороги взорваны, и на их месте воздвигнута замыкающая Днепр плотина. Миллионы россиян всех племен стеклись сюда и трудятся в цехах десятков комбинатов.

Там, где 50 лет назад бродили лишь стада кочевников-киргизов, теперь дымят трубы Караганды, скрипят подъемные краны Кузбаса, и тоже трудятся миллионы россиян всех наречий…

Там, где 25 лет назад абхазский охотник постреливал горных туров, раскинулись Чиатурские разработки мирового значения, и редко услышишь там теперь абхазскую речь… она растворилась в потоке новых племен поселенцев еще недавно дикой окраины.

Так можно продолжать до бесконечности.

Плохо ли, хорошо ли, но факт остается фактом: произошла грандиозная ломка во всех плоскостях жизни России, возникли новые энергетические и производственные центры, они связались в узлы новыми путями сообщения… многомиллионные массы племен российских, то вольно, то невольно переместились на ее территории, изменили свою экономику, быт, языки, потребности, миропонимание… возникли новые очаги мысли и угасли прежние… сама мысль, чувства, психика народов изменилась…

Может ли современный прибалхашский киргиз, готовящий себе кашу-«шрапнель» на примусе, мыслить так же, как его дед, варивший своего барана на костре из арчала? Возможно ли в колхозе «Красная Диканька» появление старого Чуба или беспечного Каленика?

Плохо ли, хорошо ли, но колоссальные потрясения революции смешали и потрясли, как в огромном решете все племена и народы Российской Империи, создав в результате тип общий подсоветского человека, основу для роста надплеменного россиянина, гражданина Новой Российской Империи.

Вольно и невольно передвинуты целые народы. Процесс этого внутреннего переселения продолжается и теперь. Становление Новой России его не остановит, но лишь видоизменит: часть насильственно переселенных вернется на старые пепелища, но другая значительная часть, несомненно, осядет там, где уже пустила какие-то корни; некоторые из новых насильственно-созданных центров угаснут, другие, жизненные и почвенные, бурно развернутся. Весь этот процесс в целом потребует соответствующего административного районирования и предоставления местам максимума самоуправления.

На каких же основах может быть развернуто то и другое?

Ориентация на существовавшие до 1923 г. границы губерний Империи покажется современному подсоветскому человеку нелепым анахронизмом, но еще реакционнее и еще нелепее будет в его глазах ориентировка на границы когда-то существовавших государств, вроде Грузии, или никогда не существовавшие – вроде Украины.

Политической романтике нет места в атомном веке! Рабочий, копавший котловины Днепрогэса и шахты Кузнецка, замостивший своими костями сыпучие пески Караганды и тундры Печеры, не был ни великороссом, ни украинцем, ни грузином. Он был подсоветским рабом и, став свободным россиянином, он потребует себе и никому не отдаст плодов своего кровавого смертного труда.

Иначе говоря, федеративное районирование и устройство Новой России может быть осуществлено только на имперской основе, исходя из принципа общих всероссийских интересов, а не частных районных вожделений. Это сознает сейчас каждый полуграмотный землекоп, окропивший своим кровавым потом и берега Прибалтики, и горы Камчатки, Конфедеративные и сепаратистские бредни ему будут не только смешны, но и оскорбительны. Доктринерство г-на Керенского столь же мертво, сколь мертвы политические идеалы современных мазей и Шамилей! К прошлому нет возврата!

Развитие местного самоуправления неизбежно и необходимо России более, чем какой-либо иной стране, уже в силу ее пространства, но может ли теперь оно основываться на этическом, узко племенном принципе?

Нет. Его базой может служить только новая расстановка производственных сил и ничто иное, т. к. быт, культурные особенности населения и другие факторы, намечающие границы федеративных единиц Империи, всецело подчинены ей.

Противоречит ли такая форма федеративного устройства Новой России утверждению в ней монархического строя?

Нет. Не противоречит ни в коей мере. Наоборот, две этих основы взаимно укрепляют друг друга, ибо только Всероссийский надплеменной, надклассовый монарх может беспристрастно сочетать в себе интересы всего народа в целом, может нелицеприятно разрешать неизбежные конфликты отдельных групп и стать неизменным твердым ядром грандиозного народно-государственного организма.

Он и никто другой!

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 15 февраля 1951 г.,

№ 34, с. 8–9.

Неразрывная цепь

Недавно законченная крайне интересная и широкая анкета «Посева» о порядке землевладения в новой России привлекла к себе внимание решительно всех политических групп Русского Зарубежья и, надо отдать справедливость редакции этого еженедельника, самые разнообразные мнения нашли место на его страницах. Что же выявилось в результате этого опроса?

Во-первых, представители всех политических направлений сошлись на формуле «земля – на ней трудящимся» (некоторые формулировали – «крестьянам», что не точно, т. к. крестьянского сословия, как и прочих, нет ни в СССР, ни в Зарубежье).

Сторонников возврата земли дореволюционным крупным землевладельцам не нашлось. Следовательно, сказка о реакционных вожделениях «дворян-монархистов» бесповоротно разбита. Их в Зарубежье нет.

Во-вторых, прозвучало несколько голосов, ратующих за сохранение колхозов в той и или иной форме. Голосов этих было немного, и по характеру высказываний ясно от кого они исходили. Этими сторонниками колхозного крепостничества были: 1) социалисты, 2) паразитарные интеллигенты, питавшиеся за счет колхозов и 3) городские обыватели, боящиеся того, что раскрепощенный колхозник, потребовав за свой труд реальных ценностей, оставит их без хлеба, т. е. тоже потенциальные паразиты.

Сопоставим обе концепции и сделаем вывод. Он ясен. Крестьянской земельной собственности в новой России угрожает опасность не со стороны монархистов и правых (а тем более несуществующих помещиков), а со стороны «левых» направлений главным образом, со стороны социалистов и примыкающих к нам «демократических» групп[179]. Солидаристы по окончании дискуссии видимо были принуждены пересмотреть свою программу и отказаться от социалистической по духу «функциональной» собственности, но социалисты этого не сделали. Они и не могли этого услать, ибо все многочисленные разветвления отдельных сторонников социалистических доктрин стремятся в конечном счете к обобществлению средств производства и земли, расходясь лишь в тактике осуществления проблемы, темпах и сроках.

Лозунг «земля – крестьянам» принят и коммунистами, и на основе практики его колхозного осуществления становится ясным, что одна эта формула, без дальнейшего разъяснения ее, является лишь агитационной демагогической фразой, служащей в устах социалистов камуфляжем пролетаризации крестьянства, иначе говоря, его закабаления социалистическим государством.

Какой же тип государственного строя способен наиболее крепко охранить права собственности трудящихся на обрабатываемую ими землю, защитить их от порабощения социал-коммунистами?

Мы, «новые», исколесив в наших невольных скитаниях многие страны Западной Европы, смогли присмотреться к жизни крестьянина в них и сделать свой вывод; крестьянское хозяйство наиболее крепко и зажиточно там, где государственный строй еще сохранил монархический принцип, где этот принцип сдерживает вожделение социалистов, даже пришедших к власти (Бельгия, Дания, Голландия, Скандинавия); в странах же с республиканской формой правления экономический уровень крестьянства снижается (Франция, Италия). Разгадка этого в том, что мощные социалистические партии европейских республик, лишенные сдерживающего их надпартийного регулятора – монарха, действуя в своих партийных интересах, перекладывают бремя расшатанной войной экономики на плечи крестьянства, облегчая тем промышленный пролетариат и служилую (чиновничью) интеллигенцию – свою главную опору. Это подтверждается тем, что в большинстве стран Западной Европы основные массы крестьянства не поддерживают социалистических партий, а образуют свои или входят в католические.

Эта ситуация, ярко вырисовывающаяся в современной Западной Европе, дает право утверждать, что монархический принцип в становлении Новой России будет тесно связан с правом земельной собственности трудящихся, что первый станет наиболее мощным защитником второго, и второй, в свою очередь, станет наиболее твердой опорой первого, что цель, связывавшая на протяжении веков русского Царя и российского (без пламенных различий) крестьянина, – неразрывна и в грядущей свободной России.

Бросая взгляд на прошлое нашей страны, мы видим, что, вопреки всем демагогическим выкрикам русских «прогрессистов», русский Царь, бывший «первым дворянином» в период корпоративной службы государству дворянского сословия, никогда не был «первым помещиком». Подтверждений этому – множество: свободный труд «государственных крестьян» в период крепостничества; проведенная монархом при оппозиции помещиков реформа 1861 г.; успех крестьянской реформы Столыпина при яростном сопротивлении левых из Думы.

На основе этих неоспорных фактов тесной и неразрывной связи Царя и Мужика, много вернее было бы назвать Русского Монарха – Первым Крестьянином Российской Империи.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 31 марта 1951 г.,

№ 36, с. 7–9.

Единственный путь крестьянства

Сторонники успокоения на содержательной по своей неопределенности формуле «земля – крестьянам», которой успешно пользовались «левые» для разрушения Российской Империи, умышленно или по недомыслию оставляют в тени еще один вопрос чрезвычайно важный при решении проблемы земельного устройства новой России – ее малоземелие.

Факт этот, кажущийся невероятным на первый взгляд, подтвержден советской статистикой, устанавливающей в среднем 4–5 гектара посевной площади на колхозный двор – семью в 4–5 человек. Международная же статистика устанавливает, что мелкая земельная собственность рентабельна и способна к прогрессивному агрикультурному развитию лишь при размере подворного участка свыше 10–12 га. В противном не случае земля не в состоянии поглотить всей суммы труда средней крестьянской семьи. Это создает «внутрикрестьянскую безработицу», ведущую к обнищанию крестьянства, что и было в центральных губерниях Империи и на чем успешно спекулировали ее разрушители, направляя разрешение земельной проблемы по ложному пути – реквизиции крупных землевладений, что, как теперь известно, давало крестьянскому сектору, по данным 1913 г., лишь 13,6 % прироста общей земельной площади, и, следовательно, пресловутого аграрного вопроса ни в какой мере не разрешало…

Для экономики социалистических пятилеток проблема крестьянского малоземелья не актуальна по двум причинам: 1) колхозная семья, номинально числящая в себе 4–5 работников, фактически имеет лишь двух-трех или меньше, т. к., вследствие колхозной нищеты, – наиболее работоспособные ее члены уходят на сезонную или постоянную работу в промышленности, и «внутри-крестьянской безработицы» в колхозах нет, наоборот, в них всегда ощущается недостаток рабочей силы; 2) непомерная гипертрофия военной промышленности и стратегических работ не только поглощает все избытки рабочей силы крестьянства, но стимулирует выкачивание из него наиболее трудоспособных путем принципиальных вербовок и «наборов» в концлагеря. Поэтому, при огромных размахах пятилеток, увеличение посевной площади двинуто лишь по линии освоения земель, пригодных для ценных технических культур, главным образом египетского хлопка. Так возникли и возникают новые освоения в Средней Азии и Закавказье, стоящие народу непомерных затрат, но представляющие земельную базу количественно ничтожному контингенту крестьянства. Основная же его масса, ведущая животноводческо-зерновое хозяйство, не только не получает пополнений своей земельной площади, но даже сокращает ее, что советская статистика тщательно скрывает.

Соотношение удельного веса города и деревни в Свободной России, несомненно, резко изменится. В деревню хлынут многомиллионные волны раскулаченных, насильственно оторванных от земли крестьян, безработных с сокращаемых военных производств и, наконец, истомленных бездомными скитаниями горожан.

На основе формулы «земля – на ней трудящимся» ни одно из будущих правительств в грядущей России отказать таким трудящимся в земельном наделе не сможет. Следовательно, дальнейшее размельчение крестьянского хозяйства и неминуемо связанная с ним нищета неизбежны при всех путях к разрешению аграрной проблемы России, кроме одного… указанного Императором Николаем II, оформленного комплексом крестьянских реформ П. А. Столыпина и теоретически предугаданного акад. Д. И. Менделеевым, проф. А. И. Скворцовым и проф. П. Б. Струве[180].

Иного пути к благосостоянию российского крестьянства – нет. Но было бы наивностью страуса предполагать, что движение многомиллионной массы крестьянства по этому пути, из колхозного рабства к хуторскому благосостоянию, может быть осуществлено изданием соответственных законов «росчерком пера» какого-либо из возможных в свободной России правительств,

Проведение в жизнь этой программы теперь во много раз сложнее, чем во времена П. А. Столыпина и твердой централизованной власти Державного Самодержца. Оно потребует теперь твердой несокрушимой воли всех народов России, их готовности к жертвам, к тяготам, напряжения всех сил агротехники, промышленности, транспорта, здравоохранения, финансового аппарата – активизации всего населения и длительного, рассчитанного на годы (а быть может и десятилетия) срока.

Разгрузка переселенных центральных областей Европейской России, переброска избытков крестьянского населения на Восток, освоение им действительно необъятных массивов и создание на них подлинного благосостояния крестьянства – процесс не экономический, но исторический, завершение восточной программы. Начало проведения этой программы заложено взятием Казани первым русским Царем; дальнейшее ее развитие проводилось последующими Царями в тесном контакте с инициативой народных масс – в лице Ермака, Дежнева, Хабарова, тысяч «землепроходцев», сотен тысяч казачьих культуртрегеров, миллионов крестьян-переселенцев – эти массы приводились в движение волей народа, и движение осуществлялось волей Царя!

Те же два основных исторических элемента России, – и только они смогут разрешить труднейшую сложнейшую и важнейшую из задач построения новой свободной России. Только они, их сочетание, тесная связь, совместный труд и общая воля Царя и Народа, какими они были на протяжении веков.

Освоение земельных богатств Восточной России возможно только в общеимперском едином плане, при подчинении проявлении местного эгоизма всенародной целесообразности. Подобные устремления, несомненно, будут проявлены не только последышами узко-шовинистических группировок, но со стороны возродившегося русского и иностранного капитала. Защитить жизненные интересы крестьянства от этих на него покушений может только сильная центральная внепартийная и надплеменная власть. Этою властью может обладать только наследственный монарх, но не лица, получившие ее из рук политических или финансовых объединений.

Длительный срок проведения всей программы крестьянского благоустройства России в ее колоссальном объеме требует неуклонного соблюдения ее идеи в очень трудных условиях и на протяжении большого отрезка времени. Прямоту и неуклонность этой идеи может соблюсти только та же несменяемая наследственная власть, стоящая вне партийных и финансовых влияний, чего не может избежать в наш век ни одно выборное правительство, даже облеченный максимальными полномочиями народа президент США. Современный российский крестьянин знает это и по опыту и из советской пропаганды.

Те же преимущества твердой внепартийной и независимой центральной власти Империи обуславливают проведение всесторонней мобилизации всех ее сил ради поставленной цели. Опыт пятилеток рядом жестоких уроков научил этому все слои населения СССР.

Но может ли современный российский крестьянин уверовать в благую волю Монарха, в направленность к добру действий Помазанника Божьего, как верили его предки?

Отбросив, как в прошлых письмах, зыбкие предпосылки возможных эмоций и традиций, скажем уверенно: – нет, не может!

Современный подсоветский человек, испытавший на своей спине «благие намерения» десятков правительств всех видов, социалистический «рай», камуфлеты генеральной линии ВКП(б), «освобождение» Гитлером, – мало верит обещаниям политиков, и имеет право не доверять им. Уж больно обманула его революция, и февральская, и октябрьская.

Но та же революция осветила и укрепила в российском крестьянстве сознание того, что именно его стомиллионная громада является основной несменяемой силой государства, требующей такого же несменяемого выразителя ее творческой воли. Тот же опыт революции подтвердил крестьянству, что таким выразителем постоянной воли народа может стать только наследственный монарх, ответственный и отвечающий за свои действия перед Высшей Справедливостью, но не временные, ответственные лишь условно, «избранники» или совсем безответственные узурпаторы.

Именно это сознание, укрепленное всем развитием революции, ведет российского крестьянина к уверенности в благой направленности действий лично и династически ответственного перед историей монарха – единственного охранителя крестьянского благополучия.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 15 апреля 1951 г.,

№ 37, с. 3–6.

Хозяин и работник

Современный российский рабочий не менее крестьянина жаждет личной собственности и стремится личную производственную инициативу проявить. Стахановщина, потогонка соцсоревнований, бригадные колодки, авралы и прочие формы социалистического труда, тесно связанные с социалистической же нищетой, не убили в нем индивидуалистических стремлений, наоборот, укрепили в его психике их стимулы. Эпоха «построенного социализма», в которой он пребывает в настоящее время, с потрясающей и исчерпывающей ясностью показала ему подлинную сущность еще недавно обольщавшего его марева, и горькая фраза «за что боролись», как нельзя более ярко характеризует его настроения. Такова одна сторона медали.

Но есть и другая ее сторона. Действительно огромный размах индустриального строительства, действительно созданные его трудом ценности, фабрики, заводы, разработки поражают его сознание. Он ясно и вполне справедливо видит в них результат своего личного, безмерно напряженного, жертвенного труда, отнятый у него системой социалистического рабства и, ненавидя саму систему, он ни в какой мере не желает передать эти плоды его рабочего пота кому бы то ни било иному. Этот «иной» – в его представлении рисуется «акулой капитализма», «хозяином», «пауком-банкиром», в форме образов-пугал, умело и глубоко внедренных в его сознание советской пропагандой.

Ее проникновение в мозг рабочего значительно глубже и прочнее, чем в мозг крестьянина. Крестьянин много яснее видит ее лживость: загримированный в его врага «кулак» – по существу он сам, зажиточный крестьянин. Между ними нет грани. Но широка и глубока пропасть, отделяющая «акулу Уолл-стрита» от подсоветского ткача или металлиста…

Решение задачи создания своего благополучия для колхозника совершенно ясно: единоличное владение земельной собственностью. Ясности своих перспектив у рабочего нет. Единоличным владельцем сколь либо значительного производства он стать не может. Форма коллективного труда для него неизбежна. Неизбежен и какой-то «хозяин», организующий этот коллектив. Кто он? Кто станет после свержения социалистического рабовладельца? «Акула Уолл-стрита» – иностранный капитал? Свой «хозяйчик» – нэпман нового призыва? – И тот и другой равно чужды и враждебны интересам рабочего, и на ряду с вопросом «за что боролись» встает другой – «за что бороться, за что стоит бороться подсоветскому индустриальному рабу?»

Сочетание гарантий интересов рабочего, его справедливых притязаний на плоды своего уже произведенного труда и труда ему предстоящего, его индивидуалистических стремлений с неминуемым вторжением иностранного и нарастанием своего отечественного капитала – станет одной из труднейших задач перед каждым, любой формы правительством освобожденной России, но до сих пор ни одна из партий Зарубежья не наметила сколь либо рационального пути к ее разрешению. Социальные мероприятия по охране труда и нормированию заработка, произвольное деление промышленности на крупную (национализированную) и мелкую (частную), условный в той или иной мере дирижизм – все это только полумеры, не дающие коренного разрешения вопроса.

Суть же его лежит в том, что подсоветский индустриальный пролетариат хочет стать сам собственником, реальным владельцем накопленных им ценностей, и имеет на это неоспоримое право! Допуская в свою страну либеральный капитализм, он потребует своего врастания в него, превращение себя из батрака-пролетария в производителя-собственника на базе уже накопленных им орудий и средств производства.

Автор этих строк не экономист и делает свой вывод не на основе каких-либо научных или псевдонаучных теорий, но лишь на базе опыта, приобретенного им при жизни в СССР.

Исходя из этого опыта и только из него, ему представляется единственным путем к удовлетворению справедливых индивидуалистических стремлений российских рабочих, к защите их жизненных интересов от неминуемых посягательств «акул Уолл-стрита» и столь же неизбежных жадных аппетитов предстоящих собственных «щук» – путь кооперации труда и капитала. Конечно, при регулировании этого процесса, труд должен быть отграничен от капитала, поставлен в полную от него независимость не заинтересованным в капитале лично Главою Государства. А таким Главою может быть только наследственный монарх, но не сменяемый ставленник политических партий, финансируемых теми или иными группами.

Исходная точка этого пути – признание и закрепление за рабочими и техническим персоналом каждого отдельного производства их права собственности на данное производство в форме обозначенного в денежных единицах пая. Посторонний капитал, необходимый для развития оборота, вовлекается в данное производство также в виде паевых взносов, свободно котируемых на бирже и не превышающих в своей сумме совокупности рабочих паев[181].

В дальнейшем развитии процесса роль государства выражается в поощрении и поддержке поглощения частно-капиталистического сектора сектором рабочим, т. е. к сосредоточению всех паев в руках фактических производственников данного предприятия, получающих с него прибыли или несущих возможные убытки и непосредственно, в демократическом порядке, управляющих им.

В этой политике будущего государства и заключена «генеральная линия» врастания рабочего в капитализм, превращения его из наемного батрака в собственника-акционера обслуживаемого им самим производства[182].

Экономическая реальность освобожденной от коммунизма России создает невиданный в истории, исключительно благоприятный для развития этого процесса базис, ибо никогда и нигде трудящиеся индустрии не могли получить в свои руки столь грандиозной суммы накопления ими (хотя и жесточайшим способом насилия) производственных ценностей, и нигде как в будущей России не может быть создана столь благоприятная обстановка для вытеснения мирным путем паразитарного капитала трудовым накоплением рабочего.

Конечный идеал этого процесса – создание эволюционным путем реально бесклассового общества – государства.

Но какая же форма управления государством сможет наиболее верно и неуклонно провести его индустриальных рабочих между Сциллой капитализма и Харибдой социализма, двух угрожающих им с разных сторон рабовладельцев?

Только независимая от обоих чудовищ, свободная от их влияний, стоящая над ними, внеклассовая и надклассовая. Выразить и осуществить эту форму государственной власти может только наследственный монарх, ибо все остальные формы неминуемо будут классовыми, а не национально-всенародными.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 29 апреля 1951 г.,

№ 38, с. 6–8.

Российская национальная революция

В термин «революция» мы вкладываем теперь множество, порой противоречивых, значений, необычайно расширяя его смысл. Так, например, г. Ржевский, в своей блестящей статье («Наша страна»), причисляет к революционным актам крещение Руси св. князем Владимиром. Нужно признать, что в философском плане он прав. Но, стремясь к ясности этой короткой газетной статьи, ограничимся в ней наиболее упрощенной и примитивной формулировкой: революция есть насильственное низвержение существующего государственного строя и утверждение нового. Вопрос о пресловутой «прогрессивности» этого нового строя пока рассматривать не будем, чтобы не залезать в дебри анализа самого понятия об истинном прогрессе человечества. Ограничимся лишь напоминанием о диалектическом принципе исторического процесса: борьба тезиса и антитезы рождает в результате высший, а следовательно, и прогрессивный синтез.

Итак, на данном этапе, мы, подсоветские монархисты по «эту» и по «ту» сторону железного занавеса, прежде всего революционеры, даже более того – самые «крайние» революционеры, ибо стремимся и ищем более полную антитезу существующему и господствующему в России тезису социалистического тоталитаризма (сталинизму), отвергая компромиссные формы марксизма (меньшевизм, «народную» демократию, отрыжку эсэровщины и проч.).

Опыт прошлого показывает нам, что революции разжигаются по этапам: 1) нарастание революционных настроений; 2) борьба оружием; 3) разрушение предшествующего строя и 4) утверждение последующего строя, причем переход от третьего к четвертому этапу необычайно благоприятен для возникновения диктатур, которые обычно и проявляют себя в этом периоде.

Многие признаки говорят нам о несомненном наличии в России первого этапа революции – подъема протеста существующему строю. Таковы пораженчество 1941–1942 гг., возникновение РОА и РОД, невозвращенчество при репатриации, «новая» эмиграция, рецидив колхозного саботажа и др. Они негативно подтверждаются усилением террора, гонением на «космополитов», укрупнением колхозов и другими репрессиями Политбюро. Молекулярная теория солидаристов на этом этапе революции содержит значительную долю правды: ячейки-молекулы протеста несомненно возникают и множатся сейчас в СССР.

Но размножение этих молекул само по себе еще не может перевести революцию на ее второй этап. Разобщенные», не организованные атомы не могут дать мощного взрыва, и возможные локальные вспышки будут неминуемо затушены. Детонатор извне необходим, и им может стать только война». Думается, что лучше всех понимает это Сталин, в силу чего и ведет борьбу с миром свободы всеми путями, кроме прямого удара, избегая его даже при максимально выгодной для него ситуации, какая была в Европе до 1950 г.

Не будем гадать на кофейной гуще, предрешая характер этого второго периода (борьбы оружием) и его финала (падение большевизма). Ограничимся лишь мрачной, но трезвой мыслью о том, что он неминуемо связан со многими тяжелыми для народов России переживаниями. Бескровных революций не бывает. Знаем это по личному опыту и возложим надежды на Господа Бога.

Третий период (разрушение, лишенного своего центра советского строя) неминуемо связан с хаотическими сдвигами масс, центробежными порывами окраин, борьбою народившихся партий и попытками к установлению диктатуры. Этих последних можно ожидать со стороны высшего командования армией и со стороны тех партий, которые вовлекут в себя административную часть советской интеллигенции, благоденствие которой подлинная политическая свобода ставит под угрозу. «Правящий слой» солидаристов станет яркой приманкой для паразитарно гипертрофированного советско-социалистического чиновничества.

Только по прохождении этих этапов может наступить завершительный, выявляющий во всей полноте национальное лицо антисоветской, антисоциалистической российской революции, – этап утверждения нового порядка, надклассовой, надпартийной, надплеменной, надсословной Народной Монархии, в основу которой лягут сознание российского надплеменного единства и приоритет общественной совести над личным и партийным эгоизмом.

Имеем ли мы теперь, в данный момент, реальные, фактические предпосылки для возможности предположить утверждение двух этих начал? Мне хочется, как и в предыдущих письмах, избегнуть шаткой опоры на эмоции, традиции и проч. невесомые элементы исторического процесса. Но вот факты. Недавно г. Токаев («Соц. Вестник», № 2) привел слова маршала Жукова, свидетельствующие, что в Сталинградской битве участвовало 70 % нерусских россиян, а под Берлином их было 50 %. Что могло спаять этот разноплеменный конгломерат татар, грузин, якутов, узбеков и проч. в единый боевой монолит, без чего победа была бы невозможна, как это было в 1941–1942 гг.? Этой спайке могло послужить основой только осознание себя не якутом, не узбеком, не русским даже, но россиянином, так же, как на Куликовом поле ратники суздальские, муромские, московские, белозерские осознали себя русскими. Базой для этого надплеменного российского патриотизма послужил весь период равенства в страдании, равенства в нищете, общности в подавленном протесте, проявлявшемся и в мозгу якута и в сознании рязанского колхозника; из безличного подсоветского раба вырастал патриот-россиянин.

Еще более яркими показателями того же надплеменного всероссийского патриотизма были устремления представителей различных народов – грузинского, армянского, горцев, среднеазиатских к созданию в годы немецкой оккупации общероссийских антикоммунистических формирований.

Ну, а совесть? Видим ли мы показатели ее пробуждения? Где? В ком?

Вспомните о Гузенко[183]. Что толкнуло его на страшный риск неподготовленного бегства из советского полпредства ради раскрытия атомного заговора? Прочтите внимательно очерки Г. Климова – «В советском Кремле», «Записки балтийца». Разве это не исповеди заблудшихся душ? А статистика американцев, показывающая, что 55 % «новейших» перебежчиков называют себя монархистами? Ведь ничего доброго не сулит им эта откровенность, но они не могут молчать. Откуда у них, у 20-22-летних подсоветских парней, это устремление к тому государственному строю, которого они не видели, и о котором им внушалось только отрицательное представление? А запись в армию ген. Власова в январе-феврале 1945 г., когда ее обреченность была уже очевидной? Немногие надеялись тогда на победу, но многих, очень многих побуждало к записи великое, неизменное русское стремление «пострадать»… ставшее ныне российским, А стихийная тяга к церкви, так ярко выявленная в период оккупации? Неудержимая тяга к забытому, неведомому, но ощущаемому душой, Богу?

Пока это лишь первые ростки насильственно засушенных, но не погибших, выживших и в адском пламени, семян. Пока это только атомы в молекулах революционного протеста, существующих не только на страницах «Посева», как думают скептики, но «там», за железным занавесом и, быть может, в большем числе, чем мы предполагаем «здесь». В ходе национальной российской революции и атом и молекула будут развиваться совместно, и в ее последнем созидательно-конструктивном периоде, при претворении идеи в реальность, в плоть, в кость, при стабилизации процесса в твердую форму, реальным выразителем российской народной совести, категории не изменяемой, но постоянной и неизменной, может стать только.

Несменяемый, Всенародный, Надклассовый и Надпартийный, Всероссийский Национальный Монарх.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 15 мая 1951 г.,

№ 39, с. 5–8.

РЕЦЕНЗИИ

Непризнанный пророк

[Н. Я. Данилевский]

В этом году исполняется 130 лет со дня рождения замечательного русского историка-философа Николая Яковлевича Данилевского, труд которого «Россия и Европа» не был признан его современниками. В прогрессивных русских кругах имя Данилевского замалчивают и теперь. В истории русской философии прот. В. В. Зеньковского, выпущенной в Париже издательством ИМКА, о нем не сказано ни слова и даже не упомянуто в указателе имен, куда включены столь мало относящиеся к русской философии, как Гурвич, Зандер, Спир[184].

Н. Я. Данилевский родился 28 ноября 1822 г. в имении матери Оберец в Орловской губернии. Окончив Царскосельский лицей в 20 лет, он поступил на естественный факультет Петербургского университета, который также закончил со званием кандидата, а через два года был удостоен ученого звания магистра ботаники. Перед молодым ученым открывалась широкая возможность сделать блестящую карьеру, но по своей натуре Н. Я. Данилевский был вполне созвучен наступавшей эпохе великих реформ и, в силу этого, отверг кабинетный труд, отдавшись живой творческой работе. В течение дальнейшей жизни, выполняя поручения министерства, он детально обследовал все основные районы рыболовства в России, начиная от Белого моря и кончая высокогорным озером Гокча. Именно им был составлен всесторонний широкий обзор рыболовного хозяйства России, этого исключительного ее богатства, а на основе этого обзора им же были выработаны мероприятия для правильной эксплуатации и охраны этих ресурсов. Памятником биологической работы Н. Я. Данилевского осталась также его небольшая книга «Дарвинизм», в которой он подвергает критике поднятую тогда на щит теорию, базируясь на позициях, созвучных современным взглядам на теорию Дарвина. В этом он также опередил свой век.

Я пишу «также», потому что главным трудом жизни Н. Я. Данилевского была его работа над книгой «Россия и Европа». Эта работа велась им под свежим впечатлением европейской агрессии, направленной против России в 1853–1855 гг. То время – период от Севастопольской кампании до Берлинского конгресса – было особенно показательно для отношения к России всей семьи европейских государств. Жизненные интересы нашей Родины неизменно встречали дружный отпор с их стороны и в этом отпоре объединялись даже враждебные друг другу государства Европы, как это было, например, на Берлинском конгрессе.

Углубленный взгляд на современную ему политическую ситуацию определил начальную, исходную часть историко-философского труда Н. Я. Данилевского. Кто же мы? – ставит он в ней вопрос. – Европейцы или азиаты, как это пытаются доказать витии народов Европы?

– Но что же такое азиат и что такое Азия? – спрашивает он дальше. – Ведь разделение двух материков Уральским хребтом чисто условное и лишь географическое понятие. Отказавшись от этой условности, пришлось бы признать, что Европа лишь разветвленный полуостров величайшего на земном шаре континента. Следовательно, для объяснения термина «азиат» нужно найти какие-то иные, не географические предпосылки. Приходится искать их в самом населении материка, искать этот обобщенный тип азиата, но конгломерат азиатских народов и их культур крайне разнохарактерен. Мышление, культура и история Индии глубоко отличны от равной ей по возрасту культуры Китая. Культура и государственность Японии не имеют ничего общего с культурой народов ислама и, вместе с тем, все эти народы принято именовать одной и той же кличкой – азиаты.

Близки ли они нам по своему духу, своим понятиям, своим верованиям и мышлению? Нет. Ни одна из этих культур не родственна нашей. Следовательно, мы не примыкаем к культурам Азии, но встречаем антагонизм в народах, объединенных романо-германской культурой Европы. Вывод: мы, русские, своеобразный и самобытный культурноисторический тип, наиболее чисто выражающий тип общеславянский.

Таким путем подходит Н. Я. Данилевский к созданию теории обособленных культурно-исторических типов, которых он насчитывает семь. Но он далек от современного расизма. Биологический и этнографический факторы его мало интересуют. Он рассматривает духовный склад каждого народа в отдельности, внутренний двигатель его культуры, сравнивает их и на основе этих сравнений и сопоставлений составляет свои культурно-типовые группы.

Одновременно с этим он подвергает убийственной критике условное деление всемирной истории на древнюю, среднюю, новую и новейшую, отрицая непрерывность и преемственность прогрессивного развития человечества. Рассматривая это прогрессивное движение, Данилевский не ограничивает свой взгляд бассейном Средиземного моря и не берет этот бассейн в центр внимания, как это делало большинство, современных ему историков, но стремится охватить все эволюционное прогрессивное движение народов всего мира, поскольку оно нам известно.

Характеризуя отдельные культуры и выделяя из них славянскую (русскую) культуру, Н. Я. Данилевский сближается с некоторыми тенденциями славянофильства, но не современных ему мыслителей этого направления – Хомякова и Аксакова. Ему ближе И. Киреевский.

Многочисленные противники Н. Я. Данилевского спешат водворить его в лагерь славянофилов, а, следовательно, и «реакционеров», как полагалось тогда думать в «прогрессивных» кругах. Это было в корне ошибочным. По меткому замечанию единственного тогда историка, оценившего революционность и подлинную прогрессивность взглядов Н. Я. Данилевского, К. Н. Бестужева-Рюмина[185], не Данилевский со своей теорией входит в славянофильство, но некоторые концепции славянофилов входят составными элементами в созданную им историческую теорию.

Вышедшая отдельным изданием в начале семидесятых годов книга «Россия и Европа» была встречена ожесточенным протестом и с «правой» и с «левой» стороны. Высказанные в ней мысли намного опередили научное и общественное мышление своего века. Покричав, критики замолкли, и до широкого читателя книга не дошла. Незначительный даже по тому времени ее тираж (1.200 экз.) не был распродан. Потом о ней забыли.

Но шли годы, и концепции, выраженные непризнанным пророком, получали подтверждение в реальной жизни. В ближайшие за окончанием Первой мировой войны годы немецкий историко-философ Освальд Шпенглер выступил со своей замечательной книгой «Закат Европы». В этом труде он развивал, уточнял и дополнял систему культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского. О. Шпенглер не только определил и исторически обосновал развитие каждого историко-культурного типа в отдельности, но установил его морфологическую жизненную форму, указав возрастные периоды для каждой культуры: юность, зрелость, старость и одряхление, за которым неминуемо следует ее смерть. Так, культуру Средиземноморья он разбил на три отдельных цикла: античный, готический и «фаустовский», как он его назвал, распад которого мы переживаем в настоящее время. Другой немецкий философ Кайзерлинг[186] еще более углубил теорию Данилевского и теснее увязал ее с показателями нашей современности и, наконец, перед Второй мировой войной еще один немецкий же историко-философ Вальтер Шубарт[187] выпустил свой небольшой труд «Европа и душа Востока», в котором дополняет О. Шпенглера четвертым средиземноморским культурно-историческим типом – «иоанническим» человеком грядущего, в котором он видит окончательное выражение столь загадочной для европейца «русской души». Взгляды В. Шубарта в значительной мере обусловлены влиянием на него Ф. М. Достоевского и не будет парадоксом сказать, что они гораздо ближе к славянофильству, чем исторические концепции Н. Я. Данилевского, который требовал для своего славянского культурно-исторического типа лишь признания его равноправия с прочими, но не приоритета, не превосходства над ними. Он боролся тогда с современными ему сторонниками теории унтерменшей и морлоков[188], «прогрессистами», принимавшими романо-германскую культуру за абсолютный образец и отрицавшими право русского народа на его культурную и государственную самобытность.

Но Н. Я. Данилевский не был ни в какой мере агрессивен и не выдвигал славянство на ведущую в мировой истории роль. Шубарт же предвидит именно его превосходство, водительство в предстоящей человечеству эпохе дальнейшего прогрессивного развития. Следует отметить, что Шубарт ни в какой мере не обобщает свой тип «иоаннического» человека с коммунистическим идеалом человекообразного робота, но, наоборот, предугадывает черты этого типа в отталкивании от коммунизма, в преодолении его и в возвращении человеческого духа к обновленной вере, учению Христа.

«Несть пророка в отечестве своем», и мало бывает пророков, слова и мысли которых поняты и оценены по достоинству современниками. Н. Я. Данилевский, выдвинул свои концепции в период развития рационализма. Это направление мысли было упоено тогда иллюзией своей полной победы и не допускало возможности своего крушения в недалеком будущем. Реальная жизнь сказала иное, и исторические взгляды Данилевского, осмеянные и замолчанные тогда, выступают теперь в освещении фактов с необычайной силой и убедительностью.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 18 окт. 1952 г.,

№ 144, с. 4.

Корабль Одиссея

[Арнольд Тойнби]

Если бы я был поэтом, то написал бы не газетную статью, но цикл стихов, посвященных борьбе этой идеи за свою жизнь, за свою правду.

Это началось так. Почти сто лет тому назад, в те годы, когда вся Россия трагически переживала и, напрягая все силы, залечивала севастопольскую рану, нанесенную ей злобным, завистливым западным агрессором, в севастопольских водах работал скромный исследователь промышленного рыболовства Н. Я. Данилевский. Почти рыбак. Он подсчитывал уловы скумбрии и кефальки и в то же время думал о судьбах своей родины, о ее бытии, прошлом, настоящем и грядущем. Он мыслил… И в его сознании родилась идея, ярко осветившая не только жизнь его родины, но бросившая свои отблески во тьму бытия всего человечества. Так создалась его книга «Россия и Европа», о которой я писал несколько месяцев тому назад. В этой книге заключались основы совершенно новой историко-философской системы. Но при своем рождении она была заплевана, охаяна «прогрессивными» филистерами того времени, задушена «заговором молчания» – излюбленным средством этих господчиков.

Казалось бы, все кончено. Едва спущенный на воду корабль-идея пошел ко дну, погрузился в океан небытия. Но через 50 лет доскональный немец Отто Шпенглер прочел эту затерянную книгу, укрепил, оснастил и снова пустил в плавание корабль-идею, назвав его «Закат Европы». За ним, как это бывает у немцев, повел ту же работу другой ученый – Кейзерлинг, за ним третий, четвертый, пятый… И, наконец, оснащенные корабли доплыли даже до того туманного берега, откуда почти сто лет тому назад выплывали к Севастопольским водам вещественные корабли западного агрессора – до Англии.

Вот об этой Одиссее корабля-идеи я написал бы поэму, если бы был поэтом. Но я журналист. Поэтому возвращаюсь к своему ремеслу, репортажу, фиксации факта.

В настоящее время можно слышать еженедельно передающиеся по лондонскому радио лекции крупнейшего английского ученого проф. Арнольда Тойнби, автора шеститомного труда «Исследование истории», нашумевшей книги «Цивилизация на испытании» и других трудов, получивших широкую известность в англосаксонском мире. Тойнби рассматривает всю историю человечества не как конгломерат разрозненных фактов, но как единый всемирный процесс жизни различных циклически развивающихся и сменяющих одна другую культур (цивилизаций, как называет их он), соответствующих историческим типам их носителей. Точно так же рассматривал всемирный исторический процесс Н. Я. Данилевский, применивший первым к исследованию истории этот метод. Разница лишь в том, что Данилевский насчитывал девять исторических культурных типов, а Тойнби, обогащенный результатом исторических работ истекших 80 лет, насчитывает их 27. Оба они кладут в основу характеризуемых ими культурных типов их религиозное сознание, и разница здесь лишь в том, что Тойнби, развивая мысль Данилевского, рассматривает все формы религиозного сознания не как разрозненные элементы, но как постепенные этапы его развития, ступени лестницы от человека к Богу.

И Тойнби, и Данилевский выделяют нас, русских, в особый культурный тип и утверждают нашу тысячелетнюю историю, как самостоятельный, самобытный культурно-исторический цикл, который Данилевский называет славянским, а Тойнби – восточно-христианским. Эта часть общности их учений особенно интересна и ценна для нас, т. к. именно ее отрицали в свое время (да и теперь тоже) «прогрессивные» западники, требующие от нас, русских, рабского копирования чуждых нашей культуре образцов.

При анализе исторических взаимоотношений Запада и Востока (России и Европы) тезисы Тойнби и Данилевского вполне совпадают. Оба они считают Запад агрессивной, нападающей стороной в этой культурноисторической борьбе. Запад, но не Восток, который лишь обороняется. Тойнби идет в этом разделе даже далее Данилевского, утверждая не только военную агрессию Запада, но и его мирное, идейное и экономическое наступление на Восток, кульминационным пунктом чего считает в русской истории эпоху Петра I. Тойнби признает, что Европа вела наступательную политику на Россию, начиная с XIII в., и продолжает ее по наши дни.

* * *

Переходя к анализу настоящего времени, Тойнби продолжает развитие идеи Данилевского, тех их моментов, которые Данилевский мог заметить лишь в их эмбриональном состоянии. Речь идет о коммунизме-марксизме, о зачатках которого Данилевский в его время мог говорить лишь вскользь.

«В русской традиции, – говорит Тойнби, – не было ничего, что могло бы побудить русских выдумать для себя коммунизм. Он, несомненно, никогда и не приснился бы им, если бы не лежал уже здесь на Западе вполне готовый для применения его в России» (выделено мною. – Б. Ш.). По утверждению Тойнби, рожденный Западом коммунизм был для него, для самого Запада методом критики несостоятельности своей культуры, но одновременно был и оружием, направленным против Востока. Восток же в своей обороне против агрессора принял это его оружие и нанес им ответный удар, защищая свою самобытность. Эта часть историко-философского мировоззрения Тойнби необычайно глубока. В ней он, как в фокусе, концентрирует все многообразие идейного, политического и экономического спектра современности.

Переходя к прогнозам будущности, Арнольд Тойнби высказывает ряд оптимистических предположений. Он находит, что марксизм, как историческая система, построен слишком грубо и неумело, что он полон внутренних противоречий и в силу этого не может рассчитывать на победу, на возглавление собой нового, долженствующего придти в жизнь человечества культурного цикла. Тойнби утверждает, что конец каждой цивилизации наступает под действием двух основных факторов: во-первых, ударов извне, со стороны новых народов, и, во-вторых, вследствие внутреннего кризиса развития внутри самой культуры ее «внутреннего пролетариата», в среде которого рождаются носители новой религиозной идеи. Такой идеи марксизм в себе не содержит.

Интересно отметить также, что свои культурные циклы (цивилизации) Тойнби не отождествляет с хронологически соответствующими им в истории государственными образованиями, но признает включение в них многих других народов. Таким образом, во взгляде на Россию, как на семью объединенных общей цивилизацией, но различных по племенам народов, Данилевский и Тойнби точно так же совпадают.

Радиолекции Тойнби пользуются большой популярностью в Соединенных Штатах. Многие газеты дают о них пространные отчеты. Под парусом английского ученого корабль-идея, заложенный русским историком-мыслителем, переплывает океан, преодолевая угрозы страшилищ, минуя острова сладкопевных нимф. Одиссей приближается к Итаке. Когда он достигнет ее, мы не знаем и не беремся предсказывать сроков.

Но достигнет[189].

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 25 апреля 1953 г.,

№ 171, с. 3.

Внук Мазепы – дед Василакия

[Н. И. Костомаров]

В рядах русской эмиграции существует небольшая группа лиц – яростных защитников и поборников буквы «ять». Они искренне верят, что наличие этого злосчастного знака в русском алфавите является какой-то гарантией сохранения русской традиции, своего рода национальным символом, и что все, что напечатано «по старорежимному», т. е. с буквой «ять», выражает русское национальное мышление. Следовательно, и наоборот: с упразднением «ятя» упраздняется и русскость[190].

Только таким убеждением можно объяснить себе появление на страницах безусловно стремящегося к сохранению русской национальной традиции журнала хвалебного очерка «известнейшему и популярнейшему нашему историку (выделено мною. – Б.Ш.) Николаю Ивановичу Костомарову, создавшему у нас особое направление в изучении истории и оставившему после себя целый ряд замечательных трудов, одинаково ценных как в научном, так и в художественно-литературном отношении». Этот журнал – «Жар-Птица», напечатавшая в апрельском номере с. г. редакционную статью в честь семидесятилетия со дня смерти Н. И. Костомарова.

Увы, далеко не все, напечатанное с буквой «ять», выражает национальное мышление русского народа, к которому литературно-исторические работы Н. И. Костомарова ни в какой мере не могут быть причислены. Ученым же историком его совсем нельзя назвать, к числу таковых Н. И. Костомаров не был причислен и в дореволюционные годы. Его современник, действительно глубочайший работник исторической науки и подлинно русский, чисто православный мыслитель С. М. Соловьев беспрерывно полемизировал в свое время с Костомаровым, разбивал его наголову в этих спорах и обоснованно опровергал его псевдонаучные изыскания. Знаменитый ученик С. М. Соловьева – Василий Осипович Ключевский – вообще не считал Костомарова ученым историком, но лишь бойким и своеобразно талантливым историческим писателем; о писателях же этого жанра В. О. Ключевский говорил студентам так:

– Все исторические писатели, к сожалению, плохо знают русскую историю, за исключением гр. Салиаса… тот совсем ее не знает[191].

Но чисто литературные качества исторических очерков Костомарова В. О. Ключевский признавал и считал их очень вредными для развития исторического мышления молодежи, о чем предостерегал своих слушателей. Эта вредоносность бойких исторические характеристик, данных Н. И. Костомаровым, предусмотренная В. О. Ключевским, была подтверждена в дальнейшем в русской литературе… Максимом Горьким. В рассказе «Коновалов», включенном теперь большевиками в программу средней школы, М. Горький описывает колоссальное впечатление, произведенное очерком Костомарова о Стеньке Разине на полуграмотного «сознательного пролетария» – пекаря Коновалова, когда сам Горький прочел этот эскиз ему вслух. Горький отмечает при этом, что в Коновалове вспыхнули яростные революционные чувства против Российской монархии. Литературно-исторические очерки Н. И. Костомарова печатались во второй половине XIX в. во многих либеральных и радикальных журналах, а позже были собраны им в целый свод, озаглавленный «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей», и именно они создали автору широкую популярность в среде нигилистически и либерально, а позже социалистически, настроенной русской интеллигенции. Оба обширных тома вышли несколькими изданиями (при помощи либерала Стасюлевича) и имели широкое распространение.

Красной чертой через все эти бойко и забористо написанные очерки проходит ненависть озлобленного южнорусса Н. Костомарова к северной ветви российского народа – к Москве. Младшая сестра кипит завистью по отношению к более мощной и более одаренной старшей своей сестре. Эту ненависть Н. Костомаров изливает на московскую государственность, в лице решительно всех ее возглавителей, начиная с Ивана Калиты, стремится всеми силами умалить и затушевать их бесспорно великие и прогрессивные по тому времени действия и, наоборот, подчеркивает, выпячивает на первый план все мрачные эпизоды их правления, без которых не обходилась ни одна государственная власть в нашем грешном мире.

Такие эпизоды, как казни, ошибочные или несправедливые в силу политических причин суды, тайная дипломатия, связанная с подкупами и интригами, Н. Костомаров буквально смакует в своих литературно-исторических очерках, возбуждав не без успеха в читателе моральный протест против всего развития Московской Руси вообще и выработанной ею самодержавно-монархической государственной системы, в частности, главным же образом, конечно, против возглавлявших эту систему великих князей и царей Московских, а также и их ближайших сотрудников, которые в кривом зеркале Н. Костомарова вырисовываются в образах хищных и злобных царедворцев, себялюбцев, казнокрадов, а иногда и попросту мошенников. Не лучшее мнение внушал своим читателям тот же «историк» и по отношению к русскому народу, к его великороссийской ветви. Этот народ в самом широком понимании во всех своих слоях, по утверждению Костомарова, темен, некультурен, дик, злобен, во вред самому себе до косности консервативен и единственные светлые лучи, проникающие в это темное царство, – веяние с Запада, проповедником которых Н. Костомаров считает южнорусскую ветвь, в лице ее интеллигенции и верхнего панского слоя – казачьей старшины времен воссоединения России с Малороссией.

Эти его тенденции необычайно ярко выражены в очерках «Киевский митрополит Петр Могила», «Царь Алексей Михайлович», «Малороссийский гетман Зиновий-Богдан Хмельницкий», «Преемники Богдана Хмельницкого», «Стенька Разин», в его характеристиках Епифания Славинецкого, Симеона Полоцкого, Галятовского, Радзивилловского, Барановича, Юрия Крижанича и др. Даже Русскую Православную Церковь, возглавлявшуюся митрополитами Московскими и потом патриархами всея Руси, пытается грязнить Н. Костомаров. По его мнению, и она была темной, едва ли не неграмотной в вопросах богословия и свет понимания Слова Христова внесли в нее лишь воспитанные в большинстве случаев в иезуитских школах южнорусские церковники, приглашенные в качестве преподавателей латинского языка в организованную царем Алексеем Михайловичем и его боярином Ржевским высшую духовную школу, Славяно-греко-латинскую Академию.

Для выяснения неправильности этой тенденции Костомарова вспомним, что московские иерархи того времени и ядро верующего православного народа относились с большим недоверием к этим пробравшимся к власти пришельцам, в результате чего свершилась жесточайшая трагедия в среде подлинно русского православия – раскол и последовавшие за ним несправедливые гонения на хранителей традиционной русской обрядности… только обрядности, т. к. догматических расхождений с официальным православием русские раскольники не имели и не имеют. Следует вспомнить также, что и в отношении неприкосновенности обряда раскол был выразителем чисто русского самоутверждающего духа. Так, например, в спорах о двуперстии и троеперстии («щепоти») раскольники защищали двуперстие, которым крестилась Русь при св. Владимире, так же, как крестилась тогда и Византия. Троеперстие же было принято ею (Византией) лишь через пятьсот лет, в XIV в., когда Московская митрополия была фактически совершенно самостоятельна и представляла собой Русскую Православную Церковь, независимую от Константинопольского патриарха и возглавлявшуюся Великими Митрополитами, Чудотворцами Московскими.

Будучи ненавистником всей Великороссии и ее народа в целом, Костомаров стремится представить происходившие на Руси бунты и восстания, как народные действия прогрессивного характера. Так, например, свой (упомянутый М. Горьким) очерк «Стенька Разин» Костомаров начинает словами «В жизнеописании царя Алексея Михайловича мы уже показали, что его царствование было чрезвычайно тяжелым временем для России (выделяю, подчеркивая этим тезис Костомарова, диаметрально противоположный взглядам И. Л. Солоневича. – Б. Ш). Кроме тягостей, налагаемых правительством, кроме произвола всякого рода начальствующих и обирающих народ лиц» и т. д., и заканчивает характеристикой разбойничьего бунта, как «попыткой ниспровергнуть правление бояр и приказных со всяким тяглом, с поборами и службами и заменить старый порядок иным – казацким, вольным, для всех равным, выборным, общенародным», иначе говоря, республиканским в духе польско-панской Речи Посполитой, феодальное хищничество которой и рабство «быдла» – крестьян – под ярмом польско-русской шляхты Костомаров именует «казачьей вольностью», спекулируя на настроениях современной ему молодежи.

У этой, современной ему, нигилистически настроенной молодежи Костомаров, действительно, имел большой успех, как сообщает автор статьи, помещенной о нем в «Жар-Птице», который считает, что Костомаров «положил начало совершенно новому течению в истории», что «это значение громадно…», что «его идея давно уже вошла в жизнь» и т. д.

Вошла в жизнь… Увы, и в этом прав автор статьи. А в результате этого ее вхождения русский народ попал во всероссийский концлагерь и колхозное рабство. Таковы плоды «трудов» целого ряда «историков», подобных напечатанному через букву «ять» и в силу этого почитаемому чуть ли не национальным гением до сих пор Н. Костомарову. Таких было немало. Даже и похлеще, побульварнее Костомарова, например, близкий к нему по духу и по бойкости пера поляк Валишевский[192], сводивший всю одиннадцативековую историю государства Российского к амурным эпизодам дворцовых альковов, но тоже имевший «большой успех» у явных и тайных врагов национальной России.

Есть версия о том, что Ф. М. Достоевский принял Н. Костомарова прототипом для того не названного по имени полупьяного субъекта, который, забравшись на кафедру благотворительного губернского вечера (в романе «Бесы»), начал ни с того, ни с сего чуть ли не площадными словами поносить Россию и все русское. Этот субъект тоже имел тогда бурный успех, который подчеркнул Ф. М. Достоевский, связав его с характеристиками составлявших аудиторию явных и тайных «бесов».

Неужели мы уподобимся им? Неужели трагедия русской революции нас ничему не научила и прежде всего не научила отличать подлинно русское подлинно национальное от квасных имитаций, от пошлого либерализма, прикрытого дырявым фиговым листком «любви к народу».

В заголовке к этой статье я назвал Костомарова «дедом Василакия», ибо он был безусловно одним из родоначальников современных оголтелых украинских самостийников, в результате, подобно Грушевскому, Винниченко, а теперь Василакию[193], переходящих на должности советско-социалистических лакеев.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 14 июля 1955 г.,

№ 286, с. 7.

Народ отсутствует

[Б. Н. Сергеевский]

Издательство «Россика» (Нью-Йорк) приняло на себя выполнение чрезвычайно важной, но столь же трудной и ответственной задачи – выпуск учебника русской истории. Эта работа была поручена Б. Н. Сергеевскому[194], бывшему директору русской гимназии в Мюнхене, который и составил учебник «Прошлое русской земли», базируясь на трудах дореволюционных историков и, как сам он указывает в предисловии, на работах А. Л. Погодина, Ф. В. Тарновского, Е. В. Спекторского[195] и других профессоров из среды русской эмиграции в Югославии. О трудах историков, работавших в иных странах рассеяния, а также и на советской территории, автор упоминает лишь вскользь, о чем, конечно, приходится пожалеть, т. к. вряд ли югославская группа русской эмиграции была первенствующим центром русской исторической мысли послереволюционного периода и вряд ли она располагала обширными материалами для этой работы по сравнению с другими группами русской эмиграции, пользовавшимися книгохранилищами мирового значения, а на порабощенной родине – и подлинниками подлежавших разработке архивов.

Составить хороший учебник русской истории – необычайно сложная задача, и мы должны признаться, что в нашем дореволюционном прошлом мы не имели такого учебника для средней школы. Распространенные в то время пособия (Иловайского, Елпатьевского, Иванова, Острогорского и др.) далеко не удовлетворяли своему назначению, результатом чего и явилась та недооценка своего национального прошлого русской интеллигенцией, которая и привела ее к отрыву от национальных корней.

Задача составления такого учебника в эмиграции еще более сложна, т. к., помимо общих требований, этот учебник должен отвечать и специфическим потребностям самой эмиграции в ее настоящем состоянии, т. е. он должен давать ученикам возможно более полное представление о российском народе, от которого они в настоящий момент оторваны, давать понимание его и внушать любовь к нему, иначе говоря, быть острым орудием в борьбе с неизбежной в условиях оторванности от родной страны денационализацией молодела! Кроме того, есть и большая техническая трудность: нормальный учебник для нормальной школы бывает рассчитан на определенный возраст ученика и соответствующее этому возрасту развитие, в эмиграции же приходится строить его в расчете на несколько возрастов, которым предстоит им пользоваться за неимением других пособий. Необходимость ознакомить с исторической правдой значительную часть «новой» эмиграции, т. е. уже взрослых людей, еще более осложняет эту задачу.

Автор выпущенного издательством «Россика» учебника Б. Н. Сергеевский пошел по линии насыщения страниц своего труда возможно большим количеством фактического материала в до предела сжатом изложении его, не давая этому факту «политической и нравственной оценки», как он сам говорит в предисловии. Правилен ли этот, принятый им принцип? Достаточно ли говорит ученику один голый факт без его разъяснения? Думаем, что далеко недостаточен и даже может принести вред; ученику придется самому искать его разъяснения, причем ошибки более чем возможны, или же разъяснять его придется учителю. В этом случае Б. Н. Сергеевский как бы устраняет самого себя от воспитательно-педагогической работы, перекладывая ее на неизвестных ему и, как показывает практика, далеко не всегда отвечающих необходимым требованиям учителей, что снижает смысл выпуска самого учебника, низводя его роль к конспекту.

До крайности сжато излагая одну лишь фактическую сторону русской истории, Б. Н. Сергеевский и в ней ограничивается лишь изложением военных действий и административно-государственных актов. Религиозную жизнь Руси-России он освещает лишь вскользь, перечисляя только события внешней официальной церковной жизни, но оставляя в тени огромную внутреннею творческую работу служителей Церкви, воспитывавшую на протяжении одиннадцати веков дух русского народа, стержень его самобытной национальной культуры, вовлекшей в свое русло свыше ста пятидесяти примкнувших к Руси в ходе истории иных народов и спаявшей их в единое целое – неразрывную, неделимую Российскую Нацию. О культуре этой нации в учебнике Б. Н. Сергеевского вообще ничего не сказано. Абсолютно не освещена и экономическая сторона жизни русского парода в целом, а сам народ… полностью отсутствует. О таких грандиозных проявлениях народно-государственного творчества, так, например, Земские Соборы, ополчения Смутного времени, стихийная колонизация Севера и Востока, вплоть до Ледовитого и Тихого океанов, освоение и окультуривание этих громадных пространств, произведенных Российским народом совместно с его Монархами, упомянуто лишь вскользь, наравне с фактами, во много раз меньшего значения. Исторического рельефа в учебнике Б. Н. Сергеевского не дано.

Как же сможет полюбить свой народ и его прошлое оторванный от него эмигрант-ученик, не видя его, того народа, на страницах учебника истории?

Я не предполагаю оспаривать в этой статье некоторые исторические взгляды В. Н. Сергеевского, которые он все же высказал, несмотря на свой отказ от «политической и нравственной оценки». Не предполагаю указывать и на допущенные им противоречия, которые иногда очень значительны. Так, например, повествуя о деятельности Петра I, он говорит, что его преобразования были сделаны, «не трогая основ русской жизни…, чтобы вырвать общество из косности и ставшей привычкой лжи» (лжи и косности Московского Царства? – Б. Ш.), а на странице 83 перечисляет факты разрушения Петром всех устоев национальной жизни: превращение русского самодержавия в западный абсолютизм, подчинении Церкви государству по лютеранскому образцу, переформировании служилого слоя в шляхетство, прикреплении крестьянина к помещику, а не к земле и т. д. Это детали, частности. Я позволю себе высказаться лишь о пригодности его учебника для поставленной им цели в целом, и даже не ко всему его целевому комплексу, но к одной лишь его части – сближению, сращению зарубежной русской молодежи с его родным народом, от которого она насильственно оторвана.

Этой цели «Прошлое русской земли» не отвечает. Нельзя возбудить любовь к какому-либо объекту, не показывая его самого, т. е. в данном случае русский народ в его историческом целом, во всей его многогранности и разнообразии его творческих проявлений и духовной жизни.

Было бы ошибкой определять причины этого крупного пробела учебника только техническими условиями его издания. Совершенно понятно, что технически невозможно уместить орла в клетке для чижика, а также и изложить одиннадцативековую историю Руси-России на 157 страницах. Но ведь можно было бы отыскать и другие структурные формы, например, освещение лишь главных, узловых моментов русской истории или последовательные выпуски учебника частями.

Основная причина этого пробела, как мне кажется, вскрыта заключительной фразой Б. Н. Сергеевского: «Русская история прервалась».

Вот на эту фразу уважаемого автора я решительно возражаю. Нет, русская история, история нашего народа, и в наши дни, наши проклятые годы, протекает и развивается так же, как протекала и развивалась она и под игом татарского хана и в кровавом хаосе Смутного времени. Так же, как в те трагические периоды русский народ, путем жертв и страданий, осознавал предназначенный ему жребий, свое национальное историческое единство, свою душу и в результате этого осознания устанавливал свою национальную же единую государственную власть своих монархов, так он постепенно осознает то же самое и теперь, а осознавши, примет те же решения, которые принял он на Куликовом Поле, сплотившись вокруг стяга Всея Руси Великого Князя Дмитрия (а не Московского, не Владимирского и не Рязанского) и на Земском Соборе 1613 г. Периоды, предшествовавшие этим датам, не прерывали истории русского народа. Не прерывает ее и современное нам лихолетье.

Русский народ живет и творит свою историю. Задача историка видеть эту его жизнь. Задача учебника – показать ее ученикам.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 20 янв. 1955 г.,

№ 261, с. 6.

«Россия в XIX веке»

[С. Г. Пушкарев]

Объективность в изложении исторических событий и беспристрастие при их оценке – необходимейшие и главнейшие качества каждого историка. Следовать этим принципам обязан также и рецензирующий его труд и просто оценивающий его рядовой читатель. Поэтому при разборе выпущенной Чеховским издательством книги С. Г. Пушкарева[196] «Россия в XIX веке» мы проходим мимо некоторых наших разногласий с автором в его характеристиках исторических лиц этого периода, воздавая прежде всего заслуженную положительную оценку всему его труду в целом, обилию собранного им и умело скомпонованного материала, самой структуре его книги, а главное той исторической объективности, к которой успешно стремится сам автор, преодолевая господствующей, к сожалению, в нашей исторической науке до сих пор гипноз тенденциозно-прогрессивных «авторитетов»» и в некоторых случаях попросту опровергая их концепции, как измышления, как мифы, как выдумку.

«Я стремлюсь быть только объективным докладчиком, но не судьей нашего исторического прошлого», – пишет в предисловии автор рассматриваемого труда и не только пишет, но осуществляет эти поставленные самому себе требования на протяжении всех 486 страниц текста. Для этого он широко пользуется подлинниками: цитатами из манифестов, писем, докладов и т. д., характеризующих тех или иных исторических лиц, иначе говоря, дает читателю материал для собственного заключения, не стараясь внушить ему в каждом отдельном случае положительное или отрицательное отношение к историческому лицу или акту. Таким образом, не регламентируя себя ни монархистом, ни «прогрессистом», ни вообще лицом тех или иных политических убеждений,

С. Г. Пушкарев, быть может, даже и против своей воли, но лишь в силу долга исторической объективности раскрывает на страницах своего труда затушеванную «прогрессивными» историками огромную и благостную для государства-нации роль самодержавия и работу государственного аппарата, действовавшего по воле и указаниям Самодержцев XIX в.: Императоров Николая I, Александра II и частично Николая Второго.

Труд С. Г. Пушкарева «Россия в XIX веке» построен автором не в хронологическом, но в систематическом порядке. Он группирует исторические факты, объединяет их в комплексы и тем самым знакомит читателя с историческими вопросами в целом, что, конечно, является качеством книги. Основное внимание автора направлено на внутреннюю политику государственной власти и отношения, существовавшие в данный момент между правительственным аппаратом и обществом. В этом разделе он уделяет очень большое внимание функционировавшим в русской общественности оппозиционным по отношению к монархии течениям, но сам сознается в этой допущенной им некоторой однобокости, оправдывая ее тем, что оппозиционные политические течения играли в истории России XIX в. бо́льшую роль, чем течения, поддерживавшие внутреннюю политику монархии.

К сожалению, нам придется и в этом согласиться с автором, но одновременно все же поставить ему в упрек недостаточное освещение национально-русских направлений общественной мысли, выраженных в политике, публицистике и литературе. Прекрасно разработана автором и другая тема – планомерный разбор социально-экономических отношений на протяжении всего века и политика правительства в этом направлении. Внешней политике и, в частности, войнам автор уделяет меньшее внимание. Он рассматривает главным образом причины и следствия войн, но не самые военные действия. Еще меньшее внимание автор уделяет культурной жизни нации, давая лишь краткие перечисления главнейших имен работников русской культуры со столь же краткими характеристиками их направленности. Отражение искусства совсем не находит места в его книге. Но ставить упрека в данном случае автору не приходится: совершенно ясно, что им предельно использован лимит, предоставленный Чеховским издательством для выпускаемых им книг, и расширить свой труд в этом направлении С. Г. Пушкарев не мог по недостатку места.

Рассматривая царствование Императора Николая Первого, автор ни в какой мере не замалчивает его дефектов, главным из которых была гипертрофия бюрократизма, но вместе с тем показывает читателю и огромную, бесспорно прогрессивную работу, проделанную в отдельных ведомствах за это время. Читатель знакомится со многими фактами, укрытыми от его внимания тенденциозно-прогрессивными историками, изображавшими это царствование «Николая Палкина», как эпоху шпицрутенов, кувшинных рыл и прочих гоголевских типов. Зато перед ним встают мало известные исторические фигуры дельного и разумного бюрократа-финансиста графа Канкрина[197], приведшего не только в порядок, но в блестящее состояние финансы Империи, широкая и тоже прогрессивная работа графа Уварова[198], огромный труд по систематизации Свода Законов, осуществленный под руководством графа Сперанского[199]и главным образом деятельность графа Киселева[200], выполнившего всю подготовительную к освобождению крестьян огромную по своему масштабу работу. Эта деятельность министров Самодержца Николая Первого была скрыта от их современников в тиши различных комитетов, кабинетов и т. д., от потомков же умышленно замолчана очень многими из историков.

Главы, в которых автор глубоко и всесторонне освещает эпоху великих освободительных реформ Александра, можно смело назвать торжественным хвалебным гимном направленной ко благу государства и нации воле Самодержца. С. Г. Пушкарев ярко освещает, пользуясь подлинными историческими документами, высокое напряжение борьбы, которую пришлось вести молодому Царю-Освободителю и его ближайшим сотрудникам с количественно и по влиятельности превосходящими их крепостниками.

Читателю становится совершенно ясно, что при устранении воли Самодержца и самого принципа самодержавия, освобождение крестьян не было бы тогда осуществлено, т. к. дворянско-крепостническая оппозиция была слишком сильна и на местах и в самом дворце. Группа же подлинно передовых сторонников реформы была по сравнению с ними незначительной и, кроме того, имела еще оппозицию слева, со стороны революционно-радикальных шестидесятников. В качестве прекрасной иллюстрации к этому автором рассказан такой малоизвестный факт: главный организатор и детализатор реформы Я. И. Ростовцев[201] скончался, не дожив года до ее осуществления; Государю предстояло отыскать другого, столь же опытного администратора для ее окончательного оформления и проведения в жизнь. Найти такого человека было очень трудно, и пришлось назначить на место Ростовцева опытного и дельного графа Панина[202]… по убеждениям яростного крепостника. Но категорический приказ Самодержца заставил этого зубра действовать в направлении обратном его личным стремлениям и выполнить возложенную на него задачу. Воздает должное Пушкарев и ближайшим сотрудникам Царя-Освободителя: князю Черкасскому[203], славянофилу Ю. Ф. Самарину[204] и особенно в дальнейшем фельдмаршалу Н. А. Малютину[205], а также брату Государя, Великому Князю Константину Николаевичу.

В заключительной части этих глав автор уделяет много внимания непосредственным следствиям реформы: бурному росту экономики и промышленности, развитию железнодорожной сети, расширению народного образования, осуществлению всеобщей воинской повинности и тесно связанными с ними военно-организационным мероприятиям, вовлечению передовых дворянских кругов в административную работу на местах (мировые посредники) и, наоборот, привлечение крестьян к участию в местном самоуправлении (земство) и т. д. Следует отметить, между прочим, что упрек в недостаточном по количеству наделении крестьян землей С. Г. Пушкарев категорически опровергает, как миф. При осуществлении реформы помещичьи крестьяне были наделены землей в достаточном размере (чего не было ни в одном европейском государстве), а государственные крестьяне получили даже богатые наделы. Малоземелье же центральных губерний возникло позже, в силу прироста населения, низкой агротехники и, главным образом, общинному характеру крестьянского землепользования, которое автор труда, равно как и мы, считает самым слабым местом крестьянской реформы, введенным в нее лишь под давлением близоруких администраторов справа и радикальных шестидесятников слева (Герцена, Чернышевского, позже Лаврова и Ткачева), видевших в общине эмбрион осуществленного социализма, говоря по-современному, колхоза.

Столь же ярко и полноценно освещены С. Г. Пушкаревым и другие реформы великого царствования Самодержца-Освободителя. Попутно автор опровергает, как миф, «традиционное представление о том, что революционное движение в России началось лишь как ответ на правительственную реакцию или даже террор».

Неопровержимыми хронологическими данными он доказывает, что «бесы» в России начали свою гнусную деятельность именно в самый разгар ее всестороннего раскрепощения по воле Самодержца.

Дальнейшим развитием освободительной крестьянской реформы автор, как и мы, считает эпоху Столыпина – ряд новых узаконений, проведенных им с полного одобрения Царя-Мученика.

Рассказывая читателю краткое содержание этих прекрасных глав книги «Россия в XIX веке», мне, как рецензенту этого труда, приходится расставлять точки над «и». Сам автор по причинам, которые приходится искать в тенденциозной направленности издательства им. Чехова, не рискует оперировать термином Самодержавия, но из приведенных им фактов и документов благостная роль этого образа правления для России выясняется в полной мере.

Воздавая должную хвалу всему труду С. Г. Пушкарева в целом, приходится пожалеть лишь о том, что его книга по сложности и обилию собранного в ней материала не может служить учебником уровня средней школы, в чем так нуждается наша молодежь, но зато она послужит прекрасным руководством для учителей истории в среде эмиграции, а в дальнейшем в свободной России.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 5 июля 1956 г.,

№ 337, с. 4.

Практические примечания

[Н. Потоцкий]

Среди не утративших любви к своей родине людей русского зарубежья вряд ли найдется хоть один, кто возразил бы на мысли, высказанные нашим единомышленником Н. Потоцким[206] в его прекрасной, пламенной статье «Неотложная задача»» («Наша страна», № 295). Вряд ли можно что-либо добавить и к коротко, но вместе с тем фундаментально намеченной им программе книги по русской истории, в которой бы была сказана подлинная, настоящая правда о прошлом нашего великого народа, в которой основные этапы его исторической жизни были бы освещены беспристрастно, но вместе с тем правдиво, которая давала бы читателю не только знание фактов нашего исторического прошлого, но и внушала бы ему любовь к нации, жизненными этапами которой являются эти факты.

Мысль о том, что такая книга необходима, не раз высказывалась в национальной печати русского зарубежья. Были даже попытки создать такую книгу, но они не увенчались успехом. Было много частных деловых разговоров на ту же тему. В недалеком прошлом я сам получил из США предложение сотрудничать в такого рода издании, но… благими попытками, как известно, вымощена дорога в ад, и в данном случае все пожелания упирались в препятствия, которые в советчине принято называть «объективными условиями». За все 35 лет жизни Российской эмиграции такой книги не было создано, и в результате многие пламенные сторонники этой идеи пришли к решению, что подобное издание невозможно и что мысль о создании такого рода книги по русской истории беспочвенная утопия.

Так ли это?

Моя почти пятидесятилетняя работа в печати и близости к издательскому делу в самых различных его условиях и вариантах обогатила меня некоторым опытом в этой области, в силу чего я позволю себе добавить к статье Н. Потоцкого «Неотложная задача» некоторые практические примечания.

Прежде всего, рассмотрим главнейшее из препятствий к намеченной Н. Потоцким работе. Первое из них – отсутствие средств для издания и тесно связанный с ним вопрос о его распространении, иначе говоря, о возможности приобрести такого рода книгу по сходной цене, учитывая материальный уровень среднего эмигранта, возможности сделать ее доступной ему, а, следовательно, и популярной в практическом значении этого слова. Второе препятствие – научные силы для столь крупного труда, их концентрация и организация, иначе говоря, их объединение, что, как показывает опыт, тоже очень затруднительно в психическом климате эмиграции.

Остальные препятствия менее значительны, и при преодолении двух первых они не служили бы препонами. Поэтому я их не рассматриваю в данной статье.

Создать и выпустить подобный труд в систематическом, хронологическом его изложении было бы, конечно, невозможно. Во-первых, он занял бы, прикидывая грубо, не менее тысячи страниц, то-есть, пришлось бы выпускать двухтомник или трехтомник стоимостью по современным ценам не менее 10–12 долларов. Для финансирования такого рода издания средств мы, конечно, найти не сможем и, с другой стороны, распространение такого двух или трехтомника в широких кругах русской эмиграции также невозможно, т. к. покупка его недоступна или, во всяком случае, очень затруднительна для рядового эмигранта.

Но нужно ли такого рода издание, т. е. последовательное, хронологически систематизированное изложение всей русской истории, нечто, подобное трудам С. Соловьева или В. Ключевского, трудам, на которые потратили они всю свою жизнь и все-таки не смогли их довести до конца?

Мне думается, что на данном этапе жизни русского зарубежья такого рода издание не нужно, и оно может и должно быть заменено выпусками разработок отдельных вопросов, отдельных эпизодов Российского прошлого, вне их систематизации и хронологической последовательности. Приведение же этих отдельных работ в стройный систематический и хронологический порядок является уже вторым этапом общего труда, который наступит, грубо говоря, лет эдак через пять, а до тех пор много воды утечет, многое изменится… Но, во всяком случае, проделанная за этот первый период работа не пропадет даром, а послужит материалом для работников грядущих поколений национально мыслящих русских людей. Выпуск же небольших книг или брошюр по отдельным вопросам не так уж труден и вполне возможен. Я глубоко уверен, что не только «Наша страна», но и другие национальные русские издания, например, «Знамя России», охотно предоставят свои страницы для статей и очерков такого рода, воспользуются готовым набором и, изыскав необходимые средства на выпуск этих брошюр в количестве 600–800 экземпляров, смогут отпечатать их с расчетом, чтобы стоимость каждого выпуска укладывалась, примерно, в один доллар. Издания такого рода вполне доступны рядовому эмигранту. Средства же для выпуска этих брошюр достать можно. Ведь имеются же в среде национально мыслящей русской эмиграции зажиточные и даже богатые люди, которые расходуют значительно большие по размерам суммы на дела благотворительности, выпуск мертворожденных, вследствие неумелого руководства, газет и т. д. За примерами ходить недалеко, но мне не хочется называть фамилий, т. к. это может повлечь па собой неприятные последствия, следовательно, первая препона может быть преодолена.

Переходим ко второй: к подысканию и компенсации сил, необходимых для выполнения рассматриваемой задачи. Не сомневаюсь в том, что предложение Н. Потоцкого ветретит горячий отклик в среде сотрудников «Нашей страны». Вполне уверен, что у профессора Зызыкина найдется не одна, а несколько уже фундаментально отработанных им тем; в том, что Б. Башилов мог бы дать несколько прекраснейших исторических очерков по освоению Сибири на протяжении всего этого исторического периода, начиная от первых землепроходцев и кончая работой переселенческого комитета Кривошеина; в том, что такие, уже продуманные и вчерне составленные «заготовки» имеются и у М. Спасовского[207] и у Рудинского[208]; в том, что В. Федонюк мог бы очень интересно осветить этапы развития русского флота… И у меня самого кое-что найдется, равно как и у автора статьи Н. Потоцкого. Но этого, увы, все-таки мало, слишком мало.

Однако, наравне с этим печальным выводом, я глубоко уверен в том, что реальное начало задуманною труда в скором времени привлечет к нему новых сотрудников, и наш небольшой кружок будет постепенно расширяться и расти. Для того, чтобы написать систематический курс русской истории, хотя бы для средних учебных заведений, не говоря уже о трудах, подобных созданным Соловьевым и Ключевским, нужно быть, конечно, историком и глубоким, ученым историком. Но для того, чтобы написать отдельный очерк или монографию по какому либо особо заинтересовавшему и изученному данным автором вопросу, историком быть не нужно. Нужно лишь глубоко продумать и изучить именно этот вопрос. Разве не мог бы, например, офицер Генерального Штаба дать правдивый очерк о партизанском движении 1812 года – явлении, чрезвычайно, значительном в жизни русского народа? Или образованный, талантливый коммерсант типа П. Бурышкина – об экономическом подъеме первого десятилетия XX в.? Юрист – о судебных реформах Императора Александра II?

Конечно, могут, и я уверен, что, убедившись в жизненности нашей работы, дадут. Уверен и в том, что к нему примкнут такие лица, как обладающий огромным материалом историк Е. Марков, как кристаллически правдиво освещающая пережитое ею бурное время и много, очень много видевшая на своем веку А. В. Тыркова-Вильямс, как обладающий ценнейшим архивом Абданк-Коссовский[209], как… всех не перечтешь, следовательно, при расширении круга первоначальных работников за пределы «Нашей страны» и даже за пределы чисто монархического мировоззрения становится возможным и преодоление второй препоны, а вместе с этим преодолением будет разрешена и связанная с ним задача общей организации и редактирования работы, т. е. создание редакционной коллегии или какого-либо ее центрального органа.

Лиха беда начало. Так начнем же, друзья-единомышленники! От слов – к делу! И если Всеволод Константинович[210] предоставит мне высокую честь вложить первый камень в нашу стройку, то в ближайших же номерах «Нашей страны» появится мой исторический очерк «Царь и народ», посвященный описанию Земских Соборов Московского Царства. Весь последний год, подобрав материалы, я работал над этой темой и, как мне думается, теперь смогу осуществить ее.

С Богом за дело!

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес,

6 октября 1955 г.,

О РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

Фельдфебель и Вольтер

Фельдфебеля в Вольтеры дам!

А. С. Грибоедов

1

Под термином интеллигенция вообще и в частности русская интеллигенция подразумевается ряд общественных групп, подчас совершенно различных по своему внутреннему содержанию. Критерий интеллигенции в быту, и не только в бытовой повседневности, еще более разнообразен. Некоторые, например, определяют степень интеллектуального развития личности по шляпе, очкам, галстуху…

– Куда ты с мешком прешь! А еще в шляпе… интеллигенция…

Подобный критерий обсуждению, конечно, не подлежит, хотя н он не лишен значения: нередко, и очень нередко, некто, купивший себе шляпу или впервые подвязавший утративший в СССР свою принадлежность и буржуазный галстух, начинает всерьез считать себя уже интеллигентом.

Огромное же большинство определяет степень интеллигентности по профессии. Так было и прежде. Лицо, труд которого не требует затраты физических сил – уже интеллигент: бухгалтер, наторевший, не слезая с конторского стула, в дебете и кредите – интеллигент; зубной врач, фармацевт – безусловно интеллигенты; инженер, имеющий крайне слабое представление о Пушкине и никакого о Леонтьеве или Блоке – высший интеллигент. Как же – 12 тысяч в год получает! А Пушкин?.. Некогда, знаете ли… впрочем, пару сальных анекдотов о нем этот интеллигент знает…

Находилось очень мало смельчаков, решавшихся оспаривать интеллигентность фармацевта, особенно, если он получал левую газету и умел связно повторять выхваченные из нее фразы…

«Левизна», «либерализм», «прогрессивное направление» – сами по себе, даже без наличия очков на носу, уже служили вполне достаточным основанием для получения интеллигентного диплома.

И наоборот, субъект, осмеливавшийся высказывать «правые», а тем паче монархические взгляды или быть открыто религиозным, терял право на этот диплом. Священник, офицер, а тем более полицейский чиновник правом на звание обладали условно, но довелись кому-либо из них снять сан, выйти по туманным причинам из полка – диплом приклеивался сам собой. «Направление» было налицо.

– Вы, конечно, как человек интеллигентный, в Бога не веруете… – кто не слыхал этой фразы?

Предъявлялись к интеллигенту, конечно, в некоторых случаях и более глубокие требования, но именно эта расплывчатость в понимании термина и побуждает автора данной статьи начать ее с определения понятия интеллигентности. Своей формулы он никому не навязывает и дает ее лишь для ясности последующего.

Интеллигентом может быть назван только производитель нематериальных ценностей или их распространитель в массах. Ценностей, но не суррогатов, не эрзацев. Качество же этих ценностей или суррогатов определяется суммой добра или зла, причиненных ими человеку.

2

Мало кто знает имя давшего идею обыкновенной, хотя бы серной спички. Памятника ему нет нигде. Огромное большинство образованных и полуобразованных людей назовут имя изобретателя радио инженера Маркони. Памятниками ему пестрит Италия. Есть они и в других странах.

Первый из них раскрепостил человечество от неизбежной для каждого обременительной работы по добыванию огня, сократил число пожаров, ожогов, его идея оказывает явную, повседневную помощь решительно всем. Она – несомненная ценность.

Ценность второй идеи более чем сомнительна. Широкое распространение громкоговорителей несомненно болезненно отозвалось на нервах их невольных слушателей. Неизбежное, а при плохих аппаратах уродливое искажение звука снизило музыкальность масс, телеграфичный стиль передач и их куцая торопливость сужают умственный кругозор слушателей и снижают красочность и богатство языка, и т. д.

Таким образом, идея безымянного изобретателя спички принесла человечеству несомненное благо, идея же Маркони, пышно и эффектно реализованная, в конечном счете, является суррогатом блага.

Я знаю, что очень многие читатели с негодованием прочтут эти строчки. Склонность к поклонению фетишам въелась в нас очень глубоко…

Но в данном случае спичка и радио – только иллюстративный пример. Дело не в них. Спорить не стоит.

В развитии русской интеллигенции в период ее оформления по западноевропейскому образцу, т. е. примерно с 1700 г., роль безымянного спичечного мастера выполнял столь же безымянный фельдфебель Русской армии, бесконечное число раз осмеянный и оплеванный со всех направлений, и многие безымянные, ему подобные.

Роль же эффектного фетиша, радиоговорителя сыграл еще более эффектно философ Вольтер и ему подобные, имена которых широко известны. Имя Вольтера взято автором в данном случае, как собирательное, по традиции. Ведь первые русские интеллигенты суррогатного типа именовались «вольтерьянцами».

* * *

Итак, был фельдфебель. Во времена Петра именно к нему в первичную обработку поступало человеческое «сырье», не отличавшее правой ноги от левой.

Этот фельдфебель привязывал к ногам «сырья» пучки сена и соломы. Потом командовал:

– Сено, солома! Сено, солома! Раз, два! Раз, два!

В «сырье» воспитывался условный рефлекс внешнего поведения.

Одновременно с этим, в часы столь же оплеванной с тех же «направлений» «словесности» тот же фельдфебель внушал обучаемым:

– Знамя есть священная для солдата хоругвь! Сам погибай, а товарища выручай! Солдат есть защитник веры и отечества!

Иначе говоря, он вкладывал в сознание «сырья» ряд примитивных общечеловеческих моральных, нематериальных ценностей: понятие о долге, подвиге, жертвенности, общественном служении и любви к родине и так далее…

Страницы русской истории свидетельствуют, что он, этот фельдфебель, работал не без успеха. Была Полтава, был 1812 год, был Севастополь… Было кое-что и в 1942–1945 годах, когда пришлось вспомнить этого фельдфебеля…

Несколько беглых исторических справок:

– прогрессивная по тому времени система фребелевского обучения[211]была впервые введена в войсках, в начале прошлого века;

– при введении всеобщей воинской повинности обучение грамоте солдат стало обязательным. Следовательно, Русская армия давала стране ежегодно 200–300 тысяч грамотных;

– жертвенность, высокое сознание долга, любовь к родине, религиозное сознание и другие не военные, но общечеловеческие моральные ценности русского солдата зафиксированы всей русской историей, не говоря уже о его военных качествах:

– высоко-гуманное, христианское отношение русских солдат к побежденным и населению побежденных государств засвидетельствовано множеством иностранных документов: польских, немецких, французских, итальянских… сведения об их аморальных проступках – ничтожны. В этом отношении ни одна армия мира не может быть сравнена с русской.

Она поставляла русскому народу ежегодно 200–300 тысяч не только азбучно грамотных, но и морально грамотных.

Никто и никогда не называл русского фельдфебеля интеллигентом, и он сам не считал себя таковым, был ли он проводником, распространителем нематериальных, моральных ценностей?

* * *

Император Павел Первый первым в России противопоставил свою волю проникновению в общество, в среду дворянской тогда интеллигенции идей западного рационализма: «вольтерьянству» и «якобинству».

Первым общественно-историческим актом просвещенной этими идеями дворянской интеллигенции было поистине зверское убийство Павла Первого, совершенное при помощи кулаков, каблуков и шарфа отвергнувшими долг, честь и верность офицерами. Это варварское и подлое во всех отношениях убийство утверждено в сознании последующих поколений русской «прогрессивной» интеллигенции, как «протест против реакции» – акт положительный, т. е. достойный подражания.

Подражание, к счастью для России неудачное, последовало 14 декабря 1825 г. О моральной ценности этого подражания, выраженной в «Русской Правде» Пестеля, достаточно сказано Б. Башиловым. Повторяться не стоит. Но нужно отметить, что пример мартовских вольтерьянцев в сознании последующих поколений перерос уже в культ декабристов.

В дальнейшем темпы нарастали. Декабристов сменили нигилисты, нигилистов – народники, народников – социалисты. Эта генеалогия определена и утверждена самой прогрессивнейшей интеллигенцией, как большевистского, так и меньшевистского покроя.

Кулаки сменялись пулями, пули – бомбами, бомбы – Чекой и прочими буквенными комбинациями – «стенкой», «подвалом» и другими сейфами «прогрессивных ценностей», достигнутых в результате двухсотлетнего развития бесспорно «передовой» части русской дворянско-разночинно-пролетарской интеллигенции…

Фельдфебель в этом развитии не участвовал. Он не принадлежал к русской интеллигенции.

/Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 29 апреля 1950 г.,

№ 43, с. 7–8.

Достижение «Октября»

Американец Дэн Гриффитс, говорят, приводит в своей книге 261 определение социализма[212]. Я этой книги, к сожалению, не читал, но глубоко уверен, что 262-го, самого полного при своей краткости, в его книге нет.

Слышали его немногие и дано оно проф. В. Ключевским в коридоре Московского Императорского университета при следующих обстоятельствах.

После одной из его лекций, студенты, увидав, что любимый профессор «в ударе», окружили его при выходе из аудитории и стали засыпать вопросами. Попросили также формулировать понятие социализм.

– Социализм, это такой государственный порядок, – отчеканил уже слегка дребезжащим голосом Василий Осипович, – при котором всем, без различий пола, возраста, национальности, религии, рода занятий и культурного уровня, жить будет в равной мере, – тут он сделал короткую паузу, – невыносимо!

Тогда никто из нас, студентов, этой формулы не понял и не оценил. Гнет кровавого царизма отнимал у нас подтверждающие ее аргументы, экспортируя их носителей то в Шушенское, то в Женеву. Потом царизм пал. «Февраль» импортировал главных носителей идеи социализма при любезной помощи германского генштаба. Они блестяще аргументировали В. О. Ключевского. Русский мужик понял аргумент сплошной коллективизации. Рабочий воспринял аргумент стахановщины и к нему прилежащие. Интеллигенция не поняла, за немногими исключениями, несмотря на блестящую аргументацию Ежова и Жданова.

Придется несколько отвлечься от темы в силу того, что в термин «русский интеллигент» вкладывают, обычно, множество различных, чисто противоречивых, понятий.

См. What is Socialism? A Symposium / Ed. D. Griffiths. London: G. Richards, 1924.

Во время моего студенчества, в первом десятилетии XX в., охотно-рядские «молодцы» с рыбных складов Громова и Колчанова кричали:

– Бей телигенцу! – и били неосторожно подвернувшихся им молодых людей в фуражках с синим околышем. Именно в этом околыше для них содержалась альфа и омега диплома на интеллигентность.

В 1917 г. приблизительно то же самое кричали «молодцы» из торговых домов Гоцлибердана[213], Керенского, Ленина и К° и избивали, на этот раз уже до смерти, тех самых молодых людей, надевших тогда защитные фуражки с офицерской кокардой. Головной убор снова служил дипломом.

Литературное же определение выросло из очень часто слышанной мною фразы:

– Вы, как человек интеллигентный, конечно, в Бога не веруете…

Эта формулировка очень глубока и не только для русской интеллигенции. В этом конечно безоговорочном неверии в Бога действительно заключается альфа и омега широчайшего и всестороннего движения общественной мысли (в России с половины XVIII в.), именуемого во всех дореволюционных и пореволюционных учебниках историей русской интеллигенции. Некоторые наиболее осторожные историки добавляют еще эпитеты «передовой», «прогрессивной», допуская этим и какую-то «отсталую» ее часть, но большинство этой части визы на въезд в царство мысли не выдает.

Поэтому придется сказать коротко о русской интеллигенции вообще, а предварительно определить само это понятие:

– Интеллигентом называют, обычно, человека, производящего материальные, духовные и интеллектуальные ценности, но т. к. степень качества этих ценностей условна, то приходится заменить слово «ценность» более расплывчатым – «продукция».

Русская интеллигенция зародилась вместе с русской культурой, т. е. с принятием христианства Великим князем Владимиром. Он и был первым русским интеллигентом, производившим духовные ценности. За ним следовал Ярослав Мудрый, автор «Русской Правды», сводившей к минимуму смертную казнь и отрицавшей наказание тюрьмой; князь-государственник, публицист Владимир Мономах, учивший своих наследников тому, что правительство и государство служат народу, а не наоборот (как раз тому, что теперь отрицают и словом и действием социалистические интеллигенты всех видов): Лука Жидята, дружинный офицер, провозгласивший в 1187 г. единство и неделимость России в Насмешливое прозвание партии меньшевиков, по фамилиям ее лидеров.

«Слове о полку Игореве» (против чего сейчас ожесточенно борются конфедеративный интеллигент Керенский и самостийники с эрзац-мозгами фирмы А. Розенберг); Сергий Радонежский и, ничего не написавший на бумаге, но вписавший свою идею в само бытие России, собиратель ее, Иван Калита; пламенный публицист Божественной сущности власти, фанатик-радикал того времени – Иван Грозный; христианский юрист, эстет и гуманист Алексей Михайлович Тишайший; А. В. Суворов, автор глубокого психологического исследования «Наука побеждать», подкрепленного сотней соответствующих опытов; Серафим Саровский – старец Зосима в литературной обработке Ф. М. Достоевского; Император Николай «Палкин» с выпестованными им Пушкиным, Лермонтовым, Гоголем, Глинкой и многие другие, вплоть до «лишенных направления» правдолюбцев Лескова и Чехова, а также и исключительных интуитов-провидцев А. Блока и о. Иоанна Кронштадтского, говоривших одно и тоже в разных формах и ритмах.

Эту линию производителей духовных ценностей за некоторыми исключениями, называть интеллигентами было не принято. Мои сверстники могут себе представить, как хохотал бы и улюлюкал весь Московский университет, если кто-либо тогда (1905–1910 гг.) осмелился обмолвиться, что Серафим Саровский или Иоанн Кронштадтский – интеллигенты, или, что психологическое исследование А. В. Суворова выше хотя бы психо-этюдов Макса Нордау[214], или, что Д. И. Менделеев мыслил не только химически, но и монархически.

К производителям нематериальных ценностей этого вида применялись, обычно, термины: мракобес, реакционер, бурбон, опричник, деспот… Имя же русского интеллигента было полностью монополизировано за той группой, принадлежность к, которой определялась паролем «отсталая Россия» и отзывом «долой самодержавие». Производству нематериальных ценностей, эта группа предпочитала стандартное размножение западноевропейских нематериальных суррогатов. Пращур ее точно не установлен: то ли Змей Горыныч, то ли Идолище Поганое, возможно, что и Тьмутараканский Болван. Особое размножение ее началось с тех пор, как, взяв себе в фельдфебели Вольтера, разложенная столетием цареубийств и попрания принципов проклятого русского царизма, дворянская гвардия построилась в две шеренги и замаршировала на Сенатскую площадь.

К началу XX в. эта кооперация производителей нематериальных эрзацев необычайно разрослась и полностью закрепила за собой, только за собой одной, имя русского интеллигента. Я с этим не согласен, но спорить не приходится, принимаю ее терминологию, не сажая, однако, за один стол с Епиходовым и «хочущим свою образованность показать» телеграфистом Ятем, ни мракобесов Леонтьева, Лескова, Менделеева, Достоевского, ни Блока, ни В. Розанова. Против Епиходовых и Ятей любых размеров и окрасок я пытаюсь бороться словом по мере моих очень слабых сил. Но на успех надеюсь, т. к. у меня есть, обо мне неосведомленный, но довольно мощный союзник – товарищ Сталин!

Он в основном уже выполнил свою задачу по приведению к молчанию русской «прогрессивной» и революционной интеллигенции, пользуясь аргументами давно уже известными братьям Дуровым, Дж. Филлису[215]и другим кустарям зоопсихологической практики: голодом, «дрыном» и премированием. Иногда прибегал к более сильным доводам, выработанным самими революционными русскими интеллигентами в их борьбе против кровавого царизма – к индивидуальному и массовому террору, а также и к полному зажиму рта всем инакомыслящим. Именно этими идеологическими доводами он свел к нулю активность ядра идейных потомков Змея Горыныча – подлинно революционной интеллигенции, преторианцев ВКП(б). В рядах партии остались теперь три основных группы: профессионально-чиновничья, уголовная и патологическая. Первая опасности для будущей России не представляет в силу своей наследственной способности к полной органической перекраске. Работать же она умеет. Радикальным аргументом против второй всегда служила намыленная веревка. В современной научной медицине, не нашедшей еще ни антикретинина, ни контр-идиотина, та же веревка применяется, как лечебное средство, для третьей группы.

Это активное ядро во времена царской «тюрьмы народов» было облечено толстым слоем питавшей его протоплазмы, состав которой детально и глубоко изучен русской литературой. Общим признаком для всех ее разнородных частиц было идейное и практическое самоустранение от всех форм производительного труда и неизбежно связанный с этим паразитизм. Комбинацией из голода, «дрына» и премий Сталин в значительной мере преодолел эти качества.

Старый эмигрант из «левого» сектора, выправивший советский паспорт, несомненно, встретит на зовущей его родине множество близких и родственных ему «старых знакомых».

Еще в вагоне железной дороги он пожмет руку служащему там по «привычке к перемене мест» А. А. Чацкому. Склонность семьи Чацких «именьем управлять оплошно» в значительной мере компенсируется теперь драконовским языком административной литературы Л. Кагановича. На экране он увидит Онегина. Прекрасно играет. Куда до него холливудцам! Печорин окончил академию генштаба, сквозняков более не боится и свои несомненные ораторские способности не расточает уже перед Верами и Мэри, а концентрирует на красноармейцах в политчасы. Бельтов профессорствует в каком-то провинциальном ВУЗе. Из Лаврецкого вышел очень дельный колхозный агроном. Рудин сделал блестящую карьеру в Госплане и недавно получил сталинскую премию за проект облесенения и утепления Северного полюса. Смета – минимальная: каких-то пятнадцать миллионов Иванов и сколько-то тысяч километров колючей проволоки. «Обличителей» щедринской школы заметить труднее. Они сейчас засекречены и обличают, главным образом, в своих докладах НКВД. Сильно размножились.

Кто там еще? «Протестанты и бунтари-одиночки»? В подавляющем большинстве отбывают сроки за хулиганство. Епиходов чувствительных романсов не поет и о несчастиях не философствует. Некогда: колхозный учетчик, работает 18 часов в день. Это не контора господ Раневских.

Телеграфист Ять тоже не обучает девиц азбуке Морзе: за 12 часов ежедневного дежурства самому осточертела!

«Лишних людей» в СССР нет. Каждый годен хотя бы на то, чтобы стать агит-манекеном для показательного процесса или просто воспринять затылком три золотника свинца в никелевой оболочке. Все же одним врагом меньше. Этим и стимулирована «охота за черепами» на полях Европы.

* * *

«Лишний человек» всех видов нужен был революции только в период ее подготовки, как микроб размножения. Это свое назначение русская интеллигенция («передовая» и революционная) последовательно и добросовестно выполняла в течение ста лет, от Новикова до Керенского включительно. Пушка «Авроры» подала сигнал к окончанию ее работы. Первая смена должна была очистить место у станков мировой революции для второй. Завоевавшиеся и не успевшие удрать попали или в переплавку или под топор, который в этом случае становился орудием правосудия.

Грандиозный октябрьский палач выполнил, между прочим, и ту работу, которая уже задолго до его появления была продиктована русскому правительству жизненными интересами русского народа, но проведена этим правительством не была, что и привело народ к ряду очень неприятных для него десятилетий.

Таким образом, бороться «там» против производителей нематериальных эрзацев в настоящий момент, находясь «здесь» – бессмысленно. «Там» эта борьба уже заканчивается: не материально производители уже поели друг друга вместе со своей продукцией. Материально – доедают. Но некоторая часть «прогрессивной протоплазмы», питавшей революционное ядро, так называемой «русской интеллигенции» сохранилась здесь, укрывшись вовремя под крылом бурбонов и опричников типа Врангеля и Колчака. Теперь она пытается «здесь» реставрировать свою тлетворную деятельность в сознании тех, кому предстоит возвратиться «туда» в неопределенном, но неизбежном будущем. С этими реставрационными попытками бороться нужно в целях не столь профилактических, сколь просто санитарных.

[Алексей Алымов]

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 4 марта 1950 г.,

№ 39, с. 6–7.

Ветер из глубин

Большинство средней интеллигенции всех времен и всех народов склонно мыслить готовыми формулами, штампами, этикетками на аптекарских пузырьках. Интеллигенция античных Афин оперировала репликами Перикла или Фемистокла, интеллигенция современного Лондона – рецептурой «Таймса»…

Так было, так есть, так будет, и в периоды спокойного, эволюционного развития общественной жизни такой метод вполне нормален и прогрессивен. Но он непригоден в острые динамические моменты истории. Тогда среднему интеллигенту приходится срывать привычные этикетки с пузырьков своей мозговой аптеки, наново анализировать их содержимое – «переоценивать ценности». К сожалению, именно в такое время живем мы, и нам, средним русским интеллигентам по «эту» и по «ту» сторону приходится выполнять тяжелую работу пересмотра, «чистки»… прежде всего «чистки» самих себя, своего прошлого и настоящего.

Яркий представитель такого фармацевтически-рецептуарного мышления г. Вишняк[216], как то безапелляционно заявил, что в российском прошлом до появления Радищева вообще не было интеллигенции. Иначе говоря, огромный национальный организм России тысячу лет жил и стремительно развивался, не имея своего мыслительного аппарата, так сказать, «плыви, мой челн, по воле волн». Эта этикетка из мозговой аптеки г. Вишняка не нова. Ею пользовалась в течение полутораста лет и пользуется до сих пор антинациональная часть средней и низовой русской интеллигенции, именно она подлежит пересмотру в первую очередь. Есть ли на самом деле свое национальное прошлое у нее, у средней русской интеллигенции?

Для познания «верхов» прошлого нашей национальной мысли мы имеем много литературных документов: трактат о государстве – «Завещание Владимира Мономаха», призыв к национальному единству в «Слове о полку Игореве», послания Сергия Радонежского, острую полемику публицистов Грозного и Курбского, иосифлян и заволжских старцев и т. д.

Но это – «верхи» и «имена», а о прослойке между ними и народными массами повествуют ныне документы: переписи, окладные листы, сметы, росписи, челобитные и т. д. Они малоизвестны современному среднему интеллигенту, и рецептурщики типа Вишняка обычно их игнорируют.

Повествуют об этой прослойке и вещественные доказательства, например, камни. К ним я и обращаюсь теперь с вопросом.

* * *

– Кто построил Кремль и его главнейшие соборы?

– Аристотель Фиораванти, флорентиец[217], вызванный в отсталую, некультурную Москву Иоанном Третьим, – бойко ответит русский интеллигент-рецептурщик и вполне удовлетворится этим ответом. Ведь для него на Московской Руси и интеллигенции не было, а вот приехал этакий флорентийский мэтр, и разом камни кремлевских стен запрыгали на свои места. Подобный фармацевт мысли не дает себе труда задуматься над тем, что Аристотель Фиораванти был единственным иностранцем на грандиозном по тому времени строительстве, которое, несомненно, требовало мощного кадра работников-интеллектуалов, т. е. средней технической интеллигенции.

Кто руководил обжогом этого замечательного по прочности кирпича?

Кто составлял расчет его потребности, вычерчивая планы, промеряя котловины, разрабатывая детали строительства и т. д.? Мог ли выполнить все это один иностранный архитектор, к тому же не знавший русского языка? Но ведь кроме Московского Кремля и его соборов, меньшие кремли и соборы были выстроены во Пскове, Новгороде, Рязани, Туле и т. д. Их-то строили уже без участия иностранцев. Кто?

Имена их строителей до нас в большинстве случаев не дошли. Но мы можем назвать общее имя этих людей: русские технические интеллигенты Московской Руси.

* * *

Заскорузлые реакционные «прогрессисты» типа г. Лавды («Русская мысль») глубоко убеждены в том, что с их отъездом из России интеллектуальная жизнь там окончилась, что «культурный уровень низок», «молодежь малограмотна» и т. д. В качестве главного доказательства этих «истин», они приводят провозглашение Сталина корифеем науки языкознания. Но ведь и Нерон был провозглашен некогда «Гомером», однако, это не помешало быть в то же время, в том же Риме, Сенеке, Лукану, Петронию, Витрувию…

Мог ли народ в двести миллионов утратить способность и стремление мыслить?

Передо мной сейчас пачка случайно полученных книг московских изданий 1945–1949 гг. Это мелкие выпуски ОГИЗ, массовой библиотеки «Искусства», «Московского рабочего», «Москва в ее прошлом и настоящем», «Советская музыка» и т. д. «Имен» среди их авторов нет. Они написаны средними русскими подсоветскими интеллигентами, какими-то Снегиревыми, Субботиными, Леоновыми, Роммами; написаны без претензий, просто, дельно, грамотно, на основе огромной работы, сбора чернового материала по прошлому России, проделанной тем же средним русским интеллигентом – рядовым научным работником, историографом, археологом социологом, инженером… Они рассчитаны на такого же середняка-читателя.

По темам они различны, но все объединены одним общим стремлением: найти свои корни в своем национальном прошлом, установить прямое родство между строителями древнего русского Кремля и потенциальными защитниками Кремля современного.

Несомненно, что это направление мысли сейчас протежируется сверху. Но столь же несомненно, что оно встречает широкий отклик снизу, ибо сам их автор, средний современный русский интеллигент – функция этого «низа», его производное, тесно с ним связанное.

Этот русский подсоветский интеллигент-середняк страстно ищет сейчас своего национального предка, срывает сигнатурки[218], навязанные ему минувшим «прогрессивным» веком, находит его… даже имена, затертые и затерянные вишняками минувшего «прогрессизма».

* * *

Вот одна из этих книг: «Село Коломенское» А. Субботина[219].

С ее страниц смотрит на читателя дворец царя Алексея Михайловича с 270 комнатами и 3.000 окон. Его архитектура ярка, гармонична и самобытна. Он поражает своей красотой.

«Семь дивных вещей древний мир читаше,

Осьмой див – сей дом – время имать наше…»

– пишет о нем современный ему поэт Симеон Полоцкий.

Эта «новостройка» исконной Московской Руси выполнена за один строительный сезон Плотничьим старостой Сенькой Петровым и стрелецким плотником Ивашкой Михайловым.

Читающие о них Петровы и Михайловы, современные подсоветские русские профтехнические средние интеллигенты, воздвигающие теперь корпуса в 270 зал с 3.000 окон, не почувствуют ли они своей кровной связи с этими предтечами, всей силы неистребимой в сердцах людей национальной традиции?

Далее, современные токари и фрезеровщики, Павлов, Иванов, Николаев, а также и руководящий ими инженер Окулов прочтут в этой книжке, что поразившая иностранца Рейтенфельса искуснейшая резьба этого дворца была выполнена в 1667 г. «резчиками Давидом Павловым, Андреем Ивановым, Федором Николаевым, под руководством Герасима Окулова».

Не был ли этот Герасим культурно национальным предком современного инженера Окулова, таким же, как он, средним интеллигентом своего времени? Не вспыхнет ли в сердце подсоветского инженера чувство гордости этим своим русским предком?

Читаем дальше: «Художественную роспись в этом дворце выполняли царские иконописцы Симон Ушаков со товарищи Федором Евстигнеевым и Иваном Филатовым». Размах был не шуточный. На одну позолоту пошло 20.200 листов «немецкого золота»… Что почувствуют современные русские художники, прочтя это?

Еще дальше: «Оружейной Палаты мастер Петр Высотский поставил у трона фигуры движущихся и рыкающих львов», о которых Симеон Полоцкий писал:

«Яко живии, львы глас испущают,

Очеса движут, устами зияют».

Современный русский подсоветский интеллигент, комбинатор и конструктор, вряд ли согласится с фармацевтами вишняками, наклеивающими национальную Русь этикетку: «до прибытия из Германии Радищева, интеллигенции в России не было». Он, этот современный русский интеллигент знает, какое количество интеллектуальной энергии, творческого ресурса потребует конструкция таких механизмов.

Цитировать дальше эту книгу не стоит. Отметим лишь, что в ней ни разу не упомянуто имени Сталина и ВКП(б), как и в ряде однотипных изданий того же периода.

И еще одна деталь: в той же книге дан снимок Царских Врат из церкви села Монастырщины, Тульской области. Они стоят сейчас в одном из музеев Москвы, как образец высокой индустриально-художественной работы (резьбы по металлу) XVI в. Я вырос в 15 верстах от Монастырщины, часто бывал там, видел эти Врата, и никто не мог тогда сказать мне о их происхождении.

Современный средний интеллигент разыскал эти Врата, распознал и утвердил в качестве аргумента своей почвенности, своей культурной и национальной традиции, сорвав этим пошлую этикетку «прогрессистов» о «бескультурье» русского прошлого.

* * *

Но кто же готовил этих средних интеллигентов Московской Руси? Ведь принято думать, что школа в России началась лишь с Петра, с его Навигацкого училища, точнее, со Славяно-Греко-Латинской Академии, основанной в 1687 г. под влиянием «западных» веяний. Статьи выпусков «Москва в ее прошлом и настоящем» рисует иную картину.

Они рассказывают, документально подтверждая, о многих других школах, открытых ранее в Москве и других городах. Цитируется челобитная 1667 г. об открытии в Китай-городе приходского училища с преподованием греческого, латинского языков и прочих «свободных» учений, приводятся документы о специальной школе подьячих Посольского Приказа при Заиконоспасском монастыре, школе переводчиков и грамматиков при Печатном дворе, школе древних языков, истории и философии боярина Ртищева (1649 г.), и ряде приходских «школьных домов». «В XVI веке школа на Руси не была редким явлением и весьма ошибочно думать, что до-Петровская Русь была неграмотной страной»… Рукописные буквари и учебники существовали уже в XVI в. (даны иллюстративные документы), а в XVII – появились «массовые» издания букварей печатных: только за четыре года (1647–1651) их было выпущено в Москве 9.600 экземпляров, не считая «Книжиц малых, иже в научении бывают детям».

М. В. Довнар-Запольский в монографии «Торговля и промышленность Москвы»[220] рисует яркую картину профессионального образования в допетровской Руси. Он свидетельствует о наличии в ней частных технических школ (вернее групп), давших таких розмыслов-инженеров, как Антип Константинов, строитель замечательных Патриарших палат, Алексей Корольков, строитель огромного Хамовного двора в 1658–1661 гг., т. е. мануфактурной фабрики, опередившей по времени знаменитые «мануфактуры» Кольбера во Франции… «Можно с достоверностью утверждать, пишет он, – что некоторые виды мастерства были обусловлены особою записью, особым испытанием», т. е. экзаменом, дипломом. В числе таких профессий он насчитывает только по обработке металла более тридцати.

Не забыто и искусство, монастырские и придворные живописные школы, давшие таких мастеров, как, А. Рублев и С. Ушаков. Засвидетельствована даже Школа нотного пения, графическое изображение занятий в которой найдено в рукописном Житии св. Сергия Радонежского…

Какие же эмоции владеют сейчас авторами и читателями этих массовых изданий – профессорами и студентами, учителями и школьниками, т. е. средним русским современным интеллигентом? Я акцептирую эту статью на него, т. к. он представляет сейчас в СССР фактически ведущую и наиболее значительную силу, даже при террористическом нажиме аппарата торжествующего социализма. Не забудем того, что большинство призывного возраста состоит из окончивших семилетку, и культурный уровень современного рядового инженера и квалифицированного рабочего, колхозного агронома и комбайнера, лейтенанта и сержанта, – в основном одинаков.

Исследовательской и популяризационной работой охвачены решительно все секторы российского национального прошлого, все направления и ответвления национальной традиции. Из мрака забвения ярко выступают образы даже малоизвестных национальных героев генералов и адмиралов (Сенявин, Ушаков, Хрулев, Давыдов…), писателей и мыслителей (Лесков, Стасов…), художников, скульпторов, музыкантов (Суриков, Нестеров, Мартос, Баженов, Верстовский). На осмеяние или поношение прошлого нации нет и намека. Даже монархия в историческом ее плане рисуется, как прогрессивный и положительный фактор: мудрым и прозорливым мужиком-скопидомом, «хозяином», выступает из глуби веков Иван Калита, вождем народного движения проходит Александр Первый. Даже такая сомнительная фигура, как светлейший князь Тавриды, очищается от грязи скабрезного анекдота и вырастает в широкого и гуманного устроителя дикого и некультурного края. Награды ему и другим, пожалованные милостью монархов, подчеркнуты, как заслуженные, вплоть до наименования орденов.

* * *

Недооценка врага – скверная вещь, говорили в разной форме и Суворов, и Бисмарк, и Ленин. Мы должны признать, как аксиому, что советская пропаганда в наши дни – лучшая. Секрет ее силы не в количестве и даже не в качестве материала, но в его направленности. Она умеет распознавать направление ветра эмоций народных масс, и лавирует, пользуясь этим ветром, и тем заставляя его служить своим целям.

Ветер, дующий теперь в народных массах СССР, есть дыхание возрождающейся, выздоравливающей после тяжкой и долгой болезни российской всеобъемлющей народно-государственной надплеменной национальной традиции. Ее стержень – российское государственное и культурное единство. Этот стержень пронизывает одиннадцать веков ее истории и, держась именно за него, устояло Российское Государство при катастрофическом превращении России в СССР. Судорожно вцепляются в него сознающие свое внутреннее одряхление социал-коммунисты, видя в нем, и только в нем свою опору в предстоящей смертельной схватке. Они умеют видеть настоящее и рассчитывать будущее. Именно поэтому они торопливо очищают национальное самосознание племен и народов СССР – российского народа – от налипшей на него в минувшем веке «прогрессивной» антинациональной шелухи. Лавировать при этом ветре из глубин им очень трудно, но другого пути нет.

Бурбоны, как известно, не забывают отжившего и не способны понять настоящее, насущное. Бурбоны неистребимы, многообразны, вездесущи. Их специальность – реставрация материалов со свалки исторического мусора. После французской революции они пытались реставрировать осколки сословной монархии: готовясь к окончанию русской революции – пытаются подновить и пустить в оборот гнилушки растоптанной ею (русской революцией) керенской демократии.

Консервативной, рецептурной формой мышления одержимы не только мелкотравчатые вишняки из наших эмигрантских щелей. Ей подвержены и многие великие мира сего. Подчиненный ей, этой консервативной рецептуре, г. Трумэн оскорбил русский народ, искренно стремясь к сближению с ним. Исходя из того же, и стремясь также найти контакт с русским сфинксом, Дон Левин и субсидирующие его капиталисты начинают свою дружественную акцию именно с того, против чего направлена политическая эмоция современного российского народа, против его ясно выраженного стремления сохранить свое надплеменное национальное российское единство и укрепить его связью с историческими корнями российской государственной культуры.

Организованный господами Лайонсом и Дон Левиным СОНР[221] пока (когда пишется эта статья) еще не опубликовал полностью, и, вероятно, даже не выработал своей программы. Но два ее тезиса уже ясны. Это: 1) самоопределение «наций» вплоть до отделения; 2) нерушимость «демократических свобод» в той их форме, какую установил минувший XIX век, т. е. республика и партийное представительство.

Оба эти тезиса отвергнуты и растоптаны всем ходом развития российской (октябрьской) революции. Ее первым актом был разгром керенской демократии и разгон безупречно демократического с точки зрения XIX века Учредительного Собрания. В ходе Гражданской войны были опрокинуты все «самоопределения». Российский народ молчаливо поддержал первый акт и активно содействовал второму.

Прогрессивна или реакционна насильственная реставрация этих отвергнутых народами российской нации доктрин? Сохранили ли до сих пор племена российского народа этот протест против чуждых, навязанных им извне, политических доктрин?

По словам г. Токаева, основывающегося на утверждении маршала Жукова, в Сталинградской битве участвовало 50 % нерусских солдат, а в штурме Берлина – 70 %. Эти нерусские российские солдаты защищали и защитили российское национальное единство от посягательства на нее Гитлера и Розенберга. Таков их ответ на первый тезис программы СОНРа.

По словам того же г. Токаева, на тайном совещании генералов-антисталинцев было решено поддержать диктатора Сталина в борьбе за Россию, т. е. укрепить твердую власть. Это решение действенно осуществлено всей армией. В нем ключ к ответу на второй тезис СОНРа.

Отсутствует ли у российского народа стремление к свободе и народоправию? Конечно, нет. Стремление к свободе заложено во всем живущем. Но российский народ глубинно, почвенно сознает, что осуществление его державства и свободы неразрывно связано с организацией твердой власти и для реализации этого процесса устарелые (и не оправдавшие себя) рецепты XIX века не пригодны. Он ищет своего пути к свободе и народоправию и находит его в одиннадцативековой традиции русской государственности, гармонично сочетавшей в себе самобытные демократические формы с самобытной же организацией твердой власти – Российской Монархией.

Пытавшиеся расчленить Россию путем «самоопределения наций» немецкие оккупанты Гитлер и Розенберг были осведомлены И. Л. Солоневичем об этой русской национальной традиции. Восточное Министерство и ОКВ производили в 1943–1944 гг. аналогичные опросы среди интеллигенции оккупированных областей, и получили аналогичные данному И. Л. Солоневичем ответы, но не хотели услышать и понять этих слов, произнесенных людьми.

Им пришлось их услышать и понять, когда те же ответы подтвердили пушки. Стоит ли снова повторять трагический опыт Гитлера и его предшественников?

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 29 декабря 1951 г.,

№ 102, с. 3–6.

Без воды и без ступы

Дискуссия о «советском человеке», к счастью закончилась. К счастью, потому что толочь воду в ступе – бесполезно, а плевать в воду, и в добавок к тому и друг в друга, и в русскую душу – подло.

Единого и сколь либо целостного типа нации в 200 миллионов, состоящей из 150 различных племен, дифференцированных по социальным, культурным, этническим, экономическим и проч. признакам, быть не может. Добавим, что эти люди живут в различных географических условиях (от полярного круга до субтропиков) в различных бытовых формах (от Кремля до концлагеря) и к тому же беспрерывно в них перемещаются.

Невозможно установить даже и нескольких основных, наиболее характерных психологических формаций подсоветских людей, ибо подлинные их психологические черты скрыты под густым и прочным защитным слоем. Специалисты определения психического склада человека – следователи НКВД – «анализировали» автора этих строк в общей сложности не менее 300 часов, но все же не докопались в нем до его истинной сущности «врага народа», за которую он был бы, безусловно, расстрелян.

Вопрос о современном человеке СССР может быть поставлен только в одной форме: сохранил ли современный подсоветский тип (разновидность) основные черты своего русского, российского прототипа той же разновидности, или они у него полностью вытравлены?

Ответ на такой вопрос могут дать факты массовых явлений, только они, но не слова и поведение отдельных людей, что всегда будет субъективным.

Такие массовые факты мы имеем и приведем их, сколь позволят размеры статьи.

1. Вопрос: сохранилась ли в подсоветской душе русская тяга к Богу, религиозность?

Ответ: по всей зоне германской оккупации в кратчайшее время было создано церквей вдвое больше, чем позволяло наличие уцелевших священников. Эти церкви создавались стихийно, «снизу», самим населением, без чьей-либо помощи, и бывали полны молящихся. Крещение комсомольцев и комсомолок – повсеместное, массовое явление[222].

2. Вопрос: сохранили ли русские женщины и девушки основные черты своих специфических женских качеств?

Ответ: немецкие контрольные врачи поражались необычайно высокому, невероятному даже для Германии, проценту девственниц. Перед приходом немцев, женщины, по предложению советских властей, тотчас же разбирали привезенных из эвакуированных городов сирот, не допуская их до детдомов. Это делали голодные, но сохранившие чувство материнства российские «бабы». Случайные связи (иногда и крепкие) с солдатами-постояльцами были, но не было ничего похожего на ту массовую проституцию, которую мы все наблюдали в оккупированных зонах Франции, Италии, а позже, при англо-американцах, и в самой Германии.

3. Вопрос: сохранил ли советский солдат боевые качества русского солдата?

Ответ: Сталинград, боевой путь от Волги до Эльбы, вовсе не похожий на военную прогулку солдат Эйзенхауэра в Германии (после Рейна).

4. Вопрос: сохранился ли русский (не советский) патриотизм?

Ответ: 2,5 миллиона записавшихся в РОА; 1,5 миллиона «хиви»; возникновение «самочинных» отрядов; казачье движение. Есть и еще парадоксальный, но естественный в наше сумасшедшее время добавок к этим цифрам: сопротивление советской армии немцам началось лишь после того, как перед ней были поставлены национальные цели, были брошены российские, а не советские лозунги. Следовательно, и РОА, и ее противники сражались друг против друга, но… каждый за Россию.

5. Вопрос: сохранил ли русский крестьянин свою любовь к земле, свою исключительную трудоспособность?

Ответ: площадь колхозов все же обрабатывается, несмотря на исключительные технические трудности при перманентной недостаче рабсилы и к тому же на голодное брюхо.

6. Вопрос: сохранил ли русский народ свою талантливость, свою ломоносовско-шаляпинскую искру?

Ответ: доказательства в протоколах международных конкурсов, в конструкциях самолетов, на страницах книг и т. д., и т. д.

Перехожу к выводам и заключению.

Уважаемые участники дискуссии в «Новом русском слове»! Заплевали вы друг друга, поразбивали морды кое-кому, и все зря. Все ваши доводы, вроде – «Мурочка Н. шесть абортов сделала», «Нет, только пять, да и то с галопа» – все они суть только прыготня блох по телу великана. Почешется, встряхнется он, скинет провшивевшую вонючую рубаху, надетую на него не только большевиками, но вашими же отцами-интеллигентиками, о которых г. Сергеев стыдливо умалчивает в своей, в общем справедливой, статье, – и после всех этих манипуляций всю коросту, как рукой снимет. Не пора ли российской интеллигенции кончать свое полуторастолетнее «от Радищева» словоблудие? Не пора ли становиться самим русскими и субъективно принять мужицкую формулу: «хороша ли, плоха ли жена, да моя; а ты себе свою поищи», – а объективно, осмотревшись вокруг себя, и у нас в Европе, и у вас в США, признать на основе точного сравнения:

– Двухсотмиллионная масса российского народа, несмотря на систематическое полуторастолетнее отравления ее души определенными группами псевдо-российской псевдо-интеллигенции и ужасающий режим последних 34-х лет, все же стоит морально выше той среды торговцев с людоедами, которую мы имеем возможность наблюдать в целом мире и в этой плоскости строить свои сравнения и делать выводы. Это будет полезнее и для российского народа и для всех прочих. А так же и для нас самих, ибо мы тоже часть российского народа.

[Алексей Алымов]

«Знамя России», 20 декабря 1951 г.,

№ 53, с. 8–10

Три ступени

«Отсутствие монархической интеллигенции и по ту сторону, и по эту сторону рубежа – есть самая слабая сторона монархического движения и самая сильная угроза будущему российской монархии. Было бы преступлением закрывать глаза на тот факт, что этот участок монархического фронта оголен вовсе. Именно на этом участке следует ждать прорыва вражеских сил», – писал Иван Лукьянович [Солоневич] в 1939 г. и был совершенно прав для того времени.

Отсутствие монархической интеллигенции по эту сторону рубежа вполне понятно. Оно является следствием всего развития русской интеллигенции за последние полтораста лет. Ее огромное большинство под влиянием агрессивной идеологии либерального Запада в той или иной форме и в различной также степени, но примыкало к оппозиции самодержавию. Не говоря о крайне революционных элементах, приходится констатировать и тот печальный факт, что оппозиционные настроения имели место даже в среде высшей администрации государства, в рядах генералитета, в министерствах, в Государственной Думе и в земствах, конечно. Февраль вскрыл этот трагичный и для Российской государственности и для Российской же интеллигенции факт, а Октябрь перебросил большинство этих оппозиционеров за рубеж, где они заняли доминирующее положение в рядах эмигрантской общественности.

Но кто же из числа интеллигенции остался «там», на территории России, и какую роль пришлось играть этим остаткам оппозиции Российской Самодержавной Государственности?

Распространенное мнение, что в 1920 г. Россию покинуло 90 % интеллигенции, можно принять лишь условно. Да, если называть интеллигенцией только небольшой круг ведущих, широко известных имен, то, действительно, в состав эмиграции вошла очень значительная часть этого круга. Но ведь не исчерпывалась же им, этим количественно небольшим слоем, вся фаланга российской интеллигенции и примыкавшей к ней полу-интеллигенции, грань между которыми провести очень трудно? А рядовой интеллигент, врач, учитель, инженер, чиновник, тот, кому имя – легион, куда его кинула революция? Если считать, что волна первой эмиграции исчислялась приблизительно в три миллиона, то можно с уверенностью сказать, что это было не 90 %, а всего лишь 10–15 % общего числа российской интеллигенции того времени, а 80–90 % ее остались «там».

Этот «легион» оппозиционеров российской государственности был частично истреблен террором и голодом, а в большей своей части был растерт в порошок развитием новой, пореволюционной государственности, влился в нее под именем «служащих», утратил свое лицо, свое мышление и… свою оппозиционность. По крайней мере, запрятал оппозиционный душок в самые глубокие тайники сознания.

Так постигла смерть «лишнего человека» на территории подсоветской России. Террор и голод заставили его трудиться, выполнять те общегосударственные функции, от которых он чванливо отказывался, живя в тепличной атмосфере того режима, в оппозиции к которому он состоял. Февральский кабак был лебединой песней этого «лишнего человека». Дальше наступили голодные серые будни, тяжесть которых он не вынес и к сороковым годам окончательно протянул ноги.

Кто же пришел ему на смену? Как можно охарактеризовать первое пофевральское поколение российской подсоветской интеллигенции? Было бы большой ошибкой подогнать ее всю под один ранжир, создать снова какой-то чисто иллюзорный, отвлеченно-схематический облик нового интеллигента. Такового универсального облика в СССР нет, но к настоящему времени мы все же можем наметить два основных русла, по которым потекло развитие первых поколений российской подсоветской интеллигенции.

Одно из них наиболее яркое и заметное в силу своего доминирующего положения – это партийно-советская, творческая и административная интеллигенция, актив, как принято его называть. Она не обладает численным приоритетом над другими группами, но пользуясь поддержкой партийно-государственного аппарата, который она же составляет, подавляет их и внешне казалось бы вполне подчиняет своему влиянию, создавая миф о «новом советском человеке».

Вторым руслом, по которому потекла новая российская интеллигенция, стало производство, в самом широком понимании этого термина, как индустрия, так и сельское хозяйство со всеми видами и подвидами примыкающего к ним интеллигентного труда. Эта группа очень широка по своему составу, ее удельный вес превышает все остальные группировки. Сталин в свое время назвал ее «профтехнической интеллигенцией» и, будучи уверенным в своем господстве над нею, протежировал ее развитие.

Таковы две главные группы, вернее два основных слоя современной подсоветской интеллигенции. Какова же их политическая настроенность? Относительно первой мы можем дать совершенно ясный и определенный ответ: будучи полностью связанной, слитой с советским режимом, составляя его живую силу и существуя за его счет, эта группа всецело разделяет его жизненные интересы и не имеет отдельных от него целей. Она никогда не пойдет против него. Возможны лишь некоторые вариации ее политического поведения, как например, сталинец и антисталинец, троцкист или иной уклонист и т. д. Пределом этих вариаций может стать и, вероятно, станет по свержении коммунизма – солидаризм, что совершенно правильно учитывает руководство НТС и строит свою работу на привлечении к себе именно этой группы, рассчитывая на нее, как на свою базу в освобожденной России. Военная и послевоенная (вторая) эмиграция уже дали достаточное количество представителей этой группы. Они ярки и заметны. Имен называть не стоит, но следует отметить, что их число в составе новой эмиграции незначительно. Их сила в привычке к организованности, в обладании методами борьбы и командования.

Вторая группа – профтехническая интеллигенция – в первые послевоенные годы была почти незаметна в общественно-политической жизни зарубежья. Это происходило не потому, что она была численно мала, но потому, что она молчала, молчала в силу многих причин, из которых главными были – привычный страх и разобщенность. Нужен был какой-то маяк, прожектор, чтобы разогнать сумрак страха, и какой то колокол, чтобы созвать, объединить разобщенных. Этим колоколом, этим прожектором волею судьбы и энергии Ивана Лукьяновича стала «Наша страна».

«Советская интеллигенция поддержит монархию или под давлением народных масс или в результате грядущих разочарований», – писал до появления этой волны в зарубежье Иван Лукьянович. И снова был пророчески прав. Я внес бы только одну поправку к его фразе: не «или», но «и» – и давления народных масс и разочарований. Профтехническая подсоветская новая эмиграция несла в себе и несет оба этих элемента.

«Наша страна» выпускает уже двести двадцать пятый номер, колокол ударил 225 раз. Каков результат этого звона? Ответный перезвон несется по всему зарубежью. Он не иллюзорен, но вполне реален. Каждый звук его – голос живого человека. Часть этих голосов, наименьшая часть фиксируется на страницах «Нашей страны» и число их беспрерывно растет, вовлекая в себя не только новых, но и новейших российских зарубежников. Другая, численно более крупная часть, фиксирует свои отзвуки на страницах множества журналов, выходящих в самых различных точках мира, от Новой Зеландии до Канады, от Трансвааля до Норвегии. Мы имеем теперь «Нашу страну», как ведущий орган целой плеяды народно-монархической прессы, филиалы которой ярко заметны в крупных центрах, как, например, Сан-Франциско, Лондон, Монреаль и менее видны в множестве мелких точек рассеяния, как, например,

Триест, Рим, где также издаются небольшие литографские журнальчики, носящие народно-монархическую окраску.

Но самая большая часть этих отзвуков почти не видна рядовому эмигранту. Ее знаем лишь мы, сотрудники «Нашей страны» и представители ее на местах, хранящие в своих архивах множество писем, а в своей памяти еще больше «человеческих документов». В моем личном архиве, а думаю, что и в архивах других сотрудников, содержится много «грамот», подтверждающих то, что новая эмиграция, представляющая собою здесь российскую подсоветскую профтехническую интеллигенцию, идет всецело к нам, а во многих случаях уже с нами. Это не иллюзия, не романтика, а реальный факт, подтверждающий собою также одну из формул Ивана Лукьяновича: «Практики, прозаики политики – мы. Романтики, мечтатели, фантасты – это не мы».

Но возвратимся к исходному пункту этой статьи, к первой формуле И. Л. Солоневича. Тогда, в 1939 г., в эмиграции монархической интеллигенции не было. Можно допустить, что ее тогда, перед войной, не было и по ту сторону. Теперь, как видим здесь, по эту сторону, она есть, она существует, она – реальный факт, организм, закономерно и достаточно быстро развивающийся. Имеем ли мы право предположить на этом основании, что она имеется теперь в наличии и «там»? Что и «там» протекает тот же процесс, в иных формах, в иных темпах, но однородный по существу? Безусловно, можем, и имеем возможность получать тому подтверждения даже при наличии «железного занавеса».

Эти подтверждения мы получаем в двух видах: прямые и «от обратного». К числу прямых относится, например, тот факт, что партийно-советский аппарат Маленкова-Хрущева не смог мобилизовать намеченное им количество новых погонял для отправки в колхозы – агрономов, зоотехников, механизаторов и т. д. – актив деревни. Следовательно, новая крестьянская интеллигенция, выросшая за последние десятилетия, составляющая эти кадры, нашла в себе достаточно сил для молчаливого, но твердого отпора. Новая, именно крестьянская, не порвавшая связи с деревней, интеллигенция, которой не было раньше. И она-то не только нашла возможность сопротивления, но сумела как-то прийти к единству, т. е. организоваться. Значит, она – реальность, она выражает волю крестьянства, а раз это так, то она – наша новая монархическая интеллигенция, переживающая тот же процесс, как и ее ускользнувшие из-под ига Советов собратья. Разница лишь в том, что здесь эти интеллигенты смогли уже политически оформиться и потянулись к монархии, а там они стоят лишь на предварительной ступени политического мышления, но в дальнейшем развитии процесса, несомненно, подымутся и

на следующую, укрепив на ней кашу базу, базу Российской Народной Монархии.

А вот подтверждения «от обратного». Слушающие советские радиопередачи, вероятно, все отметили ярко выраженную их эволюцию. Сначала из докладов и речей исчезло имя Сталина. Потом в необычной прогрессии начал убывать термин «коммунизм», а в дальнейшем сократились операции с ролью партии. Одновременно с этим все чаще и чаще начались упоминания о Боге и в стихах и в романсах. Появилась легкая, абсолютно аполитичная музыка сороковых годов прошлого столетия, («жутких времен Николая Палкина»), а на концерте в день Красной Армии в этом году программа была начата известной героической песней «Варяг», причем строчка «гордый Андреевский флаг» была подана с подчеркнутой ясностью. Вслед за «Варягом» мы услышали (к величайшему своему изумлению) торжественно-проникновенный «Вечерний звон»…

Что это, «спуск на тормозах» к демократии, о котором в тайниках души еще мечтают наши зарубежные марксисты и близкие им пережитки исчезнувшего в подсоветской России «лишнего человека» – оппозиционного либерала? Какая чушь! У ортодоксального марксизма (коммунизма) по самой его природе не может быть никакого спуска на тормозах. Никакие тормоза этого спуска не выдержат, и он превратится в катастрофическое падение, начало которого мы теперь, именно теперь можем уже наблюдать. Сталинские последыши вынуждены надеть на себя личину национальной историчности, создать иллюзию преемственности своей власти… от времен «проклятого царизма», но не кратковременного позорящего нацию периода демократической России. Вынуждены потому, что основной метод их пропаганды не прямое противоборство устремлениям масс, но использование этих устремлений, этих психологических сдвигов в своих целях, направление их движения в выгодное для советской системы русло, «седловка» волны и подмена собой истинных целей ее стремления.

То же пытаются они сделать и теперь, декорируясь в национально-исторические одежды.

Пусть так! За 36 лет российский народ прошел хорошую школу, и такой маскарад его не обманет. Палка же советской пропаганды о двух концах, как и все прочее. Ее второй конец неизбежно ударит и бьет уже в направлении лучей нашего маяка, лучей, освещающих подлинно национально-историческую монархическую Россию – ее Народную Монархию.

Эти глубочайшие сдвиги в сознании широких масс населения подсоветской России произошли под влиянием тех причин, на которые указывал Иван Лукьянович. Главная из них – полное разочарование во всем, к чему вела их прогрессивно-революционная интеллигенция XIX и XX вв. В этом первая стадия внутренней психологической эволюции, которую здесь за рубежом, новая русская интеллигенция уже прошла, а «там» – в нее уже вступила. Вторая стадия – осознание себя, как русской национальной личности. В эту стадию там тоже вступили уже передовые части масс, что учтено коммунистической пропагандой. Именно этот учет заставляет их приспосабливаться к психологической настроенности народа. Третья стадия этого процесса – осознание себя русским монархистом. Вступление в нее за «железным занавесом» не может быть пока внешне обозначено. Но история измеряется не минутами и не часами, и на данном этапе жизни России время работает на нас. Новая российская интеллигенция, воспитывающаяся сейчас здесь, за рубежом, внесет четкость и ясность в мышление народа освобожденной России и он, поднявшись к тому времени на две первые ступени, неминуемо ступит и на третью.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 8 мая 1954 г.,

№ 225, с. 1–2.

Смерть Рудина

В молодости у меня был один знакомый, который необычайно гордился тем, что был освобожден от военной службы, «как непригодный по внешнему виду к ношению оружия». Была тогда такая статья, которой и воспользовалось командование одного из стоявших в Москве гренадерских полков для того, чтобы избавиться от абсолютно невозможного и нетерпимого в строю вольноопределяющегося, попавшего на службу после использования всех отсрочек. Подобные ему субъекты именовались в военной среде «шляпами», но мой знакомый, как сказали бы мы теперь, был даже сверхшляпой, и, тем не менее, был все же действительно горд, кичился своей шляпностью.

В то время он заканчивал третий по счету факультет Московского университета и собирался, сдав государственные экзамены, поступить в Коммерческий институт, куда тогда перекочевала вся «прогрессивная» профессура. Учился он прилежно, выходя далеко за рамки программы, был на очень хорошем счету у профессоров, не раз предлагавших ему остаться при их кафедрах, но он продолжал накапливать всевозможные знания и был действительно чем-то вроде ходячего энциклопедического словаря. Пописывал также в толстых журналах, давая в них обстоятельные, фундаментальные и столь же скучные статьи, но подкупал редакторов тем, что, сообщая читателям хотя бы о канализации Лондона, неизменно охаивал Россию, ее государственный строй и «дикость» народа.

Однако, вся сумма его знаний не приносила никакой реальной пользы ни его окружающим, ни даже ему самому. Его отец был беден и мог оказывать ему лишь очень небольшую помощь, на которую мой приятель и жил в благотворительном студенческом общежитии Ляпинке, ходил оборванцем и питался в благотворительной студенческой столовой. Кормили там не густо. Но о каком-либо приработке он не заботился, отказываясь даже от уроков, которые предлагали ему участливые знакомые:

– Репетировать буржуазных болванов и будущих саврасов без узды мне не позволяют мои принципы.

Впрочем, и все другие действия, кроме чтения и слушания лекций, были ему абсолютно чужды, быть может, даже совсем не известны, так например, пришить пуговицу к тужурке он не умел и ходил всегда без многих пуговиц; забить гвоздь для него было тоже очень сложным делом, но он умел прекрасно говорить на любую тему и всесторонне обсуждать любой вопрос.

Кем был тогда этот мой знакомый в моем собственном, да и всей интеллигентной молодежи того времени, представлении? Какие ступени отводили мы ему на интеллектуальной, социальной и прочих лестницах?

В силу его действительно огромных знаний, накопленных на трех факультетах, мы считали его безусловно интеллигентным, очень умным, выше нас стоящим человеком. В социальной плоскости он казался нам если не «бесстрашным борцом за идею», то, во всяком случае, ее служителем, а его верность «принципам» возводила его на моральный пьедестал. Словом, он был для нас и для большинства наших современников «светлою личностью».

Как смотрю я на него теперь, после сорока лет, сорока страшных лет, кое-чему научивших не только меня самого, но и многих уцелевших моих современников?

Я расцениваю этого моего знакомого теперь, прежде всего, не как умного, т. е. способного глубоко и широко мыслить человека, но лишь как индивида с прекрасной памятью, накопившего множество различного рода сведений, но не использовавшего на благо окружающих ничего из накопленного, следовательно, как на недобросовестного бездельника, недобросовестного потому, что эти накопления он произвел за счет чужого труда, труда своего народа, своего государства, своей семьи. Недобросовестность его может быть названа даже подлостью, потому что своим уклонением от военной службы он увильнул от участия в защите воспитавших и выкормивших его народа, государства и семьи. Эта подлость вполне определяет его ступень на лестнице моральной культуры. Борцом за какую-либо идею или даже служителем ее я теперь считать его также не могу, потому что в перспективе сорока пережитых лет не вижу самой этой идеи. Что же осталось от присвоенных ему тогда эпитетов? Пожалуй, только один: российский «прогрессивный» интеллигент, Рудин моего поколения, предреволюционное преломление Михаила Бакунина, с которого был списан этот портрет И. С. Тургеневым.

Иногда я задумываюсь о том, кем стал теперь этот мой знакомец, и на основе широкого опыта, как в СССР, так и в эмиграции, я с уверенностью предполагаю, что там он или приспособился, т. е. занял какое-либо маленькое местечко в технической части культурной работы или попросту умер от голода, т. к. не умеющему и не желающему работать хотя бы для своего пропитания прожить в СССР более чем трудно. Если ему посчастливилось попасть в эмиграцию, то он, вероятно, выжил и быть может, пописывает в какой-либо из «прогрессивных» газет или пристроился куда-нибудь «советником».

Параллельно с этой мне часто вспоминается и другая жизненная встреча. Года за три до начала Второй мировой войны, весной, в разгар полевых работ я проводил выпускные экзамены в педагогическом училище одного южнорусского города. Экзаменационный диктант был доведен уже до половины, когда в дверь буквально влетел запыхавшийся и раскрасневшийся до синевы студент, один из тех, кто должен был экзаменоваться. На лице этого малого была полная растерянность и ужас:

– Опоздал! Теперь еще год терпеть до диплома!

Включить его в число испытуемых я, конечно, не мог, но, к счастью, на следующий день был экзамен параллельного класса, и я перечислил его туда. Малый благополучно окончил училище и диплом учителя получил, а в день получения горячо благодарил меня и разъяснил причину своего опоздания. Оказалось, что три полагавшихся для подготовки к экзамену дня он использовал для работы на приусадебном участке своего отца колхозника селения километров за сорок от города. В день экзамена он встал до рассвета и бежал всю дорогу пешком, но все же опоздал. Работа же на приусадебном участке в эти ясные весенние дни была абсолютной жизненной необходимостью и для него самого и для его семьи. Эту работу он совмещал с учением, в годы которого бегал домой на каждый праздник.

Добавлю от себя, что таких студентов, принужденных совмещать работу для заработка и прокормления своих родителей с учебной работой было немало в тех провинциальных педагогических институтах и училищах, где приходилось мне преподавать.

В дальнейшем, года через два после этого, мне пришлось участвовать в комиссии, обследовавшей школы того района, куда попал, став учителем, этот студент, и снова встретиться с ним. Он работал в начальной школе близ своего родного селения, продолжал жить в семье и делил с нею все колхозные тяготы. Ученики и родители их, местные колхозники, отзывались о нем не только с уважением, но и с добрым чувством, какой-то теплотой и даже гордостью.

Вот этот парень не зря учился. И научную часть понимает и от нашего дела не отстал – первейший работник на поле и в огороде. Матери подмога… Отец-то помер.

Назвал ли бы я сорок лет тому назад вот такого пария-учителя безусловным интеллигентом? К стыду моему, должен сознаться: нет, не назвал бы. Этот парень имел, вероятно, слабое представление о том, где находится Мозамбик или мыс Гвардафуй, может быть слышал краем уха о Леонардо да Винчи и, во всяком случае, ничего не слыхал не только о Дебюсси, но и о Бодлере.

А при проверке знаний его учеников, они показали себя хорошо, основательно прошедшими курс.

Этот парень знал, несомненно, во много, много раз меньше моего приятеля времен минувших, но он действовал, делал, работал, претворял свои знания в реальность и отдавал их на благо своему ближнему. Он жил за свой счет, он умел «забить гвоздь», и когда родина потребовала, встал на ее защиту, как способный и внешне и внутренне носить оружие. Он не был Рудиным, но был современным русским подсоветскнм интеллигентом, одним из тех, на которых возлагал большие надежды покойный Иван Лукьянович, и которых он прекрасно знал, соприкасаясь в силу своей профессии с самыми разнообразными кругами подсоветской русской молодежи, от спортсменов «аристократического» «Динамо» до замызганных, пришибленных колхозных парней.

Эту статью я включаю в цикл интереснейшей и глубоко актуальной дискуссии, возникшей на полосах «Нашей страны» о русском интеллигенте и даже за пределами этих полос, т. к. спор о «кроликах» и «морло-ках» есть лишь расширение той же самой темы.

Каково же на самом деле интеллектуальное ядро российского народа в его современном состоянии? Что представляет собой современное подсоветское студенчество, молодые работники производства, культуры во всех видах и формах, писатели, вузовцы, врачи, ветеринары, конструкторы и пр. и пр. «Светил», «гениев», подобных Менделееву, Павлову, Чехову я не рассматриваю. Они живут не в этой плоскости. Они индивидуальны, и их появление – феномен, выходящий из общего уровня. А вот каковы эти интеллигенты среднего уровня, которые фактически и составляют творческое ядро жизни нации? Как выглядит переживаемый ими в настоящее время процесс развития личности, и по какому руслу он устремляется?

Вот Н. Иванов в своей статье «Каковы же советские студенты?»[223]утверждает, что современное подсоветское русское студенчество развивается в сторону своеобразной «аристократизации», т. е., что советские ВУЗы в настоящее время все более и более заполняются детьми советских сановников и верхних слоев совслужащих, вытесняющих оттуда детей колхозников и рабочих. Иначе говоря, создается новая, оторванная от национально-народной жизни интеллигентская каста, новые рудины, новые чеховские лишние люди или, попросту говоря, бездельники, живущие за чужой счет и бесстыдно эксплуатирующие производительные силы и труд нации. В качестве аргументов Н. Иванов приводит несколько показателей, взятых им из предвоенных лет, т. е. тех же лет, когда в подсоветской России был и я, тех лет, когда я видел там уже в достаточной мере оформившийся тип нового русского среднего интеллигента, стойко выполнявшего надлежащую ему интеллектуальную работу и вместе с тем не порывавшего с породившей его средой – с колхозом и производством. Этот тип был тогда уже достаточно ясен и приведенный мною пример – один из множества. Я возражаю Н. Иванову и утверждаю, что новый русский интеллигент народен и аргументы И. Иванова более чем сомнительны – они ошибочны, поверхностны.

Но ведь и прежде интеллигенты стремились к слиянию с народом и даже «ходили в народ», ответят мне вероятные оппоненты.

Обращаюсь за справкой снова к И. С. Тургеневу, на этот раз к его роману «Новь». Перечтите его, господа вероятные оппоненты, и вы увидите, каким жалким анекдотом было это «хождение в народ», а мои современники пусть пороются в своей памяти и вспомнят множество примеров из прошлого, когда адвокаты, врачи или просто чиновники, выходцы из крестьянских семей (каких было немало), надев пиджак и пенснэ, начисто порывали с породившей их средой… В лучшем случае отделывались посылкой десятирублевки своим деревенским родителям. Кастовый интеллигент российского прошлого, добившись зачисления в эту касту, – для чего «прогрессивность» была необходима, – рвал все связи с народом, его национальной жизнью. К этому обязывала его та же «прогрессивность».

В природе нет ничего абсолютно белого и нет ничего абсолютно черного. Следовательно, даже революция имеет какие-то свои достижения без кавычек. Их мало. Очень мало. Но думаю, что одним из главных этих достижений является «смерть Рудина», полная ликвидация чеховского «лишнего человека», не умевшего и не хотевшего работать, о чем не раз говорил Антон Павлович. В зверином быту торжествующего социализма этот тип попросту вымер, меньшею частью – в концлагерях, большею частью – от своей неприспособленности к борьбе за существование. Произошел естественный отбор сильнейших и работоспособнейших. В ходе жизни великой нации вырабатывается ее новое интеллектуальное ядро, т. е. новый русский, российский, пока еще подсоветский интеллигент. Его точного портрета мы нарисовать пока еще не можем, т. к. не видим его полностью, но отмечаем лишь некоторые черты. Главная из них – действительность, претворение интеллектуального творчества в реальность. Да, от предреволюционного российского интеллигента он разнится во многом. Он не универсален, но специализирован в своем интеллектуальном развитии. Он «ограничен» с точки зрения русской интеллигенции 1914 г. В силу этого, пережиткам тех лет он кажется недостойным высокого звания интеллигента. Но он умеет «забить гвоздь» и забивает его с толком, как надо и туда, куда надо по ходу его специальной работы. Он умеет приспосабливаться даже к самым каторжным условиям и конструировать даже на этой каторге жизнь своей семьи – первичной ячейки государства. Подтверждение этому мы можем видеть даже в протекающей перед нашими глазами жизни новой эмиграции, которая, вырываясь из-за проволоки ировских лагерей, быстро находит свое место под солнцем в совершенно новых и незнакомых ей условиях. Мы можем видеть, что и здесь, в этих новых условиях, эта докатившаяся до свободного мира волна уже выделяет свою элиту, своих интеллектуалов во всех областях культуры. Примеров приводить не стоит, их найдет каждый в лично ему видимом.

Теперь последнее замечание уже к ходу нашей дружеской дискуссии на полосах «Нашей страны». Один из высказывавшихся назвал ее «спором о термине», только о термине. Я думаю, что он ошибся. Термин важен нам лишь постольку, поскольку он будет понятен тем, с кем нам предстоит говорить в освобожденной России. Так будем же называть российскими интеллигентами тех, кого назовут ими там. Иначе мы будем говорить с народом на разных языках. А там под термин интеллигенции подводят очень широкие круги творческих работников техники, культуры, администрации, искусства и т. д. Но обязательно работников и только работников. Болтунов и дармоедов типа Рудина интеллитентами там не считают. Для них существуют многие другие клички, в том числе, например, «активист». Предоставим прицел на «активиста» другим течениям русской политической мысли, мы же, народные монархисты, рассчитываем на того нового российского интеллигента, который прет сейчас в ВУЗы из колхоза, который вполне реален, того самого, который, как описанный мною студент, бежит на экзамен за сорок километров, проработав перед этим три дня от зари до зари на приусадебном участке своего отца.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 7 октября 1954 г.,

№ 247, с. 7–8.

Подсоветская интеллигенция

При любезном посредстве Н. Н. Чухнова я получил от г. Белкина заманчивое предложение прочесть на ферме РООВА[224] доклад о постановке образования в СССР, но, к сожалению, Атлантический океан мешает мне принять это предложение. Однако, видя интерес к этому действительно актуальному для русских в США вопросу, я спешу поделиться с ними моим опытом преподавания в высших и средних учебных заведениях подсоветской России.

Вопрос, заданный мне представителем просветительного кружка при ферме РООВА очень глубок. По существу, его следовало бы формулировать так: существует ли в современной России интеллигенция, и какова она количественно и качественно? Иначе говоря, предлагаемая вниманию читателя моя статья должка быть не чем иным, как фактической справкой к уже идущему нескончаемому спору о «морлоках и кроликах».

Я начну с цифр. По переписи 1939 г. в СССР числилось 14 миллионов человек с высшим и средним образованием. Из этого числа 10 миллионов получили образование уже при господстве советов. В прошлом году в СССР функционировало 864 высших учебных заведения, в которых обучалось 1.128.000 человек. В средних учебных заведениях обучалось 34.000.000.

Учебная программа советской десятилетки, по сравнению с прежней гимназией, несколько расширена. Математика проходится в объеме прежних реальных училищ. Физика дополнена краткими сведениями по атомной теории и радио. Русская литература, заканчивавшаяся прежде на Тургеневе и Некрасове, доведена до Чехова и символистов. Кратко проходятся иностранные классики – Гете, Шиллер, Байрон и некоторые советские писатели – Н. Островский, Шолохов, Маяковский, Багрицкий. Русская грамматика проходится вплоть до седьмого класса включительно и повторяется в выпускном классе. Требования грамотности очень суровы: четвертая ошибка в диктанте безусловно влечет неудовлетворительный балл, и учитель не может в этом случае слиберальничать, т. к. он контролируется завучем (инспектором). Иностранный язык проходится только один, обычно немецкий. В прошлом году введена латынь. Учебная дисциплина в школе с половины тридцатых годов сильно окрепла. Школьные комсомольская и пионерская организации обязаны следить за ней, и выполняют это задание партии.

Самым трудным местом преподавания в средней школе является до сих пор история. Беспрерывные зигзаги генеральной линии партии не дают возможности издания стандартного учебника по этому предмету. Подготовленных учителей мало, т. к. преподавание истории введено лишь в конце тридцатых годов. Несомненно, что преподавание этого предмета служит основным средством коммунистической пропаганды в средней школе, однако, современный «патриотический» зигзаг генеральной линии служит правдивому освещению славного прошлого России, и современный подсоветский учитель истории не посмеет позволить себе того скептического, а подчас даже саркастического отношения к истории русского народа и деяний его государей, которое, к сожалению, нередко допускали «прогрессивные» преподаватели прежних гимназий.

Большинство высших учебных заведений страны советов технические, узких специальностей. В этом случае они мало отличаются от европейских вузов. Таковы требования нашей эпохи. В связи с этим изменился и типаж студенчества. Советские вузы готовят деловых специалистов, а не универсальных интеллигентов, как это делали университеты былых времен. Учебная дисциплина значительно повышена: студент обязан неуклонно посещать лекции и практикумы, посещаемость контролируется тем же комсомолом, и пропуск учебного дня без представления врачебного удостоверения влечет за собой очень неприятные последствия, вплоть до лишения стипендии. С хаосом введенной после 1905 г. предметной системы покончено. Студент обязан сдавать экзамены и зачеты в установленные дни, и несдача влечет за собой оставление на второй год. Загрузка советского студента очень велика. Помимо специальных предметов, он проходит также пропагандные дисциплины, диамат, историю партии и проч. Проходит военную подготовку и выполняет ряд «общественных нагрузок». Ему приходится работать не менее 14 часов в день. Добавим к этому тяжелые бытовые условия, крайнюю скудность средств к жизни, вынуждающую каким-то способом подрабатывать на питание себе, т. к. семья обычно не в силах ему помогать, и мы увидим, что окончить советский вуз не так-то просто, как это было в двадцатых годах. Нужно иметь много силы воли, упорства и желания учиться. Эти стимулы есть у советского студента, т. к. он знает, что лишь окончание высшего учебного заведения даст ему возможность сколь либо сносно устроить свою жизнь.

Широко известного в прошлом и даже окутанного некоторым романтическим ореолом типа «вечного студента» больше не существует. Не существует также «белоподкладочников» и «маменькиных сынков», но, одновременно с этим, исчез и долгогривый студиозус, занятый решением «мировых вопросов», а не прохождением программы своего факультета.

Современное подсоветское русское студенчество различно по своему культурному уровню, как было различно и в дореволюционную эпоху. И тогда московский студент, безусловно, стоял культурно выше казанского или иркутского. Первый пользовался лекциями лучших профессоров, светил науки, воспитывался в Императорских и Московском Художественном театрах, пользовался книгами огромной Румянцевской библиотеки. Ничего этого не было, конечно, у провинциального студента. Так и теперь.

Стремится ли к науке советская молодежь? Безусловно, стремится. К этому толкает ее и неизживаемая в юности жажда знаний и… голод. И студент, и ученик средней школы знает и беспрерывно видит, какой тяжелой обузой ложится его учение на семью. Он знает, что каждый потерянный им год учения – семейная катастрофа, и он учится порою буквально из последних сил. В вечерней школе, где я преподавал, нередко я видел учеников, засыпавших на уроках. Этого нельзя было ставить в вину ни им, ни мне: они начинали работать с шести-семи утра – кто по дому, кто в очередях, кто на производстве.

Сообщу еще несколько цифр. В 1948 г. в высшей советской школе числилось 80 тысяч преподавателей и проходило подготовку к ученому званию 13.000 аспирантов. В том же году в Академии Наук числилось 436 академиков и членов-корреспондентов, работало же в ее институтах 4350 научных сотрудников и 1050 аспирантов.

Да, в современной России нет и не может быть ученых масштаба Менделеева, Сеченова, Ключевского. Для столь высокого уровня научной мысли необходима ее свободное развитие. Но ведь не одни же

Менделеевы и Ключевские заполняли кафедры дореволюционных университетов. Они были блестящими звездами, блиставшими на небосклоне науки. Но огромную повседневную черновую работу по обучению и воспитанию студенчества вела рядовая профессура, от которой современная подсоветская профессура мало чем отличается по качеству, но значительно превосходит прошлое количественно.

Подтвердим сказанное практическим жизненным примером. Было бы бессмысленно отрицать огромный рост советской индустрии, а раз так, то надо допустить и то, что кто-то руководит этими огромными заводами, кто-то преподает в массе школ, кто-то лечит в сотнях тысяч амбулаторий и больниц… Кто? Ответ может быть только один: современная русская подсоветская интеллигенция, большинство которой дали современные же подсоветские русские (преподавание в вузах всего Союза ведется только на русском языке) учебные заведения. Времена «михрюток» прошли. Кончился и период «рабфаков», наборов в вузы «от станка», «комплексных систем» и прочей чуши. С 1934 г. советская средняя и высшая школа вступила на путь постепенной нормализации и при помощи жесточайшей учебной дисциплины готовит, быть может, не широкого по своему умственному кругозору, но дельного, работоспособного, усидчивого и дисциплинированного русского интеллигента.

* * *

Произведем простой опыт. Спросим рядового американского или европейского интеллигента о географии России. В большинстве случаев он ответит чушь. В Европе, по крайней мере, я наблюдал это не раз. Потом спросим точно так же рядового русского интеллигента из числа новых эмигрантов о географии Америки или Европы. В большинстве случаев он ответит в общих чертах правильно, если он окончил десятилетку.

Я внимательно слежу за заметками о различных анкетах института Галлупа и подчас поражаюсь результатам его анкет, обнаруживающих крайнее невежество опрашиваемых. Так, например, при одном из его опросов, 60 % ответивших не знало, что такое Формоза.

Но, вероятно, эти корреспонденты института Галлупа великолепно выполняют работу по своей специальности. Замыкание в узкий круг специальных знаний и навыков – характерная черта мышления нашей эпохи. Советский интеллигент не является исключением из этого закона. Он, безусловно, уже по кругозору своей мысли, чем был «всесветный и всеобъемлющий» интеллигент предреволюционной эпохи. Не берусь решать, является ли это положительным или отрицательным качеством, но факт остается фактом, и с ним приходится считаться.

Советская политическая пропаганда, давящая на современного русского человека буквально со всех сторон, конечно, сужает его кругозор и направляет его мышление по определенному руслу. Но не то же ли самое делает в свободных странах «пропаганда доллара», замыкающая мышление интеллигента так же в узких рамках своего бытового благополучия? Близорукий эгоизм, отсутствие представлений о высших, над-материальных ценностях, политическая беспринципность и ряд других явлений, наблюдаемых нами в свободных государствах, – разве это не показатели катастрофического снижения культуры? То же самое мы наблюдаем и в СССР. В большей или меньшей степени – решить трудно, но там есть достаточное оправдание для этого снижения – тяжелые жизненные условия, порожденные тираническим режимом, неизвестные Западу. Позволю сделать себе вывод отсюда. Мы имеем право надеяться на расширение кругозора культуры в русской, подсоветской среде при возможном повышении уровня ее материальной жизни, но на Западе надеяться, пожалуй, не на что…

Большинство сторонников «теории кроликов и морлоков» обвиняют современную русскую интеллигенцию в отсутствии критической мысли… Некоторые показатели, как, например, характер задавленной ждановщиной подсоветской литературы, страницы пропагандной прессы и проч., как будто бы подтверждают эти заверения. Но наряду с этим мы имеем целую гамму показателей обратного порядка. Я назову лишь некоторые из них. Во-первых, необычайное развитие советского, вернее, антисоветского анекдота. Он сатирически отражает буквально каждое значительное явление подсоветской жизни. Он живет, несмотря на репрессии. Разве это не показатель критического отношения к советской системе?

Советские, а в частности и наши журналы не раз сообщали нам интересный факт театральной жизни Союза. Репертуар всех театров там должен обязательно включать в себя не менее 50 % советских агитационных пьес. Вторая половина отводится классической драматургии. Советские театральные журналы беспрерывно негодуют по поводу того, что театры увеличивают классическую часть своего репертуара за счет пропагандной. Они вынуждены это делать потому, что публика не желает смотреть пропагандных пьес, и на втором-третьем их представлении зал пустует, в то время, как пьесы старого репертуара выдерживают по 20–30 постановок в сезоне. Театры, находящиеся на самоокупке, вынуждены ставить даже такие посредственные пьесы, как «Дети Ванюшина», «Каширская старина», «Девичий переполох» и т. д. Из театральных объявлений тоже можно сделать свой вывод, и разве он не показателен?

Совершенно ясно, что советская литература не может быть не пропагандной. «Вторая цензура», о которой мечтали, но могли проводить ее лишь частично «прогрессисты» XIX в., выросла в ждановщину. Но вот небольшое число русских подсоветских интеллигентов вырвалось за время войны из тисков советской цензуры, и возникли «Грани», новые авторы написали такие книги, как «Мнимые величины», «Невидимая Россия», «Письма к неизвестному другу», «Девушка из бункера»… Написали бы и еще больше, если бы было, где печатать, но, к сожалению, наши издательства почти всецело в руках тех же самых «прогрессистов», продолжающих проводить и здесь столь любезную им «вторую цензуру». Однако и то немногое, что написано новыми авторами, совершенно ясно говорит о том, что критическая мысль в СССР подспудно живет и что современный русский подсоветский интеллигент не утратил способности и стремления к критическому мышлению, но лишь вынужден молчать о нем.

Я далек от мысли отрицать притупляющее и замыкающее умственный кругозор действие социалистической пропаганды, но нельзя оставить без внимания и негативную реакцию на эту пропаганду, естественное для каждого организма отталкивание от насильственно навязываемого ему мышления. Факты этого отталкивания можно наблюдать в СССР в массовом порядке. Рядовой советский обыватель читает советскую газету «от обратного», т. е. трактуя и истолковывая ее сообщения в противоположном смысле: если говорят о мире – значит, близко война; пишут об улучшении жизненного уровня – значит, предвидится новое его снижение; сообщают об увеличении зарплаты – значит, близок какой-нибудь экстраординарный заем или иной принудительно-добровольный способ урезки жалкого подсоветского заработка. Разве это не служит также показателем критического мышления, на этот раз уже не интеллигента, а простого обывателя, вплоть до полуграмотного колхозника?

Я мог бы привести множество таких же бытовых повседневных факторов внутреннего, загнанного в глубины сознания критического мышления. Вряд ли «кролики и морлоки» способны к нему. Но подсоветский человек вынужден принимать сейчас внешнюю защитную окраску, чтобы спасти свою жизнь, чтобы сколь либо расширить свое жалкое место под солнцем. Было бы непоправимой ошибкой судить о нем по этой вынужденной внешней окраске. К сожалению, свободный мир до сих пор еще не сумел взглянуть глубже. Да и не одни лишь иностранцы. К еще большему сожалению, многие русские смотрят до сих пор на подсоветских людей, как, во-первых, на активных или потенциальных большевиков и, во-вторых, как на безграмотных, узколобых «михрюток», тех, каких они видели, покидая родину в 1920 г. Это прошлое. Неужели можно предположить, что насилие организованной, но количественно небольшой группы злодеев и мерзавцев могло оборвать, прекратить внутреннюю жизнедеятельность и развитие великого двухсотмиллионного народа?

Не одну, страшную, потрясающую катастрофу пережил русский народ в своей одиннадцативековой жизни. Пережил, преодолел и после каждого падения поднимался еще выше в своих духовных устремлениях. Линия развития подлинной, почвенной российской интеллигенции шла, не прерываясь, от первого полноценного русского интеллигента – Владимира Мономаха до наших времен. Не угасла она и теперь, но лишь приглушена, загнана внутрь социалистическим насилием и трудно различима извне.

Жива Невидимая Россия и светится в ее глубинах Неугасимая Лампада Духа.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 16 марта 1953 г.,

№ 82, с. 2–5;

5 апреля 1953 г.,

№ 83, с. 12–14.

Человек и эпоха

Моя статья о подсоветской интеллигенции[225] вызвала много откликов читателей. Часть их подтверждает мои выводы и приведенные мною факты, другая часть оспаривает, и среди этих оппонентов особенно интересным является глубоко продуманное, лишенное полемического задора, оснащенное многими фактами письмо М. П. Бачманова[226] из Австрии. Этот глубоко уважаемый мною оппонент рассказывает о своих впечатлениях, вынесенных из встреч с интеллигенцией «новой» эмиграции и приводит ряд примеров, показывающих дефекты советского образования, примитивизм и односторонность мышления этих его личных знакомых, говорит и о снижении морального уровня, базируясь на этот раз не на лично виденных им фактах, но на пресловутом Павлике Морозове.

Все это так. Подобные примеры встречал каждый из нас, и было бы бессмысленно их оспаривать. Но мой уважаемый оппонент грешит в своей исходной точке. Он сравнивает современную подсоветскую русскую интеллигенцию с русской же интеллигенцией дореволюционного времени.

В этом его ошибка. Нельзя рассматривать человека вне его эпохи. Сравнению могут подлежать лишь личности или человеческие общества, выросшие в сходных по своему психическому строю сферах, и в данной случае будет много правильнее провести сравнение современного русского человека не с русским же человеком, выросшим в эпоху свободной мысли, но с человеком современного Запада, воспитанным хотя и в более свободных условиях, но все же проникнутым тем же духом материализма, меркантилизма и безверия, каким характерна переживаемая нами эпоха.

Бросим беглый взгляд на «век нынешний и век минувший». Господствующий на Западе демократический материализм воздействовал на человеческую личность слабее, но в том же направлении, как и поработивший Россию социалистический материализм. В политике болтливый торгаш сменил Питта и Бисмарка, в литературе – уголовно-авантюрный роман стал на место Гете и Байрона, в музыке – джаз заглушил Бетховена, в театре (в кино) место Гаррика и Барная занял кривляка Чарли Чаплин. Таков дух эпохи.

Как же реагировала на него человеческая личность на Востоке и на Западе?

Начнем с народного образования. Мой уважаемый оппонент сам говорит о выпущенном там замечательном учебнике русской грамматики и сомневается лишь в том, что ученики средней школы могут его освоить. Он сообщает также об очень дельно составленных технических справочниках для средней руки мастеров, которыми очень интересовались, принимая за образцы, немецкие инженеры. Следовательно, кто-то составляет подобные руководства. Кто же? Ответ может быть только один: современный подсоветский, но русский интеллигент. А таких руководств и учебников тысячи по всем видам знания.

М. П. Бачманов в своем письме ко мне приводит также случаи явных пробелов в образовании подсоветских интеллигентов, особенно в области гуманитарных наук, и даже просто безграмотности.

Верно. Бывает. Но просмотрим данные института Галлупа в Америке и увидим, что, например, из десяти «средних американцев» шестеро не знают, что такое Формоза. В речах Трумана в американской прессе, не говоря уже о кино, было и есть достаточно нелепых представлений о России. То же самое наблюдаем мы и в Европе, за исключением Германии. В южной Италии, где я живу сейчас, неумение даже подписать свое имя не редкость среди лиц, по внешности вполне интеллигентных, особенно женщин. А для сравнения знаний русской грамматики, глянем на страницы «Нового русского слова» – цитадели современной «левой» интеллигенции, и мы найдем на каждой странице не менее двадцати грамматических ошибок, – не опечаток, а именно ошибок, плюс к тому полное пренебрежение к русскому языку. Таков дух эпохи.

Обращаемся к искусству. Подсоветские русские скрипачи и пианисты выиграли ряд европейских конкурсов. Балетные выступления имели огромный успех на сценах Европы. В области музыки заметны попытки свободного творчества, на что ясно указывают репрессии по отношению к Шостаковичу, Прокофьеву и другим композиторам. Живопись предельно стеснена цензурой, лишена свободного рынка, но пикассовщины в ней все же нет. Еще крепче скована литература, но, несмотря на эти оковы, все же появляются произведения, подобные «Тихому Дону» Шолохова, «Двенадцати стульям» Ильфа и Петрова, морским повестям Паустовского, а как только подсоветский литератор вырвался в сравнительно свободную сферу западных демократий, то, несмотря на тягчайшие материально-бытовые условия, он выдвинул из своей среды таких значительных в нашем эмигрантском масштабе писателей, как Л. Ржевский, Б. Башилов, Л. Норд, Г. Андреев, Н. Нароков, поэты Кленовский и Коваленко и др. Работая в самых тяжелых условиях, не избавившись даже от угрозы жизни, новый русский интеллигент сумел проявить себя, уже заняв почетное место в центре и на «правом» крыле нашей прессы. Отсутствие их на «левом» ее крыле, говорит, пожалуй, только о сохранении им своего политического здоровья.

Постараемся проанализировать главное – моральный уровень людей Запада и Востока, подвергнутых растлевающему влиянию материализма. Оправдывать поступок Павлика Морозова, конечно, ни в какой мере нельзя. Но будучи христианином, можно ли оправдать действия Рузвельта и Черчилля, убивших разом в Дрездене 350 тысяч женщин и детей, столько же – в Гамбурге, 30 тысяч ни в чем неповинных сербов в Белграде за один день 17 апреля 1944 г.

Можно ли оправдать выдачу власовцев, Дражи Михайловича и, наконец, повешение немецких генералов, виновных лишь в том, что они выполняли свой воинский долг? Не забудем и того, что весь западный мир, вся его пресса аплодировала этим виселицам, и не прозвучало ни одного голоса осуждения. Каков моральный уровень этих людей? Чем отличаются они от Павлика Морозова? Разница лишь в том, что преступление Павлика все же факт единичный, а не массовый, и что сам Павлик был не больше как задуренный, обманутый мальчишка, а на материалистическом Западе мы видим подобные же действия в массовом порядке и в качестве действующих лиц… властителей мира.

Мой уважаемый оппонент грешит и еще в одной своей установке. Он базируется всецело на своих личных впечатлениях, т. е. на единичных фактах. Это очень опасный путь в силу того, что он неизбежно приводит к субъективности. Попытаемся лучше рассмотреть массовые явления того же порядка.

Сохранил ли свои боевые качества русский солдат? Его борьба с таким мощным врагом, каким была лучшая в мире немецкая армия, показывает, что все же сохранил, несмотря ни на политруков, ни на чистки комсостава, ни на стратегическую безграмотность партийного руководства армией.

Сохранил ли русский крестьянин свою работоспособность? Современный подсоветский колхозник живет исключительно за счет своего жалкого приусадебного участка и ухитряется извлекать из него доход, работая на нем после дня тяжелой колхозной барщины. Выдержал бы человек Запада такую нагрузку?

Мой уважаемый оппонент привел в своем письме несколько фактов неумелого обращения подсоветских инженеров с неизвестными им машинами, поломки их и т. д. Он совершенно прав. И я наблюдал много таких фактов. Они вполне понятны. Но работа колоссальной советской промышленности тоже факт. Ведь кто-то снабжает оружием, продуктами и товарами Китай, Индокитай и содержит на своих плечах всю мировую революцию? Следовательно, машина в целом работает. А кто руководит ею? Подсоветский русский интеллигент. Больше некому.

Недооценка противника – скверная вещь. Эта истина известна с древнейших времен, но очень многие из среды эмиграции, в особенности ее «левого» крыла, склонны к этой «скверной вещи». Они живут вчерашним днем. Но не забудем того, что в современной, порабощенной советами, России выросли уже новые поколения, вызревшие в условиях страшной борьбы за существование. Их психический строй, их интеллектуальная направленность очень далеки от того, что видела старая эмиграция, покидая родину в февральско-октябрьскую эпоху. Те поколения уже вымерли, и на смену им пришли новые. Каковы они – трудно сказать. Подсоветский человек вынужден бронировать свою душу защитным панцирем лжи, но ряд фактов указывает нам на его оздоровление, по сравнению с поколением, делавшим революцию. Возьмем лишь один из них несомненный религиозный подъем, который отмечают даже побывавшие в советской России иностранные верхогляды, и который мы, жившие в зоне оккупации, видели воочию. О чем говорит он?

Недавно мне пришлось разговаривать с одним католическим священником, обвинявшим русский народ в атеизме и приводившим для примера сравнение с Италией.

– Легко верить в Бога у вас в Италии, – сказал я ему, – где на каждом шагу открытая церковь, и с утра до вечера слышен звон колоколов, а вы попробуйте сохранить в себе веру там, где на протяжении десятков километров не увидите церкви, и на всей огромной территории государства не услышите колокольного звона. А мы все же сохранили ее, сохранили Бога в своей душе, потому что мы – русские.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 15 июля 1953 г.,

№ 89 с. 9–10.

Они живы

Моя статья «Человек и эпоха», помещенная на страницах «Знамени России», вызвала много откликов – личных писем ко мне. Следовательно, ее тема, – современный подсоветский русский человек, его культурный и моральный уровень, – затронула читателей. Данная тема, быть может, самый актуальный вопрос современности не только для нас, русских, но для нас особенно.

Самым ярким, глубоким и снабженным обширным материалом письмом оказалось снова письмо того же автора, в ответ которому я писал статью «Человек и эпоха», г. М. Бачманова, не дилетанта в публицистике, но автора нескольких трудов, вышедших на других языках, как я узнал из его слов. Это мне особенно ценно.

К сожалению, не могу привести здесь дословно письмо г. Бачманова, хотя это было бы очень интересно читателям, но оно заняло бы не менее восьми страниц «Знамени России», а с моим ответом – почти весь номер, что, конечно, невозможно. Поэтому мне приходится ограничиться лишь пересказом некоторых приведенных им фактов и общим анализом их.

Прежде всего, ни одного из рассказанных мне моим уважаемым оппонентом случаев я не оспариваю. Даже чисто анекдотические, смехотворные факты о поведении некоторых современных подсоветских людей, попавших в западный мир, могли иметь место. Это не только возможно, но вполне понятно: мир западный и подсоветский во всех отношениях настолько несходны, что не только подсоветские люди, попав в Европу, нередко становятся темой для анекдота, но столь же яркими анекдотическими персонажами становятся те люди Запада, которые попадают в советский мир. Пример – хотя бы милые чудачки, вроде пастора Нимеллера[227], которые пытаются всерьез, с полной уверенностью во взаимном понимании, говорить с советско-социалистическими администраторами на морально-религиозные темы. Подсоветские русские люди от всей души смеются над дурачками этого вида. Нет, ни одного из приведенных г. Бачмановым примера, я отрицать не собираюсь, но возражаю против общего вывода, который он делает из этих фактов, сливая воедино подсоветского русского человека и поработившее его тираническое советско-социалистическое правительство со всеми разветвлениями его гигантской системы. Беру несколько примеров из его письма и рассматриваю каждый в отдельности.

Мой уважаемый оппонент рассказывает о трех подсоветских агрономах, закупавших в 1936 г. в Латвии породистых телят. В разговоре с ним эти агрономы всячески выхваливали советские порядки, повторяли пропагандную ложь о рекордах животноводства и т. д. Но позже один из них шепнул ему: «Брехать – один из родов нашей служебной деятельности. Не верьте тому, что мы говорили. Наше сельское хозяйство в общесоюзном масштабе – это прыжок лет на сто назад. Ваших чудных телят через месяц вы не узнаете. Они станут худыми с лихорадочно горящими глазами…»

Г. Бачманов рассказывает мне этот факт в подтверждение низкого профессионального уровня подсоветских русских агрономов, но я вижу в нем другое: достаточную квалификацию этих агрономов и, главное, глубокую честность, русскую совесть одного из них. Ведь я-то знаю, что эти агрономы были действительно обязаны врать, что в Латвии за ними шла усиленная слежка и со стороны своих конвоиров и со стороны подсылаемых к ним латвийских коммунистов, и все-таки, несмотря на безусловный и большой риск годами пятнадцатью-двадцатью концлагеря, один из них нашел в себе духовную силу шепнуть правду случайно встреченному соотечественнику. В этом – совесть. О квалификации же говорить, конечно, трудно, но из того, что они понимали ценность закупленных телят и ясно видели, что эти телята погибнут от колхозной бескормицы, уже сказывается их понимание в животноводстве.

То же самое я скажу в ответ на сообщение г. Бачманова о том, что советские учителя в русско-латвийской школе сняли портрет Достоевского. Конечно, сняли. Обязаны были снять. Это было, безусловно, предписано им. Ведь из Достоевского – религиозного мыслителя и монархиста – большевикам никак не удается сделать своего предтечу. «Бесы» и «Дневник писателя» изъяты из общественных библиотек. С влиянием Достоевского на русскую подсоветскую молодежь ведется усиленная борьба, и если бы социалистическое начальство увидело в школе его портрет, то крепко бы нагорело и дирекции и преподавателям литературы. Как же могли они поступить иначе?

Но вместе с тем в наших зарубежных газетах не раз сообщалось, что офицеры и солдаты советской оккупационной армии, попадая в западный Берлин, раскупают там в книжных магазинах не только Достоевского и Лескова, но Шмелева и даже Краснова. В сопоставлении этих двух фактов и кроется наше разногласие с Бачмановым: портреты Достоевского снимают, а книги его раскупают. В чем же дело?

Дело в том, что, оценивая явные, действительные факты, г. Бачманов впал в ту же ошибку, которую в грандиозном масштабе совершает сейчас весь западный мир, сливающий воедино подсоветского русского человека, порабощенную массу и поработившую его советско-социалистическую систему, в лице ее проводников от кремлевской «верхушки» до провинциально-колхозных «низов»: активистов, сексотов, профсоюзных держиморд и т. д., не говоря уж о самой партии и МВД.

К сожалению, мой уважаемый оппонент не одинок даже в среде самой русской эмиграции. Я мог бы в ответ привести ему много примеров предвзятого отношения к нам, бывшим подсоветским людям, рассказать о многом, испытанным мною самим лично, но о личном говорить не стоит. Вернее и точнее будет сослаться на ту обширную, захватившую многих, горячую и страстную дискуссию, которая проходит на страницах почти всех наших зарубежных эмигрантских газет по вопросу о населяющих ныне подсоветскую Россию «кроликах и морлоках». Незнакомым с этой дискуссией, но желающим быстро и конкретно ознакомиться с ее ходом рекомендую книгу Б. Башилова «Унтерменши, морлоки или русские», а кстати, и те статьи Кадомцева^1, о которых презрительно отзывается г. Бачманов, но которые, вместе с тем, блестяще вскрывают дефективность самой советско-социалистической хозяйственной системы в целом и неразрывное с нею обнищание населения и упадок всего сельского хозяйства, чему виною именно эта система, только она, но не трудящиеся на колхозных полях люди.

Прекрасные подтверждения к этому дает сам г. Бачманов. Он рассказывает, например, что Сталин, обещал «освобожденной» Латвии две тысячи новых тракторов, а едва набрал сотню подержанных. Что же это показывает? То, что русский колхозник мало и плохо работает? Нет, только то, что вся социалистическая система в целом лжива и ошибочна в своих теоретических построениях, не говоря об их практическом осуществлении. При чем же здесь неполноценность труда самого колхозника или недостаточная квалификация агронома? Врет социалистическая система, а не агроном в его руководстве.

Но позволю себе и я привести несколько фактов. Недавно некто «А.», на страницах «Нашей страны» № 190, приводил ряд отзывов компетентнейших американских специальных журналов о статьях по химии, помещенных в советских журналах. Оказалось, что процент достойных благоприятной рецензии русских статей в этой области знания очень высок, следовательно, работа рядовых инженеров в этой области (не Менделеевы же писали все эти статьи!) очень значительна в мировом масштабе, а если так, то можно ли говорить о низком уровне русских подсоветских химиков? Подтверждение того же факта – взрывы атомных и водородных бомб. Ведь для создания этих сложнейших конструкций мало украсть их формулы и чертежи, нужно еще технически осуществить эти формулы, что в условиях социалистического хозяйства намного труднее, чем в Соединенных Штатах. Кто же это делает? Не те ли же рядовые подсоветско-русские специалисты, о которых г. Бачманов столь низкого мнения?

Вторая ошибка г. Бачманова состоит в том, что он ставит в центр советской социалистической системы какого-то «бедняка», «дорвавшегося до власти», но ведь ни Ленин, ни Троцкий и их «гвардия», ни Сталин, ни Вышинский, а теперь и Маленков с его приспешниками никогда бедняками не были, а принадлежали к революционной интеллигенции, которая и дорвалась до власти. «Бедняк» же просачивался к аппарату управления лишь в первые годы революции в виде нескольких сотен или может быть тысяч пропойц, занявших места в низовке сельсоветах, профкомах и других незначительных учреждениях. Но дорвавшаяся до власти социалистическая и частью «прогрессивная» интеллигенция проявила большую трудоспособность и сумела создать во втором поколении послушное ей социалистическое чиновничество, снабженное административными и профессиональными навыками, подчиненное железной дисциплине террора и достаточно культурное для выполнения всех видов потребных для государства работ.

Иначе говоря, к настоящему времени в СССР создана рабская, полностью зависимая от власти, но достаточного уровня интеллигенция, и всесторонние факты показывают нам, что эта интеллигенция далеко не безграмотна и не бездарна. Произошло приблизительно то же, что и за сотню лет до нас, когда крупные крепостники формировали из своих крепостных рабов домашние театры, кадры собственных рабов-художников, рабов-архитекторов и высоко квалифицированных техников всех нужных им видов: столяров, поваров, ткачей и т. д.

Но ведь и тогда из этой среды рабов-интеллигентов выходили столь крупные величины, как Кипренский, Тропинин, Щепкин, Семенова и Жемчугова (Шереметева), потому что в самой среде крепостных рабов жило множество высоко одаренных личностей, не оставивших нам своих имен, но зафиксированных, например, И. С. Тургеневым в образах мудрого Хоря, поэтического Калиныча, моралиста Касьяна с Красивой Мечи, проникновенных «певцов», подвижниц «живых мощей». Эти высоко одаренные личности живы и теперь в среде русских социалистических рабов, ибо неисчерпаема талантливость народа русского и неистребима его великая душа!

Размеры статьи не позволяют мне привести подтверждающие примеры. Тех, кто их захочет, прошу прочесть мою недавно вышедшую книгу рассказов «Я – человек русский»[228]. Эти рассказы я писал с натуры.

«Знамя России»,

Нью-Йорк, 30 ноября 1953 г.,

№ 98, с. 5–8.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Владимир Рудинский

Владимир Рудинский (настоящее имя Даниил Федорович Петров; также псевдонимы: Аркадий Рахманов, Геннадий Криваго, Виктор Штремлер, Савва Юрченко, Елизавета Веденеева, Вадим Барбарухин, Гамид Садыкбаев) (3 мая 1918, Царское Село – 19 июня 2011, Париж) – филолог, журналист, писатель. Родился в семье врача. Окончил филологический факультет Ленинградского университета. Во время Второй мировой войны оказался в оккупации, поступил в Вермахт переводчиком, воевал в испанской «Голубой дивизии», затем работал журналистом в газетах на оккупированной части СССР. Работал в Тосно под Ленинградом, в Двинске (Латвия), в конце войны в Берлине, откуда перебрался во Францию, где прошел три лагеря Ди-Пи. Выйдя из лагерей, поселился в Париже; работал в библиотеке Школы Восточных языков. Публиковался во многих журналах Ди-Пи – в Германии, Италии. Участвовал в общественной жизни, выступал на собраниях монархистов, делал доклады. В Париже проучился два года в Св. – Сергиевском Богословском институте, затем окончил Школу Восточных языков. Знал многие европейские и малайско-полинезийские языки. Был представителем в Париже Высшего Монархического Совета и монархической подпольной организации «Русские революционные силы». Публиковался в журналах «Возрождение» (Париж), «Знамя России» (Нью-Йорк), «Мосты» (Франкфурт-на-Майне), «Русское воскресение» (Париж), «Новыйжурнал» (Нью-Йорк), «Современник» (Торонто), «Голос зарубежья» (Мюнхен), «Вестник» (Буэнос-Айрес), «Литературный европеец» (Франкфурт-на-Майне); газетах «Русская жизнь» (Сан-Франциско), «Новое русское слово» (Нью-Йорк). Автор книги «Страшный Париж» (Иерусалим, 1992; Москва, 1995). Был сотрудником газеты «Наша страна» с начала ее основания (1948) на протяжении 63 лет, до своей кончины.

О советской интеллигенции

Для того, чтобы понимать, что из себя представляет интеллигенция в СССР, надо помнить, что весьма разнородную массу населения Союза можно в общем разбить в культурном отношении на следующие три группы:

1) Высшая интеллигенция. Эту элиту составляют остатки старой квалифицированной интеллигенции: профессора, врачи, инженеры и т. д., а затем их дети, в большинстве также получившие высшее образование. Даже если эти последние не проходят высшей школы, они остаются в общеобразовательном отношении на уровне старой интеллигенции, т. к. к средней школе – десятилетке (которая вовсе не так уж плохо поставлена, как здесь думают) присоединяются, как правило, обильное чтение и влияние домашних.

Кроме того, к тому же классу принадлежит ряд людей, выбившихся из низов, но одаренных большими способностями и искусством ассимиляции. На них вовсе или почти незаметно бывает их происхождение.

Эта подлинная интеллигенция немногочисленна, хотя, может быть, количественно немногим уступает интеллигенции царского времени; но теперь она тонет в массе прослойки № 2, прежде не существовавшей.

2) Это – интеллигенция, так сказать, ремесленная, массового и ускоренного производства. Дети крестьян и рабочих, они оканчивали среднюю школу или рабфак, не получая ничего из дома и из той среды, где вращались. Здесь притом большую роль играет и время окончания школы; первый момент после революции она была в страшно запущенном состоянии, на ней производились опыты различных нововведений, и оттуда даже самый одаренный ребенок мало что мог вывести. Затем они проходили какой-нибудь вуз и делались подчас неплохими специалистами. Во всяком случае, они удовлетворяют потребностям страны. Но в отношении общего развития баланс у них весьма печальный. Они могли лишь весьма некритически воспринять в большинстве совершенно неверные политически и философские воззрение, поднесенные им в школе и институте. Их образовательный багаж слишком мал, чтобы они могли самостоятельно его увеличить. В результате мы имеем врачей, которые по своему образованию соответствуют фельдшерам старого времени; инженеров, стоящих на уровне развития европейского мастера; офицеров, которые в другой армии были бы, на хороший конец, фельдфебелями, и т. д.

Причем повторяю, что в своей ремесленной области они часто стоят на высоте; но разговор о литературе или искусстве сразу свидетельствует о их внутреннем убожестве. Это – масса очень многочисленная и распространенная. Встречи с ней и приводят ко всякого рода недоразумениям.

– «Помилуйте», – говорит мне эмигрантская дама, которой случилось наблюдать советскую армию, – «даже их офицеры – совершенно некультурные люди».

В ее представлении офицер – синоним блестящего воспитания. Мне же ее слова приводят на память фразу одной советской студентки. В разговоре со мной эта последняя хотела похвалиться своим умением обращаться с простыми людьми, и сказала: «Знаете, однажды мне пришлось вращаться среди младших лейтенантов (дело было в каком-то доме отдыха), и, представьте себе, я всегда находила, о чем с ними говорить».

Мне было вполне понятно, насколько это в самом деле нелегкая задача. Потому что где-где, а меньше всего в Красной Армии приходится искать культурных людей.

3) То, что раньше принято было называть «народом» – крестьянство, рабочий класс.

Вся эта масса все же значительно поднялась в своем культурном уровне по сравнению со старым временем, но, конечно, в основном осталась потрясающее невежественной. Впрочем, почти все грамотны.

Конечно, 3-я и 2-я группы многочисленнее и чаще попадаются на глаза. Но можно ли говорить об упадке культуры в России на основе того, что подлинная интеллигенция немногочисленна? Так оно, в сущности, и повсюду, да так оно и быть должно. Ждать же чудес не приходится; чтобы гигантская страна поднялась на следующую ступень культуры, нужны не десятки, а сотни лет.

Эмигрантов сбивает с толку то, что они судят по привычным им нормам, сравнивая положение в СССР или с Западом, где нет такой пропасти между интеллигенций и простым народом, или с царской Россией, где не было промежуточной, полуинтеллигентной прослойки. Пропасть осталась, но она проходит между прослойками 1 и 2, а не между 2 и 3.

На советском языке первая группа, особенно две первые категории, ее составляющие, носит техническое название «недобитков». Настроение ее в основном резко антиправительственное, но необходимость принуждает лгать и приспосабливаться; это приводить к тому, что ее наиболее левое крыло начинает обманывать само себя и даже в душе не решается роптать против большевиков.

То же оппозиционное настроение, хотя и по другим мотивам, разделяет основная масса интеллигенции рабочей; здесь, конечно, есть, тем не менее, многие, преданные власти не за страх, а за совесть – главным образом лица крайне ограниченного интеллекта.

Надо также учесть, что советскому строю удалось выковать известную, не слишком большую, группу, являющуюся советской не по убеждениям, а по самому своему характеру и воспитанию. Это, главным образом, элементы того «актива», о котором говорит Солоневич, люди, растленные прежде всего морально. Самое трагическое то, что сейчас они часто оказываются врагами советской власти, но не могут изменить своей сущности, и потому «носят эту власть в самих себе».

Так, например, многие из них искренно перекинулись на сторону немцев. Говорю «искренно» в той степени, в какой это возможно для представителей «актива». Идейных соображений у них быть не может, но они уверовали в победу Германии и связали с ней свою судьбу, легко перенеся в свою новую деятельность старые приемы грубости и наглости по отношению к народу, лживости и интриганства, беспардонного подхалимажа перед своим новым начальством и т. д. Такие субъекты вызывают у нас двойственное отношение: их вражда к большевизму есть явление положительное, но они слишком ярко выражают собою этот ненавистный нам строй. Этих личностей пришлось бы в случае нужды классифицировать с большой осторожностью и с индивидуальным подходом к каждому.

Можно подумать, что именно интеллигенция второго сорта должна бы являться наиболее надежной опорой советской власти. Однако, действительность показывает другое.

Конечно, эта интеллигенция лишена традиций, играющих важную роль для старой интеллигенции; гораздо более удалена от Европы и хуже понимает западную жизнь (здесь играет роль и ее незнание иностранных языков). Конечно, она не имеет особых оснований с сожалением оглядываться назад; на первых этапах советской власти она, пожалуй, и в самом деле ее активно поддерживала, но в дальнейшем на сцену выступили другие мотивы.

С одной стороны, наиболее прогрессивный слой новой интеллигенции убеждается в невозможности независимо мыслить и заниматься научной деятельностью в советских условиях. Это, однако, ощущает только самый цвет этой интеллигенции второго призыва. Зато гораздо более широкие ее слои страдают от отсутствия свободы слова и печати и болезненно переживают все прелести террора единой партии.

Кроме того, эта интеллигенция по своему происхождению теснее связана с крестьянством и рабочими и острее переживает тяжесть положения этих слоев. И, пожалуй, самое главное, что жизненный уровень самой интеллигенции все же очень невысок, и она не может быть удовлетворена своим существованием. Положение рядового русского врача, инженера или учителя, особенно когда он связан семьей, неблестяще. На фоне тусклой, полной повседневных забот жизни, встречаются волны ненависти, идущей сверху, от настоящей интеллигенции, и снизу, из массы народа. Им может противостоять только заученная, казенная большевистская идеология. Но эта идеология стоит в потрясающем противоречии с жизнью. В результате, те, кто искренно в нее поверили, неизбежно переживают внутренний кризис и приходят к разочарованию. Очень часто то, во что верил студент, рушится в мышлении молодого врача или агронома, увидевшего вблизи жизнь советской деревни, или инженера, столкнувшегося с бытом и чувствами рабочих. Впрочем, искренних энтузиастов коммунизма удивительно мало. Для большинства официальная идеология – просто набор пустых фраз, который необходимо повторять и слушать с серьезным видом. Для некоторых это – орудие карьеры, способ продвинуться выше, чем на то дают право их знания и способности. Те, кто воспринимал большевизм всерьез, за немногими исключениями, свернули себе шею на различных уклонах. Для того, чтобы искренно оставаться верным «генеральной линии партии» в ее невероятных зигзагах, надо иметь чересчур гибкую совесть… более гибкую, чем у большинства русских людей. Нельзя не видеть, что советская власть ничего хорошего не дала народу.

Люди стараются уйти в личную жизнь, подальше от политики. Это бегство объясняет многие бытовые черты советской России; иные – большинство – ищут забвения в семье, и потому любовь в России глубже и острее, чем на Западе; другие – в тех немногих удовольствиях, какие им доступны. Что до пути борьбы – он всегда ведет к гибели, но многие идут и по нему, о чем свидетельствует множество процессов, среди участников которых новая интеллигенция составляла весьма значительный процент.

«Россия»,

Нью-Йорк, 4 января 1947 г.,

№ 3535, с. 2, 4.

Вопрос, требующий уточнения

Несколько статей Месняева[229] и Башилова[230] в последних номерах «Нашей страны» подымают вопросы такой важности, что мне кажется абсолютно необходимым высказать по их поводу свое мнение. И Месняева, и Башилова я, никогда не встречавшись ни с тем, ни с другим лично, хорошо знаю по их статьям в «Нашей Стране» и во многих других газетах. Башилова я кроме того особо ценю как автора на мой взгляд замечательной книги «Унтерменши, морлоки или русские люди». До сих пор я почти всегда готов был подписаться под любой строкой Башилова и, наоборот, не во всем согласился бы иной раз с Месняевым. Курьезно, поэтому, что в их полемике о Бунине я целиком и полностью на стороне Месняева.

Оговорюсь, что важность этого спора куда значительнее, чем вопрос об оценке творчества Бунина. Здесь сталкиваются два разных подхода к художникам слова – и вообще к выдающимся людям. Как пример первого метода можно привести данную статью Месняева о Бунине и прежде опубликованную в той же газете статью Ширяева о Толстом. Предпосылкой здесь как бы является признание следующих вещей: великие люди почти всегда многогранны; уложить их целиком в рамки строго определенной политической схемы крайне трудно. Их высказывания даже в один какой-либо отрезок времени, часто противоречивы. Убеждения их в течение жизни нередко меняются (Виктор Гюго начал как ярый монархист и кончил как республиканец). Кроме того, при анализе их творчества надо всегда помнить особенности их эпохи: несправедливо и нелепо от них требовать знания того, что знаем мы теперь, и нельзя забывать о проблемах, какие их тогда волновали и увлекали, даже если они для нас потеряли всякое значение.

Сделав эти оговорки, критик, пишущий с монархической точки зрения, должен прежде всего искать в сочинениях русских писателей то, что их сближает с русской монархией. Нам, естественно, не к лицу никакие фальсификации, на каковые падки левые всех мастей – но у нас есть очень много важной и срочной работы по восстановлению правильной картины нашего прошлого. О всякого рода конфликтах всех наших писателей с правительством и без нас много писали, причем, не стесняясь, преувеличивали до невероятия.

Наоборот, чрезвычайно опасным и совершенно ошибочным представляется мне метод, нередко практикуемый в эмиграции крайне правыми: изрыгания сплошной хулы и проклятий по адресу русских писателей и мыслителей, обвинения их на основе случайных, иногда ошибочно понятых деталей в их биографии или в их сочинениях в «жидо-масонстве», «ереси», «вольнодумстве» и т. п. Башилову такие взгляды не идут, но он, в своем ответе Месняеву, невольно в них впадает, или, по крайней мере, у читателя может создаться такое впечатление.

Связан с этим и другой вопрос, бесконечно более важный, и в котором я принужден возражать двум опасным противникам – и Башилову, и Месняеву. Это вопрос о русской интеллигенции.

Мне горько, что мои талантливые коллеги скатились в своих статьях на позиции того правого крыла старой эмиграции, которое издавна, еще с России, доводило консерватизм до абсурда, традиционализм до обскурантизма, в силу действий которого монархическая печать в зарубежьи хронически оказывалась на невероятно низком культурном и техническом уровне и – хуже того – оставалось при исключительно убогой и плоской идеологии.

Во-первых: что такое интеллигенция? Мы все, в России (мои оппоненты это знают) привыкли под интеллигенцией понимать культурный слой, элиту. Совершенно прав профессор Ширяев, когда говорит, что Владимир Мономах, Иоанн Грозный, Сергий Радонежский, безымянный автор «Слова о полку Игореве» были русскими интеллигентами своего времени. Абсурдно для нас, монархистов, принимать нелепую и возмутительную формулу наших врагов, по которой «интеллигент» значит непременно «левый»; формулу анекдотической фразы, «вы, как интеллигентный человек не можете верить в Бога». Подумайте, как надо сузить идею интеллигенции для того, чтобы такое понимание стало возможным! Надо, первым делом, исключить духовенство, военных, аристократию, чиновников и свести интеллигенцию к лицам вольных профессий. Но и тогда: ведь как много у нас было адвокатов, журналистов, врачей с определенно правыми взглядами! Примеров можно набрать бесконечное количество. Что же, они не были интеллигенты?

Возьмем еще более узкую сферу – ограничимся русскими писателями. Державин, Крылов, Жуковский, Гоголь, Достоевский, А. К. Толстой, Тютчев, Гумилев были бесспорными, общепризнанными монархистами. В несколько другом роде, но тоже монархистами были Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, Лев Толстой, как бы их ни малевали в красную краску те, кто ищет в литературе не правды, а подтверждения своей партийной догмы. (К революционерам же можно причислить из крупных писателей разве одного Некрасова, а далее идет ярко выраженный второй сорт: Салтыков-Щедрин, Чернышевский, Герцен). Ну, а разве за каждым из этих писателей, цветом нашей литературы, не стояли массы учеников, подражателей, поклонников? Где же сплошная революционность нашей интеллигенции? И в области мысли, большая школа славянофилов, Владимир Соловьев, Розанов – кто же из них был левым? И если мы возьмем область науки, мало мы там найдем политического и религиозного вольнодумства; там на каждом шагу такие имена, как Менделеев и Павлов.

Иное дело, что существовал, долго и позорно, некий левый кагал, дикое засилье левой критики в русской литературе. Правда, что ограниченной группе революционных доктринеров удалось искалечить многим людям, которыми Россия поныне гордится, жизнь и творчество. Не только гиганты, как Достоевский и Лесков, скрежетали зубами при столкновении с этой жабьей котерией[231]; даже такой скромный и относительно либеральный поэт, как Полонский, в своих письмах не раз выражает совершенное отчаяние, беспощадно травимый ими. А. К. Толстой вел себя иначе: швырял им блестящие и издевательские стихи, как «Баллада с тенденцией» или «Святой Пантелей».

Но не безумцы ли мы будем, если вместо того, чтоб хоть задним числом отмыть от золотого песка нашей культурной элиты примешавшуюся к нему грязь, чтобы отдать должное нашим самым великим людям и всем за ними шедшим, мы вдруг выбросим их в помойную яму вместе с их зоилами? И притом, ведь, вот, что надо учесть: период левого засилья определенно кончался перед революцией. Верхи нашей интеллигенции явственно потянулись к религии и традиции. Что говорить, процесс шел болезненно и нелегко; на пути к православию многие попадали во всякие «религиозно-философские» общества, а оттуда нетрудно было угодить и в черную магию или сатанизм. Но направление было дано, материализм и атеизм были уже преодолены; заря религиозного возрождения как бы загоралась на горизонте.

Самое трагичное это то, что нам, монархистам, никак не простительно ошибиться в оценке наследия Российской Империи; ибо мы ее единственные законные наследники. Нельзя отбрасывать русскую интеллигенцию, не отбрасывая дела ее рук: русскую культуру. А без русской культуры разве возможна Россия?

Наша культура много имеет аспектов. Нельзя нам отбросить православие и все достижения русского богословия; нельзя забыть государственные имперские традиции, плод вековых усилий наших дипломатов и сановников, нельзя оставить пути, проложенные нашей литературой; надо сохранить блестящие завоевания нашего театра; с гордостью надо продолжать работу наших ученых в бесконечном числе отраслей познания. И не будем глупее нашего народа, наших рабочих и крестьян, представляющих основную массу российской нации. И. Л. Солоневич рассказывает в своих книгах, как в концлагере его тронуло отношение рабочего, контролировавшего труд его с сыном; тот ясно чувствовал ценность интеллигенции… и по тому всячески их выручал. И я, во время последней войны, помню, слышал, как простые люди с удовлетворением рассказывали, как русский доктор оказался лучше немецкого, и радовались, если их начальником по работе оказывался русский интеллигент вместо немца (но как огня боялись оказаться под властью какого-нибудь бывшего советского активиста).

Судить русскую интеллигенцию по тому, что от нее осталось в эмиграции, не очень справедливо, ибо после 30 лет ненормальной жизни среди иностранцев люди не то, что были. Но и здесь, если меня спросят, кто является самым энергичным борцом за монархическую идею среди русских во Франции – придется назвать Е. А. Ефимовского[232], старого русского адвоката и типичного интеллигента; да и я сам, полагаю, могу назвать себя интеллигентом, имея университетское образование и происходя из семьи со старой интеллигентской традицией. Интеллигент был и Иван Лукьянович; да и мои оппоненты, да и все основные сотрудники «Нашей страны» – тоже, конечно, интеллигенты. То, что пишут в «Русской мысли», бесспорно, скверно; но почему ее сотрудников принимать за образец интеллигенции? Хотя и они все же интеллигенты (не очень, впрочем, высокого полета в большинстве случаев; покойный граф Нулин искренне верил, что слова: «Господа, если к правде святой, мир дорогу найти не сумеет» принадлежат Пушкину[233]). Много, конечно, есть в эмиграции людей, которые слово «интеллигент» считают за обидное. Но что такие люди сделали полезного для монархической идеи? Сколько могу судить, ровно ничего. Вредного – да, сколько угодно.

Не нужно также забывать, что старая русская интеллигенция, этот «орден», который г. Месняев осыпает такими жесткими упреками, стояла на совершенно не бывалой, непревзойденной культурной и этической высоте. Та ее часть, которая осталась в СССР, и ее дети, которым она передала свои традиции, прошли сквозь страшные испытания, в массе сохранили или восприняли монархическую идею, и в будущем, без сомнения, сыграют важную, незаменимую роль в восстановлении монархической России. Если меня, плоть от ее плоти, болезненно ранят оскорбительные фразы по адресу интеллигенции вообще – что сказали бы все эти люди, прочти они соответствующие статьи в «Нашей стране»?

Будем осторожны, господа, говоря в главной монархической газете эмиграции, мы должны с чувством ответственности взвешивать каждое свое слово. Наша задача – привлекать все ценное в России и в эмиграции; грех был бы отталкивать самые нужные нам общественные круги. Можно ли противопоставлять монархию интеллигенции? Такого не было и… да не будет! Я, во всяком случае, не за такую монархию борюсь. Я борюсь за такую, где интеллигенция будет с преданностью служить трону, а Государь будет с любовью и доверием смотреть на культурную элиту русской земли, призванную к ответственному и почетному труду на благо и славу отечеству.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 15мая 1954 г.,

№ 226, с. 1–2

Борис Башилов

Борис Башилов (настоящее имя Борис Платонович Юркевич; псевдонимы: Михаил Алексеевич Поморцев, Тамарцев, Борис Норд, А. Орлов) (1908, Златоуст – 2 января 1970, Буэнос-Айрес, Аргентина) – писатель, журналист, общественный деятель. Начал печататься с 1924 г. Работал в комитете Севера, принимал участие в агитпробеге от Свердловска до Москвы, который описал в книге «17.000.000 собачьих шагов», кроме того участвовал в полярной экспедиции на ледоколе «Седов» в 1930 г. (о ней рассказывается в его публикации «Льдами к Северной земле» в журнале «Вокруг света»). В 1931 г. в Архангельске были изданы книги «Флейта бодрости» и «Льды и люди», подписанные псевдонимом Борис Норд. В 1933 г. со своей семьей переселился в Туруханск, где занимался организацией охотничьего хозяйства и заготовкой пушнины; после жил в Орле, в Архангельске, где работал в газете «Моряк Севера», и в Курске, где сотрудничал в газете «Курская правда». Во время войны попал в немецкий плен под Вязьмой в октябре 1941 г. Служил в звании капитана Русского Освободительной армии. После войны оказался в репатриационном лагере для военнопленных в американской оккупационной зоне Платтлинг, затем в лагере для перемещенных лиц Мёнхегоф близ Касселя в Германии. После окончания войны жил в Мюнхене, где под фамилией Тамарцев опубликовал исторические повести «В моря и земли неведомые», «Юность Колумба российского» и «Необычайная жизнь и приключения Аристарха Орлова». Основал издательство «Юность», издававшего детскую литературу. Принимал участие в деятельности Народно-трудового союза (НТС), работал секретарем издательства «Посев». В 1948 г. порвал с НТС и переехал в Аргентину. Состоял членом Суворовского союза генерала Смысловского (Хольмстона). В 50-х гг. принимал активное участие в работе Российского Имперского Союза-Ордена под начальством Н. И. Сахновского. Публиковал свои произведения в газетах «Наша страна» (Буэнос-Айрес), «Знамя России» (Нью-Йорк), журналах «Владимирский вестник» (Сан-Пауло) и «Жар-Птица» (Сан-Франциско). В 50-60-х гг. написал девять книг «Истории русского масонства», опубликованных в собственном издательстве «Русь», издавал монархический журнал «Былое и грядущее».

Творцы русской культуры – не интеллигенты, интеллигенты – не творцы русской культуры

(ответ В. Рудинскому)

I

Владимир Рудинский в своей статье «Вопрос, требующий уточнения», заявляет, что:

– До моей статьи о Бунине он… «почти всегда готов был подписаться под любой строкой Башилова»…

…что в своей статье о Бунине я встал на точку зрения крайне правых, которые «изрыгают хулу и проклятия по адресу русских писателей и мыслителей, обвиняя их – на основе случайных, иногда ошибочно понятых деталей в их биографии или в их сочинениях»…

…в вопросе о том, что такое русская интеллигенция по мнению В. Рудинского, я и Месняев… «скатились в своих статьях на позиции того правого крыла старой эмиграции, которая издавна, еще с России доводила консерватизм до абсурда, традиционализм до обскурантизма».

В. Рудинский заявляет, что «мы все в России (мои оппоненты это знают) привыкли под интеллигенцией понимать культурный слой, элиту».

В. Рудинский считает, что совершенно прав профессор Ширяев, когда говорит, что Владимир Мономах, Иоанн Грозный, Сергий Радонежский, безымянный автор «Слова о полку Игореве» были русскими интеллигентами своего времени…

В. Рудинский считает входящим в состав интеллигенции духовенство, военных, аристократию и чиновничество. По мнению В. Рудинского Державин, Крылов, Жуковский, Гоголь, Достоевский, Тютчев – это все интеллигенты. Считая всех выдающихся деятелей Русской церкви, государственности и культуры интеллигентами (разделяя интеллигенцию только на правую и левую) В. Рудинский считает русскую культуру делом рук… русской интеллигенции.

Себя, И. Солоневича и всех сотрудников «Нашей страны» В. Рудинский безоговорочно зачисляет в стан русской интеллигенции.

«Не нужно также забывать, – восклицает В. Рудинский, что старая русская интеллигенция, этот “орден”, который Г. Месняев осыпает такими жестокими упреками, стояла на совершенно небывалой, непревзойденной культурной и этической высоте»… (?!)

«Можно ли противопоставлять монархию интеллигенции? – пишет он. – Такого не было и… да не будет. Я во всяком случае не за такую монархию борюсь. Я борюсь за такую, где интеллигенция будет с преданностью служить трону, а Государь будет с любовью и доверием смотреть на культурную элиту русской земли, призванную к ответственному и почетному труду на благо и славу отечества».

Таковы основные вопросы, которые задает мне и Г. Месняеву В. Рудинский и основные тезисы, которые он провозглашает.

Должен откровенно признаться, что вопросы, упреки и тезисы В. Рудинского доставили мне немало тяжелых мгновений.

Мы должны установить правильное понимание терминов «интеллигент», «интеллигенция» и разобраться в исторической отрицательной роли русской интеллигенции, т. к. без ясного понимания этого основного вопроса человек не может обладать подлинно русским национальным мировоззрением.

Владимир Рудинский указывает, что так, как понимает термин «интеллигенция» он, понимают многие из живущих за Железным Занавесом.

Живущие за Железным Занавесом, по мнению В. Рудинского, очень обиделись бы, если бы прочли мою статью и статью Месняева о русской интеллигенции. Я думаю, что, конечно, обиделись бы. Большевики сознательно продолжают подменять существующее во всем мире понятие «образованный слой», «культурный слой народа» – искусственным термином «интеллигенция», обозначающим искусственную, не существующую больше во всем мире, прослойку, в которой объединялись как образованные, так и полуобразованные люди.

Но то, что простительно русским людям, живущим «там», находящимся все время под воздействием мощной, искусной машины большевистской пропаганды, то непростительно русским людям, особенно монархистам, живущим в эмиграции.

За 37 лет своего существования эмигрантская монархическая печать должна была бы разобраться и внести полную ясность, как в русском историческом прошлом, так и в антинациональной роли, которую сыграла русская интеллигенция всех разновидностей (русская интеллигенция, а не русский образованный класс) в разрушении русской государственности и русской культуры. Но эмигрантские монархические газеты не любят печатать статьи, посвященные основным вопросам идеологии, без решения которых невозможно создание подлинно народного миросозерцания.

Из всей суммы вопросов идеологического порядка, есть два самых важных. Первый, это вопрос о распространении правильных представлений о русском историческом прошлом, создание подлинно русской концепции русской истории. И второй, не менее важный, – это вопрос о том, почему только в России появился слой, известный под именем «интеллигенция», и каким образом он разрушил плоды творчества русских образованных людей, создавших величественное здание русской государственности и русской культуры.

Без ясных представлений о действительном (а не выдуманном историками-норманистами и русскими интеллигентами) ходе русской истории и без того, каким образом русская интеллигенция довела русский народ до большевизма – невозможно выйти из того идеологического кризиса, в котором находится сейчас весь русский образованный слой и здесь и там.

К великому счастью выдающимся историком А. А. Куренковым[234], в результате тридцатилетних научных изысканий, создана подлинно русская история русского народа. На основании любезно предоставленных мне А. А. Куренковым материалов, мной написаны две книги, в которых я популярно изложил итоги проделанной А. А. Куренковым колоссальной исследовательской работы. В результате исследования А. А. Куренковым индийских, суммерийских, ассирийских, вавилонских и египетских документов (он знает все древние мертвые языки), история русского народа до возникновения Причерноморской Руси и после Причерноморской Руси, весь Киевский период предстает в совершенно ином виде, чем его до сих пор обычно рисовали историки-интеллигенты.

Книга написана, но ни одна из эмигрантских газет не хочет опубликовать из нее хотя бы отрывки.

Та же история и с моим обширным исследованием по истории русской интеллигенции и ее антинациональной роли – «Пророки злого добра». К этой работе я готовился около четверти века и напряженно работал последние годы. Но когда я закончил эту работу, оказалось, что у «Нашей страны» на ее издание нет денег.

А если бы эта работа, на основе документальных данных освещающая историю русской политической мысли с национальной, а не с интеллигентской точки зрения, была напечатана хотя бы в выдержках, то Владимир Рудинский не причислил бы любезно Г. Месняева и меня к числу людей, которые верят, что во всем виноваты «жиды и масоны». Этот упрек я принять не могу.

II

Должен разочаровать В. Рудинского. Ни Державин, ни Крылов, ни Жуковский, ни Гоголь, ни все другие выдающиеся творцы русской культуры, никогда к интеллигенции не принадлежали. Русская культура никогда не была делом рук интеллигенции. Русскую культуру, начиная с Киевской Руси, создавали русские образованные люди, а русские интеллигенты с времен Петра I только разрушали русскую культуру. Большевики, будучи типичными интеллигентами (тоталитарность миросозерцания, утопизм, крайний максимализм и т. д.) только заканчивают то, что все время делала русская интеллигенция.

Всякий народ, государственное развитие которого идет нормально, имеет обыкновенно образованный класс, который творит национальную культуру. Так было и на Московской Руси до петровских реформ. Только в результате реформ Петра, подорвавших основы самобытной духовной культуры Средневековой Руси, появляется тот противоестественный слой людей, который известен под именем интеллигенции. Такого искусственного, неестественного слоя, как русская интеллигенция нет больше нигде на свете. Интеллигенция это «народ в народе» – по духу и мысли все интеллигенты это европейцы русского происхождения. Эту особенность русской интеллигенции давно уже понимали все выдающиеся творцы русской культуры, от Пушкина, с уничтожающей иронией сказавшего про отца русской интеллигенции А. Радищева – «Мы никогда не почитали Радищева великим человеком… Сетование на несчастное состояние народа, на насилия и проч. преувеличены и пошлы…» («Мысли на дороге»), до Достоевского, заявившего: «…оказывается, что мы, т. е. интеллигентные слои нашего общества – теперь какой-то уж совсем чужой народик, очень маленький, очень ничтожненький, но имеющий, однако, уже свои привычки и свои предрассудки, которые и принимаются за своеобразность, и вот, оказывается даже и с желанием собственной веры».

С течением времени русская интеллигенция, соединившись в особый орден, сумела внедрить много нелепых исторических, политических и социальных мифов и предрассудков. Одним из наиболее вредных мифов является миф о том, что русская интеллигенция будто была тем образованным классом, который творил русскую культуру, и что интеллигент это значит образованный человек, принадлежащий к творческому слою народа.

Эти ложные взгляды широко распространяются до сих пор и в СССР, которым правят большевики – последняя разновидность русской интеллигенции, и в эмиграции, в составе которой много людей, не имеющих желания или силы освободиться от идей и терминов, пущенных в ход русской интеллигенцией.

В каждом номере эмигрантских газет и журналов, даже национального направления, встречаешь неправильное употребление понятий «интеллигенция» и «интеллигент», когда интеллигенцией называют русский образованный слой, творивший русскую культуру, а выдающихся деятелей русской культуры и всякого образованного русского человека именуют «интеллигентом».

На самом же деле русский образованный класс ни в коем случае не является интеллигенцией и никто из творцов русской культуры, за редчайшим исключением не был интеллигентом. Не был и не мог быть.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 26 июня 1954 г.,

№ 232, с. 6–7.

IV[235]

В. Рудинский имеет совершенно неверное понятие об интеллигенции. Никто из вождей интеллигенции не вкладывает такого содержания в понятие «интеллигенция», как В. Рудинский.

По мнению В. Рудинского, интеллигенция, культурный слой, элита, это все одно и то же. Это неверное представление.

Ни Владимир Мономах, ни Иоанн Грозный, ни Сергий Радонежский, – ни автор «Слова о полку Игореве» не являются русскими интеллигентами.

Ни духовенство в целом, ни аристократия, ни военные, ни чиновники в целом, в состав интеллигенции не входят. Только некоторые из них входят в тот уродливый слой, который получил известность под именем интеллигенции.

Вот как определяют понятие интеллигенции общепризнанные вожди интеллигенции, с мнением которых образованные люди не могут не считаться.

По мнению Н. Бердяева, первым интеллигентом является Александр Радищев, Александр же Пушкин русским интеллигентом не является.

А по мнению другого выдающегося русского философа Сергея Франка все развитие образованного русского общества шло не пушкинским путем, а русская интеллигенция, первым выдающимся представителем которой был Радищев, прошла мимо духовного содержания пушкинского творчества.

Но если русское образованное общество после смерти Пушкина вплоть до Февральской революции развивалось не пушкинским путем, то спрашивается, каким же путем оно развивалось, по чьим следам оно шло, кого оно избрало своим духовным наставником, отказавшись от Пушкина?

Отказавшаяся от Пушкина, от его исторических, политических и социальных взглядов, русская интеллигенция своим духовным вождем избрала Александра Радищева.

Александр Радищев, родоначальник русской интеллигенции, совсем особой, лишь в России существовавшей духовно-социальной прослойки, и Александр Пушкин, русский национальный гений, в лице которого русская национальная культура освободилась из плена западной культуры – это антиподы во всем.

Вот несколько высказываний интеллигента Бердяева, которые он делает о русской интеллигенции в своей книге «Русская идея»:

«…Масоны и декабристы подготовляют появление русской интеллигенции XIX в., которую на Западе плохо понимают, смешивая с тем, что там называют intellectuels. Но сами масоны и декабристы, родовитые русские дворяне, не были еще типичными интеллигентами и имели лишь некоторые черты, предваряющие явление интеллигенции».

«…Русская интеллигенция есть совсем особое, лишь в России существующее, духовно-социальное образование…»

«…Русская интеллигенция всегда стремилась выработать себе тоталитарное, целостное миросозерцание, в котором Правда-Истина будет соединена с Правдой-Справедливостью. Через тоталитарное мышление оно искало совершенной жизни, а не только совершенных произведений философии, науки, искусства…»

«…Раскол, отщепенство, невозможность примирения с настоящим, устремленность к грядущему, к лучшей, более справедливой жизни – характерные черты интеллигенции».

«…30-е годы были у нас годами социальных утопий. И для этого десятилетия характерна некоторая экзальтированность».

«…Когда во вторую половину XIX века у нас окончательно сформировалась левая интеллигенция, то она приобрела характер, схожий с монашеским орденом».

«…Родоначальником русской интеллигенции был Радищев, он предвосхитил и определяет ее основные черты».

«…Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, она жила в будущем, а иногда в прошедшем».

Бердяев в «Русской идее» так характеризует основную идею русского атеизма, которым было заражено большинство интеллигенции:

«Бог – Творец этого мира, отрицается во имя справедливости и любви. Власть в этом мире злая, управление миром дурное. Нужно организовать иное управление миром, управление человеческое, при котором не будет невыносимых страданий, человек человеку будет не волком, а братом».

«Пестеля можно считать первым русским социалистом; социализм был, конечно, аграрным. Он предшественник революционных движений и русской интеллигенции».

Очень верны оценки Белинского, которые делает Н. Бердяев:

«Белинский – одна из самых центральных фигур в истории русского сознания XIX века». «Он первый разночинец и типичный интеллигент».

«…Белинский решительный идеалист, для него выше всего идея, идея выше живого человека…»

«…Белинский говорит про себя, что он страстный человек, когда ему в голову заберется мистический абсурд».

Это можно сказать про всех русских интеллигентов, начиная от Радищева до Дзержинского и Берии.

Белинский написал: «Я начинаю любить человечество по-маратовски; чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную».

Комментируя это жуткое признание утописта Белинского, Бердяев пишет:

«…Белинский является предшественником русского коммунизма, гораздо более Герцена и всех народников. Он уже утверждал большевистскую мораль».

«Под конец жизни, – пишет Бердяев, – у Белинского выработалось совершенно определенное миросозерцание, и он стал представителем социалистических течений второй половины XIX века. Он прямой предшественник Чернышевского и, в конце концов, даже русского марксизма». Таков был человек, который вместо Пушкина стал властителем дум пылкой русской молодежи.

Н. Бердяев не является дилетантом в области истории развития марксизма в России. В молодости Н. Бердяев сам увлекался марксизмом. Поэтому когда он зачисляет неистового Виссариона в родоначальники большевизма, и основатели моральной «Чека», мы должны верить.

Н. Бердяев говорит жестокую правду. И в своем взгляде на Белинского как на основоположника моральной «Чека», он вполне сходится с другим знаменитым русским философом наших дней, с Сергеем Франком.

Белинский является выдающимся пророком русского социального утопизма, выдающимся сторонником злого добра.

V

Утверждения Н. Бердяева, что русская интеллигенция представляет собою особый орден, разделяют и наши другие видные представители русской интеллигенции.

Особым духовным орденом, а отнюдь не русским образованным классом считал русскую интеллигенцию и И. И. Бунаков-Фондаминский[236]. Однажды он сделал в Париже даже специальный доклад «Русская интеллигенция как духовный орден». Основную идею этого доклада можно понять из следующего возражения, которое сделал В. Злобин[237] И. Бунакову:

«И. И. Бунаков в своей речи о русской интеллигенции, как о духовном ордене, исходит из положения, что русская интеллигенция и русский народ – как бы два разных, духовно друг с другом не сообщающихся мира. И хотя оратор прямо своего отношения к этой разобщенности не высказывает, однако, ясно, что ничего рокового он в ней не видел и не видит. Напротив, она ему кажется естественной и необходимой, она обуславливает существование ордена. Он мог существовать, только соблюдая известную внутреннюю дистанцию между собой и народом».

Мережковский тоже считал, что русская интеллигенция – это особый духовный орден, но он не считал орден таким замечательным, как И. И. Бунаков.

Отвечая И. И. Бунакову, Мережковский говорил: «Действительно ли русская интеллигенция есть такой величественный духовный орден?».

Д. Мережковский считал, что русская интеллигенция чужда русскому национальному духу. «И нет ли, – спрашивал он, – между русской интеллигенцией и русским духом несоизмеримости?».

Другой виднейший представитель русской интеллигенции проф. Г. Федотов в статье «Трагедия интеллигенции» писал:

«Сознание интеллигенции ощущает себя почти, как некий орден, хотя и не знающий высших форм, но имеющий свой неписаный кодекс чести, нравственности, свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства тоже не сводимого к классовой, феодально-военной группе, хотя и связанное с ней, как интеллигенция связана с классом работников умственного труда».

Искусственность, нереальность интеллигенции понимал хорошо уже Белинский:

«Мы люди без отечества – нет, хуже, чем без отечества: мы люди, которых отечество – призрак, и диво ли, что сами мы призраки, что наша дружба, наша любовь, наши стремления, наша деятельность – призрак».

Термин «интеллигенция» изобретен и пущен в ход в 1876 г. Боборыкиным. Интеллигент, по мнению Боборыкина – это будто бы «передовой» и «прогрессивный» человек, проявляющий преданность революционноякобинским идеям и подданный революции.

Это был орден фанатиков и утопистов.

«Интеллигенция не могла у нас жить в настоящем, – утверждал Бердяев, – она жила в будущем, а иногда и в прошедшем».

Возражая И. Бунакову, Мережковский, сам яркий представитель ордена русской интеллигенции, говорил:

«Вспомните, когда началась интеллигенция. Типичный интеллигент, – Белинский, встретился с Гоголем. Как Белинский отнесся к великой религиозной трагедии русского духа? Ему просто показалось, что Гоголь крепостник. Он даже не понял о чем у Гоголя идет речь. Я считаю Белинского крупным и значительным человеком, но с большим легкомыслием к трагедии Гоголя нельзя было отнестись.

Или Писарев и Пушкин. Пушкин был понят, принят вопреки интеллигенции (выделено мною – Б. Б.). То же самое было с Достоевским, да и с Толстым. Толстой, Достоевский, В. Соловьев, – это все представители русского духа, русской культуры. И с ними у интеллигенции была сильная непрерывная борьба. Не было жестче цензуры интеллигентской. Я знал лично Михайловского, и я знал его цензуру. А ведь он, при этом, еще все время говорил о свободе».

Что делает русская интеллигенция с момента своего появления, что она считает своим призванием.

На этот вопрос Н. Бердяев дает следующий категорический ответ:

«Весь XIX век интеллигенция борется с империей, – исповедует безгосударственный, безвластный идеал, создает крайние формы анархической идеологии. Даже революционно-социалистическое направление, которое не было анархическим, не представляло себе, после торжества революции, взятия власти в свои руки и организации нового государства».

Это ли не крайнее выражение утопичности миросозерцания русской интеллигенции?

«У Белинского, – отмечает Бердяев, – когда он обратился к социальности, мы уже видим сужение сознания и вытеснение многих ценностей».

* * *

И сознание у русской интеллигенции сужалось с каждым годом вплоть до появления большевизма, в котором оно сузилось до возможного предела.

В прениях во время обсуждения доклада Бунакова, видный представитель «прогрессивной» интеллигенции проф. Степун сделал признание, что:

«Бомба, брошенная интеллигенцией в Александра Второго, уводит славянофилов из рядов интеллигенции, превращает их, с одной стороны, в чиновников и управителей, с другой, в мыслителей и художников (Достоевский, Леонтьев и даже Соловьев, в последнем счете – не интеллигенты).

После убийства интеллигентами-народовольцами Александра II и образуется интеллигенция в точном, узком смысле этого слова: радикальная, социалистическая, но духовно реакционная (выделено мною – Б. Б.), расстреливающая из своих толстых журналов все наиболее значительные ценности русской духовной культуры. Тут большой грех, в котором надо признаться и надо покаяться».

Но каются господа интеллигенты что-то плохо!

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 3 июля 1954 г.,

№ 233, с. 6–7.

VI

Непримиримость к инакомыслящим и склонность к самоистреблению, эти две характерных черты русской интеллигенции проходят красной нитью сквозь всю историю русской интеллигенции, от Белинского до большевиков.

Иван Солоневич однажды писал, что:

«В числе прочих противоречий и контрастов, которыми так обильна русская жизнь, есть и такой: между тремя последовательными и последовательно консервативными факторами русской жизни – Монархией, Церковью и Народом – затесалась русская интеллигенция, самый неустойчивый и самый непоследовательный социальный слой, какой только существовал в мировой истории. Слой в одинаковой степени беспочвенный и бестолковый, бестолковый именно потому, что беспочвенный. С момента своего рождения на свет Божий эта интеллигенция только тем и занималась, что “меняла вехи”:

И я сжег все, чему поклонялся,

Поклонился тому, что сжигал.

…Были “шестидесятники”, которые, наконец, нашли истину. Потом появились “семидесятники” и объявили шестидесятников дураками. Потом появились “восьмидесятники” и объявили семидесятников идиотами. Были сенсимонисты и фурьеристы. Были народовольцы и чернопередельцы. Были меньшевики и большевики. В эмиграции эта коллекция пополнилась фашистами всевозможных разновидностей от младороссов до солидаристов. Все эти разновидности имели или имеют совершенно одинаковую хозяйственную программу, в которой за густым частоколом восклицательных знаков, спрятана хозяйственная, а следовательно, и всякая иная диктатура партийной бюрократии».

Представители доживающей за рубежом свои дни русской интеллигенции возмущались такой оценкой и считали ее очередной хулиганской выходкой Солоневича.

Но вот что пишет о том же самом видный представитель русской интеллигенции, проф. Г. Федотов:

«…Каждое поколение интеллигенции определяло себя по своему, отрекаясь от своих предков и начиная на десять лет – новую эру. Можно сказать, что столетие самосознания русской интеллигенции является ее непрерывным саморазрушением. Никогда злоба врагов не могла нанести интеллигенции таких глубоких ран, какие наносила себе она сама, в вечной жажде самосожжения. Incende quod adorasti. Adora quod incendisti[238]. Завет св. Ремигия “сикамбру” (Хлодвигу) весьма сложными литературными путями дошел до “Дворянского гнезда”, где в устах Михалевича стал исповедью идеалистов 40-х гг.

И я сжег все, чему поклонялся,

Поклонился тому, что сжигал».

* * *

За идеалистами – «реалисты», за «реалистами» – «критические мыслящие личности» – «народники» тож, за народниками – марксисты – это лишь «основной ряд братоубийственных могил».

Русские интеллигенты, выкормки западной культуры, всерьез вообразили, что европейская культура есть всемирная культура, и что кроме нее рано или поздно не может появиться у одного из народов самобытной культуры, равно или даже превосходящей европейскую.

Она давно уже усвоила примитивную партийную двойную мораль, одну для России, вторую для Запада, одну для членов своего кружка, остальную для всего мира. И вот получилось, что одни и те же явления оценивались по-разному.

«Для понимания террора, – пишет в своих воспоминаниях “Пережитое” один из создателей эсеровской Чеки В. Зензинов, – очень характерно и интересно то заявление, которое партия “Народной воли” сделала в сентябре 1881 г. по случаю убийства президента Северо-Американских Соединенных Штатов Джемса Гарфилда, назвав это убийство преступлением» (с. 271).

Это заявление было опубликовано вскоре же после убийства Александра II, освободившего народ от крепостного права.

От Радищева начинается генеральная линия русской интеллигенции. Линия тенденциозного искажения и клеветы на русскую историю, на все национальное прошлое, ожесточенная борьба с творцами русской культуры и крупными государственными деятелями.

VII

И. Солоневич, может быть, несколько схематизирует и упрощает, но по существу он прав, когда он пишет, что вожди русской интеллигенции всегда натравливали толпу на устои национальной жизни, и когда они беспринципно, сознательно и бессознательно искажали русскую историю и современную им русскую действительность:

«Нас звали к борьбе с дворянством, которое было разгромлено постепенно реформами Николая I, Александра II, Александра III и Николая II, – с дворянством, которое и без нас доживало свои последние дни – и нам систематически закрывали глаза на русских бесштанников и немецких философов, которые обрадовали нас и чекой и гестапой. Нас звали к борьбе с русским “империализмом” – в пользу германского и японского, к борьбе с клерикализмом, которая привела к воинствующим безбожникам, к борьбе с русским самодержавием, на место которого стал сталинский азиатский деспотизм, на борьбу с остатками “феодализма”, которая закончилась обращением в рабство двухсотмиллионных народных масс. Нас учили оплевывать все свое и нас учили лизать все пятки всех Европ – “стран святых чудес”. Из этих стран на нас перли: польская шляхта, шведское дворянство, французские якобинцы, немецкие расисты, и приперло и дворянское крепостное право, и советское. А кто припрет еще? Какие еще отрепья и лохмотья подберут наши ученые старьевщики в мусорных кучах окончательно разлагающегося полуострова? Какие новые “измы” предложат они нам, наследникам одиннадцативековой стройки?»

«Было названо “прогрессом” то, что на практике было совершеннейшей реакцией, – например, реформы Петра, и было названо “реакцией” то, что гарантировало нам реальный прогресс – например, монархия. Была “научно” установлена полная несовместимость “монархии” с “самоуправлением”, “абсолютизма” с “политической активностью масс”, “самодержавия” со “свободою” религии, с демократией и прочее, и прочее – до бесконечности полных собраний сочинений. Говоря несколько схематично, русскую научно почитывавшую публику науськивали на “врагов народа” – которые на практике были его единственными друзьями, и волокли на приветственные манифестации по адресу друзей, которые оказались работниками ВЧК – ОГПУ – НКВД. А также и работниками Гестапо».

«…Русская интеллигенция традиционно “оторванная от народа”, предлагает этому народу программы, совершенно оторванные от всякой русской действительности – и прошлой и настоящей. Эта же интеллигенция дала нам картину и прошлого и настоящего России, совершенно оторванную от всякой реальности русской жизни – и оптимистической и пессимистической реальности…»

По мере роста интеллигенции, все кто вступал в ее ряды, от гимназиста до профессора, были ослеплены ложным прогрессом и ложным либерализмом.

Постепенно возникла и утвердилась особая интеллигентская мораль. Сущность ее ядовито, но верно изложил А. Ренников в своей статье – «Неразрешимый вопрос»[239].

«Все это убожество европейской интеллигенции невольно напоминает нам, русским, нашу былую студенческую молодежь, тоже вечно кричавшую о свободе для себя и для “своих”, и с презрением и ненавистью относящуюся к свободе инакомыслящих.

Когда наши студенты кидали в головы городовых и казаков бутылки, камни, палки – это была свобода.

Когда же городовые в ответ разгоняли их, а казаки слегка пришлепывали нагайками, – это было насилие.

Когда студенты устраивали в аудитории химические обструкции – это была свобода. Когда же противники забастовок в ответ начинали их выкидывать из аудиторий – это было насилие.

Точно так же мыслило и о свободе наше студенчество и во всех остальных случаях. Убит бомбой градоначальник – это акт высокой морали. А повесить убийцу градоначальника – акт глубочайшего падения нравственности.

Ранить из подворотни городового – проявление свободного творчества. Получить за это ссылку в Сибирь – чудовищное проявление произвола…»

Русская интеллигенция в силу своего фанатизма никогда не умела различать, во что надо веровать и что нельзя принимать на веру.

Именно этого русская радикальная интеллигенция никогда не умела. Ей с самого Вольтера все казалось, что в религии вера неуместна, а верить надо в радикальные политические лозунги. «Просвещенный» человек не может принимать всерьез Евангелие, Учение Христа и традицию Церкви, если он это делает, то он или «чудак», которому можно дать снисхождение, или «корыстный лицемер», которого надо осмеять и разоблачить.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 10 июля 1954 г.,

№ 234, с. 5–6.

VIII

Проф. Б. Ширяев, на которого ссылается В. Рудинский, неправ, когда в книге «Светильники Земли Русской» зачисляет Сергия Радонежского и его сподвижников в разряд русских интеллигентов Средних веков: Сергий Радонежский и все его сподвижники не интеллигенты, а образованные русские люди.

Все замечательные русские люди, оставившие положительный след в истории русского государства, и в русской культуре, не могут быть зачислены в разряд интеллигентов потому, что они не имели тоталитарного, целостного мировоззрения.

Пушкин, Гоголь, Достоевский, Лесков, Тургенев, Чехов, Менделеев,

Павлов и все другие замечательные деятели русской культуры, разве им свойственна тоталитарность, предвзятость и утопичность мышления Радищева, Пестеля, Белинского, Добролюбова, Писарева, Чернышевского или тенденциозность творчества Успенского, Салтыкова-Щедрина, Некрасова?

Пушкин не является русским интеллигентом. Пушкин – тип русского человека, каким он мог бы быть. Тип русского человека, каким он должен быть, когда изживет психологические черты большевизма, этого прямого следствия тоталитарного утопического миросозерцания русской интеллигенции. Когда появится новый тип образованного русского человека, такого же гармонического и душевно здорового, как Пушкин.

Еще Лавров в своих «Исторических письмах» утверждал: «Профессора и академики, сами по себе, как таковые, не имели и не имеют ни малейшего права причислять себя к интеллигенции».

Отмечая тоталитарность миросозерцания В. Белинского, Н. Бердяев пишет: «Белинский, как типичный русский интеллигент, во все периоды стремился к тоталитарному миросозерцанию… Он был нетерпим и исключителен, как все увлеченные идеей русские интеллигенты, и делил мир на два лагеря».

А именно по тоталитарному миросозерцанию, по мнению Н. Бердяева, «можно даже определить принадлежность к интеллигенции. Многие замечательные ученые специалисты, как, например, Лобачевский или Менделеев, не могут быть в точном смысле причислены к интеллигенции, как и наоборот, многие, ничем не ознаменовавшие себя в интеллектуальном труде, к интеллигенции принадлежат».

Золотые слова! Я хочу только уточнить мысль Бердяева и поставить точку над И.

Развивая свою мысль, что интеллигенция вовсе не является образованным классом, который творит национальную культуру, Г. Федотов пишет:

«Прежде всего ясно, что интеллигенция – категория не профессиональная. Это не “люди умственного труда” (intellectuels), иначе была бы непонятна ненависть к ней, непонятно и ее высокое самосознание. Приходится исключить из интеллигенции всю огромную массу учителей, телеграфистов, ветеринаров (хотя они с гордостью притязают на это имя) и даже профессоров (которые, пожалуй, на него не притязают). Сознание интеллигенции ощущает себя почти, как некий орден, хотя и не знающий внешних форм, но имеющий свой неписанный кодекс чести, нравственности, свое призвание, свои обеты. Нечто вроде средневекового рыцарства, тоже не сводимого к классовой, феодально-военной труппе, хотя и связанного с ней, как интеллигенция с классом работников умственного труда…»

* * *

«…Что же, быть может, интеллигенция избранный цвет работников умственного труда?» – спрашивает Федотов.

«…Людей мысли по преимуществу? И история русской интеллигенции есть история русской мысли, без различия направленной? Но где же в ней имена Феофана Затворника, Победоносцева, Козлова, Федорова, Каткова, – беру наудачу несколько имен в разных областях мысли».

Конечно, никого из перечисленных Федотовым в состав интеллигенции зачислить нельзя. Не зачислили их до Федотова, не зачисляет и он.

«Идея включить Феофана Затворника в историю русской интеллигенции никому не приходила в голову по своей чудовищности. А между тем влияние этого писателя на народную жизнь было, несомненно, более сильным и глубоким, чем любого из кумиров русской интеллигенции.

Попробуем сузиться. Может быть, епископ Феофан, Катков, не принадлежат к интеллигенции, как писателя “реакционные”, а интеллигенцию следует определять, как идейный штаб русской революции? Враги, по крайней мере, единодушно это утверждают, за это ее и ненавидят, потому и считают возможным ее уничтожение – не мысли же русской вообще, в самом деле? Да и сама интеллигенция в массе своей была готова смотреть на себя именно таким образом».

Да, именно суть в том, что орден русской интеллигенции всегда был и до сих пор в лице большевизма является идейным штабом революции против основ русской духовной культуры и русской государственности.

Тут уместно вспомнить замечание Н. Бердяева, что «Достоевский сделался врагом революции и революционеров из любви к свободе, он увидел в духе революционного социализма отрицание свободы и личности. Что в революции свобода перерождается в рабство. Его ужаснула перспектива превращения общества в муравейник…»

IX

Русская революция, логическим завершением которой является большевизм, подготавливалась десятки лет. Революционеры, по словам Достоевского, ничего не понимали в России. Это были фанатики и доктринеры, люди сильной воли, но слабого одностороннего ума. Наиболее умные и образованные из них, как Герцен, как Л. Тихомиров, как Достоевский обычно быстро понимали убожество и ложность революционных идей, отходили в сторону и становились непоколебимыми врагами революции, как и Пушкин, как и все творцы великой русской культуры, в которой мыслители революции типа Белинского, Чернышевского, Писарева, Добролюбова как-никак представляли собою все же задворки русской мысли. Все выдающиеся деятели русской культуры (есть только несколько редких исключений), Пушкин, Гоголь, Аксаков, Киреевский, Достоевский, Менделеев и абсолютно все писатели, поэты, ученые, музыканты и художники первого ранга были противниками европейских политических и социальных идей.

То же самое, что Г. Федотов, пишет М. Алданов в предисловии, написанном им к книге Осоргина «Письма о незначительном».

«Почти все классические русские писатели, композиторы, художники, за одним (или, может быть, двумя) исключениями, ни в политике, ни в своем общем понимании мира, ни в личной жизни “максимализма” не проявляли.

Крылов, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Грибоедов, Гоголь, Тургенев, Гончаров, Писемский, Чехов, Мусоргский, Бородин, Чайковский, Рубинштейн, Брюллов, Суриков, Репин, Врубель, Лобачевский, Чебышев, Менделеев, Павлов, Мечников, Ключевский, Соловьевы (называю только умерших), были в политике самые умеренные люди, либо консерваторы, либо либералы, без всяких признаков “бескрайности”. Достоевского должно считать исключением в жизни, можно – с оговорками – считать исключением в философии и уже никак нельзя – в политике: автор “Дневника писателя” был все-таки “умеренный консерватор”. Толстой поздних лет, Толстой “Воскресения” и философских работ, конечно, был исключением».

И это – не случайное мнение. Это – твердый, установившийся взгляд М. Алданова. В своей последней книге «Ульмская ночь» он пишет о Достоевском:

«…но какие бескрайности вы можете приписывать ему вне романов? В политике он был умеренный консерватор; в “Дневнике писателя” вы, пожалуй, не найдете ни одной политической мысли, которую не мог бы высказать рядовой консервативный публицист.

Недаром печатался Достоевский в “Гражданине”, – князь Мещерский не возражал против его статей, хотя, вероятно, кое-что считал недостаточно консервативным.

А все другие наши писатели, художники, композиторы?

Они и в политике, и в своем понимании мира, были умеренные люди, без малейших признаков максимализма.

X

Многие из виднейших представителей интеллигенции отмечали непримиримость русского народного духа и духа интеллигенции.

«… Люди, выходящие из народа и являющие глубины народного духа, – отмечает Блок, – становятся немедленно враждебны нам; враждебны потому, что в чем-то самом сокровенном непонятны.

Ломоносов, как известно, был в свое время ненавидим и гоним ученой коллегией; народные сказители представляются нам забавной диковинкой; начала славянофильства, имеющие глубокую опору в народе, всегда были роковым образом помехой “интеллигентским” началам; прав был Самарин, когда писал Аксакову о “недоступной черте”, существующей между славянофилами и западниками. На наших глазах интеллигенция, давшая Достоевскому умереть в нищете, относилась с явной и тайной ненавистью к Менделееву. По своему она была права; между ними и была та самая “недоступная черта” (пушкинское слово), которая определяет трагедию России. Эта трагедия за последнее время выразилась всего резче в непримиримости двух начал – менделеевского и толстовского: эта противоположность даже гораздо острее и тревожнее, чем противоположность между Толстым и Достоевским, указанная Мережковским».

В прочитанном на собрании петроградского Религиозно-философского общества, докладе «Стихия и культура» А. Блок еще глубже развил занимавшую его мысль о недоступной черте, отделяющей интеллигенцию от русского народа.

«Они тоже пребывают во сне. Но их сон не похож на наши сны, так же, как поля России не похожи на блистательную суетню Невского проспекта. Мы видим во сне и мечтаем наяву, как улетим от земли на машине, как с помощью радия исследуем недра земного и своего тела, как достигнем северного полюса и последним синтетическим усилием ума подчиним вселенную единому верховному закону. Они видят сны и создают легенды, не отделяющиеся от земли…»

Еще откровеннее А. Блок высказывает эту мысль в своем письме к матери (от 5–6 ноября 1908 г.): «…Следовательно (говоря очень обобщенно и не только на основании Клюева, но и мн. др. моих мыслей): между “интеллигенцией” и “народом” есть “недоступная черта”. Для нас, вероятно, самое ценное в них – враждебно, тоже – для них. Это та же пропасть, что между культурой и природой. Чем ближе человек к народу, тем яростнее он ненавидит интеллигенцию» (Менделеев, Горький, Толстой).

Так обстоит дело с Менделеевым и другими «интеллигентами», г-н Рудинский. Не хотят их господа интеллигенты считать своими, сколько бы Вы их ни зачисляли в интеллигенты. Не будут они считать интеллигентами ни меня, ни Вас, сколько бы Вы ни клялись, что Вы потомственный интеллигент. Вы образованный человек, ошибочно считающий себя интеллигентом. И обижаетесь Вы, когда нападаю я, или Г. Месняев на интеллигенцию, совершенно напрасно.

Никогда русская интеллигенция не стояла, г-н Рудинский, «на небывалой культурной и этической высоте». Все это вымысел историков русской интеллигенции, которым, к сожалению, до сих пор еще многие верят.

Афоризм: «Цель оправдывает средства», столь ярко нашедший свое выражение в большевизме, не есть чисто большевистский; на этом безнравственном лозунге базировалось все революционное движение, начиная с декабристов.

Для борьбы с царской властью хороши все средства, таково глубочайшее убеждение всех русских революционеров, независимо к каким революционным группировкам они принадлежали.

Пестель жестоко наказывает солдат и офицеров, чтобы вызвать у них ненависть к существующему строю.

Нечаев в своем «Катехизисе революционера», написанном по его поручению Бакуниным, одобрял такие действия в революционной борьбе, как: ложь, подслушивание, перехватывание чужих писем, слежка друг за другом, вымогательство, кражи, грабежи, убийства. Нечаев считал, что тех, кто неспособен во имя ниспровержения правительства на все, нельзя принимать в революционную организацию.

«Революционный катехизис» составляется от имени… никогда не существовавшего в действительности «Общества топора или народной расправы».

В «Революционном катехизисе» утверждается, что «спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции России».

«Наше дело страшное, полное, повсеместное разрушение».

В прокламации «Начала революции», написанной в 1870 г., Бакунин пишет: «Не признавая другой какой-либо деятельности, кроме дела истребления, мы соглашаемся, что формы, в которых должна проявляться эта деятельность, могут быть чрезвычайно разнообразны. Яд, нож, кинжал… и т. п.». Революция все равно освящает в этой борьбе.

Организационные принципы, изложенные в «Революционном катехизисе», Нечаев применил на практике в Москве, в которую он вернулся осенью 1869 г.

«Уже через несколько недель, – пишет Ф. Дан (21 ноября 1869 г.), по инициативе Нечаева, членами кружка убит один из его участников, – студент Иванов, не столько по подозрению в сношениях с полицией, сколько для того, чтобы кровью связать всех членов кружка в единое революционное тело».

Так обстоит дело с «этической высотой» выдающихся представителей ордена русской интеллигенции. Не лучше обстоит дело и с культурной высотой. Белинский это все-таки не Пушкин, Писарев, это Вам не Гоголь; Чернышевский – это Вам не Достоевский.

Самые выдающиеся представители русской интеллигенции все же являются на фоне русской культуры только людьми второго и третьего плана.

Монархию и образованный русский слой противопоставлять нельзя. Этот слой создал и творил русское православие, русское самодержавие и русскую культуру. А русскую монархию и русскую интеллигенцию, разрушившую монархию, противопоставлять нужно и должно. Так было, так будет и так должно быть.

Я борюсь за такую монархию, в которой не будет условий, которые бы способствовали второй раз появлению ордена изуверов и фанатиков, имя которому – русская интеллигенция.

Я борюсь за монархию, в которой русский образованный слой будет с преданностью служить трону, а Государь будет с любовью и доверием смотреть, как это было в Московской и Киевской Руси, на образованный слой, призванный к ответственному и почетному труду на благо и славу отечеству.

А русской интеллигенции, несмотря на благие намерения, доведшей нас до большевизма, – осиновый кол в спину. Никакими благими намерениями Белинского нельзя оправдать гибель миллионов людей от рук его почитателей.

Благие намерения не искупают совершаемого во имя их зла. Этот основной вывод должен быть сделан из «творческого» наследия русской интеллигенции – большевизма.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 17 июля 1954 г.,

№ 235, с. 4–5.

Владимир Рудинский

Суд скорый, неправый и немилостивый

Моя статья о русской интеллигенции вызвала оживленную дискуссию в «Нашей стране» с участием ее главных сотрудников. Мне было приятно, однако, убедиться, что из них проф. Ширяев более или менее целиком разделяет мои взгляды, а с Г. Месняевым у меня нет никаких серьезных разногласий. Вопрос об оценке Бунина не имеет прямого отношения к вопросу, и хотя я мог бы тут кое о чем поспорить с Б. Н. Ширяевым, оставлю это до другого раза. Г. Месняев правильно понимает самое главное в этой проблеме: разницу между интеллигенцией и «интеллигентщиной»; следовательно, если в чем мы и расходимся, то лишь во второстепенных деталях.

Один Б. Башилов меня яростно атакует в длинной статье с длинным названием[240]. Ему мне придется ответить. Хочу только тщательно подчеркнуть, что принципиальная полемика никак не должна переходить в ссору и перебранку; эта аксиома в эмиграции, увы, слишком часто забывается. В данном случае это тем более так, что речь идет главным образом о филологических тонкостях. Не буду уклоняться от их обсуждения: я сам по образованию филолог и готов их с интересом разбирать.

Для Б. Башилова «интеллигент» значит «революционер», на чем он, однако, основывается? Если взять первоначальный смысл латинского слова «intelligens», оно значит «умный, разумный, понимающий», но ничего не говорит о политических взглядах. Разве если считать, что умные люди не могут быть монархистами. Этимология сама по себе, конечно, не доказывает ничего. Слова меняют значение в процессе их жизни. Гораздо важнее взглянуть на то, в каком смысле русские люди в наше время этот термин употребляют. Не может быть, чтобы Б. Башилов в России не слышал фраз вроде: «Интеллигентный ли он человек?» – «Конечно, ведь он же бывший офицер». И пусть Б. Башилов опровергнет следующее. Если спросить любого простого человека в СССР, крестьянина или рабочего, с малым образованием, но с природным умом, каких в России так много: «Что такое интеллигент?» Он, подумав, ответит: «Ученый человек… образованный человек… который много книжек читал». Причем в ответе этом, как правило, прозвучит уважение, иногда легкая зависть, но редко враждебность. Сознает народ и этические обязанности, налагаемые образованием, и при всяком недостойном поступке образованного человека с неодобрением скажет: «Разве так можно! А еще интеллигент…»

Я русский человек и хочу говорить, как мой народ, а не придавать словам произвольно то значение, которое мне больше нравится. В лингвистике, при определении значения слова, смотрят на его происхождение и на всеобщее его употребление, и если они совпадают, вопрос считается решенным.

Отметим еще вот что: Б. Башилов говорит что, де, к интеллигенции причисляют образованных и полуобразованных людей. Не совсем так. Для полуобразованных есть особое название: полуинтеллигент. Наверное, Б. Башилов, не раз слышал это словечко, прочно вошедшее в русский язык – больше, он верно и сам его порой употреблял. Как же его понимать? По Б. Башилову, если быть последовательным, оно должно бы значить полуреволюционер, человек не вполне левых взглядов. А в русском языке оно значит просто: недоучка, малообразованный человек – причем политические воззрения оставляются совершенно в стороне.

В нашей речи (и в СССР и в эмиграции) для массы людей говорящих по-русски интеллигент значит (не вижу, почему бы ему не значить?) – человек с образованием. Какое именно образование дает право на это имя, сказать трудно. Университетское – бесспорно да; но на деле оно может быть и средним, а то и ниже, если человек располагает известным комплексом знаний, прежде всего в гуманитарных науках. Скажем, все врачи царского времени были интеллигентны. Среди них определенно были монархисты (вплоть до членов Союза Русского Народа), т. к. я таких встречал и в России и заграницей. Они сами себя считали интеллигентами и этим гордились: большевики их, случалось, за правые взгляды лишали права голоса… но звание интеллигента до Б. Башилова никто у них не пытался отнять. Помнит Б. Башилов травлю интеллигенции большевиками? Кого же тогда глумливо называли «разными там тилигентами»? Левых? Революционеров? Ничуть – всех образованных людей. Казалось бы, ясно.

Еще один пункт. Разве Б. Башилов не слышал и не читал выражений вроде: «левая интеллигенция», «революционная интеллигенция», «реакционная интеллигенция», «дворянская интеллигенция», «деревенская интеллигенция», «туземная интеллигенция»? (Сам он в своей статье пишет: «радикальная интеллигенция»). Подставьте вместо «интеллигенция» – «революционеры», и посмотрите, какая бессмыслица получается. Боже мой, да будто уж так трудно понять в самом деле, что интеллигенция бывает левая и правая!

Б. Башилов говорит об ордене интеллигенции. Ах, стоит ли так издеваться над этим орденом! Из тех врачей, которых я упомянул, любой черносотенец или либерал, был всегда готов встать ночью и ехать к черту на кулички, усталый, порой сам больной, к неизвестному ему пациенту; готов был отклонить плату, если видел себя перед лицом нужды; готов был рисковать жизнью, не отступая перед заразой, перед снарядами, если этого требовал его профессиональный долг. Не будь он готов – он не был бы русским интеллигентом. И если западный мир не раз признавал высокую этику наших судебных деятелей, ученых, литераторов – нам ли их смешивать с грязью? Не лучше ли подражать им и стараться быть достойными членами того же ордена!

Вот мои доводы в защиту моих взглядов. Пусть Б. Башилов над ними задумается. Он сам, однако, в своей статье, не очень полагается на логику. Главную роль в ней играют авторитеты. И на кого он ссылается! На весь цвет наших либералов, в России и в эмиграции. Бердяев, Мережковский, Федотов… Вот имена лиц, «с мнением которых нельзя не считаться», – полагает Б. Башилов. Я считаю себя совершенно свободным именно с их мнением не считаться. Это для меня люди иного лагеря, политические враги, и притом совершившие за свою жизнь столько ошибок, что никакого права не имеют претендовать на непогрешимость.

Но вот Достоевский сам себя называл много раз интеллигентом, и даже говорил о необходимости весь народ поднять до уровня интеллигенции. И Алданов, которого напрасно цитирует Б. Башилов, в одной из своих статей говорил, что у всякого политического движения есть своя интеллигенция, и указывал в виде примера на ряд русских монархических деятелей. Плечами хочется пожать, когда узнаешь, что русская интеллигенция началась с Радищева, что Радищев интеллигент, а Пушкин – нет. Б. Башилов считает: налево – интеллигенты, направо – образованные люди, и ссылается на мнения вождей и идеологов русского социализма. Да ведь еще вопрос, признали ли бы те за монархистами право названия «образованных людей»? Может быть, они нас назовут иначе: варварами, обскурантами, невежами. И почему, во имя Бога, мы должны говорить их языком, признавать их арбитрами, по своей воле раздающими и отнимающими титулы?

Статья Б. Башилова изобилует неожиданными, ни на чем не основанными утверждениями. Почему интеллигентами надо считать только второстепенных писателей и мыслителей, а первостепенных исключать?

Почему, собственно, Пестель или Писарев интеллигенты, а Пушкин или Менделеев нет? Они ведь оба были интеллигентами даже в рамках того узкого определения, по которому интеллигент – это человек, живущий умственным трудом.

Алданов дает в «Ульмской ночи» такой список типичных интеллигентов: «Ломоносов, Крылов, Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Грибоедов, Гоголь, Тургенев, Гончаров, Лесков, Фет, Чайковский, Мусоргский, Бородин, Рубинштейн, Брюллов, Суриков, Репин, Левитан, Лобачевский, Чебышев, Менделеев, Павлов, Мечников, Ключевский, Соловьевы» и добавляет, что они «были в политике самые умеренные люди, либо консерваторы, либо либералы». «Заметьте», – добавляет он, – «все большие русские писатели могли знать западноевропейские крайние революционные течения… Между тем, ни на одного из них (не причислять же к большим писателям Максима Горького) марксизм ни малейшего влияния не оказал». Половина этих людей были монархистами, а из остальных лишь немногих можно считать революционно настроенными. Исторический факт, что на известном этапе в среде русской интеллигенции, т. е. среди образованных людей России, левые идеи относительно преобладали. Они никогда не охватывали всех. Всегда на самых вершинах культуры были люди, боровшиеся с левыми теориями, и внизу – масса рядовых интеллигентов, врачей, инженеров, чиновников и бесхитростно служивших правительству. Суд Б. Башилова над русской интеллигенцией поистине можно назвать скорым, неправым и немилостивым.

Если принять точку зрения Б. Башилова, получается то странное явление, что человек может неограниченное число раз делаться интеллигентом и переставать им быть. Для этого ему стоит колебаться между монархическими и республиканскими идеями и переходить из одного лагеря в другой. Ибо монархист не может быть интеллигентом, а интеллигент не может быть монархистом.

Ну, а я себя считаю самым настоящим интеллигентом. Интеллигентами были много поколений моей семьи, среди интеллигентов я жил всю жизнь, и, имея университетское образование, считаю, что к ним принадлежу. И если Б. Башилов захочет меня лишить звания монархиста – посмотрю, как он это сделает.

Б. Башилов пугает меня, что, де, в социалистическом лагере за мной название интеллигента не признают. Заверят его, что мне решительно наплевать на мнение «Социалистического вестника» или «Русской мысли». Но шествуя далее по намеченному им пути, мы легко можем себе создать репутацию врагов всякого образования и культуры. А от этого, да сохранит нас Бог!

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 21 августа 1954 г., № 240, с. 6.

Борис Ширяев

Кто же он – «русский интеллигент»?

Под термин «интеллигент» у нас подводят множество самых различных характеристик и толкований, начиная, например, от определения интеллигентности по признаку шляпы: «Интеллигентный человек шляпу надел, а толкается», – слышал каждый из нас в трамвае, и кончая суженным до предела, сектантским определением, зачисляющим под эту рубрику исключительно людей, причастных к революционным движениям. Я глубоко уверен, например, что характерный пузырик потонувшего мира господин Аронсон распузырился бы, как крыловская лягушка, если бы услышал о причислении к интеллигенции митрополита Филарета или Петра Аркадьевича Столыпина.

Господствовавшим в прошлом веке определением интеллигенции была причастность в той или иной форме к политическому мышлению, протестующему против самодержавного строя. Степень образования, не говоря уж о ширине кругозора мышления, в расчет не принималась. Выкрикивающий хлесткие, но необоснованные лозунги уездный фармацевт становился на своей улице или в городском саду захолустного города даже «деятелем», вождем в некотором роде. Профессия зубных врачей, безусловно, зачислялась ин корпоре[241] в ряды интеллигенции именно по тому же признаку, в то время как технически сходная и даже выше нее стоящая в художественно-творческом отношении профессия ювелиров «интеллигентной» не считалась. Важнейшим показателем интеллигенции признавалась также подражательность всему заграничному, западному, начиная от идей и идеек и кончая американскими ботинками. Даже не только подражание, но преклонение перед всем заграничным.

Наша русская интеллигенция началась, собственно говоря, только с Радищева, – возглашает и в наши дни другой пузырик потонувшего мира – г. Марк Вишняк, в русскости которого, а также и в интеллигентности возможно и сомневаться.

Иван Лукьянович Солоневич очень много раз повторял в своих пламенных статьях о необходимости выработки здесь, в зарубежье, основных кадров подлинно русской интеллигенции и заверял своих читателей в том, что и там, за Железным Занавесом, под прессом торжествующего социализма, тоже происходит какой-то глубинный процесс выработки этого нового, подлинно-русского интеллигента, которому и предстоит образовать «правящий слой» освобожденной России, его творческое ядро, актив административных, хозяйственных, профсоюзных работников, инициативные группы промышленников и коммерсантов и т. д. Он не давал точного определения концепциям, заложенным им в основу характеристики грядущей русской интеллигенции, но, безусловно, признавал ширину и разнохарактерность этой социальной группы и был бесконечно далек как от «шляпы», так и от «Радищева», т. е. от узкого сектантства во всех его видах.

К сожалению, глубоко уважаемый мною наш единомышленник и талантливый публицист Б. Башилов, в своей страстной и пламенной, во многом справедливой статье «Творцы русской культуры – не интеллигенты, интеллигенты – не творцы русской культуры» не избег уклона в сектантство, но стал в нем лишь на точку зрения, диаметрально противоположную аронсонам и вишнякам. Они отчисляют от корпуса русских интеллигентов всех мыслящих иначе, чем они сами. Б. Башилов делает то же самое, но только с противоположной стороны и в результате очень значительное число «нейтральных», срединных работников мысли как бы повисают в воздухе, ни туда, ни сюда, ни Богу свечка, ни черту кочерга.

Субъективная непримиримость нашего пламенного единомышленника Б. Башилова мне глубоко понятна, но в данном случае, в нашей общественной работе субъективизм абсолютно недопустим и даже очень опасен для дела. Прежде всего, подобной непримиримостью мы оттолкнем от себя тех пока еще «нейтральных», колеблющихся, которые пока еще не оформили своего идейного кредо, но в дальнейшем могут стать нашими соратниками и даже, безусловно, станут ими при развитии своего политического мышления и расширения общего умственного кругозора. Таких немало среди новой эмиграции, и не их вина в том, что кругозор их мышления еще недостаточно широк. А когда мы, Бог даст, сможем говорить перед двухсотмиллионной аудиторией пока еще подсоветских, но русских, российских людей, то таких будет очень много и острота скальпеля Б. Башилова отсечет от нас значительное количество нужных и ценных работников.

В возникшей на страницах «Нашей страны» (и очень нужной, своевременной) дискуссии по определению термина «русский интеллигент» я примыкаю к концепции В. Рудинского, оппонента Б. Башилова, но позволю себе несколько уточнить, конкретизировать им, очевидно, недосказанное. Мой основной тезис:

– Интеллигенция не только русская, но и любой национальности является ничем иным, как идейно-мыслительным органом данной нации, неразрывным со всем ее организмом и развивающимся совместно с ним. Таким образом, даже жрецы и шаманы первобытных, стоявших на низшей ступени культуры народов, были также их интеллигенцией на данном этапе развития национального организма. Они рождали и вынашивали зачатки идей религиозного, общественного и политического направления, развивали их, культивировали в массах и отмирали сами, уступая место выше стоявшим молекулам-клеткам того же органа, того же организма, т. е. той же нации в процессе ее развития и оформления.

Прошу прощения у читателей, я формулировал мою мысль, быть может, несколько громоздко и угловато, но думаю, что точно.

Однако, наличие такого органа национальной интеллигенции в организме каждой нации не исключает возможности зарождения и присутствия в том же органе чужеродных, деформированных, но сходных с первыми по функциям клеток. Это явление будет паталогическим, вредящим развитию всего национального организма, но, тем не менее, существование его возможно и считаться с ним приходится. Так, например, клетки кожных покровов каждого животного, необходимые и полезные ему, могут под влиянием внутренних или внешних причин перерождаться в мозоли, схожие с ними по структуре, но ненужные, болезненные и вредные. Орган русской интеллигенции на протяжении своего одиннадцативекового развития всегда имел свои здоровые, жизненные молекулы, но не избег и мозольного их перерождения.

Были интеллигенты и в самом начале исторической жизни Руси-России. Можно ли зачеркнуть идейное содержание деятельности равноапостольного князя Владимира, комплекс идей, вложенных Владимиром Мономахом в его «Завещание», яркую идейную же направленность святого Нестора и первых летописцев, безымянного автора «Слова о полку Игореве» и даже совсем неизвестных, незаметных, вероятно, даже и современникам, многочисленных слагателей песен и былин, вкладывавших в свое творчество не только обособленные, отрывистые мысли и чувства, но создававших вполне законченные, чисто народные идеалы, каким является, например, образ Ильи Муромца? Ведь именно эти, донесшие и не донесшие до нас свои имена создали идеи, формировали душу русского народа, его мышление, его дух, основу его огромной творческой работы, стержень его исторического бытия.

Размеры статьи не позволяют мне хотя бы в общих чертах наметить исторические вехи развития русской национальной интеллигенции. Ограничусь лишь самыми необходимыми. После Киевского периода, идейные вожди которого мною уже названы, общее миросозерцание и идейно-моральное мышление Московского Царства вырабатываются интеллигентами того времени, русскими, а не византийскими церковными писателями – Нилом Сорским, заволжскими старцами, иосифлянами, преосвященным Макарием и многими другими; в плоскости строения государства и общества – Иоанном Третьим, Иоанном Четвертым, царем Алексеем Михайловичем и их ближайшими сподвижниками. Тут начинает нарастать мозоль: склонный к переходу на рельсы западного феодализма князь Андрей Курбский, стопроцентный западник дьяк Котошихин и др. Не останавливаясь на промежуточных вехах, от них – к позабывшему в Лейпциге русский язык Радищеву, историческому пустоболту Белинскому, Чернышевскому и к здравствующим в настоящее время марксистам всех мастей и оттенков, вместе с их прихвостнями. Это – мозоль, обраставшая, временно сковавшая молекулы здоровой национальной интеллигенции. Но это не значит, что русская национальная интеллигенция переставала жить и функционировать вопреки мозолям. Пушкин, «старшие» славянофилы, Достоевский, деятели реформы 1861 г., «младшие» славянофилы, Данилевский, Леонтьев, Лесков, Менделеев, Столыпин, Розанов, В. Соловьев, наконец, акад. И. П. Павлов и Иван Лукьянович Солоневич. Я смело ставлю его в этот ряд, ибо брошенная им на русскую почву идея, несомненно, грандиозна и будущее это покажет, а современность… уже показывает!

Итак, пора закончить статью, но хотелось бы сказать еще многое, а придется ограничиться кратким выводом и проекцией характеристики «русского интеллигента» на современность.

Мы, журналисты и публицисты национального направления, говорим пока с кругами читателей Зарубежья. Даст Бог, будем говорить и с во много раз более широкими кругами русских людей. Прежде всего, мы должны быть им понятны и поэтому субъективная трактовка всех общепринятых терминов полностью исключается. Так и в слове «интеллигент» мы должны принять содержание, вкладываемое в него современными русскими людьми в массе, а не мнения единиц. Понятие интеллигенции в наши дни необычайно разрослось. В него включены мыслящие, ведущие работники всех областей религиозной, государственной, общественной, экономической, военной, технической и т. д. жизни народов. Таким образом, в круг современной интеллигенции мы должны ввести мыслителей и иерархов Церкви, крупнейших политических деятелей, полководцев, «творческую», как принято говорить, интеллигенцию – писателей, художников, артистов, композиторов, техников-конструкторов, изобретателей, организаторов и целый ряд других ответвлений. Мы должны установить также и ступенчатость, иерархию интеллигенции в самой себе, т. е. отделить ведущих «светочей» от «исполнителей», проводников идеи, осуществляющих ее на практике, но и этих вторых нельзя отрешать от права называть себя именем интеллигента. Нельзя также рассматривать «интеллигенцию», как специфически русское явление, что делает Б. Башилов. Понятие интеллигенции международно, но нужно строго и точно отграничить представление о подлинно русской национально-почвенной интеллигенции от болезненного, мозольного ее нароста.

Эту границу должны резко и точно провести мы, национальнопочвенные публицисты, пользуясь страницами «Нашей страны» и должны сделать это теперь же, безотлагательно, чтобы вернуться на родину с точными, ясными и для нас и для наших читателей формулировками. Вот почему я считаю возникшую на страницах «Нашей Страны» дискуссию о русском интеллигенте полезной, актуальной, вполне своевременной и хотел бы ее расширения.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 21 августа 1954 г.,

№ 240, с. 7.

И. Албов [242]

Две интеллигенции

Башилов, Кремнев, Месняев, Норд, Потоцкий, Ржевский, Рудинский, полк. С. Спасовский, Ширяев и т. д. и т. д.!

Приятно читать печатный орган, в котором сотрудничают такие корифеи русской журналистики, такие высокоинтеллигентные творцы современной русской культуры.

Это вам не вишняки, кусковы, вейнбаумы, болдыревы, байдалаковы, абрамовичи и прочие социалисты, марксисты, НТС-цы, троцкисты и просто перебежчики из одного лагеря в другой – куда ветер дует, и где пахнет долларами.

Приятно даже читать их полемику: если культурные люди имеют разные взгляды на один и тот же вопрос, то дружественный обмен мнений (а иного среди народных монархистов и быть не может) сможет лишь уточнить или выяснить правильную точку зрения.

Такая именно полемика возникла на страницах «Нашей страны». Начавшись с оценки литературной деятельности Бунина, полемика перешла к принципиальному вопросу о том, что собою представляет русская интеллигенция. В. Башилов озаглавил свою статью: «Творцы русской культуры – не интеллигенты, а интеллигенты – не творцы русской культуры».

Б. Ширяев причисляет к русским интеллигентам и Владимира Святого и св. Сергия Радонежского. Другие оппоненты Б. Башилова причисляют к русским интеллигентам и самих себя.

Кто прав и кто не прав?

Б. Башилов пишет, что слово интеллигент появилось лишь в XIX столетии. Он совершенно прав. Могу даже уточнить и сказать, что это слово появилось в конце XIX столетия: ни в академическом словаре, ни даже у Даля[243] этого слова нет. Следует ли отсюда, что до нашей эры в Росси не было интеллигенции? Отнюдь нет. Каждый язык – в том числе и русский – видоизменяется, обогащается, прогрессирует. Слова и выражения, которые были бы непонятны два, три или четыре века тому назад вполне понятны и общеупотребительны теперь. А что сказал бы г. Башилов о человеке «зело в науках умудренном»? Я бы назвал его ученым, хотя это слово не существовало в русском лексиконе XVII и XVIII вв. Что сказал бы г. Башилов о Епифании Славинецком[244], если бы прочел в его жизнеописании, что он «в философии и богословии изящный дидаскал, искусснейший в эллино-греческом и славянском диалектах»?

Думается, что он вместе со мной сказал бы, что это ученый богослов, философ, эллинист и знаток славянских языков. А, может быть, рискнул бы сказать: «высокоинтеллигентный богослов, философ, эллинист и славист». Таких примеров можно, конечно, привести тысячи, но это не входит в задачи настоящей статьи.

В статье «Кто же он русский интеллигент?» проф. Ширяев пишет, что считает дискуссию по этому вопросу «полезной, актуальной и вполне своевременной», а в заключение выражает пожелание расширения таковой. Эта заключительная фраза послужила толчком для написании настоящей статьи.

Не желая заниматься этимологией слов «интеллигент» и «интеллигенция», ибо, по справедливому замечанию г. Рудинского, слова меняют значение в процессе их жизни, – я перешел непосредственно к семантике.

Только в двух словарях я нашел толкование этих слов. У Чудинова (1901 г.) сказано: интеллигентный – развитой в умственном отношении; интеллигенция – класс людей умственно развитых. У Ушакова (1935 г.) определение – несколько иное, а именно: интеллигентный – образованный, культурный, присущий интеллигенции; интеллигенция – общественный слой работников умственного труда, образованных людей.

Таким образом, оба определения считают главным признаком интеллигенции умственное развитие, широкий умственный кругозор. Правда, Ушаков прибавляет и второй признак – образование. Б. Башилов считает образование главным признаком, и в этом его коренная ошибка. Конечно, не только образованные люди творили русскую культуру.

Если судить об интеллигенции по образовательному цензу, то, пожалуй, самым интеллигентным человеком нашего времени был П. Н. Милюков, который, по меткому выражению Ивана Лукьяновича, «знал все от истории Мидян до теории контрапункта», включительно.

И. П. Демидов, редактировавший юбилейный номер «Последних новостей» (по случаю восьмидесятилетия Милюкова), сказал этому «интеллигенту» следующее: «Хочу писать о Радищеве, Новикове и всей плеяде, последний представитель которой – вы». От себя могу лишь добавить: дай Бог, чтобы Милюков был последним. «Почтенный» юбиляр в это время подбирал материалы для книги «Строители русской культуры», к которым, по-видимому, причислял и себя.

В 1896 г. Милюков написал «Очерки по истории русской культуры» (ч. I), а в 1937 г. он нашел нужным подвергнуть первую часть «коренной переработке». Короче говоря, у него никогда не было определенного мнения по этому вопросу, а «Очерки» и «переработка» не шли дальше узкопартийных шор кадетской и республиканско-демократической партии.

Если включать в одну и ту же «плеяду» русских интеллигентов Радищева, Новикова и Милюкова, почему не включить в эту плеяду Пестеля, Рылеева, Белинского, Желябова, Савинкова, Ленина и сотни других «интеллигентов», поровших солдат до смерти, чтобы вызывать ненависть к самодержавию, подготовлявших убийства из-за угла императоров, министров, губернаторов и полицейских, или говоривших: «пусть погибнет 90 % населения», лишь бы оставшиеся 10 % восприняли теорию Карла Маркса?

Если г. Башилов считает эту «плеяду» русской интеллигенцией – он по-своему прав. Она не была и не будет строительницей русской культуры: она была ее разрушительницей. Вот почему в начале этого столетия появилось ходкое выражение «гнилая русская интеллигенция» – ее то, по-видимому, и разумел г. Башилов.

На отрицании, уничтожении, разрушении ничего строить нельзя. Если разрушаются трущобы, со делается это, вероятно, с целью выстроить на их месте хорошие современные дома: если уничтожается лес, по-видимому, более целесообразно засеять на его месте луг или обратить его площадь в пашню; уничтожение государственного строя тоже должно иметь в виду что-то лучшее, созидательное. Гнилая интеллигенция ничего созидательного в виду не имела. Декабристы не имели одинакового мнения по вопросу о будущем устройстве государства: одни стояли за конституционную монархию, другие – за республику, одни желали отмены крепостного права, другие – его сохранения. Их объединял лишь лозунг «долой самодержавие». Этот лозунг стал чем-то вроде символа веры всей плеяды гнилых интеллигентов, которые в течение почти ста лет вносили свой тлетворный разрушительный дух в сердце русского народа, подобно крыловской свинье, грызущей корни дуба, плодами которого она питалась.

В 1917 г. мечта осуществилась. Результаты налицо: цветущая и благоденствующая страна, житница Европы, стала раздетой, нищей, голодной, без какой-либо надежды на более светлое будущее. Управляют ею те же гнилые интеллигенты, боящиеся пуще огня восстановления созидательной царской власти.

Наряду с интеллигенцией гнилой существовала и настоящая интеллигенция. Многие из ее представителей не знали о существовании Мидян, многие не были знакомы с теорией контрапункта и, тем не менее, они были интеллигентами. Это были русские патриоты, гордящиеся тем, что они – сыны своей великой страны. Каждый из них по своим способностям и возможностям вносил что-то в русскую культурную сокровищницу. Были среди них великие полководцы, писатели, поэты, художники, государственные деятели, композиторы, артисты, а были и скромные земские деятели, народные учителя, землепроходцы. Суворов и Евпатий Коловрат, Пржевальский и Ермак Тимофеевич, Беринг, Крузенштерн и братья Лаптевы, Кузьма Минин и князь Пожарский – все они интеллигенты, творцы русской культуры. Одни поднимали для пользы родины русский национальный дух и воинскую доблесть, другие сеяли русскую культуру среди диких инородцев, третьи изучали неведомые моря и земли, четвертые подавали пример жертвенного подвига. А какой вклад в мировую культуру внесли русские ученые, художники, писатели, музыканты! И, наконец, какой бесценный вклад внесли святые угодники Божьи, начиная с Владимира Святого и кончая св. Серафимом Саровским и о. Иоанном Кронштадским. Ведь это они просветили светом Православия почти всю русскую землю от финских хладных скал до пламенной

Колхиды, и от Балтийского моря до Тихого океана. Это действительно такая плеяда, пред которой бледнеет все остальное! Это не гнилая, а подлинная истинная интеллигенция.

* * *

В то время как русская интеллигенция творила великое дело созидания Святой Руси, гнилая интеллигенция прилагала все усилия для разрушения таковой. Одного из этих разрушителей (проф. Петражицкого[245]) В. В. Розанов метко прозвал «ученой павой». Вот эти то ученые павы и мнили себя солью земли русской. Они воображали, что никто кроме них Россией править не может. История показала, на чьей стороне была правда. Ученые и неученые павы ничего создать не сумели. Они разрушали, разрушают и будут разрушать. Они давно разрушила бы дотла всю нашу родину, если бы там не осталось представителей истинной интеллигенции. Удастся ли им уничтожить всю интеллигенцию, покажет будущее, но, верится, что этому не бывать.

Нельзя не согласиться с Иваном Лукьяновичем, что в царской России было много дефектов и недочетов. Скрывать таковые было бы и нечестно, и вредно. Интеллигенция их и не скрывала, а, наоборот, обнаружив таковые, стремилась их уничтожить или сгладить. Гнилая интеллигенция этого не делала, а лишь кричала – «долой самодержавие». Как это ни странно – обе интеллигенции существуют и поныне, как в СССР, так и заграницей. Во всех неудачах СССР до сих пор виноват царский режим. Это через 36 лет после его падения! После стольких пятилеток просто, пятилеток в четыре года, пятилеток сталинских, пятилеток послевоенных ит. д., ит. д., хвастливые заявления о необычайных достижениях сменяются заметками об отсутствии обуви и одежды, о недостатке продуктов питания, о понижении урожайности и даже о голоде. Это все наследие царского режима!

Заграничная гнилая интеллигенция рассуждает иначе. Царский режим, к счастью, уничтожен, но, к сожалению, на смену ему пришли не мы, эс-эры, эс-деки, НТС-цы и т. д., т. е. настоящие социалисты, а ленинцы, сталинцы, маленковцы, т. е. социалисты ненастоящие. Дайте нам только шанс! Отсыпьте сто миллионов долларов и мы сделаем переворот в СССР. Ненастоящий социализм превратится в наш, настоящий. Этому балагану и этой хлестаковщине пора положить конец. Это задача русской интеллигенции. Это по мере возможности и делают народные монархисты.

На русском народе лежит величайший грех: убийство самого интеллигентного и самого культурного в стране человека – Помазанника Божьего Государя Императора Николая II, Его Августейшей Семьи и Их слуг. И в этом грехе виноват весь русский народ. Даже те, которые не сочувствовали революции, тоже виноваты, хотя бы потому, что не сумели предотвратить это гнусное злодеяние. Мы должны каяться, каяться и каяться. Только тогда мы можем надеяться, что Господь Бог услышит наши молитвы и восстановит Святую Русь. В противоположность гнилой интеллигенции и ученым павам народные монархисты не клянчат чужие миллионы и не обещают создать настоящий социализм, не занимаются очковтирательством и хлестаковщиной. Они желают восстановить в России законную монархию, упразднив в ней все бывшие до революции недочеты и введя в нее все то новое и хорошее, чему научила их жизнь и что подсказал им широкий умственный кругозор. Помогать им в этой великой задаче – долг каждого интеллигента, к каковым дерзаю причислить себя и я и, к которым (хочет ли он это или не хочет) я причисляю и г. Башилова.

«Наша страна»,

Буэнос-Айрес, 14 октября 1954 г.,

№ 248, с. 7–8.

Михаил Лавда

Комментарии

Комментарии – вещь полезная, но тошнотворная, когда комментируется то, что в комментариях не нуждается.

Передо мною советское издание сочинений Салтыкова-Щедрина. Том: «Помпадуры и помпадурши». Комментариям посвящено восемь страниц, за подписью некоего Б. Горева[246].

У Салтыкова: «Timeo Danaos»[247]… Горев по этому случаю рассказывает историю деревянного коня и взятия Трои обманом. Следуют комментарии, объясняющие, что такое «земские учреждения», «мировые посредники», что за «Тильзитское свидание», кто такие Генрих IV, Меттерних, Диоклетиан, «король-солнце», Луи-Филипп, Гизо, Новосильцев, Чарторыйский, Строганов и Сперанский. Объясняется выражение: «фотиевско-аракчеевский тон»…

«Фотий, – объясняет Б. Горев, – архимандрит, ярый мракобес, попавший в милость к Александру I. Вместе с солдафоном Аракчеевым они характеризуют последние годы этого царствования, когда елейная церковность соединялась с самой беспощадной и мрачной реакцией во всех областях жизни». Комментарии о Генрихе IV ограничиваются курицей в супе по воскресеньям.

О чем ином свидетельствует надобность в таких комментарии, как не о низком образовательном уровне советской читающей публики? Впрочем, оно и не удивительно там, где Сталин – «корифей науки». Комментатор предполагает, что читатель Салтыкова не знает латинского шрифта и объясняет «Therese, Ardalion – Терез, Ардальон». Другая особенность советских изданий – страх, Боже упаси, написать слово «бог» с большой буквы.

«Верочка! Ведь ты любишь бога?»

«Русская мысль»,

Париж, 21 сентября 1951 г., № 382,с. 3

Алексей Алымов (Б. Н. Ширяев)

О «культурном уровне»

Ответ Михаилу Лавде

Уважаемый г. Лавда в своей заметке в № 382 «Русской мысли» совершенно правильно сообщает о множестве комментариев, которыми снабжено советское издание Салтыкова-Щедрина. Подобными пояснениями снабжен не только этот автор, но и подавляющее большинство всех массовых, многотиражных и дешевых советских изданий.

Но далее г. Лавда делает неправильный вывод о низком культурном уровне советского читателя, иначе говоря, утверждает культурную отсталость современной российской молодежи (основной читательской массы) по сравнению с Западом и с молодежью дореволюционной России, возможно и с читателем из среды «старой» эмиграции. Этот упрек не нов. Он повторяется часто, и на него надо ответить.

Читательская масса в разных странах и в разные времена не однородна по своему составу. В каждом обществе она имеет свою ведущую элиту, своего «середняка» и свои «низы». Круг понятий читательской массы изменяется и во времени. Изменяется и состав языка. Отсюда ясно, что шедринский эпитет «помпадур» нуждается в разъяснении для подсоветского читателя, так же, как термины «активист», «выдвиженец», «летун» требуют расшифровки для западного читателя и «старой» эмиграции. Но это еще не говорит о разнице культурных уровней одних и других.

Теперь сопоставим и сравним численно читательскую массу дореволюционной и современной России на примере хотя бы того же Салтыкова-Щедрина. До революции в России было менее ста высших учебных заведений. Теперь их около тысячи, а число средних школ возросло еще более. Все их студенты и ученики старших классов читают теперь Щедрина, т. к. он введен в программу средних школ. Большинство их – колхозники, не получившие вне школы, в семье, достаточной читательской подготовки, и приведенные г. Лавдой примеры комментариев им нужны так же, как нужны пояснения терминов их быта и их понятий читателю Запада и «старой» эмиграции.

Что же произошло за 35 лет с читательской массой России? Она неимоверно количественно возросла. Будет ошибкой отнести этот рост за счет пресловутых «достижений». Он обусловлен иным: неудержимым культурным развитием российского народа – даже в оковах ждановщины и политграмоты. Это развитие протекает главным образом за счет читательских «низов», иначе говоря, не читавшая ранее деревня подтягивается к среднему уровню, и ясно, что пояснения фразы о Троянском коне и данайцах ей нужны. Греха в этом нет.

Но спустился ли культурный уровень читательской элиты и даже середняка? «Новые» авторы «Посева», «Граней» и «Нашей страны», с их «новым» читателем, дают нам ответ «здесь». Вряд ли их можно упрекнуть в пониженном культурном уровне.

Огромные исследовательские работы по геологии, археологии, литературоведению и в других областях культуры, 30.000 зарегистрированных советских «поэтов» (т. е. авторов, пишущих технически грамотные стихи), технические качества режиссера и актера советской кинематографии и ряд других показателей уровня средней интеллигенции, средних слоев читателя и его элиты не говорят нам о снижении культурного уровня и численности этих групп «там», и крайне ошибочно с учить о них на основе показателей «низов», что делает М. Лавда.

К сожалению, метод, принятый г. Лавдой, очень распространен в среде «старой» эмиграции и вредит, прежде всего, ей самой, ее познанию современного российского народа, его интеллигенции, его молодежи. Мне приходилось слышать много анекдотических фактов, – и характерных, и правдивых для ее культурных «низов», но ошибочных и порочных в применении к целому, середняку и тем более к ее элите.

Поэтому я позволю себе рассказать два таких же правдивых анекдота, того же порядка, но обратной направленности.

В 1947 г., в Риме, в Русском Собрании, один молодой человек хотел сказать комплимент одной очень изящной и хорошенькой девице, русской «старой» эмигрантке из Белграда, снимавшейся тогда в значительной роли в боевике «Калиостро».

– Вы сегодня точно сошли с картины Боттичелли… – сказал он.

– Какой? – спросила она кокетливо.

– «Весна», – ответил он.

– А в каком кино идет эта картина?[248]

Второй анекдот можно прочесть в «Новом русском слове», № от 19 августа с.г. Там, под заголовком «Проверьте свои знания», помещен вопрос: «Кто является основателем геометрии?». Тут же дан ответ: «немецкий доктор Ганеман»… Эвклид и Пифагор, с его общедоступными «штанами», при данном культурном уровне, очевидно, в счет не идут.

Не комментируя этих фактов, отметим все же, что они даны не колхозными читательскими «низами», но артисткой кино и сотрудником очень ходкой газеты.

«Русская мысль»,

Париж, 12 окт. 1951 г., № 388, с. 6

Михаил Лавда

Еще о «культурном уровне»

Ответ на ответ

В весьма интересном и обстоятельном письме в редакцию г. Алымов утверждает, что снижения культурного уровня в России нет. Позволю себе продолжать думать, что снижение это существует. Разве недостаточно такого «корифея науки», как Сосо Джугашвили? Такого корифея Россия до сих пор не знала.

Нам говорят, что за это время проделано много по геологии, археологи и другим наукам. Русская земля не оскудела, но что такое высшая школа в советских условиях? «Известия» от 7 октября посвятили ей передовицу, в которой говорится: «Высшая школа – гордость советского народа. Огромна ее роль в подготовке кадров строителей коммунизма».

Любопытное признание. В Средние века философия была служанкой богословия; в наши дни она служанка ленино-марксизма-сталинизма. И еще пишут «Известия»: «марксистско-ленинская наука о развитии природы и общества должна преподаваться в вузах ясно и доступно (любопытная рекомендация применительно к развитию студентов), в тесной связи с задачами и практикой коммунистического строительства». Итак, наука в коммунистических тисках, и это одно достаточно характеризует уровень науки в советских условиях.

В «Материалах конференции научных работников» (эмигрантов), состоявшейся в Мюнхене в январе с.г., читаем: «За сто лет до советской науки в России, в период реакции, существовала такая же точно наука, как и советская наука. Разница лишь в том, что тогда (это был период мракобесия Магницкого, знаменитого попечителя Казанского учебного округа) требовалось, христианское благочестие (своеобразно понимаемое), а в советской науке требуется марксистское благочестие».

Проф. Филиппов, который делал доклад, говорит еще «очень часто приходилось слышать от научных работников, имевших несчастье жить при советской власти, что советская наука это – настоящая средневековая наука. И, действительно, между советской наукой и средневековой наукой имеется много сходного. Подобно тому, как средневековая наука считает, что Священное Писание дало уже истину, и задача науки состоит лишь в развитии и обосновании этой материальной истины, так и советская наука считает, что марксизм дал уже истину, и что задача науки состоит лишь в развитии и обосновании этой истины».

Надо при этом отметить, что средневековая философия обнаруживала большую тонкость мысли и весьма большое разнообразие в даваемых ответах. Советская же наука никакой точностью мысли и разнообразием в даваемых ответах не отличается, рабски воспроизводя положения Маркса, Энгельса и гордясь именно тем, что она ни в чем не отходит от их положений, ничего не добавляет своего.

Советскую науку можно сблизить с наукой талмудической, которая представляет собой весьма мелочное развитие данных ей истин (Священное Писание Ветхого Завета). Для советской науки Талмуд – это учение Маркса. Как пример крохоборства Талмуда, можно привести длинное рассуждение о том, при каких условиях можно читать молитву «Жема» («Слушай, Израиль»), В советской науке такое же неумолимое крохоборство, например, при разборе взглядов Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина относительно построения социализма в одной стране.

Но в Талмуде крохоборство зачастую прерывается выражением сильного чувства и возвышенной мысли. Так Бен-Аззан говаривал: «жертвовать плотью для науки – похвально, жертвовать наукой для плоти – непохвально». Симон, сын Гамалиила, сказал: «На трех вещах покоится свет: на праве, истине и мире».

Ни таких мыслей, ни таких возвышенных чувств, казенная советская наука не знает. Нам преподносят такие прелести: «Марксизм и хирургия», «Вопросы венерологии и дерматологии под углом зрения диалектического материализма», «За партийность в математике», «Марксистско-ленинская теория в кузнечном деле».

Г. Алымов дает любопытную справку о советской поэзии. Оказывается, что в Советском Союзе зарегистрировано 30.000 поэтов. Если считать советских поэтов нолями, то пальма первенства, несомненно, принадлежит им…

«Русская мысль»,

Париж, 19 окт. 1951 г.,

№ 390, с. 3

А. Алымов (В. Н. Ширяев)

Показатели «культурного уровня»

Письмо в редакцию

Обмен мыслями о культурном уровне современного русского читателя, возникший между г. Лавда и мною на страницах «Русской мысли», является, по существу, частью дискуссии о «советском человеке», вовлекшей в себя почти все газеты русского Зарубежья. Несомненный интерес к ней со стороны широкой общественности и побуждает меня к новому «ответу» на его письмо в редакцию («Русская мысль» № 390).

В своем «Ответе на ответ» г. Лавда широко применяет, в качестве аргумента, аналогии, ссылаясь на «корифея науки» Сталина, на реакционность пресловутого Магницкого и на Талмуд.

Но ведь мы говорим о современном русском читателе, в частности, о молодежи. Может ли И. Джугашвили быть хоть в какой-либо степени характерным показателем этой группы русского народа?

Аналогия г. Лавды между реакционностью Магницкого и ждановщиной, по существу, верна. Разница между ними лишь в коэффициенте. Но вспомним, что современниками Магницкого была пушкинская плеяда, Грибоедов и их читатели – первые «массовые» читатели в России.

В ту же эпоху вызревали юные Герцен, Грановский, Белинский, Бакунин, Катков, Киреевский и другие, обвинить которых в снижении культурного уровня вряд ли возможно. Следовательно, реакция «сверху» далеко не всегда подавляет «низы». Наоборот, мы вправе отметить другое: она вызывает, особенно среди молодежи, чувство протеста, стремление к поискам, т. е. «революционность».

Теперь о Талмуде. Я далек от мысли о придирке к этому неудачному, на мой взгляд, сравнению с книгой, не имеющей никакого отношения к современному русскому читателю и русской молодежи. Уважаемый г. Лавда, конечно, имел в виду «цитатничество», «коммунистическую схоластику». Несомненно, эти формы воздействия на развитие сознания современной подсоветской молодежи применяются в СССР с невероятным напряжением «сверху». Но столь же несомненно, что есть и другие силы, формирующие сознание, душу, творчество русского народа. Перечислять их нет места, и поэтому я обращаюсь лишь к конечным результатам этих воздействий.

Политучеба проводится повсеместно в СССР, даже в консерватории, но она ли привела русских молодых скрипачей к победам на международной эстраде? Она ли руководит неувядаемым балетом московского Большого Театра? Она ли внедряла систему Станиславского в провинциальный русский театр, превратив «Рычаловых» в приличных актеров среднего уровня?

Ждановщина в том или ином виде уже 30 лет давит с небывалою силою на русского литератора и… все же рождаются «Тихий Дон» Шолохова, «12 стульев» Ильфа-Петрова, в поэзии – Багрицкий…

В науке систематически избиваются то историки, то экономисты, то физиологи, то генетики… и все же в царстве Лысенок продолжают жить и проявлять себя молодые физиологи школы Павлова, геоботаники школы Вавилова (погибшего в ссылке), литературоведы, исследующие «Слово о полку Игореве» и московскую повесть XIV столетия…

Кто они? Откуда они, эти многоликие, почти безымянные хранители и работники русской культуры, кладущие в нее малые, но великие в сумме своей, кирпичики?

Они есть тот «средний и низший» круг читателя, повышение культурного уровня которого отрицает г. Лавда, обобщая их с «корифеем науки» Джугашвили, а их работу с цитатами из Талмуда. Эта работа их, – прогрессирующая, несмотря на тягчаишии нажим всяких ждановских политграмот и пр., вопреки им, – и есть действительный показатель культурного роста русского народа и его элиты – читательской массы, а не комментарий к давно забытому и, кстати сказать, весьма плоскому эпитету «помпадур».

«Русская мысль»,

Париж, 14 ноября 1951,

№ 397, с. 7.

Андрей Ренников (А. М. Селитренников)

Андрей Реннников (настоящее имя Андрей Митрофанович Селитренников) (14/26 ноября 1882, Кутаиси, Россия – 25 ноября 1957, Ницца) – писатель, драматург, журналист. Окончил физико-математический и историко-филологический факультеты Новороссийский университет (Одесса), получив золотую медаль за сочинение «Система философии В. Вундта». Был оставлен при университете на кафедре философии. Совмещал преподавательскую деятельность с журналистской в газете «Одесский листок». В 1912 г. переехал в Петербург, где стал сотрудником и редактором отдела «Внутренние новости» газеты «Новое время», издаваемой А. С. Сувориным. Под псевдонимом «Ренников» регулярно печатал в газете фельетоны, рассказы и очерки. С 1912 г. стали выходить его книги: сатирические романы «Сеятели вечного», «Тихая заводь» и «Разденься, человек»; очерки «Самостийные украинцы», «Золото Рейна» и «В стране чудес: правда о прибалтийских немцах»; сборник рассказов «Спириты». Захват власти большевиками воспринял как катастрофу и уехал на юг России. В годы Гражданской войны вместе с группой сотрудников газеты «Новое время» работал в Ростове-на-Дону редактором газеты «Заря России», которая поддерживала Добровольческую армию. В марте 1920 г. он выехал из Новороссийска через Варну в Белград, описав свое превращение в эмигранта в воспоминаниях «Первые годы в эмиграции». В Белграде он помогал М. А. Суворину, сыну А. С. Суворина, в организации и издании газеты «Новое время», которая выходила в 1921–1926 гг. В 1922 г. вышла пьеса о жизни русских эмигрантов в Белграде «Тамо далеко». В 1925 г. в Софии были изданы пьеса «Галлиполи» и комедия «Беженцы всех стран». Пьесы пользовались успехом и ставились на сценах русских театров в Сербии, Болгарии, Франции, Германии, Швейцарии, Финляндии, Китае. Пьеса «Борис и Глеб» увидела свет в 1934 г. в Харбине. В Белграде вышли фантастический роман «Диктатор мира» (1925) а также первые два романа трилогии о жизни русских эмигрантов, объединенные общими персонажами: «Души живые» (1925), «За тридевять земель» (1926). Печатался также в газетах «Вечернее время», «Галлиполи», «Заря» и других. В 1926 г. переехал в Париж, где стал постоянным сотрудником газеты «Возрождение». В «Возрождении» с 1925 г. по 1940 г. вел рубрику «Маленький фельетон», печатал рассказы, статьи и очерки о жизни русских эмигрантов, отрывки из новых произведений. В 1929 г. в Париже вышел сборник рассказов «Незваные варяги», в 1930 г. – завершающий роман трилогии о русских беженцах «Жизнь играет», в 1931 г. сборник пьес «Комедии». В 1937 г. вышел детективный роман «Зеленые дьяволы». Во время Второй мировой войны и после жил на юге Франции, в Ницце. После войны сотрудничал в журнале «Возрождение», а также в газетах «Россия» (Нью-Йорк) и «Русская мысль» (Париж). В 1952 г. вышел роман «Кавказская рапсодия». В последние годы опубликована книга «Моторизованная культура» (1956), а также, в «Возрождении», очерки «Психологические этюды».

Неразрешимый вопрос

Французский журналист Жан Дюше выпустил книгу под заглавием «Европейская свобода».

Целью автора было – выяснить: какие взгляды на свободу высказываются сейчас в мировом общественном мнении. Для этого в книге приведены беседы с лицами, голос которых может представить интерес: с Кестлером, Рамюзом, Франсуа Мориаком, Сартром, Давидом Русселем и многими другими.

Получилось в общем нечто вроде сборника своего рода интервью, в которых каждый из опрошенных старался дать свою формулировку свободе.

Рамюз[249], например, сказал:

«Свободы вообще не существует. Это – великое слово, которое каждый присваивает себе. Коммунисты сражаются за свободу. Либералы – тоже. А затем они сражаются друга против друга тоже во имя свободы. Нет, не говорите мне о свободе. Я верю только в независимость».

Кестлер в свою очередь заявляет, что свобода не осуществима при социализме:

«Мы, социалисты, думали раньше, что социализм обязательно связан с уважением к правам и достоинству человеческой личности. А теперь видим, что национализированная экономика может служить базой тиранической структуры государства».

А что касается писателя Серстевана, то на вопрос о современном кризисе понятия свободы, он просто ответил:

«Мне плевать на своих современников».

В общем, книга Дюше любопытна и даже забавна. Но как ясно говорит она о ничтожестве и убожестве нашего века!

Где теперь настоящие мыслители, настоящие авторитеты, к голосу которых стоит прислушиваться? Были времена, когда современникам можно было справиться у Руссо: как определяются границы свободы общественным договором? Или осведомиться лично у Канта: как с точки зрения требования практического разума в конституционном государстве должны пониматься права человека? Или спросить непосредственно Гегеля: как свобода частных интересов должна согласоваться с законом саморазвивающегося разума?

А теперь? Кого спросишь? Почтенного Серстевана, которому плевать на современников? И на которого современникам тоже наплевать?

В виде опоры нет сейчас в мире не только Джона Локка, Руссо, Канта и Гегеля, но даже второстепенных авторитетов в вопросе о личной свободе, вроде Пуфендорфа, Гамильтона, Джефферсона…

Не считая Бергсона, был до последнего времени один человек, которого в Европе считали настоящим мыслителем: это – Бердяев. Но сев в вопросе о свободе между двух стульев, желая угодить одновременно и Богу и дьяволу, и демократии и большевизму, Бердяев в последние годы так запутался в своих несвободных изысканиях о природе свободы, что в конце концов сам перестал понимать себя. Превратился, по справедливому выражению П. Струве, из Бердяева в Белибердяева.

И, вот, сейчас, при отсутствии настоящих мыслителей, пытается осиротевшая европейская философская мысль взяться за вопрос о личной свободе, старается хотя бы при помощи интервью сколотить общий взгляд на эту мировую проблему.

И в результате доходит до высшего пункта современного мировоззрения:

– Наплевать…

Ведь не даром в настоящее время модным автором для европейской интеллигенции является Сартр со своим экзистенциализмом: единственно истинное и единственно главное в жизни – это существовать. А как существовать, чего придерживаться, кроме приятных инстинктов – не важно. Поэтому и о свободе сейчас принято только кричать, но не думать. Кричать именно в духе экзистенциализма: о свободе не для других, а для себя. С «присвоением свободы», по формулировке Рамюза.

* * *

Все это убожество нынешней европейской интеллигенции невольно напоминает нам, русским, нашу былую студенческую молодежь, тоже вечно кричавшую о свободе для себя и для «своих», и с презрением и ненавистью относившуюся к свободе инакомыслящих.

Когда наши студенты кидали в головы городовых и казаков бутылки, камни, палки – это была свобода.

Когда же городовые в ответ разгоняли их, а казаки слегка пришлепывали нагайками, – это было насилие.

Когда студенты устраивали в аудиториях химические обструкции – это была свобода. Когда все противники забастовок в ответ начинали их выкидывать из аудиторий, – это было насилие.

Точно также мыслило о свободе наше студенчество и во всех остальных случаях. Убить бомбой градоначальника – это акт высокой морали. А повесить убийцу градоначальника – акт глубочайшего падения нравственности.

Ранить из подворотни городового – проявление свободного творчества. Получить за это ссылку в Сибирь – чудовищное проявление произвола…

Да и только ли одна студенческая молодежь так, по-негритянски, понимала свободу? А какое было мышление в этом вопросе у большинства вашего общества?

Например, каким преследованиям со стороны носителей передовых идей подверглись в Москве профессора Виноградов, Деи, Озеров, Вормс, Мануйлов, рискнувшие читать лекции для рабочих, объединенных в созданный правительством «зубатовский» синдикат! Затравленным профессорам пришлось бросить неосторожное чтение лекций и долго каяться, чтобы получить прощение от любителей гражданских свобод.

А какая была любовь к свободе печати и слова у тех же самых ревнителей социального счастья! Ведь, вот, например, Мережковский и Зинаида Гиппиус – всецело принадлежали к их лагерю. Но какую бурю негодования пришлось выдержать Мережковскому, когда на заседании религиозно-философского общества он честно заявил, что с точки зрения канонической Синод был прав, отлучив Льва Толстого от Церкви!

«В России, – писал после этого Мережковский, – образовалась вторая цензура, более действительная и более жестокая, чем правительственная: это цензура общественного мнения».

А Гиппиус, касаясь той же благородной цензуры, открыто заявляла в печати: «Есть вопросы и имена, о которых совсем нельзя высказывать собственных мнений».

* * *

И, все-таки, вся эта нетерпимость к чужой свободе у нас могла найти оправдание в том, что исходила она из идеалов общего, даже вселенского блага. Обладая убогой головой, наша интеллигенция несомненно имела богатое сердце.

А здесь, на Западе, какие идеалы влекут людей к осуществлению свободы?

Студенты-медики манифестируют, требуя свободы от иностранных врачей, отбивающих практику.

Инженеры пользуются священной свободой стачек во имя увеличения жалованья.

Рабочие во имя того же повышения губят свои предприятия, видят свободу в установлении пикетов, видят насилие в требовании властей о снятии их.

И вот при таком опрощении идеалов – какие интервью, даже в виде сборников, помогут выяснению границ между свободой для себя лично и свободой для своих ближних?

Пусть во имя этой проблемы соберутся для голосования все парламенты мира, все академии наук, все объединения писателей, журналистов, музыкантов, врачей, инженеров, художников, портных, стекольщиков – бесполезно: решение будет не яснее бердяевской белиберды.

Ибо вне христианского самосознания, которое сейчас угасает, и вне христианской морали, которая сейчас падает, вопрос о свободе не разрешим. При исчезновении светоча истинной любви к ближнему люди начинают душить друг друга в потемках. И никакие высокие мысли, никакие утончения культуры, никакая образованность, никакие смокинги, галстуки, полеты по воздуху, слушания радио не могут помочь: человек непреодолимо возвращается к своим далеким предкам, в джунгли, в бруссу[250]. И ощущает одну только первобытную правду:

– Свобода это – когда я ем врага. Насилие – когда враг меня ест.

«Россия»,

Нью-Йорк, 18 июня 1949 г.,

№ 4154, с. 3.

Послесловие редактора

Во время подготовки сборника литературоведческих очерков Бориса Николаевича Ширяева, названному нами, составителями, по одному из них как «Бриллианты и булыжники»[251], стали выявляться контуры следующего огромного пласта творческого наследия писателя-эмигранта – статьи по русской истории.

И это естественно: Ширяев был студентом Императорского Московского университета на историко-филологическом факультете, посещал курсы В. О. Ключевского (ради оценки влияния на него маститого историка, достаточно посмотреть Именной указатель к нашему сборнику), а еще раньше, в гимназии, учился у С. К. Богоявленского, выученика того же Ключевского, а позднее – видного представителя исторической науки, пусть уже советской (или, как выражался наш автор в таких случаях – подсоветской).

Любовь и понимание истории пронизывает все творчество Ширяева, уже известное российскому читателю: это, конечно, и центральное его произведение «Неугасимая лампада», где представлена многовековая судьба Соловецкой обители, да и судьба Святой Руси; его автобиографическая повесть «Ди-Пи в Италии», полная сведений, как бы сейчас сказали, страноведческого характера; его очерки по эмиграции[252], и даже художественные произведения, изданные под одной обложкой с общим титулом «Кудяеров дуб»[253], где Ширяев дал масштабное литературное полотно российской провинции, сквозь горнило войн и революций первой половины ушедшего века.

Да, наш сборник как будто открывает новую грань таланта Бориса Николаевича, но точнее – он о ней свидетельствует. И свидетельствует очень красноречиво – не может не поразить эрудиция автора и широта его тематики, от становления российской государственности до злободневной мировой политики. При этом автор неоднократно – в свойственном ему духе христианского смирения – не раз именует себя просто «журналистом».

Представленные впервые отечественному читателю статьи публиковались в эмигрантской прессе с начала 1950-х гг., когда Ширяеву, жителю дипийского лагеря под Неаполем, удалось-таки наладить связи с русскоязычной периодикой. Мы их составили, однако, не по хронологии их появления, а по хронологии материала, уверенные, что нас одобрил бы и автор.

Ширяеву, как и большинству его коллег, близок биографический жанр, и поэтому для общего названия мы взяли название одного из циклов – «Люди Земли Русской», как наиболее соответствующий общему содержанию.

Открывают сборник этюды, посвященные начальным моментам становления и развития русского народа, Руси-России. Необыкновенно актуальным представляется следующая, блестяще написанная повесть о Богдане Хмельницком («Вызволение хлопекой Руси») – продуманная и прочувствованная Ширяевым украинская тема, первичный материал которой он почерпнул из самого достойного источника, у С. М. Соловьева.

Далее мы поставили целую серию малоизвестных сюжетов дореволюционной и революционной эпохи. Автор, участник Гражданской войны, дает их не без полемической страстности: порой его главным идейным противником становится не собственно «Октябрь», а антиправительственный и безответственный «Февраль», расчистивший ему путь. Защищая от клеветнических нападений на павшую Империю, Ширяев видит и ее исторические грехи, в первую очередь, бюрократическое «средостение», сковывавшее поступательную мощь нации.

Следующими идут очерки, близкие к мемуарному жанру, которые сейчас, по прошествии многих десятилетий, приобретают истинную историчность. В данном случае русская история совпадает с личной судьбой автора – это заключение на Соловках, ссылка в Средней Азии и Ставрополье с московским интермеццо («Прогулки по Москве»), журналистская деятельность на оккупированных Германией территориях и в «свободном мире», иллюзии о котором Ширяев отважно старался развеять. Нет сомнений, что деятельному автору новейшая история нашей страны и всего человечества давала пищу для главного – для его размышлений о будущем России, о ее положении в мировом сообществе: ответ при этом он находил в «подлинной демократии народной монархии», противопоставляя ее западной плутократии и мещанскому образу мысли и жизни.

Заканчивает наш сборник ряд рецензий, а также интереснейшая и бурная полемика в эмигрантском стане о сущности и роли интеллигенции в истории России, причем и здесь дискуссия увлекла Ширяева в плане участия интеллигенции в грядущем восстановлении свободной нации, во что он истово верил.

Автор-беженец писал статьи в отрыве от отечественных библиотек, и явные его (или же газетных редакторов и наборщиков) описки и ошибки мы исправили, оговорив это в примечаниях. Нами также раскрыты полностью газетные сокращения. Разного рода типографские выделения в статьях – жирный и разряженные шрифты, подчеркивания – мы унифицировали в форме курсива.

Помощь при подготовке текстов оказали: о. Вячеслав Умнягин (Москва), Евгений Абдуллаев (Ташкент), Евгений Голубовский (Одесса), Рустам Рахматуллин (Москва).

Михаил Талалай,

апрель 2017 г., Милан

Примечания

1

Ширяев в конце жизни вновь обратился к фигуре св. Владимира, представив о нем доклад на одной религиозно-общественной конференции в 1956 г. К сожалению, авторский текст не сохранился, но осталась сокращенная его стенограмма, которая начинается так: «Народная память хранит черты своего равноапостольного князя: благообразный, щедрый, хлебосольный, добрый, справедливый – князь “Красное Солнышко”. Скандинавские саги рисуют нам нашего князя, как викинга. В результате семейных междоусобиц Владимир бежал в Скандинавию к дальним родственникам – Рюриковичам. Здесь и выработался его привлекательный образ смелого и честного викинга. Однако нас князь Владимир интересует как равноапостольный просветитель страны <…>; Ширяев Б. Н. Доклад о св. Владимире // «Жизнь с Богом»: Описание архивного фонда / сост. В. Е. Колупаев. Pro manoscritto. Seriate: «Russia Cristiana», 2009. C. 54.

2

Цитата из поэмы Пушкина «Полтава».

3

Была опубликована итальянская версия этого очерка, уже после смерти Ширяева; см. Sirjaev В. La rivoluzione di S. Sergio di Radonez // Russia Cristiana, n. 6, 1961 (18). Думается, что название («Революция св. Сергия Радонежского») дал переводчик, а не автор.

4

Цитата из поэмы Некрасова «Русские женщины».

5

Польск.: żołnierz – воин, ратник (крулевский, т. е. королевский).

6

С. М. Соловьев, «История России», т. 10, гл. 3, с. 1640. —Прим. автора.

7

IRO (International Refugee Organization) – Международная организация помощи беженцам, действовавшая в 1946–1952 гг. под эгидой ООН. Автор жил в Италии в содержавшихся ИРО лагерях.

8

Г. М. Маленков – председатель Совета министров СССР в 1953–1955 гг.

9

Сергей Константинович Богоявленский (1871–1947) – русский историк, археолог, московед. Ученик В. О. Ключевского, член-корреспондент Академии наук СССР.

10

Автор писал эту статью в лагере для «перемещенных лиц» в г. Пагани, близ Неаполя.

11

Феодор Алексеевич вступил на престол в 15 лет.

12

Феодор Алексеевич скончался в возрасте 21 года.

13

Николай Карлович Шильдер (1842–1902) – русский военный деятель, историк, автор, в т. ч. монографии «Император Павел Первый» (СПб., 1901).

14

Устар. название о. Тайвань.

15

Михаил Алексеевич Хлудов (1843–1885) – фабрикант, благотворитель, общественный деятель. Участвовал в военных действиях в Средней Азии, имел награды, включая Георгиевский крест. В Русско-турецкую войну состоял адъютантом генерала Скобелева.

16

Михаил Григорьевич Черняев (1828–1898) – генерал, военный и политический деятель. Участвовал в Крымской войне, начал и позднее завершил период завоевания Туркестана и был первым губернатором Туркестанской области. Издавал в Москве газету «Русский Мир», разделял взгляды славянофилов. В конце 1870-х гг. по приглашению сербского правительства занимал пост главнокомандующего сербской армией, и его имя стало символом славянского братства и единства.

17

Константин Петрович фон Кауфман (1818–1882) – инженер-генерал. Представитель русской ветви австрийского рода, служил на Кавказе, участвовал в Крымской войне, служил генерал-губернатором Северо-Западного края, позднее – Туркестанской области.

18

Николай Иванович Иванов (1836–1906) – купец. Крупнейший ташкентский предприниматель своего времени, конезаводчик, учредитель и владелец винокуренных и пивоваренных заводов, фармацевтической фабрики, коммерческого банка, известный благотворитель.

19

Иван Иванович Первушин (1842–1871) – купец. Основал в Ташкенте винокуренный, а затем и винодельный завод.

20

Дмитрий Львович Филатов – купец, общественный деятель. Служил денщиком у графа И. С. Тургенева. Получив наследство после смерти графа, занялся виноделием в Туркестане, основал известный Самаркандский завод марочных вин.

21

Приключенческий роман П. Н. Краснова вышел в 1922 г. в Берлине.

22

Георгий Константинович Праве (1862–1925) – краевед, нотариус, общественный деятель. Инициатор и один из организаторов первой в Ставрополе бесплатной общественной народной библиотеки, народного университета и музея учебных наглядных пособий.

23

Этот очерк, а также следующий, «Тетя Клодя», были нами опубликованы также в книге художественной прозы Ширяева «Кудяеров дуб» (СПб.: Полиграф, 2016) – как примыкающие к эпопее «Птань».

24

Стихотворение «Предгневье» (1925).

25

«Люди земли Русской».

26

Герой очерка «Хранитель порядка», см. выше.

27

Борис Алексеевич Хольмстон-Смысловский (1897–1988) – кадровый военный, общественный деятель русской эмиграции. В 1920-х гг. жил в Варшаве, затем переехал в Германию. Во время Второй мировой войны принимал участие и возглавлял русские добровольческие части, в конце получил 3-ю дивизию Руссской Освободительной Армии под свое командование, по окончании войны вывел ее в Лихтештейн, правительство которого отказалось выдать русских пленных советской стороне.

28

См. Двинов Б. Л. Власовское движение в свете документов. Нью-Йорк, 1950.

29

Лагеря Ди-Пи, где совершалась попытки насильственной репатриации.

30

Базили Н. А. Россия под советской властью. Париж, 1937. За эту книгу (пер. на франц., 1938 г.) Н. А. Базили (1883–1863) был удостоен премии Французской академии наук

31

DPs, displaced persons (перемещенные лица) – официальная категория эмигрантов из Восточной Европы на рубеже 1940-1950-х гг., к которой был отнесен и автор. См. Ширяев Б. Н. Ди-Пи в Италии. Записки продавца кукол. Буэнос-Айрес: Наша страна, 1952; переизд. СПб.: Алетейя, 2007.

32

Несомненно, личные воспоминания автора: в 1927 г. Ширяев был выслан с Соловков в Ташкент.

33

Основана в марте 1949 г. в Нью-Йорке русским эмигрантами, преимущественно, эс-эровского и умеренно-меньшевистского направления.

34

Борис Иванович Николаевский (1887–1966) – революционер, в эмиграции (Германия, Франция, с 1940 г. США) – историк и общественный деятель.

35

Т. 2, Юридич. издательство министерства юстиции СССР, Москва, 1946. —Прим. автора.

36

Псковский централ в период Гражданской войны был известен своими жестокими порядками и «уплотненностью» (здание сохранилось).

37

Владимир Сергеевич Гадон (1860–1937) – генерал-майор, командир лейб-гвардии Преображенского полка, затем адъютант Великого Князя Сергея Александровича (в статье опечатка: Владимира Александровича) и входил в свиту Е. И. В. После революции неоднократно подвергался арестам, отбывал ссылку в Вологде. В 1937 г. был растрелян на Бутовском полигоне.

38

Графиня Гедвига Алоизовна Фредерикс, урожденная Богушевская (1838–1919) – статс-дама, жена графа В. Б. Фредерикса.

39

Александр Семенович Шишков (1754–1841) – адмирал, военный и государственный деятель, писатель. Государственный секретарь, министр народного просвещения.

40

Виктор Вильгельмович Окерман (1881–1927) – выпусник Академии Генерального штаба, полковник, после Гражданской войны вошел в РККА, арестован как шпион из-за переписки с родственниками в Финляндии. В книге «Неугасимая лампада» Ширяев называет другое имя застреленного Ногтевым «для отстрастки» – полковника генштаба Даллера Владимира Вильгельмовича. Автор упоминает его затем и при описании лесного кладбища: «На простом кресте, сбитом из неоструганных еловых обрубков с уже окаменевшими смолистыми слезами, была прибита дощечка, а на ней выжжено раскаленным гвоздем: Генерального штаба полковник Даллер. f 17 ноября 1923 года» (эту дату, вероятно, можно считать временем прибытия Ширяева на Соловки).

41

Марко Поло, будучи венецианцем, сидел в тюрьме у их противников – пизанцев.

42

Владимир Феофилович Зеелер (1874–1954) – адвокат, журналист, член редколлегии и активный сотрудник газеты «Русская мысль» (Париж).

43

Владимир Александрович Лазаревский (1891–1953) – журналист, основатель и первый главный редактор газеты «Русская мысль» (Париж).

44

Первая часть очерка включена в состав 13-й главы книги «Неугасимая лампада», с названием «Как это начиналось»; вторая часть в книгу не вошла.

45

Настоящее имя: Нафталий Аронович Френкель (1883–1960) – один из руководителей ГУЛАГа, с 1943 г. генерал-лейтенант инженерно-технической службы; трижды награжден орденом Ленина. В книге, вышедшей спустя два года после очерка, Ширяев уже ставит имя Натан – видно, ему указали на неточность. Точное место рождения Френкеля неизвестно: то ли Стамбул, то ли Одесса.

46

Терентий Дмитриевич Дерибас (1883–1938) – выходец из казаков, революционер, чекист; казнен. Фамилию он получил по деревне Дерибасовке, не имея таким образом никакого отношения к основателю Одессы (который, заметим, был неаполитанцем испанского происхождения, а не французом).

47

Обычно фразу о «трагедии и статистике» приписывают Сталину как пример его бесчеловечности. Приведена она и в романе Э.-М. Ремарка «Черный обелиск» 1956 г. и иногда приоритет приписывают этому немецкому писателю, хотя фраза впервые была опубликована в эссе немецкого сатирика Курта Тухольского «Французская шутка» (1932). Заметим также, что сам Сталин произнес афоризм, согласно некоторым воспоминаниям, как риторическое обличение своих штабистов, вопрошающе говоря им о массовой гибели красноармейцев в начале войны.

48

Теодоре (Федор Иванович) Эйхманс (1897–1938) – революционер, латышский стрелок, первый комендант Соловецкого лагеря особого назначения; казнен.

49

Дрын – изначально отмер, которым десятники на лесоповале измеряли количество кубометров заготовленной заключенными древесины. Автор выбрал это слово в качестве одного из своих псевдонимов.

50

М. С. Борин не раз упомянут Ширяевым на страницах «Неугасимой лампады», однако эпизод с «исторической шишкой» в эту книгу не вошел.

51

В 1922 г. Ширяев был приговорен к 10 годам заключения, однако после пяти лет на Соловках, при «разгрузке лагеря», был освобожден и в 1927 г. выслан в Ташкент, где пробыл тоже пять дет. Вернувшись в Москву, в 1933 г. был вновь арестован и сослан – на три года, в Россошь.

52

Все приведенные мною фамилии точны. В дальнейших очерках я изменяю некоторые, не желая причинить зла их носителям, но каждый раз буду осведомлять об этом читателя. – Прим. автора.

53

Михаил Максимович Кульков (1891–1939) – первый секретарь Киргизского областного комитета ВКП(б) в 1929–1930 гг., с 1931 г. – в Москве и других российских городах на партийно-производственной работе; казнен.

54

Баялы Диканбаевич Исакеев (1897–1938) – народный комиссар земледелия Киргизской АССР в 1929–1933 г., затем председатель Совнаркома Киргизии; казнен.

55

Малайка – батрак, живший в своей юрте и имевший небольшое хозяйство.

56

Чайрикер – батрак-издольщик.

57

Ныне Бишкек (Республика Киргизстан).

58

Имеется в виду Сталин.

59

Файзулла (у автора: Фейзула) Губайдуллаевич Ходжаев (1896–1938) – в 1924–1937 гг. председатель Совнаркома Узбекистана; казнен.

60

Популярная оперетта В. П. Валентинова.

61

Это не играет роли.

62

Франц, diseuse – артистка-куплетистка.

63

Акмаль Икрамович Икрамов (1898–1938) – первый секретарь ЦК ВКП (б) Узбекистана в 1925–1937 гг.; казнен.

64

Юлдаш Ахунбабаевич Ахунбабаев (1885–1943) – первый председатель Президиума ЦИК Узбекистана в 1925–1938 гг., там же председатель Президиума Верховного Совета в 1938–1943 гг.

65

Павел Ефимович Дыбенко (1889–1938) – революционер и государственный деятель, в 1921 г. – один из руководителей подавления антибольшевистского мятежа в Кронштадте, в 1928–1933 гг. – командующий войсками Среднеазиатского Военного округа; казнен.

66

Дыбенко был – правда, недолго, – супругом Александры Коллонтай (1872–1952), революционерки и советского государственного деятеля.

67

Реальность существования этого «заговора», во главе которого якобы стоял маршал Михаил Тухачевский (1893–1937) и который послужил началом широкомасштабных репрессий среди военных кадров РККА в 1937–1938 гг., до сих пор остается дискуссионной.

68

Борис Ильич Казанович (1871–1943) – генерал-лейтенант, в 1920 г. через Турцию эмигрировал в Югославию.

69

Марцелл (Марцел) Рабинович в начале 1920-х гг. перехал из Ташкента в Москву; входил в ближайший дружеский круг Сергея Есенина и сам писал стихи.

70

Кавалерия армии Бенгальского президентства (одного из трех президентств Британской Индии), состоявшая преимущественно из бенгальцев напрямую подчиненная Британской короне. Сипаями назывались индийские наемники в британской колониальной армии. Саман {тюрк, солома) шел на корм коннице.

71

Фамилии даю точно. Все они уже погибли. – Прим. автора.

72

Эту фамилию даю условно, т. к., быть может, он еще жив. – Прим. автора.

73

Школа (в честь св. Анны), основанная в 1736 г. для детей переселенцев из Германии.

74

Вероятно, имеется в виду либо Павловский, либо Павлоградский гвардейский полк.

75

Великий князь Николай Константинович (1850–1918) – первенец великого князя Константина Николаевича, младшего брата российского императора Александра II. В ссылке в Ташкенте принял фамилию Искандер. Могила великого князя не сохранилась.

76

Князь Александр Николаевич Искандер (1887–1957) – участник Белого движения,

эмигрировал во Францию.

77

Ныне – Байрамали (Туркменистан).

78

«Белый царь» {тюрк.) – так среди среднеазиатских народов во второй пол. XIX – нач.

XX вв. назывался русский император.

79

Имеется в виду киргизская лошадь – горная порода лошадей.

80

Совр. название Гёкдепе; во время завоевания Туркмении 12 января в 1881 г. селение-оазис, оплот текинцев, было взято штурмом войсками М. Д. Скобелева.

81

Согласно повелению халифа Гаруна ар-Рашида в 807 г. все представители «покровительствуемых» религий – как иудеи, так и христиане – должны были подпоясываться веревкой. Это повеление имело только одну цель – внести внешние отличия между мусульманами и немусульманами и не имело никакой связи с тем, о чем – в передаче Ширяева – говорит Рабинович; последнее было «народной» интерпретацией этого обычая.

82

Имеется в виду минарет Калян (XII в.), с которого сбрасывали осужденных на смерть.

83

Имеется в виду картина В. В. Верещагина «Самаркандский зиндан» (1873).

84

Арбакеши – водители арбы; возможно так Рабинович иронично называет гвардейцев эмира.

85

Арк – название не холма, а цитадели, где находился также и дворец эмира.

86

Название – правильно: «Ляби-хауз» (перс. «У хауза») – носит не сам водоем-хауз Нодир-Беги, а площадь, окружающая его.

87

Совр. написание – чайхана.

88

Имеется в виду медресе Халифа Ниязкула (нач. XIX в.), также известное как «Чор-Минор» (перс. «Четыре минарета»).

89

«Бухара-и-Шариф» – «Священная Бухара» (перс.).

90

Исаак Абрамович Зеленский (1890–1938), с 1924 г. возглавлял Средазбюро, верховный орган ЦК ВКП(б) в Средней Азии (функционировало в 1922–1934 гг.); казнен.

91

Так автор иронично употребляет определение Российской империи, возникшее после известного пасквиля маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» и вновь внедренное Лениным (статья «К вопросу о национальной политике», 1914): активно использовалось в советской риторике для обозначения якобы угнетенного состояния нерусских народов до революции.

92

В действительности – 3-й Всесоюзный съезд геологов с участием иностранных гостей, который проходил в Ташкенте с 20 по 26 сентября 1928 г. В нем принимали участие шесть немецких геологов (Кайзер, Хосмат, Кайзер, Борн и Цур-Мюллен) и один чешский (Ульрих). 5-ый всемирный геологический конгресс проходил в Вашингтоне в 1891 г.

93

Вероятно, речь идет о Викторе Александровиче Успенском (1879–1949), музыковеде, композиторе и фольклористе. С 1918 г. (и до конца жизни) Успенский жил в Ташкенте, занимался исследованием музыкальной культуры народов Средней Азии. В конце 1920-х гг. он устраивал также вечера национальной музыки. Под «двухтомным трудом» автор, видимо, подразумевал труд Успенского «Туркменская музыка», первый том которой вышел как раз в 1928 г. (Сообщено А. Б. Джумаевым, Ташкент.)

94

Дмитрий Иванович Щербаков (1893–1966) – ученый в области геологии, минералогии, геохимии и географии, с 1953 г. действительный член Академии наук СССР.

95

Николай Васильевич Крыленко (1885–1938) – верховный главнокомандующий российской армии после октябрьского переворота 1917 г., с 1931 г. нарком юстиции; казнен.

96

«Недочеловек» {нем.) – так называлась брошюра (не журнал), выпущенная в Германии в 1942 г.

97

Елена Федоровна Розмирович (1886–1953) – революционерка, жена Н. В. Крыленко (позднее – дипломата А. А. Трояновского), в 1931–1933 гг. член коллегии Наркомсвязи СССР.

98

В настоящее время – Национальный университет Узбекистана.

99

Следующим очерком в цикле шел «Генерал от литературы», о Максиме Горьком («Знамя России», Нью-Йорк, 31 августа 1952 года, № 69, с. 5–7), включенный нами в сборник статей Б. Ширяева о литературе «Бриллианты и булыжники» (СПб.: Алетейя, 2016).

100

В 1937 г. Северо-Кавказский край был переименован в Орджоникидзевский (с 1943 г. Ставропольский).

101

Михаил Андреевич Суслов (1902–1982), с февраля 1939 г. по ноябрь 1944 г. – первый секретарь Орджоникидзевского (Ставропольского) крайкома ВКП(б); с 1947 и до конца жизни секретарь ЦК КПСС.

102

О Г. К. Праве см. также выше очерк «Труженик русской культуры».

103

Василий Иванович Алексеев (1906–2002) – эмигрант «второй волны», писатель, историк.

104

Григорий Александрович Токаев (1913–2003) – разработчик ракетного оружия и авиа– и космических аппаратов; будучи подполковником Советской армии, в 1947 г. бежал на Запад, где получил новое имя – Григори Токати.

105

Завершающим в данном цикле шел мемуарный очерк «Философия Платона Евстигнеевич» («Знамя России», Нью-Йорк, 28 янв. 1953, № 79, с. 9–11; 16 февр. 1953, № 80, с. 11–13; 28 февр. 1953, № 81, с. 13–15), переизданный нами в: Ширяев Б. Н. Кудеяров дуб (изд. 2016 г.), с. 667–676.

106

См. об этом конгрессе (в действительности, 3-м Всесоюзном съезде геологов) также в нашем сборнике очерк «Сверх-Обер-Хам».

107

Иван Михайлович Губкин (1871–1939) – академик АН СССР (с 1929 г.), вице-президент АН СССР (с 1936 г.), председатель филиала АН Азербайджана (с 1937 г.).

108

Это рай для геологов (нем.).

109

Самед Ага Агамалы оглы (1867–1930) – председатель ЦИК Азербайджана в 1922—

1929 гг.

110

Александр Эдуардович Шмидт (1871–1939) – востоковед и арабист; погиб, находясь

под арестом в Ташкенте.

111

Василий Владимирович Бартольд (1869–1930) – востоковед, арабист и тюрколог.

112

Михаил Евгеньевич Массон (1897–1986) – археолог, историк-востоковед.

113

Василий Лаврентьевич Вяткин (1869–1932) – археолог, историк-востоковед.

114

Александр Борисович Вревский, барон (1834–1910) – туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского военного округа.

115

Автор спутал городище Афросиаб (ныне – на территории Самарканда, совр. Узбекистан), одним из первых исследователей которого был В. Л. Вяткин, и городище Анау (Аннау, совр. Туркменистан), к исследованию которого ученый отношения не имел.

116

Среднеазиатский комитет по охране памятников старины, искусства и природы.

117

См. эпизод с разработкой варанов также в очерке «Великий комбинатор» в нашем сборнике.

118

Даниил Николаевич Кашкаров (1878–1941) – заведующий кафедрой зоологии Среднеазиатского университета в 1920–1933 гг.

119

Оба были расстреляны весной 1938 г.

120

См. о нем прим, на с. 194.

121

Георгий Константинович Ризенкампф (1886–1943) – основатель Научно-мелиорационного института в Петрограде в 1920 г. (совр. Всероссийский научно-исследовательский институт гидротехники им. Б. Е. Веденеева); с 1929 по 1932 в заключении, вновь арестован в 1942 г. и скончался в тюрьме.

122

Иван Петрович Михайловский (1877–1929) – учный-физиолог, профессор Ташкентского университета.

123

Эль-Регистан, настоящее имя Габриэль Аршакович (Аркадьевич) Уреклянц (Уреклян) (1899–1945) – журналист, автор, вместе с С. В. Михалковым, текста гимна СССР.

124

История с гибелью Михайловского была несколько иной. Эль-Регистан опубликовал в 1929 г. в партийной газете «Узбекистанская правда» статью «Выстрел в мазанке», утверждая, что «Михайловский своими недавними опытами… потряс незыблемые основы старухи-медицины, бросил вызов смерти, ежедневно уносящей тысячи человеческих жизней, гибнущих от целой кучи заболеваний, связанных с тем или иным поражением крови. <…> Михайловский ярый атеист, ненавидящий религию… <…> ученый – жертва конфликта науки и религии». Вскоре после пасквиля был арестован проф. Войно-Ясенецкий (ей. Лука), прежде давший заключение о сумашествии Михайловского, вдова которого намеревалась похоронить мужа по православному обряду. ОГПУ было сформировано уголовное дело: убийство Михайловского якобы было совершено его «суеверной» женой, имевшей сговор с Войно-Ясенецким, дабы не допустить «выдающегося открытия, подрывающего основы мировых религий». Приговор по сфабрикованному делу так и не был вынесен, но святитель находился в тюрьме и последующей ссылке до 1934 г.

125

Николай Константинович Кольцов (1872–1940) – основатель школы экспериментальной биологии.

126

По известному московскому трактиру Тестова.

127

Телеграфист Иван Михайлович Ять – персонаж рассказа Чехова «Свадьба» (о нем там говорится: «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном»).

128

Бальдр и Локи – германо-скандинавские божества Света и Тьмы.

129

академике Павлове Ширяев написал также в очерке «Света не угасите!», см. ниже.

130

Григорий Яковлевич Аронсон (1887–1968) – меньшевик, публицист, общественный деятель, с 1922 г. в эмиграции в Германии и Франции, с 1940 в США.

131

Считается, что мрамор для мавзолея Ленина был привезен из Ирака.

132

Ковы (устар.) – коварные умыслы, козни.

133

Памятник Минину и Пожарскому переставили в ограду храма Василия Блаженного, с

другой стороны спуска.

134

Разобранные на рубеже 1920-1930-х гг. Воскресенские ворота и Иверская часовня воссозданы заново в 1994–1995 гг.

135

Часовня св. Александра Невского в память спасения Александра II была поставлена в Петербурге, у решетки Летнего Сада, где стрелял Каракозов (разобрана в 1930 г.); московская часовня св. Александра Невского на Моховой посвящалась Балканской войне.

136

Эти московские реалии автор использует также в книге «Ди-Пи в Италии» (гл. «Легенды русского Рима»): «Смотрящим с самолета на современную Москву она представляется огромным коническим муравейником, в центре которого возвышаются многоэтажные громады дома Советов, Интуриста и других новостроек. Вокруг них – широкий пояс дореволюционной стройки – домов в шесть-четыре этажа. Чем дальше от центра, глубже и глубже врастают они в землю, сменяясь одноэтажными домиками Потылих, Черкизова, Сокольников и, наконец, совсем уходят в глубь ее, пряча в ней подлинное лицо социалистических достижений – землянки «шанхаев», «нахаловок», «самостроев», налипших грязною зловонною плесенью вокруг корпусов сверхмощных комбинатов. Рим дает обратную картину <…>» (изд. 2007 г., с. 60).

137

Tempora mutantur (et nos mutamur in illis) (лат.) – времена меняются (и мы с ними).

138

Кладбище Данилова монастыря уничтожено в 1931 г.

139

Такими высотными пунктами являются, например, дом б. Афремова у Красных ворот, господствующий над Садовой вплоть до Самотека в одну сторону и до Таганки в другую: телефонная станция в Милютинском переулке, контролирующая подступы к Лубянке; дом Совнаркома, защищающий Кремль со стороны Замоскворечья, и множество новых домов на окраинах Москвы, образующих в целом сомкнутое кольцо. – Прим. автора.

140

В конце 1930-х гг. было построено еще две линии метро; кольцевая линия была открыта

частями, в 1950 и 1952 г., а в 1954 г. – целиком.

141

Цыганский романс неизвестных авторов.

142

С 1969 г. в перестроенном «Яре» размещается цыганский театр «Ромэн».

143

Крутицкое Патриаршее подворье не было снесено.

144

В газете – ошибка набора: после слова «дворянские» на другой строке стоит окончание «-ки»: мы вставили предположительное «особняки Пречистенка»

145

Собственно Вознесенская церковь уцелела – снесли ее колокольню.

146

Николай Павлович Акимов (1901–1968) – советский театральный режиссер, педагог,

художник.

147

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (1837–1916) – генерал, министр императорского двора и уделов.

148

Граф Георгий Иванович Рибопьер (1854–1916) – общественный деятель, стоявший у истоков олимпийского движения в России, президент Петербургского атлетического общества.

149

Согласно преданию, мясо Ивану Грозному давал псковский юродивый (блаженный Николай Сало с).

150

Имеется в виду Петр III.

151

Граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский владел другой усадьбой – на месте Первой Градской больницы; Нескучным (название позднее), еще при жизни отца, владела его дочь Анна.

152

Знаменитый архимандрит Фотий (Спасский), действительно, был известен радикальными и странными поступками, но называть его юродивым – авторская вольность.

на Собачьей площадке был только дом Хомяковых, не Аксаковых.

153

Мощи Василия Блаженного были обретены и помещены в соборе раньше, еще до Смуты, в 1588 г.

154

Собор был построен по повелению Ивана Грозного в память о взятии Казани и победе над Казанским ханством (вероятно, поэтому в оригинале – ошибочное наименование Казанский собор, нами исправленное на Покровский).

155

И. П. Павлов был прихожанином Знаменской церкви (на одноименной площади, совр. пл. Восстания); после его смерти (в 1936 г.) церковь была закрыта, в 1937 г., а в начале 1941 г. разобрана.

156

Анатолий Васильевич Байкалов (1882–1964) – журналист, писатель. Меньшевик. В эмиграции с 1919 г., жил в Лондоне. Был редактором газеты «Русский в Англии», сотрудничал в журналах «Часовой» и «Возрождение», газетах «Последние новости» и «Русская мысль». В 1947 г. привлек внимание английской общественности к выдачам советской стороне англичанами русских эмигрантов из лагеря Ди-Пи в Римини, в результате чего они были прекращены.

157

Орел (нем.).

158

Партийные чиновники Восточного министерства, одетые в золотисто-желтую форму.

159

Эрнст-Август Кёстринг (1876–1953) – дипломат и кадровый военный; родился в России, где получил образование, но военную карьеру начал уже в Пруссии.

160

Итальянцы практически не участвовали в Сталинградской битве (не считая случайно попавшего туда вспомогательного подразделения в 80 человек): итальянская армия (ARMIR) занимала позиции на фланге Вермахта, на Дону, откуда зимой 1942–1943 гг. начала отступление под натиском Красной армии (вероятно, это отступление автор считает «предательством»).

161

1 По официальным данным в Мюнхене под англо-американскими бомбами погибло

162

632 человека.

163

Леонид Денисович Ржевский (наст. фам. Суражевский; 1903–1986) – писатель «второй волны» эмиграции, литературовед. Рецензию Ширяева на книгу Ржевского «Между двух звезд» см. Ширяев Б. Н. Бриллианты и булыжники. СПб.: Алетейя, 2015. С. 304–306.

164

Пауль Людвиг Эвальд фон Клейст (1881–1954) – немецкий военачальник, с 1943 г. фельдмаршал; умер в советском плену.

165

Американский комитет по освобождению от большевизма (первоначальное название – по освобождению русского народа), действовавший в 1950-е гг.

166

Американские журналисты-литераторы Исаак Дон Левин и Юджин Лайонс (оба из российского еврейства) были среди главных организаторов, в 1951 г., Американского комитета по освобождению от большевизма (первоначальное название – по освобождению русского народа).

167

Виктор Михайлович Байдалаков (1900–1967) – политический и военный деятель. Участник Гражданской войны и Белого движения на юге России. Активный участник Народно-трудового союза российских (НТС). Основатель и первый руководитель Национального трудового союза нового поколения.

168

Антибольшевистский блок народов – международное объединение антикоммунистических эмигрантских организаций, учрежденное в 1946 г. в Мюнхене.

169

Западная государственная система, основанная на прямом, равном, тайном и общем голосовании.

170

О Б. Башилове см. на с. 448.

171

Артур Бенни (1839–1867) – революционер, журналист и переводчик.

172

Алан Гудрич Кирк (Кэрк) (1888–1963) – адмирал ВМС США, в 1949–1951 гг. был послом США в России, впоследствии стал председателем Американского комитета по освобождению от большевизма (первоначальное название – по освобождению русского народа).

173

Сингман Ри (Ли Сын Май) (1875–1965) – корейский политик, первый президент Республики (Южная) Корея.

174

Мохаммед Нагиб (1901–1984) – египетский военный и государственный деятель, первый президент Египетской республики после революции 1952 г.

175

Осенью 1953 г. англо-американская администрация «Свободной зоны Триеста» (спорной территории между Италией и Югославией) решилась было на уступку части города Югославии, что вызвало бунт итальянского населения и, соответственно, жесткое его подавление со стороны англо-американцев.

176

От нем. Konzentmtinslager – концлагерь.

177

Автор стремится по возможности избегать термина демократия, вследствие множества значений, вкладываемых теперь в него, в результате чего сам термин утратил ясный и определенный смысл. – Прим. автора.

178

Антон Васильевич Туркул (1892–1957) – генерал-майор. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Офицер, а затем и командующей Дроздовской армией. Во время Второй мировой войны командовал отдельной казачьей бригадой, в конце войны вошедшей в состав вооруженных сил Комитета Освобождения Народов России (КОНР). После войны был инициатором образования Комитета Объединенных Власовцев (КОВ). Написал книгу воспоминаний «Дроздовцы в огне».

179

И не случайно, в Нью-Йорке, группа потенциальных паразитов-интеллигентов срочно организовала приложение к одной местной газете, назвав таковое «Своим путем» – вестник «крестьянской России» – трудовой крестьянской партии, совершенно справедливо взяв слова «крестьянской России» в кавычки. Да и название – «Своим путем» – вполне отвечает настоящим целям г. Бутенко и проч., к крестьянскому пути никакого отношения не имеющих. – Прим. ред. газеты «Знамя России».

180

Желающие глубже ознакомиться с затронутым вопросом и деятельностью указанных ученых рекомендую прочесть статью П. Б. Струве – «Мои встречи и столкновения с Лениным». – Возрождение, тетрадь 10, 1950 г., с. 109–118. —Прим. автора.

181

Производства особого вида (оборонное, атомное, главные энергетические центры и т. п.) должны стать недоступными для частного капитала, сектор которого заполняется государством. – Прим. автора.

182

Дирижизм государства допустим лишь в форме поощрений, но не ограничений свободы производственной инициативы (система Менделеева-Вышнеградского-Витте-Струве). Исключения составляют лишь критические периоды жизни человечества (войны, стихийные бедствия, экономические кризисы). – Прим. автора.

183

Игорь Сергеевич Гузенко (1919–1982) – начальник шифровального отдела посольства СССР в Канаде, передавший канадской стороне шифры и документы с данными советской агентуры, внедренной в атомную отрасль.

184

«История русской философии», основой которой стали лекции прот. Василия Зеньковского, в Свято-Сергиевском богословском институте, вышла в 1948 г. Упомянутые Б. Ширяевым имена: Георгий Давидович Гурвич (1894–1965), франко-русский социолог; Лев Александрович Зандер (1893–1964), франко-русский философ; Африкан Александрович Спир, иначе Шпир (1837–1890), немецко-русский философ.

185

Константин Николаевич Бестужев-Рюмин (1829–1897) – историк, редактор «Записок Императорского Географического общества», крупнейший специалист по источниковедению. Разделял взгляды славянофилов.

186

Герман Кайзерлинг (1880–1946) – философ и писатель.

187

Вальтер Шубарт (1897–1942) – философ-русофил; русский перевод его книги «Европа и душа Востока» вышел в издательстве «Посев» в 1945 г.

188

Теория о недочеловеках (нем.: Untermensch), низших расах, и о морлоках (по фантастическим персонажам из романа Г. Уэллса «Машина времени», гуманоидах-канибалах, «постпролетариях»).

189

Полные переводы трудов А. Тойнби на русский появились в начале XXI в.

190

См. также в книге Б. Н. Ширяева «Ди-Пи в Италии», гл. 20 «О букве “ять” и прочем подобном».

191

Граф Евгений Андреевич Салиас-де-Турнемир (1842–1908), – автор популярных исторических романов (Б. Ширяев слушал лекции В. Ключевского в Московском университете).

192

Казимир Феликсович Валишевский (1849–1935) – польский историк, писатель и публицист, автор серии романов про русский XVIII век.

193

Михаил Сергеевич Грушевский (1866–1934) – украинский историк; Владимир Кириллович Винниченко (1880–1951), украинский публицист и общественный деятель; Владимир Петрович Василакий (1904-?), в конце Второй мировой войны в эмиграции, один из организаторов Украинского Освободительного Движения; в 1955 г. добровольно вернулся в СССР.

194

Борис Николаевич Сергеевский (1883–1976) – полковник императорского Генерального Штаба, эмигрант. Разбираемая книга вышла в 1954 г.

195

Александр Львович Погодин (1872–1947), Федор Васильевич Тарновский (1875–1936), Евгений Васильевич Спекторский (1875–1957) – историки-эмигранты.

196

Сергей Германович Пушкарев (1888–1974) – видный историк и мемуарист, с 1920 г. в эмиграции, в Чехословакии, затем в США.

197

Граф Егор Францевич (Георг Людвиг) Канкрин (1774–1845) – генерал, министр финансов; под его руководством была проведена денежная реформа 1839–1843 гг.

198

Граф Сергей Семенович Уваров (1786–1855) – министр народного просвещения, президент Императорской Академии наук.

199

Михаил Михайлович Сперанский (1772–1839) – государственный и общественный деятель, сторонник либеральных реформ.

200

Граф Павел Дмитриевич Киселев (1788–1872) – генерал, государственный деятель.

201

Яков Иванович Ростовцев (1804–1860) – генерал, начальник главного штаба Его Императорского Величества по военно-учебным заведениям, основной разработчик крестьянской реформы 1861 г.

202

Граф Виктор Никитич Панин (1801–1874) – министр юстиции, председатель редакционных комиссий крестьянской реформы.

203

Князь Владимир Александрович Черкасский (1824–1878) – общественный деятель, активный участник крестьянской реформы, разделял взгляды славянофилов.

204

Юрий Федорович Самарин (1819–1876) – публицист, славянофил, участник комиссий по подготовке крестьянской реформы.

205

Николай Алексеевич Милютин (1818–1872) – государственный деятель, один из главных разработчиков крестьянской реформы. У Ширяева он назван фельдмаршалом, на самом деле генерал-фельдмаршалом был его брат, Дмитрий Алексеевич Милютин, являвшийся основным проводником военной реформы.

206

Потоцкий Николай (настоящее имя Шаповаленко Николай Георгиевич; также псевдоним: Н. Загорский) (1894–1976) – офицер, журналист. Участник Гражданской войны. В эмиграции жил во Франции, в Ницце. В 1930 г. организовал в Ницце Общество изучения России, входившее в Российское народно-имперское («штабс-капитанское») движение. После Второй мировой войны продолжил свою деятельность в Российском народно-монархическом движении И. Л. Солоневича, редактировал «Бюллетень Российского Народно-монархического Движения», руководил Литературным Фондом Народной Монархии. Сотрудничал с газетой «Наша страна» (Буэнос-Айрес). Автор книг и брошюр, изданных «Нашей страной»: «Беседы о народной монархии. Народно-монархическое движение» (совместно с И. Н. Владимировым; 1953), «Спутник пропагандиста народной монархии» (1954), «Император Павел Первый» (1957), «Курс национального воспитания русской молодежи» (1958), «Народная монархия» (1959), «Правда о царской России» (1959) и «Земля – трудящимся!» (1960), а также книги «К русской молодежи» (Ницца, 1962).

207

Спасовский Михаил Михайлович (1890–1971) (псевдонимы: К. Стоянов, М. Гротт, М. Недзвецкий) – архитектор, журналист. Дворянин по происхождению. Учился на юридическом факультете С.-Петербургского университета. В 1914–1918 гг. издавал студенческий журнал «Вешние воды», одним из сотрудников которого был В. В. Розанов, о котором позднее написал книгу. Печатался в «Вестнике Союза русского народа» и «Русском знамени». В 1926 г. эмигрировал с семьей в Персию, где по 1940 г. занимал должность придворного ахитектора шаха Резы Пехлевы. Во время работы при Дворе шаха был постоянным сотрудником и корреспондентом целого ряда антикоммунистических изданий, включая журнал «Двуглавый орел» (Париж), «Нация» (Харбин; Шанхай), газетах «Наш путь» (Харбин), «Новое слово» (Берлин), «Русский авангард» (Шанхай) и др. Позднее переселился в Китай, где целиком отдался публицистике, сотрудничая как в местной, так и заокеанской эмигрантской печати. После захвата власти коммунистами в Китае в 1949 г. переселился на Тайвань (Формоза). В 1955 г. переехал в Австралию. В послевоенные годы разделял взгляды И. Л. Солоневича о народной монархии и до конца жизни активно сотрудничал в газете «Наша страна», основанной И. Солоневичем в 1948 г. в Буэнос-Айресе; также сотрудничал в журналах «Знамя России» (Нью-Йорк), «Возрождение» (Париж), «Владимирский вестник» (Сан-Пауло), газетах «Россия» (Нью-Йорк), «Русская правда» (Мельбурн), «Русская мысль» (Париж) и «Наши вести» (Нью-Йорк).

208

См. о В. Рудинском на с. 439.

209

Абданк-Коссовский Владимир Конкордович (1885–1962) – полковник инженерных войск, военный писатель, журналист, коллекционер. Окончил Лазаревский институт восточных языков в Москве, Александровское военное училище, Офицерскую электротехническую школу, историко-филологический факультет Новороссийского университета. Во время Первой мировой войны служил инженером в чине полковника, имел награды. Участник Гражданской войны. Эвакуировался в Тунис, в 1924 г. перебрался в Париж. Работал конторским служащим, а также водителем такси. Собирал материалы по истории русской эмиграции, которые представлял на выставках в Париже. Член Русского монархического движения (1948), член Союза русских дворян. До 1917 г. сотрудничал в газете «Новое время» (Петербург), в эмиграции – в парижских журналах «Возрождение», «Станица» и «Союз дворян», журнале «Знамя России» (Нью-Йорк), а также в газетах «Новое слово» (Берлин), «Парижский вестник», «Россия» (Нью-Йорк), «Русское воскресенье» (Париж).

210

Всеволод Константинович Дубровский – сотрудник И. Л. Солоновича, издатель «Нашей страны».

211

Фридрих-Вильгельм-Август Фрёбель (1782–1852) – немецкий педагог.

212

См. What is Socialism? A Symposium / Ed. D. Griffiths. London: G. Richards, 1924.

213

Насмешливое прозвание партии меньшевиков, по фамилиям ее лидеров.

214

Макс Нордау (1849–1923) – врач и писатель, родом из Венгрии (немецкоязычный еврей).

215

Братья Дуровы – известная цирковая династия дрессировщиков; Джеймс Филлис – автор книги «Основы выездки и езды» (первое русс, издание – 1901 г.).

216

Марк Вениаминович Вишняк (1883–1976) – юрист, публицист. Эмигрировал в 1919 г.; в 1946–1958 гг. редактор русского отдела американского еженедельника «Time».

217

Фиораванти был родом из Болоньи.

218

Рецепт, прикрепленный к лекарству.

219

Московский Рабочий, 1947, Москва. – Прим. автора.

220

Полное название монографии: «Торговля и промышленность Москвы в XVI–XVII вв.» (М., 1910).

221

Союз освобождения народов России.

222

То же самое можно сказать и о мечетях в Крыму и на Кавказе. – Прим. автора.

223

«Новое русское слово», № 15387. – Прим. автора.

224

Русское объединенное Общество взаимопомощи в Америке, основанное в 1926 г. и имевшее своим центром ферму-поселок в Нью-Джерси.

225

«Знамя России», №№ 82–83. Прим. ред. газеты.

226

Михаил Петрович Бачманов, иначе Бочманов (f Линц, 1972), морской офицер, с 1920 г. в эмиграции; во время Второй мировой войны один из организаторов русских «белых батальонов» в Латвии.

227

Мартин Нимеллер (1892–1984) – немецкий пастор, богослов, антифашист, пацифист; в 1952 г. посетил СССР по приглашению советского правительства, лауреат Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1967).

Борис Петрович Кадомцев (1887–1969) – экономист, литератор, публицист.

228

Эти рассказы включены нами в сборники «Италия без Колизея» (СПб.: Алетейя, 2014) и «Никола Русский» (СПб.: Алетейя, 2016).

229

Месняев Григорий Валерианович (1892–1967) – писатель, журналист. В 1909 г. окончил Орловский Бахтина кадетский корпус. Продолжил учебу на юридическом факультете Киевского университета. В 1914 г. поступил в Виленское военное училище, по окончанию которого служил в 152-й пехотном Владикавказском генерала Ермолова полку 38-й пехотной дивизии. Участвовал в Первой мировой войне. После Октябрьского переворота воевал в Добровольческой армии, в Марковском пехотном полку. В 1920 г., при отступлении, заболел тифом и остался в Ростове-на-Дону; скрывал своё прошлое. С 1942 г. был в немецкой оккупации; в 1943 г. эвакуировался на Запад, с потоком беженцев добрался до Баварии. После войны переехал в США, активно сотрудничал с газетой «Наша страна» (Буэнос-Айрес), был редактором газеты «Россия» (Нью-Йорк), печатался в газетах «Знамя России» (Нью-Йорк), журнале «Возрождение» (Париж). Опубликовал книги «За гранью прошлых дней» (1957, Буэнос-Айрес), «Поля неведомой земли» (1962, б. м.), «По следам минувшего» (1965, Нью-Йорк).

230

См. о нем на с. 448.

231

Галлицизм: от франц. coterie – клика, кружок, группировка.

232

Евгений Амвросиевич Ефимовский (1885–1964) – общественно-политический деятель, журналист. Активно участвовал в деятельности монархических организаций. Редактировал парижские газеты «Русская газета», «Родина», «Грядущая Россия», журналы «Театр и жизнь» и «Русский путь».

233

Цитата из Беранже в переводе В. С. Курочкина.

234

Александр Александрович Куренков (псевдоним Ал. Кур, 1891–1971) – кадровый офицер, участник Белого движения, эмигрировал в США. Деятель различных антикоммунистических и монархических ассоциаций. Автор книги «Из истиной истории наших предков», переизданной в журнале «Молодая Гвардия», № 1, 1994.

235

Часть III не была напечатана, возможно, произошла ошибка в нумерации при наборе

номера.

236

Илья Исидорович Фундаминский (Фондаминский, литературный псевдоним Бунаков, 1880–1942) – революционер, в эмиграции общественно-религиозный деятель. В 1941 г. принял православие, погиб в Освенциме.

237

Владимир Ананьевич Злобин (1894–1967) – поэт, критик, секретарь Мережковского и Гиппиус.

238

Сожги, чему ты поклонялся, поклоняйся тому, что сжигал (лат.).

239

См. сведения о А. Ренникове и текст его статьи на с. 489–493.

240

См. выше статью Б. Башилова «Творцы русской культуры – не интеллигенты, интеллигенты – не творцы русской культуры».

241

Целым корпусом, в полном объеме {лат).

242

Псевдоним нами не раскрыт.

243

Слово «интеллигенция» присутствует во 2-м издании словаря Даля, 1881 г.: «разумная, образованная, умственно развитая часть жителей» (т. 2, с. 46).

244

Епифаний Славинецкий (ок. 1600–1675) – иеромонах, русский богослов, философ и переводчик.

245

Лев Иосифович Петражицкий (1867–1931) – правовед, социолог, философ, депутат первой Государственной думы; после революции уехал в Польшу.

246

Борис Исаакович Горев (наст фам. Гольдман, также Горев-Гольдман, Гольдман-Горев;

1874–1937[8?]) – революционер, публицист, литературный критик, репрессирован. Речь

идет об издании книги Н. Щедрина [sic] «Помпадуры и помпадурши» 1935 г., под ред.

Б. И. Горева.

247

Timeo Danaos [et dona ferentes] {лат.) – «Боюсь данайцев [и дары приносящих]», латинский афоризм, впервые встречающийся в поэме Вергилия «Энеида».

248

Эпизод присутствует также в книге Ширяева «Ди-Пи в Италии», в главе «Легенды русского Рима» (изд. 2007 г., с. 70). «Молодой человек» – секретарь Русского Собрания в Риме Александр Николаевич Саков (1915–1974); «изящная и хорошенькая девица» – Ирина Павловна Богаевская (1920–1993), впоследствии вышедшая замуж за Сакова; «боевик “Калиостро”» – итало-французский фильм (режиссер Григорий Ратов, 1949 г.), с Орсоном Уэллесом в главной роли, где снимался ряд русских актеров, в т. ч. Татьяна Павлова.

249

Шарль Фердинанд Рамюз, точнее Рамю (Ramuz; 1878–1947, Лозанна) – швейцарский франкоязычный писатель.

250

Галлицизм: brousse – чаща, поросшая кустарником.

251

Ширяев Б. Н. Бриллианты и булыжники. Статьи о русской литературе / сост. и науч. ред. А. Г. Власенко, М. Г. Талалай. СПб.: Алетейя, 2016. 520 с. Интересно, что литературоведческий и исторический сборники получились равновеликими, по полтысячи страниц, как будто филология и история даже статистически заняли равное место в наследии Ширяева.

252

«Италия без Колизея» (СПб.: Алетейя, 2014), 144 с.; «Никола Русский» (СПб.: Алетейя, 2016), 190 с.

253

«Кудеяров дуб». СПб.: Полиграф, 2016. 720 с.

Content

Борис Ширяев
Люди земли Русской. Статьи о русской истории

ПРЕДИСЛОВИЕ

СТАТЬИ О РУССКОЙ ИСТОРИИ

Подвиг первомучеников за землю русскую (940 лет со дня кончины свв. князей Бориса и Глеба)

Венец и бармы Мономаха

Чудо Преподобного Сергия (560 лет со дня кончины)

Русская церковно-политическая традиция

Гибель Новгородской демократии

Зарождение Восточной программы

Вызволение хлопской Руси

Учреждение Русского Патриархата

«Профсоюзы» Московской Руси

Замолчанный историей

Отравление анекдотом

Богатырь русской мысли (150 лет со дня рождения А. С. Хомякова)

Славянофилы и мы (150 лет со дня рождения А. С. Хомякова)

Исторический рикошет (К 50-летию заключения Портсмутского мира)

Царь и рабочие

Люди земли Русской

«Первая роль»

«Иван-Царевич»

«Глубина сибирских руд»

Пятна на солнце (грустный фельетон)

Ехидна и спрут

Историческая шишка (клочок соловецких воспоминаний)

Кто они?

Раба политики (воспоминания подсоветского журналиста)

Пропаганда правдой

Прогулка по Москве

Московская весна Так было когда-то…

Света не угасите!

Колхозный эксперимент Розенберга

Иван и Фриц

Плоды победы

Игорев полк

Национализм и шовинизм

«Французик из Бордо»

О «шлепках», чемоданах и гостиницах

Путь ложных солнц

Байронизм в политике

Лицо без грима

Вотум недоверия

Доразделялись!

Письма «нового» эмигранта

РЕЦЕНЗИИ

Непризнанный пророк

Корабль Одиссея

Внук Мазепы – дед Василакия

Народ отсутствует

«Россия в XIX веке»

Практические примечания

О РУССКОЙ ИНТЕЛЛИГЕНЦИИ

Фельдфебель и Вольтер

Достижение «Октября»

Ветер из глубин

Без воды и без ступы

Три ступени

Смерть Рудина

Подсоветская интеллигенция

Человек и эпоха

Они живы

ПРИЛОЖЕНИЕ

Владимир Рудинский

О советской интеллигенции

Вопрос, требующий уточнения

Борис Башилов

Творцы русской культуры – не интеллигенты, интеллигенты – не творцы русской культуры (ответ В. Рудинскому)

Владимир Рудинский

Суд скорый, неправый и немилостивый

Кто же он – «русский интеллигент»?

И. Албов

Две интеллигенции

Михаил Лавда

Комментарии

Алексей Алымов (Б. Н. Ширяев)

О «культурном уровне» Ответ Михаилу Лавде

Михаил Лавда

Еще о «культурном уровне» Ответ на ответ

А. Алымов (В. Н. Ширяев)

Показатели «культурного уровня» Письмо в редакцию

Андрей Ренников (А. М. Селитренников)

Неразрешимый вопрос

Послесловие редактора

Примечания