Пелам Гренвилл Вудхаус

Сердце обалдуя

Сердце обалдуя

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Стояло утро, когда вся природа кричит вам: «Эй, впереди!» Ветерок нес из долины надежду и радость, шепча о коротких ударах прямо в лунку. Средний газон улыбался зеленой улыбкой голубому небу; а солнце, выглянув из-за деревьев, казалось огромным мячом, брошенным клюшкой невидимого бога, чтобы опуститься в последнюю лунку. В тот день после долгой зимы возобновлялась игра, и у первой подставки собралось довольно много народа. Штаны для гольфа переливались всеми цветами радуги, воздух трепетал от радостных предчувствий.

Однако в веселой толпе было печальное лицо. Принадлежало оно человеку, помахивавшему клюшкой над новым мячом, который тихо лежал на песчаном холмике. Человек этот был неспокоен и измучен. Он смотрел на средний газон, топтался, смотрел снова, колебался, словно Гамлет. Наконец он взял у кэдди клюшку, которую смышленый мальчик держал наготове.

Старейшина, наблюдавший за ним со своего кресла, глубоко вздохнул.

– Бедный Дженкинсон, – произнес он. – Никак не изменится.

– Да, – согласился его собеседник, молодой человек с открытым лицом и гандикапом шесть. – Я случайно знаю, что он всю зиму брал частные уроки.

– Все напрасно. – Мудрец покачал головой. – Никто на свете не может ему помочь. Я постоянно советую ему, чтобы он бросил гольф.

– Вы! – вскричал молодой человек. – Мне казалось…

– Понимаю и одобряю ваш ужас, – сказал старейшина. – Но учтите, это – особый случай. Мы с вами знаем сотни плохих игроков, которые вполне счастливы. Они способны забыть, отключиться. Не таков Дженкинсон. В нем нет беспечности. Счастливым он стал бы только при полном воздержании. Понимаете, он – обалдуй.

– Кто?

– О-бал-дуй, – повторил мудрец. – Одно из тех незадачливых созданий, которые обалдели от самого высокого из видов спорта. Гольф съел их души, лишил их разума. Обалдуй – не такой, как мы с вами. Он туп. Он мрачен. Он не способен к битвам жизни. Например, Дженкинсона ожидало блестящее будущее в области сена и зерна, но гольф так воздействовал на него, что он упускал одну за другой самые лучшие возможности, и более расторопные коммерсанты его обходили. Насколько я понимаю, ему грозит банкротство, и скорое.

– Господи! – воскликнул молодой человек. – Надеюсь, я не стану обалдуем. Неужели нет никаких средств, кроме полного отказа?

Старейшина помолчал.

– Занятно, что вы об этом спросили, – сказал он наконец. – Как раз сегодня утром я вспомнил случай, когда обалдуй победил свою немочь. Конечно, благодаря любви. Чем дольше я живу, тем яснее вижу, что любовь побеждает все. Однако вам бы хотелось, конечно, выслушать историю с начала.

Молодой человек поспешно вскочил, как дичь, внезапно заметившая капкан.

– С удовольствием, – сказал он, – но я потеряю место у подставки.

– Данный обалдуй, – сказал старец, спокойно и крепко держа его за пуговицу, – был примерно ваших лет, и звали его Фердинандом Дибблом. Мы были хорошо знакомы. Именно ко мне…

– Может, в другой раз?

– …ко мне он пришел за сочувствием в час испытаний. Не постыжусь заметить, что, когда он выложил душу, в глазах его стояли слезы. Что до меня, сердце истекало кровью.

– Еще бы! Но я…

Старейшина мягко посадил его в кресло.

– Гольф, – сказал он, – великая тайна. Словно капризная богиня…

Молодой человек обмяк и сдался.

– Вы читали «Старого морехода»? – спросил он.

– Да, очень давно. А при чем тут он?

– Ах, не знаю, – ответил молодой человек, – просто пришло в голову.

– Гольф (повторил старейшина) – великая тайна. Словно капризная богиня, он исключительно глупо расточает свои дары. Мы постоянно видим, как крепкие, сильные мужчины пасуют перед заморышами, гиганты промышленности – перед младшими клерками. Люди, способные править империей, не могут справиться с маленьким мячом, что великолепно удается законченным кретинам. Странно, но это так. Трудно понять, почему Фердинанд Диббл не мог стать хорошим игроком. У него были сильные руки и верный глаз. Однако играл он ужасно. А как-то, в июне, я понял, что он к тому же обалдуй. Помогла мне в этом беседа на террасе.

Я сидел здесь, думая о том о сем, и вдруг заметил, что неподалеку, у клуба, Диббл разговаривает с какой-то девушкой. Кто это, я определить не мог, она стояла ко мне спиной. Скажу лишь, что на ней было белое платье. Когда они попрощались, Фердинанд медленно направился в мою сторону. Вид у него был печальный. Днем он проиграл Джимми Фовергилу, и я решил, что дело в этом. Вскоре выяснилось, что прав я лишь отчасти. Он сел рядом со мной и несколько минут мрачно смотрел в долину.

– Только что говорил с Барбарой Мэдвей, – наконец сообщил он.

– Вот как? – сказал я. – Очаровательная девушка.

– Она уезжает на лето в Марвис-Бэй.

– Наши места опустеют.

– Еще как! – возбудился он и замолчал снова. Наконец он глухо застонал. – Черт, как я ее люблю! – проговорил он сквозь зубы. – Господи Боже, как люблю!

Я не удивился, что он со мной откровенен. Почти все здешние молодые люди рано или поздно приносят мне свои тяготы.

Фердинанд отрешенно грыз ручку ниблика.

– Не могу, – сказал он наконец, – не могу попросить такого ангела, чтобы он, то есть она, вышла за меня замуж. Понимаете, всякий раз, когда я уже готов, я кому-нибудь проигрываю. И я теряюсь. Я нервничаю, бормочу, говорю глупости. Хотел бы я знать, кто придумал эту бесовскую игру. Взял бы его и задушил. Наверное, он давно умер. Ну, хоть попрыгал бы на могиле.

Именно тут я понял все, и сердце у меня сжалось. Истина вышла наружу. Фердинанд стал обалдуем.

– Ну-ну, дорогой мой! – сказал я, зная, что слова мои бессильны. – Справьтесь с этой слабостью.

– Не могу.

– Попробуйте!

Он снова погрыз ручку, потом сказал:

– Она просила меня приехать в Марвис-Бэй.

– Что ж, неплохо. Значит, ей нравится ваше общество.

– Да, но какой в этом прок? – Глаза его внезапно блеснули. – Вот если бы я победил хорошего игрока – хоть раз, хоть один раз! – я бы с ней объяснился. – Огонек угас. – Но куда мне!

Что тут скажешь? Я похлопал его по плечу, и вскоре он ушел. Я остался здесь, думая о нем, и вдруг из клуба вышла Барбара. Она тоже была печальна и озабочена, словно что-то ее гнетет.

– Хотелось вам, – спросила она, садясь в соседнее кресло, – дать кому-то по голове чем-нибудь тяжелым?

Я ответил, что это бывало, и спросил, кого она имеет в виду. Она поколебалась немного, но, видимо, решила исповедаться. Одна из радостей старости – то, что мне открывают душу прелестные созданья. Барбару я знал с детства, даже купал ее в те времена. Как-никак это связывает.

– Почему мужчины такие дураки?! – воскликнула она.

– Ты не сказала, кто навел тебя на эту суровую мысль. Я с ним знаком?

– Еще бы! Вы с ним только что разговаривали.

– Фердинанд Диббл? Значит, его ты хочешь стукнуть?

– Именно.

– А почему?

– Потому что он оболтус.

– Ты хочешь сказать «обалдуй»? – спросил я, удивляясь, как проникла она в его тайну.

– Нет, оболтус. Вы подумайте! Влюбился, а признаться не может. Я совершенно уверена, что он меня любит.

– Чутье тебя не подвело. Он говорил мне об этом.

– Почему же он мне не говорит? – вскричала пылкая девушка, швырнув камешек в подвернувшегося кузнечика. – Не могу же я на него вешаться, должен он хоть намекнуть.

– Ты разрешишь вкратце передать ему наш разговор?

– Ни в коем случае! Да я лучше умру, чем позволю ему подумать, что обезумела от любви и засылаю ходатаев!

Я ее понял.

– Тогда, боюсь, – серьезно сказал я, – что сделать нельзя ничего. Придется ждать и надеяться. Быть может, в будущем году Фердинанд обретет спокойствие, твердость, точность удара…

– О чем вы говорите?

– О том, что он не будет обалдуем.

– То есть оболтусом?

– То есть обалдуем. Это человек…

И я объяснил ей, какие препятствия мешают ему сказать о своей любви.

– В жизни не встречала такой чуши! – вскричала она. – Значит, он ждет, пока станет хорошо играть?

– Все не так просто, – печально ответил я. – Плохие игроки женятся, чувствуя, что нежная забота может им помочь. Но они толстокожи, а у Фердинанда – кожа тонкая. Он раним. Он глубок. Он позволил себе впасть в отчаяние. Одно из лучших свойств гольфа – то, что плохая игра приводит к смирению, предотвращая гордыню и кичливость, которые легко обрести на иных стезях. У Фердинанда смирение это зашло слишком далеко. Он пал духом. Он считает, что ничего не стоит и никому не нужен. Подумай, он счастлив, когда кэдди берет у него деньги, а не бросает их ему в лицо.

– Что ж, ничего не изменится?

Я немного помолчал.

– Жаль, – сказал я, – что ты не заманила его в Марвис-Бэй.

– Почему?

– Мне кажется, он мог бы там вылечиться. Он найдет там игроков, которых сможет победить. Когда я в последний раз был на этом курорте, поле для гольфа напоминало Саргассово море, где плавает всякий мусор. Я видел вещи, от которых поневоле задрожишь и отвернешься. Но, насколько я понял, он туда не едет.

– Едет.

– Вот как? От меня он это скрыл.

– Он сам не знал. И не знает, пока я не скажу ему пару слов.

И она твердым шагом пошла в клуб.

Верно сказано, что игроки бывают разные, от профессионалов и самых сильных любителей до шотландских профессоров. Казалось бы, ниже некуда, но это не так. Хуже всего играют именно в Марвис-Бэй.

Для Фердинанда, знавшего лишь клуб, где уровень достаточно высок, курорт был истинным сюрпризом. Отель кишел толстыми пожилыми людьми, которые, потратив молодость на обогащение, увлеклись игрой, где достигают мастерства только те, кто начал играть с колыбели и к тому же не разжирел. Здесь собрались чучела всех возможных видов. Один человек пытался обмануть свой мяч, глядя в сторону, а потом делая удар, когда тот утратит настороженность. Другой двигал клюшкой так, как будто бьет змей. Третий гладил мяч, словно кошку, четвертый щелкал по нему, как бичом, пятый томился перед каждым ударом, словно получил плохие вести, шестой как бы помешивал клюшкой суп. К концу первой недели Фердинанд был признанным чемпионом. Он прошел через этот зверинец, как пуля сквозь пирожное.

Сперва, еще не веря в успех, он сразился с тем, кто обманывал мяч, и победил. Потом, смелея все больше, он разбил наголову кошкоглада, змеебоя, щелкателя, печальника и супомешателя. Эти субъекты были лучшими из местных любителей. Прыти их остро завидовали восьмидесятилетние старцы и те, кто передвигался в кресле на колесиках. Словом, соперников у него не осталось. Через неделю он ощутил себя самодержцем, мало того – получил свою первую награду, оловянную кружку размером с дубовую кадку, и каждый день спешил к себе, чтобы посидеть над ней, словно мать над колыбелью.

Конечно, вы спросите, почему он не воспользовался переменой и не объяснился с Барбарой. Я скажу вам. Он не объяснялся с ней, потому что ее не было. В последний момент ее задержала болезнь одного из родителей, и она надеялась приехать недели через две. Несомненно, он мог использовать одно из ежедневных писем, но они целиком уходили на описание успехов. Как-никак не объясняться же в постскриптуме.

Тем самым он решил подождать ее приезда. Чем дольше ждать, тем лучше, поскольку каждое утро и каждый вечер прибавляли самоуважения. День ото дня, счастье маня, он становился важнее.

Однако над ним собирались темные тучи. Враги и завистники перешептывались за его спиной. Нет большей важности, чем та, которую обретает тихий, скромный человек. Фердинанд, собственно говоря, стал агрессивно важным. Он останавливал игру, чтобы дать сопернику совет. Щелкатель его не простил и прощать не собирался. Супомешатель, мешавший суп с той поры, как в шестьдесят четыре года записался на заочные курсы «Играем через две недели», обиделся, когда какой-то мальчишка сообщил ему, что бить надо мягко и неторопливо. Змеебой… но не буду утомлять вас подробностями. Достаточно сказать, что все невзлюбили Фердинанда и однажды после обеда собрались в холле, чтобы обсудить положение. Бурные жалобы завершил вопрос одного старичка:

– Да, но что мы можем сделать?

– То-то и оно, – вздохнул супомешатель. – Что делать?

Все печально закивали и покачали головой.

– Знаю! – воскликнул кошкоглад. Он был юристом с мрачным, но изощренным умом. – Знаю! У меня служит некий Парслоу, великолепный игрок. Я пошлю ему телеграмму. Пусть приедет и собьет с него спесь.

Все радостно одобрили этот план.

– А вы уверены, что он победит? – спросил осторожный змеебой. – У нас нет права на ошибку.

– Конечно, уверен, – отвечал юрист. – Джордж Парслоу как-то кончил раунд на девяносто четвертом ударе.

– Многое изменилось с тех пор, – опечалился старичок, – ах, многое, многое! В девяносто четвертом не было автомобилей, которые так и норовят тебя переехать…

Какая-то добрая душа увела его к яйцам всмятку, и остальные заговорщики вернулись к теме.

– На девяносто четвертом? – спросил недоверчивый супомешатель. – Считая каждый удар?

– Да, каждый.

– Не списывая короткие?

– Вот именно.

– Шлите телеграмму! – в один голос сказали собравшиеся.

Вечером кошкоглад обратился к Фердинанду вкрадчивым голосом юриста:

– А, Диббл! Вы-то мне и нужны. У меня есть молодой друг, Джордж Парслоу. Он скоро приедет. Обожает гольф! Не могли бы вы поиграть с ним? Он, знаете ли, новичок…

– С удовольствием, – отвечал Фердинанд.

– Он бы у вас поучился.

– Верно-верно.

– Тогда я вас познакомлю, как только он приедет.

– Очень рад.

Фердинанд был в прекрасном настроении, потому что Барбара написала, что приедет через два дня.

Фердинанд вставал рано и окунался до завтрака в море, что полезно для здоровья. В день Барбариного приезда он поднялся, надел серые брюки, нежно посмотрел на кружку и вышел на воздух. Утро было ясное, свежее, а сам он сиял изнутри и снаружи. Пересекая поле, чтобы пройти прямо к берегу, он весело насвистывал, повторяя в уме первые слова объяснения, ибо он твердо решил все проделать вечером, после обеда. Беззаботно шагая по мягкому дерну, он вдруг услышал крик: «Эй, впереди!», и через несколько секунд мимо, едва его не задев, пролетел мяч, который опустился в пятидесяти ярдах от него. Оглядевшись, он увидел, что к нему кто-то идет.

Расстояние до флажка было сто тридцать ярдов. Прибавьте пятьдесят, и вот вам сто восемьдесят. Таких ударов не бывало с основания курорта. Истинный игрок столь благороден, что, после недолгого страха, Фердинанд испытал восхищение. Он решил, что каким-то чудом один из его соперников сделал раз в жизни прекрасный удар. Мнение он переменил, когда неизвестный подошел поближе. Поскольку тот был ему неизвестен, он с неприязнью догадался, что с этим человеком ему предстоит играть.

– Простите, – сказал N. Он был высок, молод и поразительно красив. Глаза и усы у него были темные.

– Не за что, не за что, – ответил Фердинанд. – Э… вы всегда так играете?

– Обычно – получше, но сейчас я устал с дороги. Завтра матч с каким-то Дибблом, местным чемпионом.

– Это я, – скромно сказал Фердинанд.

– Вы? – Парслоу оглядел его. – Что ж, лучшему – победа.

Именно этого Фердинанд и боялся. Невесело кивнув, он поспешил к морю. Утро померкло. Солнце светило, но как-то бессмысленно, откуда-то взялся противный холодный ветер. Комплекс неполноценности ожил и приступил к делу.

Как печально, что миг, которого ты ждал с надеждой, оказался очень неприятным! Десять дней Барбара жила мечтой о том, как, выйдя из вагона, она увидит Фердинанда с огнем любви в глазах и словами той же любви на устах. Она не сомневалась, что он объяснится в первые пять минут, и смущало ее лишь то, что он может встать на колени тут же, на платформе.

– Вот и я! – весело крикнула она.

– Здрассь, – отвечал Фердинанд, криво улыбаясь.

Она окаменела. Откуда ей было знать, что все это вызвала злосчастная встреча с Парслоу? Естественно, она решила, что он ее разлюбил. Если бы он вел себя так раньше, она бы отнесла это на счет обалдуйства, но письма заверили ее, что здесь он идет от успеха к успеху.

– Я получила ваши письма, – сказала она, стараясь не сдаваться.

– Так я и думал, – отрешенно ответил он.

– Насколько я понимаю, вы творите чудеса.

– Да.

Они помолчали.

– Как доехали? – спросил он.

– Хорошо, – сказала Барбара.

Тон ее был холоден, сама она кипела от ярости. Теперь она все поняла. За десять дней его любовь исчезла. Он встретил другую девушку. Известно, как расторопен Амур на курортах, да еще летом. Зачем она его отпустила? Сожаления быстро сменились гневом, она заледенела, и Фердинанд, уже собравшийся поведать ей о своей беде, спрятался в раковину. По пути в отель он сказал, что день солнечный, с чем Барбара согласилась. Потом он сообщил, что на море красиво, а она согласилась и с этим. Он выразил надежду, что дождя не будет; она не возразила. И они надолго замолчали.

– Как тут мой дядя? – наконец спросила она.

Я забыл упомянуть, что кошкоглад приходился братом Барбариной матери.

– Дядя?

– Его фамилия Татл. Вы с ним встречались?

– Ну как же! Мы часто виделись. К нему приехал молодой человек, – прибавил Фердинанд, вспомнив свои беды, – некий Парслоу.

– Джордж Парслоу здесь? Как приятно!

– Вы с ним знакомы? – глухо спросил Фердинанд.

«Вот она, жизнь, – подумал он. – Только зазеваешься, только размечтаешься – бац! Джордж Парслоу».

– Конечно, – отвечала Барбара. – А вот и он.

Они как раз подъехали к отелю, на ступенях которого красовался ненавистный пришелец. Помраченному взору Фердинанда он напомнил греческого бога, и комплекс вырос до небес. Как можно состязаться в игре или в любви с этим киноактером и чемпионом?

– Джо-о-ордж! – воскликнула Барбара. – Привет.

– Привет, Барби!

Они оживленно заговорили. Ощутив, что он лишний, Фердинанд тихо ушел.

Парслоу обедал за одним столиком с дядей, а потом пошел с Барбарой в сад. Фердинанд провел час в бильярдной и удалился к себе. Даже лунный свет, игравший на кружке, не утешил его душу. Какое-то время он тренировался, загоняя мяч коротким ударом в гуттаперчевый стаканчик, потом лег, и сон его был тревожен.

Барбара проснулась поздно и позавтракала в номере. Спустившись вниз к полудню, она увидела, что никого нет. Обычно в такую погоду хотя бы часть приезжих закрывает окна и обсуждает в холле перспективы джутовой промышленности. Однако сейчас здесь сидел только старичок лет за восемьдесят со слуховой трубкой.

– Доброе утро, – сказала она, поскольку их вчера познакомили.

– Что? – переспросил он, ставя трубку в боевую позицию.

– Я сказала: «Доброе утро».

– А! Да, утро хорошее, очень хорошее. Если бы ровно в полдень мне не приносили молоко с булочкой, я был бы среди зрителей. Вот где я был бы, на поле. Сижу, жду булочку.

Тут ее принесли, и он, отставив орудие слуха, принялся за свой полдник.

– Смотрел бы матч, – заметил он.

– Какой матч?

Старичок углубился в молоко.

– Какой матч? – снова спросила Барбара.

– Что?

– Како-ой матч?!!

Старичок чуть не подавился булочкой.

– Собьет с него спесь, – сказал он.

– С кого?

– Да-да.

– С кого надо сбить спесь?

– А! С этого Диббла. Важный такой, надменный. Я-то заметил сразу, но никто слушать не хотел. Попомните мои слова, говорил я, он еще себя покажет. Надо его проучить. Ваш дядюшка вызвал Парслоу и подстроил матч. Диббл, – старичок закашлялся и отхлебнул молока, – Диббл не знает, что Парслоу – прекрасный игрок.

– Что? – вскричала Барбара.

Мир потемнел перед ней. Сквозь темный туман видела она старого негра, который пьет черное молоко. Теперь она все поняла, и сердце ее рванулось к несчастному.

– Спесь собьет, – бормотал старичок, и Барбара испытала к нему острое отвращение. Но Бог с ним, надо что-то делать. А что? Неизвестно.

– Ой! – закричала она в отчаянии.

– А? – отозвался старичок, берясь за трубку. Но Барбара уже ушла.

До поля она добежала быстро. У клуба она встретила супомешателя с клюшкой. Что-то подсказало ей, что на такое зрелище надо посмотреть, но она смотреть не стала. По-видимому, матч начался после завтрака и теперь достиг второй половины. Сбежав вниз по холму, она заметила вдалеке стайку зрителей и направилась к ним, но они исчезли, а она увидела Фердинанда, продвигавшегося к следующей подставке. Увидела она и дядю.

– Ну, как они? – задыхаясь, спросила она.

Мистер Татл был невесел. По-видимому, все шло не совсем так, как он хотел.

– У пятнадцатой – неплохо.

– Неплохо?

– Да. По-видимому, юный Парслоу не слишком хорош у лунки. Он делает короткий удар, как овца с глистами.

Из этих замечаний вы кое-что поняли, но я объясню еще. «Этого мало», – скажете вы, узнав об ошибках Парслоу, и будете правы. Была и другая причина: с самого начала Фердинанд играл блистательно. Никогда еще не делал он таких ударов и таких подсечек.

Что до ударов, обычно ему мешали скованность и преувеличенная осторожность. Что до подсечек, он редко достигал искомой точности, поскольку мотал головой, словно лев в джунглях, прямо перед тем, как клюшка касалась мяча. Сегодня им овладела беспечная свобода. Он сам удивлялся, но не радовался. Холодность Барбары и ее обращение с Парслоу довели его до состояния, в котором не радует ничто. И вдруг он понял, почему так хорошо играет. Именно потому, что нет волнения и восторга. Можно сказать, с горя.

Как многие посредственные игроки, он слишком много думал. Он штудировал ученые труды и держал в уме все возможные ошибки. Он помнил, от чего предостерегают Тэйлор, Вардон, Рэй или Брейд. В результате он мешкал и топтался, пока стыд не побуждал его к действию, а потом совершал известные ему ошибки. Скажем, он резко поднимал голову, как на таблице, прилагаемой к списку «Обычные ошибки начинающих». Сегодня, с разбитым сердцем, он вообще не думал, а потому играл рассеянно, беспечно – и очень хорошо.

Джордж немного устал. Ему сказали, что этот Диббл никуда не годится, а он побеждал буквально на каждом шагу. Да, один раз ему пришлось сделать шесть ударов, другой семь, но это ничего не меняло. Гордому Парслоу удавалось только держаться на уровне.

Однако играл он хорошо и выиграл бы следующую лунку, если бы не то, что ему не давался короткий удар. Из-за того же свойства он сыграл вничью на семнадцатой, достигнув газона только с четвертого удара. Но потом Фердинанд загнал мяч с дистанции в семь ярдов, совершив пять ударов за раунд.

Барбара смотрела на них, и сердце ее быстро билось. Она подходила все ближе, словно ее притягивал магнит. Фердинанд готовился к удару. Она затаила дыхание, затаил и он. Затаили и зрители, не говоря о Парслоу. Настал важнейший миг – и кончился тем, что мяч пролетел всего тридцать ярдов. Фердинанд ударил по нему сверху.

Джордж Парслоу улыбнулся. Теперь, думал он, он сделает удар из ударов. С бесконечной осторожностью занес он клюшку…

– Интересно… – произнес звонкий девичий голос. Парслоу застыл на месте. Клюшка опустилась. Мяч откатился в густую траву.

– Простите? – сказал Парслоу.

– Это вы простите! – сказала Барбара. – Я вам помешала.

– Да, немного. Самую чуточку. Но вам что-то интересно. Что именно?

– Мне интересно, – отвечала она, – почему клюшка называется клюшкой.

Парслоу судорожно сглотнул раза два. Кроме того, он заморгал.

– Боюсь, прямо так и не скажешь, – ответил он, – но я посмотрю в энциклопедии при малейшей возможности.

– Спасибо вам большое!

– Не за что. Рад служить. Если вы соберетесь спросить, почему газон называется газоном, я отвечу: «Потому что на нем растет трава».

Говоря это, Парслоу искал глазами мяч и нашел его в кусте, который я, не будучи ботаником, назвать не смогу. Скажу лишь, что он был плотен, как шар, и исключительно цепко охватил клюшку. Тем самым первого удара не было, от второго мяч сдвинулся, от третьего – еще немного. Вложив все силы в четвертый, Джордж не добился ничего. Пятый пришелся в нескольких дюймах от Фердинандова мяча. Он поднял его и отбросил в заросли, словно что-то ядовитое.

– Победа ваша, – проговорил Джордж.

Фердинанд сидел у сверкающего моря. Он убежал сразу после этих горьких слов. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Они были разные. Сперва он обрадовался победе, потом припомнил, что она ему не нужна, поскольку Барбара любит другого.

– Мистер Диббл! – услышал он.

Он поднял голову. Она стояла рядом. Он встал.

– Да?

Они помолчали.

– Солнце красиво играет на воде, – сказала Барбара. Он застонал. Это уж слишком.

– Оставьте меня в покое, – сказал он. – Идите к своему Парслоу. Как-никак вы с ним гуляли у этой самой воды.

– А почему мне с ним не гулять? – осведомилась она.

– Я никогда не говорил, – ответил честный Фердинанд, – что вы не должны гулять с ним. Я просто сказал, что вы с ним гуляли.

– А что такого? Мы старые друзья.

Фердинанд опять застонал:

– Вот именно! Так я и думал. Старые друзья. Наверное, играли вместе в детстве.

– Нет, мы знакомы лет пять. Но он женится на моей подруге.

Фердинанд странно вскрикнул:

– Женится?

– Да. Через месяц.

– Минуточку. – Фердинанд наморщил лоб, поскольку напряженно думал. – Если он женится, он не влюблен в вас.

– Конечно.

– И вы в него не влюблены?

– Ни капельки.

– Тогда, черт побери, как насчет этого?

– Что-что?

– Вы меня любите?

– Да.

– И мы поженимся?

– Конечно.

– Моя дорогая! – закричал Фердинанд.

– Одно меня немного смущает, – задумчиво сказал он, когда они гуляли по благоуханному лугу, под пение птиц, исполнявших свадебный марш.

– Что именно?

– Понимаешь, я открыл тайну гольфа. Ты не добьешься успеха, пока не станешь так несчастен, что тебе на все наплевать. Возьмем подсечку. Если тебе очень плохо, тебе все равно, что с мячом, и ты не поднимешь голову. Горе автоматически исключает слишком сильные удары. Посмотри на чемпионов. Они все мрачные.

– Да, вроде бы.

– Вот видишь!

– Но они почти все шотландцы, – возразила Барбара.

– Не важно. Все равно я прав. А главное, всю дальнейшую жизнь я буду так счастлив, что гандикап у меня останется около тридцати.

Барбара нежно сжала его руку.

– Не горюй, мой дорогой, – сказала она. – Все будет хорошо. Когда мы поженимся, я найду столько способов сердить тебя, что ты выиграешь любительский чемпионат.

– Найдешь? – переспросил он. – Правда?

– Еще бы!

– Ты ангел, – сказал он и обнял ее двумя руками, как обнимают клюшку.

Большая игра

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Летний день клонился к закату. Длинные тени каштанов уже ложились на террасу гольф-клуба, а пчелы, задержавшиеся к этому часу на цветочных клумбах, походили на усталых бизнесменов, готовых, наконец, отложить работу и отправиться в ресторан, а после в театр. Старейшина клуба приподнялся в своем любимом кресле, посмотрел на часы и зевнул.

В ту же минуту из-за холма, со стороны восемнадцатой лунки, донеслись пронзительные крики – видимо, подошел к концу какой-то затянувшийся матч. Шум голосов приблизился, и на холме показалась небольшая компания. Возглавляли ее двое – оба невысокие и коренастые. Первый выглядел довольным, второй – расстроенным. Их сопровождали друзья и болельщики, один из которых, улыбающийся молодой человек, зашел на террасу, где сидел старейшина.

– Что за шум? – поинтересовался тот.

Юноша опустился в кресло и закурил.

– Перкинс и Бростер, – ответил он, – шли вровень после семнадцатой лунки и решили поднять ставки до пятидесяти фунтов. Оба добрались до грина в семь ударов, и Перкинсу всего-то нужно было попасть в лунку с полуметра, чтобы свести матч к ничьей. А он возьми да и промахнись. Эти двое играют по-крупному.

– Занятно, – произнес старейшина, – большие ставки обычно делают те, на чью игру невозможно смотреть без содрогания. Чем выше мастерство игрока, тем меньше он ставит на кон. Только самым никчемным гольфистам свойственно подогревать интерес к игре большими деньгами. Однако я не назвал бы пятьдесят фунтов такой уж серьезной суммой для Перкинса и Бростера, ведь оба они довольно обеспеченные люди. Вот если вам угодно послушать…

Челюсть молодого человека слегка отвисла.

– Ой, надо же, я и не думал, что уже так поздно, – залепетал он, – мне нужно…

– …о действительно крупной ставке…

– Я обещал…

– …я с удовольствием расскажу, – закончил старейшина.

– Погодите, – угрюмо сказал юноша, – это не о том, как двое влюбляются в одну девушку и играют матч, чтобы решить, кому она достанется? Если так, то…

– Ставка, о которой я говорю, – ответил старейшина, – гораздо больше и значительнее, чем любовь женщины. Итак?

– Ладно, – сдался его собеседник, – давайте уж.

– Как известно, не в деньгах счастье, – начал старейшина, – пример тому – Бредбери Фишер, герой моей истории. У него, одного из самых известных нуворишей Америки, было две печали: отсутствие прогресса в игре и неодобрительное отношение жены к реликвиям гольфа из его коллекции. Однажды, увидев, как он любуется брюками, в которых Френсис Уйме победил Вардона и Рея в исторической переигровке[1] на Открытом национальном чемпионате, жена спросила, не лучше ли коллекционировать что-нибудь стоящее, вроде старых мастеров или прижизненных изданий.

Подумать только, «стоящее»! Бредбери простил ее, потому что любил, но обиду забыть не смог.

Как и многие из тех, кто пристрастился к гольфу в зрелом возрасте, понапрасну растратив молодость на коммерческие устремления, Бредбери Фишер был предан игре всей душой. Хоть он изредка и наведывался на Уолл-стрит, чтобы отнять миллион-другой у мелких инвесторов, главное место в его жизни занимали гольф и коллекция. Он начал собирать ее, как только увлекся гольфом, и очень ею дорожил. Воспоминания о том, что жена не позволила ему приобрести запонку Д.Г. Тейлора[2] за какие-то несколько сотен фунтов, камнем лежали у него на душе.

Эта неприятность постигла Бредбери в Лондоне. Сейчас он возвращался в Нью-Йорк, а жена еще ненадолго осталась в Англии. Всю дорогу Бредбери был угрюм и печален, а во время корабельного концерта, куда его занесла нелегкая, даже высказал стюарду, что если у самозваной певицы, только что исполнившей «Мой домик на Диком Западе», хватит наглости выйти на бис, пусть она свернет себе шею на какой-нибудь высокой ноте.

Таково было настроение Бредбери Фишера, когда он пересекал океан, таким оно осталось и по возвращении домой в Голденвиль, что на Лонг-Айленде. Задумчиво сидел он с послеобеденной сигарой в версальской гостиной, когда вошел Близзард, английский дворецкий, и сообщил, что мистер Глэдстон Ботт желает переговорить с ним по телефону.

– Ботт? Пусть проваливает, – ответил Бредбери.

– Очень хорошо, сэр.

– Нет, лучше я сам с ним разберусь. – Бредбери подошел к аппарату. – Алло, – резко бросил он в трубку.

Не нравился ему этот Ботт. Бывают люди, которым словно судьбой начертано всю жизнь оставаться соперниками. Так было с Бредбери Фишером и Д. Глэдстоном Боттом. Они родились в одном городишке с разницей в несколько дней, почти одновременно переехали в Нью-Йорк и с тех пор шли ноздря в ноздрю. Фишер на два дня раньше Ботта заработал первый миллион, зато первому разводу Ботта газетчики уделили на пару абзацев больше внимания, чем разводу Фишера.

В знаменитой тюрьме Синг-Синг, где каждый из них провел несколько счастливых лет молодости, они на равных сражались за блага, которые предлагало это заведение. Фишер застолбил за собой место кетчера в бейсбольной команде, а Ботт обскакал Фишера, когда хору понадобился тенор. Ботта выбрали для участия в состязании ораторов Синг-Синг и Оберна[3], зато Фишеру в последний момент удалось попасть в команду кроссвордистов, в то время как Ботт остался в запасе.

Одновременно они начали играть в гольф, и их результаты всегда были близки. Неудивительно, что Фишер и Ботт недолюбливали друг друга.

– Привет, – ответил Глэдстон Ботт. – Вернулся? Послушай, Фишер. Есть у меня одна интересная вещица. Думаю, подойдет для твоей коллекции.

Бредбери Фишер смягчился. Ботт был ему неприятен, однако это еще не повод отказываться от сделки. Ботт, конечно, ни в чем не разбирается, но вдруг ему посчастливилось наткнуться на что-нибудь ценное. Бредбери с облегчением подумал, что жена сейчас за три тысячи миль от дома и ее всевидящее око не следит за каждым его шагом.

– Я только что вернулся с юга, – продолжил Ботт, – привез детскую клюшку Бобби Джонса[4]. Именно ей он первый раз в жизни играл в чемпионате Атланты, штат Джорджия, среди юниоров, у которых прорезались еще не все зубы.

Бредбери ахнул. До него доходили слухи о существовании такого сокровища, но он им не верил.

– А это точно, – спросил он, – ты уверен, что она подлинная?

– У меня письменные ручательства мистера Джонса, миссис Джонс и няни.

– Сколько, Ботт, старина? – запинаясь, произнес Бредбери, – сколько ты хочешь за клюшку, Глэдстон, дружище? Я дам сто тысяч долларов.

– Ха!

– Пятьсот тысяч.

– Ха-ха!

– Миллион.

– Ха-ха-ха!

– Два миллиона.

– Ха-ха-ха-ха!

Бредбери Фишера словно поджаривали на сковороде. Лицо искажала гримаса. В душе с быстротой молнии сменялись ярость, отчаяние, ненависть, злость, боль, досада и возмущение. Однако когда он снова заговорил, голос был вкрадчивым и любезным.

– Глэдди, старичок, – сказал он, – мы столько лет с тобой дружим.

– Нет, не дружим, – ответил Глэдстон Ботт.

– Дружим-дружим.

– Ничего подобного.

– Пусть так, а что скажешь на два миллиона пятьсот?

– Держи карман. Послушай, тебе и впрямь так нужна эта клюшка?

– Нужна, Ботти, старикашечка, очень нужна.

– Так вот. Меняю ее на Близзарда.

– На Близзарда? – с дрожью в голосе переспросил Фишер.

– На Близзарда.

Пожалуй, до сих пор из повествования о двух миллионерах можно было заключить, что никто из них ни в чем не превосходил соперника. Однако это не так. Вообще говоря, чем бы ни похвастался один, у другого всегда находилось что-нибудь равноценное. Лишь в одном преимущество Бредбери Фишера не вызывало сомнений – у него был лучший на всем Лонг-Айленде английский дворецкий.

Близзард был бесподобен. К сожалению, в наши дни английские дворецкие все меньше и меньше соответствуют овеянному легендами образу, созданному их предшественниками. Современный дворецкий так и норовит оказаться стройным молодым человеком в прекрасной физической форме, которого легко принять за члена семьи. Близзард же принадлежал к старой доброй школе; прежде чем попасть к Фишерам, он пятнадцать лет прослужил у графа и, судя по виду, за эти годы и дня не прожил без пинты портвейна. Аромат портвейна, выпученные глаза и три подбородка – в этом был весь Близзард. У него были ноги колесом, а при ходьбе нижняя часть жилета выступала, словно авангард в королевском параде.

Сознание, что Ботт страстно желает заполучить Близзарда, давно согревало Бредбери душу. Однако никогда раньше Ботт не выражал свои чувства открыто.

– На Близзарда? – прошептал Фишер.

– На Близзарда, – твердо ответил Ботт, – у жены на следующей неделе день рождения, и я как раз подбираю подарок.

Бредбери Фишер содрогнулся, ноги стали как ватные. На лбу выступили капельки пота. Слишком уж велико было искушение.

– Может, возьмешь три миллиона… или четыре… или что-нибудь вроде того?

– Нет. Мне нужен Близзард.

Бредбери вытер платком взмокший лоб.

– Твоя взяла, – еле слышно сказал он.

Тем же вечером прибыла детская клюшка Джонса. Несколько часов Бредбери Фишер любовался ею с чистой радостью коллекционера, которому удалось заполучить настоящее сокровище, потом мало-помалу начал понимать, что натворил.

Он задумался о жене и о том, что она скажет, когда все узнает. Близзард был гордостью и отрадой миссис Фишер. Ей, подобно поэту, не доводилось лелеять лани нежной[5], но случись такое, она не привязалась бы к этой самой лани больше, чем к Близзарду. Даже сейчас мысли ее нет-нет да и возвращались к оставленному дома любимцу. Вот и сегодня Бредбери обнаружил, что в его отсутствие пришли три телеграммы.

Первая вопрошала:

Как Близзард? Жду ответа.

Вторая:

Как радикулит Близзарда? Жду ответа.

Третья:

Икота Близзарда. Как она? Попробуй «Тонизирующий бальзам доктора Мерфи». Все рекомендуют. Три раза день после еды. Принимать неделю. Сообщи результат.

Не нужно быть ясновидящим, чтобы понять: если, возвратившись домой, она узнает, что Бредбери обменял Близзарда на детскую клюшку для гольфа, развода не миновать. Любой суд присяжных в Америке единогласно примет решение в ее пользу. Первая жена получила развод по гораздо более пустяковому поводу. Да и вторая, и третья, и четвертая. А ведь эту жену Бредбери любил. Было в его жизни время, когда, потеряв жену, он относился к этому философски, зная, что при желании легко найдет другую. Однако с возрастом появляются постоянные привычки, и Бредбери уже не мыслил себя без нынешней спутницы жизни.

Итак, что делать? Что же, черт возьми, делать-то?

Положение безвыходное. Ничто, кроме Близзарда, не удовлетворит алчность завистливого Ботта. Но и о том, чтобы расстаться с клюшкой, подержав ее в руках, и речи быть не могло.

Всю ночь он беспокойно ворочался в кровати (эпохи Людовика XV), и вот, уже под утро, у него созрел грандиозный план.

На следующий день Бредбери отправился в гольф-клуб, где ему сообщили, что Ботт играет со своим знакомым, тоже миллионером. Ждать пришлось недолго, Ботт скоро появился.

– Эй, – сказал Глэдстон Ботт, как всегда не поздоровавшись. – Когда, наконец, я увижу своего дворецкого?

– В самое ближайшее время, – ответил Бредбери.

– Я ждал его вчера.

– Скоро получишь.

– Чем его кормить? – поинтересовался Ботт.

– Да тем же, что ешь сам. Когда жарко, добавляй серу в портвейн. Расскажи лучше, как сыграл?

– Проиграл. Чертовски не везло.

Глаза Бредбери Фишера засверкали. Пробил его час.

– Не везло? Скажешь тоже, «не везло». Везение тут ни при чем. Ты вечно жалуешься на удачу. Может, ты просто чертовски плохо играешь?

– Что?!

– Ты никогда не сможешь играть в гольф, если не освоишь азы. Вспомни, как ты бьешь по мячу.

– Ну и как же я бью по мячу?

– А так – ты все делаешь неправильно. При правильном замахе клюшка отводится назад, а вес тела плавно переносится на правую пятку и подушечки пальцев левой ноги. Однако как ни работай над техникой, все равно ничего не выйдет, если не перестанешь вертеть головой во время удара, потому что нужно смотреть на мяч.

– Эй!

– Очевидно, что при замахе нельзя делать резких движений, так как это приводит к потере равновесия. Ты должен понять, что совершенно необходимо…

– Эй! – прервал его Глэдстон Ботт.

Он был потрясен до глубины души. Ботт мог часами выслушивать подобные рассуждения от профессионалов или знакомых игроков с нулевым гандикапом. Гандикап Бредбери Фишера равнялся двадцати четырем, и Ботт свято верил, что может разделать Фишера под орех в любое время дня и ночи.

– С чего ты взял, – с жаром спросил он, – что можешь учить меня гольфу?

Бредбери Фишер усмехнулся про себя. Все шло в точности по его коварному плану.

– Друг мой, – ответил он, – я просто хотел помочь.

– Каков нахал! Да я разнесу тебя в пух и прах – только дай.

– Легко сказать.

– Я тебя дважды обыграл за неделю до твоего отъезда в Англию.

– Конечно, кто же станет играть в полную силу, когда на кону лишь несколько тысяч долларов. Ты не посмеешь сыграть со мной на что-нибудь стоящее.

– Когда угодно и на что угодно.

– Прекрасно. Сыграем на Близзарда?

– А ты что поставишь?

– Все равно. Пара железных дорог подойдет?

– Лучше три.

– Договорились.

– Как насчет следующей пятницы?

– Отлично, – ответил Бредбери Фишер.

Ему казалось, что все неприятности позади. Как и все гольфисты с гандикапом двадцать четыре, он ничуть не сомневался, что легко одолеет любого игрока своего уровня. А уж от Глэдстона Ботта он не оставит и мокрого места – стоит лишь заманить его на поле.

Однако когда наступило утро судьбоносного матча, Бредбери Фишер неожиданно почувствовал себя не в своей тарелке. Слабаком он никогда не был. Его хладнокровие в ответственные минуты давно стало легендой на Уолл-стрит. Во время известных событий, когда Б. и Г., объединившись, напали на В. и Д., и Фишеру, чтобы не упустить из рук Л. и М., пришлось скупать акции С. и Т., он и бровью не повел. А вот сейчас, за завтраком, пытаясь подцепить вилкой кусок бекона, он дважды промахнулся мимо тарелки, а на третий раз чуть не проткнул себе щеку. Один вид Близзарда – такого спокойного, такого уверенного, во всех отношениях превосходнейшего дворецкого, – окончательно лишил Бредбери присутствия духа.

– Я сегодня сам не свой, Близзард, – сказал он, натужно улыбнувшись.

– Да, сэр. Вы действительно выглядите обеспокоенным.

– Точно. Играю сегодня в гольф – очень важный матч.

– В самом деле, сэр?

– Надо взять себя в руки, Близзард.

– Да, сэр. Если позволите, осмелюсь дать совет: во время игры постарайтесь ровно держать голову и смотреть прямо на мяч.

– Обязательно, Близзард, обязательно, – ответил Бредбери Фишер, расчувствовавшись. – Спасибо за совет, Близзард.

– Не за что, сэр.

– Как спина, Близзард?

– Немного лучше. Благодарю вас, сэр.

– А икота?

– В последнее время отмечается небольшое, быть может, временное, облегчение, сэр.

– Хорошо, – сказал Бредбери Фишер.

Твердым шагом он вышел из комнаты и направился в библиотеку – немного почитать Джеймса Брейда[6], а именно замечательную главу об игре в ветреную погоду. Утро выдалось ясным и солнечным, но лучше быть готовым к неожиданностям. Затем с чувством выполненного долга Бредбери Фишер велел подать машину и отправился в клуб.

Глэдстон Ботт с двумя кэдди уже дожидался его. Соперники обменялись приветствиями, и Ботт, которому выпал жребий начинать игру, отправился выполнять первый удар.

Среди гольфистов с гандикапом двадцать четыре существует великое множество разновидностей, не все из которых до конца изучены наукой, однако в самом широком смысле выделяются два типа – безрассудные и осторожные. Первые бесстрашно стараются сыграть любую лунку одним блестящим ударом. Другие раз за разом предпочитают довольствоваться скромной девяткой. Глэдстон Ботт был из когорты осторожных. Он потоптался на месте, будто курица на заднем дворе, а потом несильным ударом послал мяч на семьдесят метров точно вдоль фервея. Затем настал черед Бредбери Фишера.

Вообще-то Бредбери Фишер всегда предпочитал рискованную манеру игры. Как правило, при замахе он отрывал от земли левую ногу, сильно отклонялся назад, перенося вес на правую, затем резко подавался вперед и яростно рассекал воздух клюшкой в надежде попасть по мячу. Временами такая техника приводила к успеху, хотя ее очевидным недостатком была некоторая ненадежность. Во всем клубе только Бредбери Фишеру да местному чемпиону когда-либо удавалось попасть на грин второго поля всего одним ударом. С другой стороны, только Бредбери Фишер сумел однажды послать мяч со стартовой отметки одиннадцатого поля прямиком к шестнадцатой лунке.

Однако в этот день из-за чрезвычайной важности матча в нем произошли чудесные перемены. Твердо стоя на обеих ногах, он колдовал над мячом, будто боялся его сломать. Замах Бредбери походил на замах Глэдстона Ботта, и мяч тоже пролетел семьдесят метров по красивой аккуратной дуге. Ботт ответил ударом метров на восемьдесят. Бредбери не отставал. Так, медленно прокладывая путь через поле, они добрались до грина, где Бредбери, ловко орудуя паттером, поразил цель третьим ударом, и счет остался ничейным.

Вторая лунка была точной копией первой, а третья и четвертая – второй. Однако на грине пятого поля ветер удачи переменился. Чтобы выиграть лунку, Глэдстону Ботту нужно было попасть метров с шести. Как и во всех предыдущих розыгрышах, его удар был направлен куда угодно, только не к лунке. Но мяч подпрыгнул на неприметном бугорке, ушел на пару метров влево, снова наткнулся на бугорок, отклонился вправо, затем отскочил от сучка и опять покатился налево и вскоре затрепетал в лунке.

– Один – ноль, – объявил Ботт, – ну и хитрые же тут поля. Такой рельеф, что смотри в оба.

На шестой лунке Ботт готовился выполнить удар с границы грина, как вдруг где-то неподалеку пронзительно заревел осел. Ботт вздрогнул от неожиданности и непроизвольным движением руки, державшей клюшку, послал мяч точно в цель.

– Отлично, – сказал Глэдстон Ботт.

Седьмая лунка была короткой, но путь к ней стерегли две большие ловушки, между которыми пролегала узкая полоска дерна. Удару Глэдстона Ботта не хватило силы, но мяч прошел по самому краю оврага, затем повернул в сторону грина, набрал скорость, удачно скатившись с какого-то взгорка, и мгновением позже упал в лунку.

– Уф, чуть не промахнулся, – вздохнул Глэдстон Ботт с облегчением.

В глазах Бредбери Фишера все плыло и плясало. Ничего подобного он не ожидал. Если так пойдет дальше, то, чего доброго, лунки, словно стая голодных собак, сами начнут охотиться за мячами Ботта по всему полю.

– Три – ноль, – подвел итог Глэдстон Ботт.

Бредбери Фишер стиснул зубы и попробовал успокоиться. Положение стало критическим. Он понял, что совершил ошибку, сделав ставку на аккуратную игру. Он не был рожден расчетливым гольфистом, и ему не пристало вести себя словно ожившая иллюстрация из книги Вардона, при замахе отводить клюшку как можно дальше назад, вести головку параллельно земле, прижимать правый локоть к боку, прежде чем плавным движением поднять клюшку по правильной дуге, вовремя поворачивать корпус и отслеживать переворот кистей и движения бедер, то есть делать все, как и рекомендуется в учебнике.

Все это чепуха! Может, все это и хорошо, но не для него. В гольфе Бредбери всегда считал себя отчаянным рубакой, готовым очертя голову броситься вперед и смести все на своем пути. И только сметая все на своем пути так, как никогда еще не сметал, мог он надеяться на восстановление утраченных позиций.

Успех отнюдь не вскружил голову Глэдстону Ботту. Его драйв на восьмом поле был по-прежнему короток и точен. Однако теперь Бредбери Фишер и не думал никому подражать. На семи предыдущих лунках он подавлял инстинкты, но уж теперь вложил в удар всю накопившуюся за время воздержания страсть.

Секунду-другую он неподвижно стоял на одной ноге, будто аист, затем что-то со свистом рассекло воздух, и раздался щелчок. Мяч устремился прямо по курсу, перелетел через все ловушки, ударился о землю и остановился в двадцати метрах от грина.

Бредбери зловеще улыбнулся и расправил плечи. Глэдстону Ботту понадобится никак не меньше семи ударов. Сам же Бредбери в худшем случае уложится в пять.

– Три – один, – сказал он несколько минут спустя, и Глэдстон Ботт угрюмо кивнул в знак согласия.

Бредбери Фишеру нечасто удавалось остаться на фервее два раза подряд, однако день выдался необычный. После драйва на девятом поле мяч пролетел двести сорок метров, и не просто так, а в верном направлении.

– Три – два, – объявил Бредбери Фишер, и Ботт кивнул еще более угрюмо.

Что может обескуражить больше постоянного проигрыша в длине драйва? А уж если драйв соперника длиннее твоего на сто семьдесят метров, да еще и два раза кряду, поневоле призадумаешься. Глэдстон Ботт тоже был не железный. С тяжелым сердцем наблюдал он, как Фишер готовится к первому удару на десятом поле. Когда же мяч, пущенный, как из пращи, снова полетел прямо, Ботт почувствовал слабость. В первый раз он потерял присутствие духа и срезал удар. Мяч закатился в высокую траву, и после трех бесплодных попыток выбить его нибликом Ботт сдался, и в матче снова наступило равновесие.

На одиннадцатой Бредбери Фишер тоже сорвал удар. Мяч, хотя и пошел прямо, остановился всего в полуметре от старта. С огромным трудом Бредбери уложился в восемь ударов и сохранил ничью.

Двенадцатая лунка снова была короткой. Окрыленный успехом, Бредбери не смог совладать с беспечностью и ударил слишком сильно. Мяч улетел далеко за грин, и противник вновь оказался впереди.

Тринадцатую и четырнадцатую лунки они прошли вровень, но пятнадцатую красивым длинным ударом выиграл Бредбери, – и счет опять сравнялся.

Готовясь к удару на шестнадцатой лунке, Бредбери Фишер воображал, что теперь все в его власти. На тринадцатой и четырнадцатой у Бредбери дрогнула рука, но на пятнадцатой его драйв вновь вернулся во всем великолепии. Бредбери ничуть не сомневался, что так оно и продолжится. Он отчетливо помнил великолепный последний удар и теперь приготовился в точности повторить его. Самое важное – поглубже вдохнуть во время замаха и задержать дыхание до соприкосновения клюшки с мячом. Кроме того, глаза можно закрывать только после того, как опустится клюшка. Свои секреты есть у всех великих гольфистов – в этом состоял секрет Бредбери Фишера.

Повторив про себя эти правила, Бредбери приготовился нанести по мячу удар, какому позавидовал бы сам Эдвард Блэквелл[7] в расцвете сил. Он вдохнул и, набрав полные легкие воздуха, откинулся назад на своей мощной правой ноге. Затем стиснул зубы и вложил в удар всю душу.

Когда Бредбери открыл глаза, его взгляду представилась страшная картина. То ли он слишком рано зажмурился, то ли выдохнул слишком резко, но мяч, который должен был лететь точно на юг, со страшной скоростью направлялся на юго-юго-восток к самым неприглядным зарослям кустарника из тех, что когда-либо попадались Бредбери Фишеру, а уж их-то он в своей жизни повидал немало.

Оставив Глэдстона Ботта изображать восьмидесятилетнего калеку, катающего орехи зубочисткой, Бредбери Фишер в сопровождении кэдди отправился в джунгли на поиски мяча.

Надежда не вполне оставила его. Несмотря на неверное направление, удар был вовсе не так уж плох, ведь при удачном раскладе на грин все же можно будет выбраться одним ударом. И только когда Бредбери добрался до места, его сердце екнуло. Мяч лежал глубоко в траве. Над ним – густой кустарник, за ним – камень, за камнем – дерево – и никакой возможности как следует замахнуться. Бредбери горько улыбнулся. По иронии судьбы чуть поодаль находился прекрасный островок гладкого дерна, откуда он с удовольствием выполнил бы второй удар.

Бредбери кинул печальный взгляд в сторону Ботта. Однако того не было видно за кустами. И тут ему в голову пришла шальная мысль. «А что, если?..» – подумал он.

Недаром Бредбери Фишер тридцать лет провел на Уоллстрит.

В этот миг он вспомнил, что не один. Рядом стоял кэдди.

Бредбери пригляделся к своему помощнику, на которого до этой минуты не обращал внимания. Кустистые брови, усы, как у моржа, немолод, лет за сорок. Чутье подсказывало Бредбери, что кэдди – свой человек. Он немного походил на Спайка Хаггинса, вора-медвежатника, с которым Бредбери сидел в Синг-Синг. Ему подумалось, что кэдди умеет держать язык за зубами и на него можно положиться. Будь кэдди каким-нибудь болтливым мальчишкой, риск был бы слишком велик.

– Кэдди, – окликнул Бредбери Фишер.

– Да, сэр? – отозвался кэдди.

– Платят-то здесь небось мало?

– Верно, сэр.

– Хочешь пятьдесят долларов?

– Я предпочел бы сотню, сэр.

– Да, конечно, сотню.

Бредбери вытащил из кармана пачку банкнот и выбрал сто долларов. Затем, наклонившись, поднял мяч и поместил его на благословенный островок. Кэдди понимающе склонил голову.

– Неужели ты выбрался оттуда одним ударом? – воскликнул Глэдстон Ботт несколькими мгновениями позже. – Одним?!

– Очень удачный удар получился.

– Точно не шесть очень удачных ударов?

– Мяч хорошо упал, прямо на открытое место.

– Ну-ну! – покачал головой Глэдстон Ботт.

– Что ж, у меня всего четыре удара.

– Четыре – пять, – буркнул Глэдстон Ботт.

– Осталось две лунки, – бодро сказал Бредбери.

Бредбери Фишер с легким сердцем приготовился к первому удару на семнадцатом поле. Матч практически выигран, думал он. Секрет гольфа в том, чтобы преодолевать препятствия без лишних ударов. Оказалось, что главное в этом деле – найти благоразумного, придерживающегося самых широких взглядов кэдди. Бредбери ничуть не расстроился, когда мяч после его удара ушел в густую траву, но для виду выругался:

– Ах, чтоб тебя!

– Не переживай, – сказал Глэдстон Ботт, – наверняка кто-нибудь обронил там резиновый коврик, и мяч, конечно же, угодил прямо на него.

В словах Ботта послышались язвительные нотки, и это не понравилось Бредбери. С другой стороны, Глэдстон Ботт ему вообще не нравился, и что с того? Он отправился к мячу и обнаружил его под кустом.

– Кэдди, – окликнул Бредбери Фишер.

– Сэр? – отозвался кэдди.

– Сотня?

– Сто пятьдесят, сэр.

– Сто пятьдесят, – согласился Бредбери Фишер.

Глэдстон Ботт еще возился на фервее, а Бредбери уже выбрался на грин.

– Сколько? – спросил Ботт, добравшись наконец до грина.

– Пока два, а у тебя?

– Бью седьмой.

– Так. Допустим, ты уложишься в два удара, что маловероятно, тогда у меня в запасе шесть, чтобы выиграть лунку и матч.

Минуту спустя Бредбери Фишер достал свой мяч из лунки. Он нежился на солнце, и душа его пела от счастья. Все вокруг сверкало новыми красками. Никогда еще птичьи трели не звучали так чудесно. Деревья и поля исполнились очарования, какого он прежде не встречал. Даже Глэдстон Ботт выглядел почти сносно.

– Отличный матч, – довольно сказал Бредбери, – выигранный в честной борьбе. Поначалу я даже думал, что ты победишь. Но, сам понимаешь, класс есть класс.

– Прошу принять отчет, – сказал вдруг кэдди с моржовыми усами.

– Приступайте, – коротко бросил Ботт.

Побледнев, Бредбери Фишер уставился на кэдди. Солнце перестало сиять, птицы смолкли. На деревья стало противно смотреть, а уж на Глэдстона Ботта и подавно. Сердце Бредбери сжалось от ужаса.

– Отчет? Какой отчет? Что значит – отчет?

– Ты же не думаешь, что я стану играть с тобой важный матч, не наняв детективов? Этот джентльмен – из агентства «Скорая помощь». Так, что там у нас? – обратился Ботт к кэдди.

Первым делом кэдди снял кустистые брови и легким движением руки избавился от моржовых усов.

– Двенадцатого числа сего месяца, – начал он монотонным певучим голосом, – действуя в соответствии с полученными инструкциями, я отправился в гольф-клуб Голденвиля, чтобы установить наблюдение за объектом по имени Фишер. Во время операции мной был использован маскировочный комплект номер три…

– Ясно, ясно, – нетерпеливо перебил Ботт. – Все это не важно. Перейдем к тому, что случилось на шестнадцатой лунке.

Профессиональная гордость кэдди явно была задета, но он почтительно склонил голову.

– При розыгрыше шестнадцатой лунки объект передвинул мяч, как можно было судить по его действиям и скрытной манере, на более благоприятную позицию.

– Ага! – сказал Глэдстон Ботт.

– При розыгрыше семнадцатой лунки объект поднял мяч и рукой бросил его на грин.

– Это ложь! Грязная, наглая ложь! – выкрикнул Бредбери Фишер.

– Предвидя подобную реакцию объекта, я принял соответствующие меры и сделал моментальные снимки при помощи встроенной в часы фотокамеры.

Бредбери Фишер закрыл лицо руками и застонал.

– Мой матч, – с мстительным восторгом сказал Ботт, – попрошу доставить дворецкого в мою резиденцию не позже завтрашнего дня. Ах да, чуть не забыл, ты должен мне три железных дороги.

Близзард с достоинством и теплотой встретил Бредбери в византийской гостиной.

– Надеюсь, матч закончился удачно, сэр? – спросил дворецкий.

Почти невыносимая боль пронзила Бредбери.

– Нет, Близзард, нет. Мне не повезло.

– Очень жаль, сэр, – сочувственно ответил Близзард, – надеюсь, ставка была не очень высока?

– Э-э, весьма высока. Именно об этом нам надо поговорить чуть погодя.

– Как вам угодно, сэр. Пошлите за мной лакея, когда пожелаете поговорить, – я буду у себя. Да, сэр, вам телеграмма. Пришла совсем недавно.

Бредбери равнодушно взял конверт. Он ожидал новостей от своих лондонских агентов. Перед отъездом он велел им купить Кент и Сассекс. Очевидно, телеграмма сообщала об успешном завершении сделки.

Он вскрыл конверт и отпрянул, словно увидев скорпиона. Телеграмма была от жены.

Возвращаюсь немедленно. Прибываю «Аквитании» пятницу вечером. Непременно встречай.

Бредбери в оцепенении уставился на телеграмму. Хоть он и был сам не свой от пережитого на семнадцатом поле кошмара, его неутомимый мозг не прекращал действовать. По дороге домой он в общих чертах придумал, как справиться с ситуацией. Если предположить, что миссис Фишер пробудет в Англии еще месяц, он мог бы купить газету, поместить на первой странице некролог о Близзарде, отправить вырезку жене, продать дом и переехать в другое место. Таким образом, она никогда и не узнала бы о том, что произошло.

Но если миссис Фишер вернется на следующей неделе, план неосуществим и разоблачения не избежать.

Он с горечью раздумывал о том, почему она изменила планы, и пришел к выводу, что какое-то женское шестое чувство предупредило ее об опасности, угрожающей Близзарду. С раздражением Бредбери подумал о том, что Провидению совершенно незачем было наделять женщин шестым чувством. С ними и при пяти-то сладу нет.

– Да что же это такое! – простонал он.

– Сэр? – поинтересовался Близзард.

– Нет, ничего, – ответил Бредбери.

– Хорошо, сэр.

Портовая таможня Нью-Йорка – едва ли подходящее место для человека с нечистой совестью и расшатанными нервами. Сквозняки так и свищут. Повсюду слышатся странные звуки. Мрачные таможенники жуют жвачку и скрываются в тени, будто тигры в ожидании обеденного гонга. Неудивительно, что настроение Бредбери Фишера окончательно испортилось еще до того, как пассажиры начали выходить на берег.

Жена сошла с трапа одной из первых. Как она прекрасна, подумал Бредбери, глядя на нее. И, о ужас, как грозна. Ему всегда нравились волевые женщины. У первой жены была сильная воля. Впрочем, у второй, третьей и четвертой тоже.

Но теперешняя жена могла дать им сто очков вперед. В ожидании встречи Бредбери Фишер впервые пожалел, что не женился на кроткой мягкой девушке из тех, что безропотно страдают под властью мужа в дамских романах. Сейчас ему вполне подошла бы жена, счастливая уже тем, что законный супруг не таскает ее за волосы по бильярдной, пиная при этом ногами.

Направляясь к ней, он перебирал в уме три фразы, с которых можно было бы начать разговор.

– Дорогая, я должен рассказать тебе…

– Любимая, мне нужно кое в чем признаться…

– Солнышко, ты, случайно, не помнишь нашего дворецкого, Близзарда? Видишь ли…

Однако первой заговорила жена.

– О, Бредбери, – воскликнула она, бросившись в его объятья, – я совершила ужасную глупость, ты должен простить меня!

Бредбери захлопал глазами. Никогда еще он не видел ее в таком странном настроении. Прижимаясь к нему, она казалась застенчивой, робкой и почти хрупкой, если так можно сказать о женщине весом за семьдесят килограмм.

– Ну, что случилось? – нежно спросил он. – У тебя украли драгоценности?

– Нет, нет.

– Много проиграла в бридж?

– О нет, нет. Гораздо хуже.

Бредбери напрягся.

– Только не говори мне, что ты пела «Мой домик на Диком Западе» на корабельном концерте? – спросил он, вглядываясь в ее лицо.

– Да нет! Как же тебе сказать? Взгляни, Бредбери! Видишь вон того мужчину?

Бредбери посмотрел в указанном направлении. Под буквой «В» рядом с горой чемоданов стоял высокий, тучный человек, исполненный отрешенного достоинства и похожий на полномочного посла. С первого взгляда, даже издали, Бредбери Фишер странным образом почувствовал собственную неполноценность. Внушительные формы, глаза навыкате, каскад подбородков в обрамлении нависающих щек – все это напомнило Бредбери о том, как чувствуешь себя в присутствии сильных мира сего. Такое бывает при встрече с чемпионами по гольфу, метрдотелями шикарных заведений или дорожной полицией. Он заподозрил неладное.

– Так, – прохрипел он, – и кто это?

– Бредбери, не суди меня слишком строго. Судьба свела нас, искушение было слишком велико…

– О, женщина, – заревел Бредбери, – кто этот человек?

– Его зовут Воспер.

– Что произошло между вами? Когда это началось? И почему? И как? И где?

Миссис Фишер промокнула глаза платочком.

– Все случилось у герцога Бутля, Бредбери. Меня пригласили на уик-энд.

– Там вы и встретились?

– Да.

– Ха! Что дальше?

– Едва я увидала его, меня будто подменили.

– Ах вот как!

– Ах, как он выглядел. Всю жизнь я мечтала о таком. Я поняла вдруг, что все эти годы мне приходилось довольствоваться вторым сортом.

– Вторым, значит? Даже так? В самом деле? Значит, довольствоваться? – процедил Бредбери Фишер.

– Я ничего не могла поделать, Бредбери. Конечно, я всегда была горой за Близзарда. Но, откровенно говоря, их и сравнить-то нельзя, ей-богу. Видел бы ты, как Воспер стоит за креслом герцога. Словно верховный жрец во время священного религиозного обряда. А какой у него голос! Он спрашивает, будешь ты херес или рейнвейн, а голос льется, точно волшебные звуки органа. Я не могла устоять. Я заговорила с ним, и выяснилось, что он не прочь уехать в Америку. Воспер прослужил у герцога восемнадцать лет, и ему до смерти надоело разглядывать его затылок. Вот я…

В глазах у Бредбери Фишера потемнело.

– Этот человек, Воспер. Кто он?

– Да я же говорю тебе, милый. Он был дворецким у герцога, а теперь он наш. О, ты же знаешь, как я импульсивна. Сказать по правде, только на полпути домой, посередине Атлантического океана, я вдруг вспомнила о Близзарде. Как же быть, Бредбери? У меня не хватит духу уволить Близзарда. А что будет, когда он войдет в свою комнату и обнаружит там Воспера? Подумать только, Бредбери!

Бредбери Фишер как раз думал – впервые за неделю не терзаясь душевными муками.

– Евангелина, – мрачно изрек он, – это неприятно.

– Знаю.

– Крайне неприятно.

– Да. Знаю. Но ведь ты что-нибудь придумаешь, правда?

– Может быть. Обещать не буду, но может быть.

Он глубоко задумался.

– Ха! Идея! – воскликнул он. – Возможно, мне удастся всучить Близзарда Глэд стону Ботту.

– А он возьмет?

– Может быть, если правильно подойти к делу. В общем, попытаюсь его уговорить. Вам с Воспером пока лучше побыть в Нью-Йорке, а я поеду домой и начну переговоры. В случае успеха дам знать.

– Ты уж там постарайся.

– Полагаю, мне удастся все устроить. Мы с Глэдстоном старые друзья, и он будет рад помочь мне. Но пусть это послужит тебе уроком, Евангелина.

– Ода.

– Кстати, – сказал Бредбери Фишер, – я сейчас же телеграфирую в Лондон, чтобы для моей коллекции приобрели запонку Д.Г. Тейлора.

– Конечно, дорогой. Пожалуйста, покупай все, что захочешь, ладно?

– Само собой, – ответил Бредбери Фишер.

Честер срывает маску

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Было тепло и душно. Бабочки лениво порхали в лучах солнца, в тени деревьев изнемогали от жары птицы.

Вот и старейшина не устоял перед погодой. Облюбовав кресло на террасе гольф-клуба, он давно уже отложил свою трубку, прикрыл глаза и клевал носом. Время от времени на террасе раздавался приглушенный храп.

Внезапно тишину летнего дня разорвал резкий звук ломающегося дерева. Старейшина встрепенулся и, щурясь от солнца, приподнялся в кресле. Как только глаза привыкли к яркому свету, он увидел, что на девятой лунке закончилась парная игра и ее участники прощаются друг с другом. Два гольфиста устремились к бару, третий, всем своим видом выражая глубочайшую скорбь, зашагал в сторону деревни, а четвертый поднялся на террасу.

– Все на сегодня? – осведомился старейшина.

Вошедший вытер пот со лба, опустился в соседнее кресло и вытянул ноги.

– Да. Мы начали с десятой. Устал, ужас. С такой погодой шутки плохи.

– Как успехи?

– Мы с Джимми Фотергиллом обыграли викария и Руперта Блейка. Все решилось на последней лунке.

– Мне послышался какой-то треск? – поинтересовался старейшина.

– Это викарий сломал клюшку от досады. Бедолаге весь день чертовски не везло, а он к тому же не может выпустить пар, как все нормальные люди, – тут любой сорвется.

– Так я и думал, – ответил старейшина, – это было написано у него на спине – шел, как на казнь.

Собеседник ничего не ответил. Он ровно и глубоко дышал.

– Говорят, – задумчиво произнес старейшина, – что священникам, учитывая деликатность их положения, необходимо рассчитывать гандикап по более либеральной шкале, нежели мирянам. Я изучаю гольф еще со времен перьевого мяча и твердо уверен, что не ругаться во время игры – все равно что давать фору сопернику. Иной раз крепкое словцо настолько необходимо, что намеренное воздержание плохо сказывается на окончаниях нервной системы, отвечающих за четкость свинга.

Молодой человек окончательно обмяк в кресле, рот его слегка приоткрылся.

– Весьма кстати, – продолжил старейшина, – мне вспомнилась история о моем друге Честере Мередите. Полагаю, вы не знакомы. Он уехал до того, как вы переселились в наши края. Вот уж кто чуть не сломал себе жизнь, пытаясь обмануть природу и не давать естественный выход чувствам во время игры. Хотите, расскажу?

Ответом послужил громкий храп из соседнего кресла.

– Прекрасно, – приободрился старейшина, – тогда начнем.

Приятный был юноша, Честер Мередит. Мы дружили с тех пор, как еще мальчиком он с семьей переехал сюда жить. Честер был мне как сын, и все важнейшие события его жизни происходили буквально на моих глазах. Именно я учил его технике драйва. Именно ко мне он пришел за советом и сочувствием, когда ему перестали даваться короткие приближающие удары. Так уж вышло, что я оказался рядом, когда он влюбился.

Я сидел на этой самой террасе и курил вечернюю сигару, наблюдая за последними матчами. Подошел Честер и присел рядом со мной. Было заметно, что мальчик чем-то расстроен. Это удивило меня, ведь в тот день он выиграл.

– Что случилось? – спросил я.

– Да так, ничего, – ответил Честер, – просто мне кажется, что кое-кого нельзя пускать ни в один приличный гольф-клуб.

– Например?

– «Инвалидную команду», – с горечью пояснил Честер. – Черт возьми! Сегодня нам приходилось ждать их на каждой лунке. Не желали посторониться. Ну что сказать о тех, кто не знает элементарных правил приличия? Неужели сложно понять, что если мы играем вдвоем, то четверка обязана нас пропустить? Мы часами дожидались своей очереди, пока они ковырялись в дерне, будто безмозглые куры. Наконец на одиннадцатой лунке они одновременно потеряли все свои мячи, и мы их обогнали. Чтоб им пусто было!

Его горячность не слишком меня удивила. «Инвалидная команда» состояла из четырех отошедших от дел коммерсантов, которые на склоне лет взялись за благороднейшую из игр, потому что врачи рекомендовали им больше двигаться и дышать свежим воздухом. Я полагаю, каждый гольф-клуб вынужден нести такого рода крест. Наших игроков не так просто вывести из себя, однако «Инвалидная команда» вела себя на редкость вызывающе. Они очень усердно занимались гольфом и в то же время были невыносимо медлительны.

– Все они уважаемые люди, – сказал я, – думаю, что с хорошей репутацией. Однако готов признать, что терпеть их на поле для гольфа не просто.

– Прямые потомки Гадаринских свиней[8], – твердо ответил Честер. – Едва они выходят на поле, так и жду, что возьмут и бросятся с крутизны первой лунки в озеро на второй. Да эти…

– Тсс! – оборвал я его.

Краем глаза я заметил, что к нам приближается девушка, и подумал, что в раздражении Честер, пожалуй, может сказать что-нибудь неподобающее. Он был из тех гольфистов, чья манера выражаться в минуты душевного волнения отличается особой образностью.

– Что? – не понял Честер.

Я кивнул головой, и он оглянулся. В этот миг на его лице появилось выражение, которое до того мне довелось наблюдать лишь однажды, когда он выиграл президентский кубок, попав в лунку с тридцати метров нибликом. Все его существо светилось восторгом и изумлением. Рот приоткрылся, брови поднялись, ноздри раздулись.

– Бог мой, – еле слышно пробормотал он.

Девушка прошла. Неудивительно, что Честер так уставился на нее. Стройная, очаровательная, с темно-каштановыми волосами, голубыми глазами и носиком, вздернутым примерно под тем же углом, что головка легкого айрона, – одним словом, красавица. Она исчезла за поворотом, и Честер едва не свернул шею, провожая ее взглядом. Наконец он глубоко и шумно вздохнул.

– Кто это? – прошептал он.

Вопрос не застал меня врасплох. Так или иначе, я, как правило, узнаю все, что происходит вокруг.

– Мисс Блейкни. Фелиция Блейкни. Приехала к Уотерфилдам на месяц. Школьная подруга Джейн, насколько мне известно. Двадцать три года; собака по кличке Джозеф; хорошо танцует; не любит укроп. Отец – видный социолог. Мать – Уилмот Ройс, знаменитая писательница, чей последний роман – «На задворках души» – вызвал массу протестов у пуритан и даже судебное разбирательство. Брат – Криспин Блейкни, известный обозреватель и эссеист, в настоящий момент путешествует по Индии, изучает обстановку, собирает материал для цикла лекций. Приехала только вчера, поэтому больше я пока ничего не знаю.

Когда я заговорил, Честер все еще стоял с полуоткрытым ртом. К концу моей речи его нижняя челюсть отвисла еще больше. Восторг сменился выражением безнадежности и отчаяния.

– Боже, – наконец выговорил он, – если у нее такая семья, на что может надеяться деревенщина вроде меня?

– Понравилась?

– Глаз не оторвать!

Я похлопал его по плечу.

– Не вешайте нос, мой мальчик. Не забывайте, любовь доброго человека, которому даже профессионал едва ли рискнет дать хоть один удар форы на восемнадцати лунках, тоже чего-нибудь да стоит.

– Все так. Но эта девушка небось напичкана всякой ученостью. Я покажусь ей каким-нибудь невежественным лесным чудищем.

– Давайте я познакомлю вас, и будь что будет. На первый взгляд она довольно мила.

– И это вы считаетесь хорошим рассказчиком? – фыркнул Честер. – Это ж надо – «довольно мила»! Да она единственная и неповторимая. Прекраснейшая из женщин. Самая чудесная, восхитительная, потрясающая, неземная… – Он осекся, будто ход его рассуждений был прерван неожиданной мыслью. – Как, говорите, зовут ее брата? Криспин?

– Да, Криспин. А что?

Честер разразился проклятиями.

– Вот так всегда! Просто отвратительно!

– Но почему?

– Я учился с ним в школе.

– Хороший повод подружиться с Фелицией.

– Хороший? Повод, говорите? Да за несколько лет знакомства с Криспином Блейкни я вздул этого слизняка примерно семьсот сорок шесть раз. Что за гнусный тип! Его без вопросов приняли бы в «Инвалидную команду». Ну что тут скажешь? Я знаком с ее братом, а мы друг друга терпеть не можем.

– Да, но ведь ей можно об этом не говорить.

– То есть?.. – Он в изумлении уставился на меня. – То есть советуете притвориться, будто мы отлично ладили?

– А что? Он ведь в Индии и не сможет возразить.

– Вот это да! – Честер погрузился в размышления. Было видно, что эта мысль нравится ему все больше. С Честером всегда так – ему нужно время, чтобы пораскинуть мозгами.

«Черт возьми, а ведь недурно придумано. Это же отличный старт получается. Как будто сыграть первые две лунки ниже пара. Что может быть лучше удачного старта? Да, я ей так и скажу».

– Ну, конечно.

– Воспоминания о старых добрых временах, о нашей дружбе, и все такое.

– Именно.

– Ох, и нелегко это будет, уж поверьте, – задумчиво произнес он. – Если бы не любовь, ни одного хорошего слова об этом индюке из меня бы клещами не вытянули. Все. Решено. Вы уж познакомьте нас поскорей, а? Я прямо сгораю от нетерпения.

Почтенный возраст имеет свои преимущества. Например, можно запросто навязать свое общество незнакомой девушке, не опасаясь, что она станет подбирать юбки и поджимать губы. Мне было несложно завязать знакомство с мисс Блейкни, а уж потом я первым делом представил ей Честера.

– Честер, познакомьтесь с мисс Блейкни, – сказал я, подзывая его, в то время как он с наигранной беззаботностью расхаживал поодаль, путаясь в собственных ногах. – Мисс Блейкни, это мой юный друг Честер Мередит. Он учился с вашим братом Криспином. Вы, кажется, дружили, да?

– Еще как, – помедлив, выдавил из себя Честер.

– Правда? – ответила девушка. – А он сейчас в Индии, – добавила она после минутной паузы.

– Да, – сказал Честер.

Они снова замолчали.

– Отличный малый, – хрипло проговорил Честер.

– Некоторым, – отозвалась девушка, – Криспин очень нравится.

– Всегда был моим лучшим другом, – закивал Честер.

– Вот как?

Этот разговор произвел на меня не самое благоприятное впечатление. Мисс Блейкни выглядела холодно и недружелюбно, и я боялся, что причина тому – отталкивающее поведение Честера. Застенчивость, особенно осложненная любовью с первого взгляда, проявляется в людях самым неожиданным образом. Честер, к примеру, вдруг сделался крайне чопорным и надменным. Смущение не оставило и следа от его чудесной мальчишеской улыбки, которая всем так нравилась. Сейчас он не просто не улыбался – он выглядел, словно в жизни ни разу не улыбнулся и даже не собирается. Губы вытянулись в жесткую тонкую ниточку. В осанке читалось пренебрежение, граничащее с презрением. Он смотрел на девушку сверху вниз, словно на пыль под своей колесницей.

Я решил оставить их наедине. «Быть может, Честеру мешает мое присутствие», – подумал я, откланялся и удалился.

Через несколько дней мы вновь увиделись с Честером. Как-то после ужина он зашел ко мне и молча рухнул в кресло.

– Итак? – начал я.

– Что? – вздрогнул Честер.

– Виделись ли вы с мисс Блейкни?

– Ода.

– И что вы думаете, узнав ее поближе?

– А? – рассеянно откликнулся Честер.

– Вы все еще любите ее?

Честер встрепенулся.

– Люблю ли я ее? – воскликнул он с чувством. – Конечно, люблю. Да и как не любить? Я что, чурбан бесчувственный? Знаете, – продолжил он с видом юного рыцаря, грезящего о священном Граале, – знаете, она единственная женщина, которая не делает лишних движений при замахе. И еще. Можете не верить, но она бьет быстрее Джорджа Дункана. Вы же знаете, как женщины суетятся на поле, возятся с мячом, что твой котенок с клубком ниток. Она не такая. Подходит, уверенно замахивается, и р-раз. Она лучше всех.

– То есть вы играли в гольф?

– Почти каждый день.

– И как?

– Раз на раз не приходится. Ошибаюсь многовато.

Я встревожился.

– Надеюсь, мой мальчик, – озабоченно спросил я, – вы держите себя в руках во время игры с мисс Блейкни? Не комментируете свои ошибки в присущей вам манере?

– Кто, я? – в ужасе переспросил Честер. – Это я-то? Неужели вы допускаете мысль, что я хоть словом могу оскорбить ее слух? Что вы, сам епископ мог играть с нами и не услышать ничего нового.

Я вздохнул с облегчением.

– Как ваши успехи? – поинтересовался я. – Уж простите старого друга за откровенность, но во время знакомства вы держались как чучело простуженной лягушки. А что теперь, полегче?

– О да. За словом в карман не лезу. Болтаю без умолку об ее брате. Только и делаю, что нахваливаю этого типа. Выходит все лучше. Сила воли, наверное. Ну, и, конечно же, разглагольствую о романах ее матери.

– А вы их читали?

– Все до единого, будь они прокляты. Это ли не лучшее доказательство моей любви?! Черт возьми, какую чушь пишет эта женщина! Кстати, надо заказать в магазине ее последнее творение – «Тухлая жизнь» называется. Продолжение «Серой плесени», я полагаю.

– Бедный мальчик, – сказал я и пожал ему руку, – какая преданность!

– Я еще не на то готов ради нее, – он помолчал, раскуривая трубку, – кстати, завтра хочу сделать предложение.

– Как, уже?

– Не могу больше ждать. Никаких сил больше нет сдерживаться. Как думаете, где лучше? Ведь такие вещи не делаются за чашкой чая или по пути в магазин. Я подумываю предложить ей дружеский раунд – вот на поле и попытаю счастья.

– Лучше и не придумаешь. Поле для гольфа – храм природы.

– Ладно. Потом расскажу.

– Удачи, мой мальчик, – ответил я.

А что же Фелиция? Увы, она отнюдь не пылала ответной страстью. Честер ей решительно не нравился. Фелиция Блейкни выросла среди интеллектуалов, а потому с детства мечтала выйти замуж за самого обычного человека, который, например, понятия не имел бы, что такое Артбашикефф – московская окраина или модный русский напиток. Честер же, которого, по его собственным словам, хлебом не корми – только дай почитать очередной роман ее матери, вызывал отвращение. А приязнь Честера к братцу Криспину и вовсе настроила девушку против него.

Фелиция была послушным ребенком и любила родителей, хоть это и стоило ей немалых усилий, однако на брате решительно поставила крест. Криспин ужасен, думала она, а его друзья и того хуже. Напыщенные молодые люди в пенсне, свысока рассуждающие о жизни и искусстве, – что может быть отвратительнее? Беззастенчивое признание Честера, что он принадлежит к их кругу, сразу лишило его всякой надежды на успех.

Вас, должно быть, удивляет, что несомненное мастерство Честера на поле для гольфа не произвело на девушку никакого впечатления. К несчастью, поведение Честера во время игры сводило на нет все его достоинства. Фелиция с детства почитала гольф чуть ли не священной игрой, а Честер, к ее ужасу, проявлял на поле чудовищную легкомысленность. Дело в том, что, стараясь удержаться от крепких словечек, Честер хихикал, как девчонка, давая, таким образом, хоть какой-то выход чувствам. Эти смешки всякий раз возмущали Фелицию до глубины души.

Вот и в этот день Честер сделал все, чтобы уронить себя в глазах возлюбленной. Игра началась довольно удачно. При первом же великолепном ударе Честера сердце девушки дрогнуло. Однако на четвертой лунке мяч застрял в углублении, оставленном высоким женским каблуком. Не будь рядом Фелиции, Честер непременно разразился бы гневной и весьма красноречивой тирадой на этот счет, но сейчас был начеку.

Честер жеманно хихикнул и потянулся за нибликом. «Ай-ай-ай», – сказал он, и девушка снова содрогнулась.

Доиграв лунку, он принялся развлекать Фелицию беседой о литературных успехах ее матери, а после первого же удара на следующем поле сделал предложение.

Учитывая обстоятельства, Честер едва ли сумел бы объясниться более неудачно. Не подозревая, что обрекает себя на провал, он снова завел разговор о Криспине. Казалось, что именно ради Криспина Честер хочет жениться на Фелиции. Он подчеркнул, как приятно будет Криспину видеть закадычного приятеля членом семьи. Он в красках расписал их будущий дом, в который то и дело наведывается Криспин. Неудивительно, что когда Честер наконец закончил свою речь, насмерть перепуганная девушка сразу же отвергла его.

Именно в такие моменты сказывается хорошее воспитание.

В подобных обстоятельствах те, кто не имел счастья пройти хорошую закалку гольфом, легко сбиваются с истинного пути. С горя начинают пить, впадать в ничтожество или, того хуже, писать стихи. Судьба хранила Честера. Уже на следующий день лишь угрюмая решимость, написанная на его лице, свидетельствовала о пережитой неудаче. Несмотря на все страдания, он, безусловно, оставался и властелином своей судьбы, и капитаном своей души[9].

– Мне очень жаль, мой мальчик, – сочувственно сказал я, услышав о его несчастье.

– Видно, ничего не поделаешь, – мужественно ответил он.

– Она, случайно, не передумает?

– Нет.

– Может, попытаться еще раз?

– Нет. Проигрывать нужно с достоинством.

Я похлопал его по плечу и сказал единственное, что пришло на ум:

– В конце концов, всегда остается гольф.

Он кивнул.

– Да уж, мне не мешало бы как следует потренироваться. Самое время. Пожалуй, теперь можно серьезно взяться за гольф и посвятить ему всю жизнь. Как знать, – прошептал он с неожиданным блеском в глазах, – не за горами чемпионат среди любителей…

– И Открытый чемпионат, – воскликнул я, с радостью поддаваясь его настроению.

– Американский чемпионат среди любителей, – загорелся Честер.

– И Открытый чемпионат Соединенных Штатов, – вторил я.

– Никто еще не выигрывал все четыре.

– Никто.

– Давно пора, – подытожил Честер.

Примерно две недели спустя мне случилось заглянуть к Честеру. Дело было утром, и он как раз собирался на тренировку. Честер, как и обещал, дни напролет посвящал гольфу. В эти две недели он так рьяно принялся за совершенствование своего мастерства, что в клубе только о нем и говорили. Он и без того был одним из лучших игроков, но теперь достиг небывалых высот. Те, кто раньше играл с ним на равных, вынуждены были просить два-три удара форы. Единственному местному профессионалу еле удалось свести матч с Честером к ничьей. Тем временем пришла пора президентского кубка, и Честер играючи завоевал его второй раз.

Честер прямо в гостиной работал над техникой удара. Было заметно, что он весь во власти сильных переживаний. Все сразу же объяснилось.

– Она уезжает завтра, – сообщил Честер, ловко перебросив мяч через воображаемую преграду прямо на диван.

Я не знал, радоваться мне или огорчаться. Честеру, конечно, поначалу будет не хватать Фелиции, однако, может статься, в ее отсутствие он сумеет побороть страсть.

– А-а, – сказал я неопределенно.

Честер бил по мячу с подчеркнутым хладнокровием, но подрагивающие кончики ушей выдавали крайнее волнение. Неудивительно, что следующий мяч срезался в ящик для угля.

– Обещала мне последний раунд перед отъездом, – вздохнул юноша.

И снова я не знал, что думать. Звучит, конечно, очень романтично, почти как в «Прощальной прогулке» Браунинга, но я не был уверен, что мысль удачная. Впрочем, меня это не касалось, так что я просто пожелал ему хорошей игры, и мы расстались.

Из деликатности я не стал навязывать свою компанию, поэтому подробности узнал лишь некоторое время спустя. По всей видимости, на первых лунках душевные муки расстроили Честеру игру. Он сорвал первый же драйв и с трудом уложился в пять ударов благодаря точной игре нибликом из рафа. На второй лунке с озером его мяч угодил в воду, и все снова закончилось пятью ударами. Лишь на третьей лунке Честер взял себя в руки.

Хорошие игроки отличаются тем, что умеют собраться после неудачного старта. Чего-чего, а этого умения Честеру было не занимать. Любой другой, получив плюс три на первых двух лунках, махнул бы рукой на весь матч. Для Честера это означало лишь одно – нужно пару раз сыграть в минус, и чем быстрее, тем лучше. Он никогда не жаловался на длину драйва, а на третьей лунке и вовсе превзошел сам себя. Как вы знаете, на этой лунке все время приходится бить в гору, а Честер первым же ударом преодолел метров этак двести пятьдесят. Еще один такой же сильный точный удар, и вот Честер уже на границе грина. Длинный патт – и лунка сыграна в минус два. Даже лучше, чем он рассчитывал.

Думаю, такой подвиг смягчил бы сердце Фелиции, если бы страдания не лишили Честера всякой способности улыбаться. Вместо того чтобы вести себя, как все приличные люди, которым удается сыграть на два ниже пара, Честер так и ходил с кислой миной. Глядя, как он ставит для нее мяч, весь такой чопорный, правильный, вежливый, но явно чуждый всему человеческому, девушка почувствовала, что восхищение угасает. Вот, где-то так вел бы себя братец Криспин, случись ему удачно сыграть лунку.

Честер закончил четвертую и пятую лунки в пар, а шестую – в минус один. Когда же ему удалось пройти следующую двухсотметровую лунку двумя вдохновенными ударами и общий счет Честера оказался на единицу ниже пара, Фелиция не смогла удержаться от еще одного мечтательного вздоха. Однако чары быстро развеялись, и когда Честер сыграл восьмую и девятую лунки в четыре удара, она не высказала ничего, кроме формальных поздравлений.

– Минус один на девяти лунках, – произнесла девушка, – великолепно.

– Минус один, – сухо откликнулся Честер.

– Тридцать четыре удара. А каков рекорд поля?

Честер вздрогнул. Он был так поглощен горем, что и думать забыл о рекордах. Ему вспомнилось вдруг, что местный профессионал (он же рекордсмен) прошел первые девять лунок всего на удар лучше. Другой рекорд равнялся ста шестидесяти одному и принадлежал Питеру Уилларду.

– Шестьдесят восемь, – ответил Честер.

– Какая досада, что вы так неудачно начали!

– М-да, – кивнул Честер.

Он говорил рассеянно – как показалось, вяло и без всякого энтузиазма, а все потому, что у него как раз забрезжила мысль о рекорде. Однажды Честеру уже удалось пройти первые девять лунок в тридцать четыре удара, но тогда он не ощущал той непоколебимой уверенности в собственных силах, что сопутствует гольфисту на пике формы. В тот раз ему просто везло, и он знал это. Да, мяч залетал в лунку, но как-то неуверенно. Сегодня Честер не испытывал и тени сомнения. Играя с грина, он чувствовал, что направляет мяч точно в лунку. Рекорд, говорите? А что такого? Взять и бросить к ее ногам на прощание! Она уедет, навсегда исчезнет из его жизни, выйдет за кого-нибудь замуж, однако до последнего вздоха будет помнить этот великолепный раунд. Вот выиграет он Открытый и любительский чемпионаты во второй – третий – нет, лучше четвертый раз, и она подумает: «А ведь я была с ним, когда он побил рекорд своего клуба». Всего-то и надо разок-другой сыграть ниже пара на последних девяти лунках. Вардон – свидетель, почему бы и нет?

Если вы знакомы с нашим полем, то, несомненно, полагаете, что Честер Мередит поставил перед собой нечеловеческую задачу, ведь нужно было сыграть последние девять лунок за тридцать три удара. Даже местный профессионал, занявший в свое время шестое место в Открытом чемпионате, ни разу не вышел из тридцати пяти, а он, надо сказать, играл превосходно, да и гандикап имел отрицательный. Однако Честер был настолько уверен в себе, что, готовясь к драйву на десятой лунке, даже не думал о неудаче. Каждая клеточка его тела дышала успехом, кисти сделались тверже закаленной стали, а в глазах появилась та самая орлиная зоркость, что позволяет рассчитать приближающий удар с точностью до сантиметра. Честер мощно взмахнул клюшкой, и мяч пролетел настолько близко к указателю, что казалось, заденет его.

– Оо-ой! – воскликнула девушка.

Честер не проронил ни звука. Он был весь в игре. Мяч скрылся за холмом, но Честер, при его-то знании поля, мог без труда определить место приземления. Оттуда можно сыграть айроном, а дальше хватит одного удара, чтобы закончить лунку ниже пара. Несколько минут спустя третий удар Честера достиг цели.

– Оо-о! – вновь выдохнула Фелиция.

Честер молча направился к одиннадцатому полю.

– Нет-нет, не стоит, – сказала Фелиция, когда он хотел было установить для нее мяч. – Я, пожалуй, больше не буду играть. Лучше просто посмотрю.

– Вот бы вам на меня всю жизнь смотреть! – сказал Честер, естественно не вслух. Вместо этого он произнес: «Как вам будет угодно» с такой холодностью, что Фелиция поежилась.

Одиннадцатая – одна из самых коварных лунок на всем поле, впрочем, вы наверняка убедились в этом на собственном опыте. Выглядит она до неприличия просто, но небольшая рощица справа от фервея, хоть и кажется безобидной, расположена так, что при малейшей ошибке мяч оказывается среди деревьев. Здесь-то Честеру и не хватило той точности, с которой он прошел последние лунки. Пролетев сотню метров по прямой, его мяч слегка отклонился и, ударившись о ветку, упал в самые заросли. Один удар пришлось потратить, чтобы выбраться на фервей, еще один, чтобы попасть на грин. Следующий удар Честера едва не достиг цели, но мяч, докатившись до края лунки, заглянул внутрь и остановился, словно передумал падать. В этот миг самые отборные ругательства были готовы сорваться с его уст, но он сдержался. Честер посмотрел на мяч, затем на лунку.

– Ай-ай, – произнес он.

Фелиция тяжело вздохнула. Удар нибликом из кустов произвел на нее неизгладимое впечатление. «Ах, если бы этот потрясающий гольфист был хоть капельку человечнее! О, если бы она могла все время находиться рядом с ним, наблюдать, как именно ему удаются такие блестящие удары, быть может, со временем и она чему-нибудь научилась бы». Фелиция была честна с собой и признавала, что ее драйву явно недостает длины. Если бы Честер был ее мужем и мог в любую минуту помочь советом, чего бы она только не достигла! Одно его слово – и неверная стойка была бы исправлена. Доведись ей ошибиться при ударе, он тут же объяснил бы ей, в чем причина. Ведь Фелиция понимала: смени она гнев на милость, и Честер всегда будет с ней.

Однако могла ли она заплатить такую цену? После блестящей игры на третьей лунке Честер разве что не зевал от скуки. Вот только что мяч так предательски повел себя, а этот тип и глазом не моргнул. «Ай-ай! И это все, что он может сказать по этому поводу? Нет, – печально размышляла Фелиция, – ничего не поделаешь. Выйти замуж за Честера Мередита все равно что связать судьбу с Сомсом Форсайтом[10], Уилоби Паттерном[11] и всеми приятелями Криспина одновременно». Девушка молча вздохнула.

Стоя на стартовой площадке двенадцатого поля, Честер размышлял, как полководец перед сражением. Оставалось сыграть еще семь лунок, причем на два ниже пара. Двенадцатое поле не внушало оптимизма. На этой длинной лунке со сложным фервеем даже Рэй и Тейлор потратили по пять ударов, когда играли выставочный матч. Так что здесь не было места подвигу.

Ведущая резко в гору тринадцатая, где до последнего не видно лунки, а грин окружен ловушками, потребует не меньше четырех ударов. Четырнадцатая, где при малейшей ошибке скатываешься в овраг? Конечно, однажды он прошел ее в три удара, но по чистой случайности. Нет, на этих трех лунках придется довольствоваться паром и надеяться на пятнадцатую.

Пятнадцатая лунка с прямым фервеем и несколькими ловушками около грина не представляет сложности для настоящего гольфиста, поймавшего свою игру. Сегодня Честера не страшили никакие ловушки. После второго удара мяч почти презрительно просвистел над пропастью и остановился в полуметре от лунки. К шестнадцатой Честер подошел с твердым намерением сыграть оставшиеся три лунки хотя бы в минус два.

Человеку, плохо знакомому с особенностями нашего поля, это, без сомнения, покажется несбыточной мечтой. Однако Зеленый комитет проявил, быть может, излишне сентиментальную склонность к счастливому концу. Последние лунки у нас устроены сравнительно просто. На шестнадцатом поле широкий фервей и пологий спуск к лунке. Семнадцатую и вовсе можно пройти одним ударом, если бить по прямой. А восемнадцатая, хотя и вводит в заблуждение тем, что приходится играть вверх по холму, и искушает воспользоваться мэши вместо легкого айрона для второго удара, в действительности не так уж сложна. Даже Питеру Уилларду на этих трех лунках время от времени удавалось записать в свою карточку пять, шесть и семь, не считая ударов с грина. Полагаю, именно благодаря такому легкому завершению сложного поля бар нашего клуба славится атмосферой всеобщего ликования. Здесь каждый день полно людей, которые, позабыв о мучениях на первых пятнадцати лунках, так и светятся от удовольствия, рассказывая о подвигах на последних трех. Всех особенно воодушевляет семнадцатая, в которую изредка залетает даже срезанный второй удар.

Честер Мередит был не из тех, кто срезает второй удар на какой бы то ни было лунке, поэтому ему не пришлось испытать подобное удовольствие. Он положил второй удар точно на грин и закончил лунку третьим. На следующей лунке он послал мяч на грин первым же ударом. Таким образом, семнадцатую лунку он прошел в два удара, и жизнь, несмотря на разбитое сердце, стала казаться вполне сносной. Теперь все было в его руках. Чтобы побить рекорд, Честеру оставалось лишь играть в свою силу и сделать на последней лунке не больше четырех ударов.

Именно в этот судьбоносный миг на пути Честера встала «Инвалидная команда».

Вы, безусловно, удивлены, что встреча с «Инвалидной командой» не произошла гораздо раньше. Дело в том, что с необычным для этих несчастных почтением к этикету, они впервые в жизни стартовали с десятой лунки, как и полагается четверкам. Они начали свое черное дело со второй половины поля почти одновременно с первым ударом Честера и поэтому до сих пор держались впереди. Когда Честер подошел к стартовой площадке восемнадцатой лунки, они как раз вместе со своими кэдди покидали ее шумной толпой. Выглядело это, словно какое-нибудь великое переселение народов в Средние века. Куда ни посмотри, везде глазу представали человеческие, так сказать, фигуры. Одна копошилась в высокой траве метрах в пятидесяти от ти, другие бесчинствовали слева и справа. Все поле так и кишело ими.

Честер присел на скамью и тяжело вздохнул. Он знал, что это за люди. Эгоистичные и бессердечные, они никогда не прислушивались к голосу совести и никого не пропускали. Оставалось только ждать.

«Инвалидная команда» медленно продвигалась вперед. Вот мяч прокатился десяток метров, затем двадцать, а там и все тридцать – с каждым ударом в игре намечался явный прогресс. «Еще немного, – думал Честер, – и можно будет бить». Он поднялся и сделал тренировочный мах клюшкой.

Однако это было еще не все. Субъект, копавшийся в рафе слева от ти, также мало-помалу продвигался вперед, но вдруг обнаружил свой мяч в удобной позиции на траве, расправил плечи и ударил что было мочи. Мяч с характерным звуком ударился о дерево, отскочил прямиком к ти, и все пришлось начинать снова. К тому времени как Честер смог выполнить удар, долгое ожидание и необходимость воздерживаться от комментариев, достойных происходящего, окончательно вывели его из себя. Драйв явно не удался, и мяч, подпрыгивая по полю, прошел жалкую сотню метров.

– Б-б-боже правый! – вырвалось у Честера.

В следующую секунду он горько рассмеялся. Хоть и слишком поздно, свершилось чудо. Одно из ненавистных созданий впереди махало ему клюшкой. Остальные человекообразные отошли к краю фервея. Надо же, теперь, когда все пропало, эти мерзавцы уступают дорогу. Ощущение чудовищной несправедливости волной поднялось в Честере. Зачем они пропустили его сейчас? Мяч лежит в добрых трехстах метрах от грина, а чтобы побить рекорд, нужно играть в пар. Не замечая ничего вокруг, он потянулся за клюшкой и только тут всеми фибрами души почувствовал, как жестоко обошлась с ним судьба. В отчаянии он поднял клюшку.

Гольф непредсказуем. Из-за раздражения Честер сорвал удар с ти. Раздражение не улеглось, однако сейчас ему удался лучший в жизни удар. Мяч поднялся в воздух, словно под действием мощной взрывной волны. Ничуть не отклоняясь от курса и не поднимаясь высоко над землей, он перелетел через холм, над ловушкой, избежал препятствия, ударился о землю, покатился и замер метрах в пятнадцати от лунки. Такое бывает раз в жизни, и даже «Инвалидная команда» разразилась визгливыми криками восхищения. Несмотря на всю свою испорченность, эти люди не были напрочь лишены чувства прекрасного.

Честер глубоко вздохнул. Самое сложное позади. С малых лет он считался непревзойденным мастером коротких приближающих ударов, а именно такой удар ему предстояло выполнить. Теперь он мог закончить игру в два удара с закрытыми глазами. Честер подошел к мячу. Лучшей позиции нельзя было и пожелать. В считанных сантиметрах было углубление в земле, но мяч в него не попал, а лежал на удобном возвышении, прямо-таки напрашиваясь на удар мэши-нибликом. Честер принял стойку, внимательно посмотрел на флаг и склонился над мячом. Фелиция, затаив дыхание, наблюдала за ним. Девушка сопереживала ему всей душой. Она думала только о том, что на ее глазах рождается новый рекорд поля, и не могла бы больше болеть за Честера, даже поставив на него крупную сумму.

Тем временем «Инвалидная команда» вернулась к жизни. Перестав обсуждать удар Честера, они вновь принялись за игру. Надо сказать, даже в четверках, где пятьдесят метров считается хорошим ударом, кто-то должен быть первым. К игре приготовился достойный представитель «Инвалидной команды», получивший от своих собратьев гордое звание Почетного Землекопа.

Несколько слов об этой груше в человечьем обличье. Он был, если столь низкие формы жизни вообще поддаются классификации, звездой «Инвалидной команды». В юности он подавал надежды в метании молота, но за пятьдесят семь лет обильные трапезы исказили его фигуру до неузнаваемости, так что когда-то мощная грудь стала уступать в ширине более приземленным частям тела. Его товарищи – Человек-с-Тяпкой, Дядюшка-Вечность и Главный-Советчик – довольствовались уже тем, что могут потихоньку перекатывать мяч с места на место, в то время как сам Землекоп, не щадя сил, всякий раз словно пытался нанести мячу тяжкие увечья, и частенько едва не разбивал его вдребезги. Он верил только в грубую силу, а потому все его достижения сводились главным образом к развороченной вокруг мяча земле. Однако в душе Землекоп верил, что когда-нибудь два или три чуда случатся одновременно и ему удастся хороший удар. За годы разочарований океан надежд иссяк и превратился в тоненький ручеек, так что теперь, берясь за клюшку, Землекоп лишь смутно желал отправить мяч на несколько метров вверх по холму.

Ему и в голову не пришло, что пока Честер не закончит лунку, он вообще не должен играть; а если и пришло, то он отмахнулся от этой мысли, ведь до Честера было метров двести, а это, по меркам «Инвалидной команды», целых три дальних удара. Почетный Землекоп без тени сомнения взмахнул клюшкой над головой так, как в дни своей юности, бывало, размахивал молотом, и со звериным рыком, который всегда сопровождал его выступления, нанес удар.

Гольфисты, в самом широком смысле слова включая и «Инвалидную команду», зачастую склонны к подражанию. Увидев, как мажет мазила, мы и сами так и норовим промазать, и наоборот, при виде безукоризненного удара мы в состоянии превзойти себя. Землекоп понятия не имел, каким образом Честер совершил столь превосходный удар, однако бессознательно отслеживал каждое его движение. Так или иначе, в этот раз Землекопу, как и Честеру, тоже удался лучший удар в жизни. Открыв глаза и выпутавшись из клубка конечностей, в который он превращался после каждого маха, Землекоп увидел, как мяч несется вверх по холму, словно заяц по калифорнийской прерии.

Поначалу Землекоп испытывал лишь сказочное изумление. Он с детским восторгом глядел на мяч, будто столкнувшись с необыкновенным чудом природы. Затем, как разбуженный лунатик, с ужасом пришел в себя. Мяч летел прямо в человека, готовившегося к удару.

Честер во время игры не замечал ничего вокруг, а потому едва ли слышал звук удара, а если и слышал, то не обратил на него внимания. Он на глаз оценил расстояние до лунки и, приметив уклон грина, немного поменял стойку. Затем плавным движением подвел головку клюшки к мячу и медленно поднял ее. Клюшка как раз пошла вниз, и тут мир вдруг преисполнился криков «Мя-ач» и что-то пребольно ударило Честера пониже спины.

Величайшие жизненные трагедии на мгновение ошеломляют нас. Секунду-другую, которые показались вечностью, Честер едва ли соображал, что происходит. То есть он, конечно, понимал, что вдруг началось землетрясение, ударила молния, столкнулись два поезда, на голову рухнул небоскреб, а вдобавок еще кто-то в упор выстрелил в него из пушки, но все это объясняло лишь малую толику его ощущений. Он несколько раз моргнул и дико выпучил глаза. А выпучив, заметил размахивающую руками «Инвалидную команду» на нижнем склоне холма и понял все. Тут же он увидел, что его мяч не прокатился и двух метров.

Честер Мередит взглянул на мяч, потом на флаг, перевел взгляд на «Инвалидную команду», поднял глаза к небу. Губы его дрожали, лицо побагровело. На лбу выступили капельки пота. И тут в нем словно плотину прорвало.

– !!!!!!!!!!!!!!! – кричал Честер.

Краем глаза он заметил, как стоявшая рядом девушка безмолвно всплеснула руками, но сейчас было не до нее. Ругательства, копившиеся в его груди столько долгих дней, словно наперегонки, мощным потоком рвались на свободу. Они наскакивали друг на друга, соединялись в причудливые цепочки и образовывали отряды; они смешивались, находя выход в диковинных сочетаниях гласных звуков; было слышно, как последний слог какого-нибудь разящего глагола сливался вдруг с первым слогом не менее едкого эпитета.

– ! —!! —!!! —!!!! —!!!!! – ревел Честер.

Фелиция стояла как зачарованная и любовалась им.

– ***!!! ***!!! ***!!! ***!!! – не унимался Честер.

Волна чувств захлестнула Фелицию. О, как несправедлива была она к этому сладкоречивому юноше. Не случись этого, через пять минут они, разделенные океаном непонимания, расстались бы навеки – она, исполненная холодного презрения, он, так и не показав своего истинного и прекрасного лица. Девушка похолодела от одной мысли об этом.

– Ах, мистер Мередит! – выдохнула она.

С пугающей резкостью к Честеру вернулось чувство реальности. Его будто окатили ледяной водой. Он так и вспыхнул от смущения. К величайшему ужасу и стыду, он понял вдруг, как чудовищно нарушил все законы приличия и хорошего тона. В эту минуту Честер походил на иллюстрацию из учебника по этикету, под которой написано «Что не так на этой картинке?».

– Я… я умоляю простить меня, – залепетал он. – О, ради всего святого, примите мои извинения. Я не должен был так говорить.

– Нет, должен! Еще как должен! – с жаром отвечала девушка. – Вы еще не то должны были сказать. Из-за этого ужасного человека вам теперь не побить рекорд! Ах, почему я всего лишь слабая женщина и не умею красиво выражаться!

Неожиданно для самой себя, она оказалась вдруг рядом с Честером и взяла его за руку.

– Ах, как я была несправедлива к вам! – чуть не плакала она. – Я думала, вы холодный, чопорный формалист. Мне были отвратительны ваши кривлянья, когда вам не удавался удар. Теперь я вижу все! Вы сдерживались ради меня. Сможете ли вы простить мне это?

Честер, как я уже говорил, не отличался проницательностью, но все же не надо быть семи пядей во лбу, чтобы правильно истолковать взгляд, которым одарила его Фелиция, и нежное пожатие руки.

– Боже! – дико вскричал он. – Не может быть!.. То есть я?.. То есть вы?.. Неужели теперь?.. В смысле, могу ли я надеяться?

Ее взгляд придал ему силы. Он вдруг исполнился решимости.

– Послушайте, кроме шуток, выходите за меня, а?

– О да, да!

– Любимая! – воскликнул Честер.

Он сказал бы и больше, но помешала «Инвалидная команда», в полном составе прибежавшая к месту событий с извинениями. Честер посмотрел на них и подумал, что никогда еще не встречал таких симпатичных, обаятельных и во всех отношениях милых людей. Сейчас он готов был обнять их и даже решил как-нибудь встретиться с ними и хорошенько все обсудить. Он принялся уверять Землекопа, что тот напрасно сокрушается.

– Ничего страшного, – говорил Честер, – вам не за что извиняться. Я и сам виноват. Лучше позвольте представить вам мою невесту, мисс Блейкни.

«Инвалидная команда», все еще тяжело дыша, рассыпалась в любезностях.

– И все-таки, друг мой, – продолжил Землекоп, – это было… непростительно. Испортить ваш удар. Я и помыслить не мог, что мяч улетит так далеко. Счастье еще, что вы не играли важный матч.

– В том-то и дело, – простонала Фелиция, – он шел на рекорд поля, а теперь не сможет побить его.

Члены «Инвалидной команды» все как один пришли в ужас от такой трагедии и побледнели, однако опьяненный любовью Честер лишь рассмеялся.

– Что значит не смогу? – задорно воскликнул он. – У меня еще целый удар в запасе.

И, беззаботно подойдя к мячу, легким движением клюшки отправил его прямиком в лунку.

– Честер, милый! – позвала Фелиция.

Смеркалось. Вокруг не было ни души. Влюбленные неспешно прогуливались по парку.

– Что, любимая?

Фелиция помолчала. Она боялась обидеть Честера, и это причиняло ей нестерпимую боль.

– Тебе не кажется… – начала она. – То есть я подумала… В общем, о Криспине.

– Да-а, старина Криспин!

Фелиция горько вздохнула, но этот вопрос необходимо было прояснить. Как бы там ни было, она должна сказать все, что думает.

– Милый, когда мы поженимся, ты не будешь возражать, если Криспин станет гостить у нас не так часто?

– Боже, – Честер даже вздрогнул от неожиданности, – неужели он тебе не нравится?

– Не очень, – созналась Фелиция. – Мне кажется, я недостаточно умна для него. Я его с детства терпеть не могла. Но, конечно, вы с ним такие друзья, и…

Честер с облегчением расхохотался.

– Друзья?! Да я этого умника на дух не переношу! До чего мерзкий тип! Да таких зануд еще поискать! Я притворялся его приятелем, потому что думал, это поможет мне стать ближе к тебе. Этот Криспин – угроза для общества. Да я в школе его лупил каждый день. Если твой братец Криспин попробует переступить порог нашего домика, я на него собак спущу.

– О, милый! – прошептала Фелиция. – Мы будем очень-очень счастливы. – Она взяла Честера под руку. – Расскажи мне, любимый, – промурлыкала девушка, – как ты лупил Криспина в школе.

И они побрели навстречу закату.

Волшебные штаны

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

– В конце концов, – сказал молодой человек, – гольф – только игра.

Говорил он громко, а вид у него был такой, словно он следует ходу мысли. В курительную клуба он пришел ноябрьским вечером и молча сидел, глядя в камин.

– Забава, – уточнил он.

Старейшина, дремавший в кресле, окаменел от ужаса и быстро взглянул через плечо, опасаясь, как бы слуги не услышали этого кощунства.

– Неужели это говорит Джордж Уильям Пеннифазер? – укоризненно спросил он. – Мой дорогой, вы не в себе.

Молодой человек покраснел, ибо был хорошо воспитан и, в сущности, добр.

– Может быть, – согласился он, – я перегнул. Просто мне кажется, что нельзя вести себя с ближним, словно у него проказа.

Старейшина облегченно вздохнул.

– А, вон что! – сказал он. – Вас кто-то обидел на площадке. Что ж, расскажите мне все. Если не ошибаюсь, играли вы с Нэтом Фризби, и он победил.

– Да. Но не в этом дело. Этот мерзавец вел себя так, словно он – чемпион, снизошедший к простому смертному. Казалось, что ему скучно играть со мной! Он поглядывал на меня как на тяжкую обузу. Когда я подзастрял в кустах, он зевнул два раза. Победив меня, он завел речь о том, как хорош крокет, и удивлялся, почему в него не играют. Да месяц назад я мог разбить его в пух и прах!

Старейшина печально покачал снежно-седой головою.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Будем надеяться, что яд со временем выйдет из него. Неожиданный успех в гольфе подобен внезапному богатству. Он способен испортить человека, сбить его с толку. Приходит он чудом, и только чудо здесь поможет. Советую вам не играть с Фризби, пока не обретете высшего мастерства.

– Не думайте, я был не так уж плох, – сказал Джордж Уильям. – Вот, например…

– А я тем временем, – продолжал старец, – расскажу небольшую историю, которая подтвердит мои слова.

– Только я занес клюшку…

– История эта – о двух любящих людях, временно разделенных успехом одного из них…

– Я махал клюшкой быстро и сильно, как Дункан. Потом аккуратно замахнулся, скорее – в манере Вардона…

– Вижу, – сказал старейшина, – что вам не терпится услышать мою повесть. Что ж, начинаю.

Вдумчивый исследователь гольфа (сказал мудрый старец) приходит к выводу, что эта благородная игра исцеляет душу. Ее великая заслуга, ее служение человечеству – в том, что она учит: каких бы успехов ты ни достиг на иных поприщах, они не возвысят тебя над обычным, человеческим уровнем. Другими словами, гольф сокрушает гордыню. По-видимому, безумная гордость последних императоров Рима объясняется тем, что они не играли в гольф и не знали, тем самым, очищающего смирения, которое порождает неудавшаяся подсечка. Если бы Клеопатру удалили с поля после первого раунда женских соревнований, мы меньше слышали бы о ее непомерном властолюбии. Переходя к нашей эпохе, я полагаю, что Уоллес Чесни смог остаться хорошим человеком, ибо плохо играл в гольф. У него было все, чтобы стать гордецом, – редкая красота, железное здоровье, богатство. Он блестяще танцевал, плавал, играл в бридж и в поло. Наконец, он собирался жениться на Шарлотте Дикс. А женитьбы на Шарлотте Дикс, самой по себе, вполне достаточно для полного счастья.

Однако Уоллес, как я уже говорил, был скромен и приветлив. Объяснялось это тем, что он очень любил гольф, но играл из рук вон плохо. Шарлотта сказала мне при нем: «Зачем ходить в цирк, если можно посмотреть на Уоллеса, когда он пытается извлечь мяч из бункера на пути к одиннадцатой лунке?» Он не обиделся, у них был поистине райский союз, исключающий дурные чувства. Нередко я слышал, как за ленчем, в клубе, они обсуждают умозрительный матч между Уоллесом и неким калекой, которого выдумала Шарлотта. Словом, совершенно счастливая чета. Если разрешат так выразиться, «два сердца, бьющиеся, как одно».

Быть может, вам показалось, что Уоллес Чесни легко, едва ли не фривольно относился к гольфу. Это не так. Любовь побуждала его принимать беззлобные насмешки, но к Игре он относился с благоговейной серьезностью. Он тренировался утром и вечером, он покупал специальные книги, а самый вид клуба действовал на него, как мята на кошку. Помню, он покупал при мне клюшку, которая стоила два фунта и отличалась таким низким качеством, словно ее сделал клюшечник, упавший в очень раннем возрасте головой вниз.

– Знаю-знаю, – отвечал он, когда я указывал на самые явные недостатки злосчастного орудия. – Но я в нее верю. Точнее, с нею я поверю в себя. Мне кажется, ею при всем старании не сделаешь резаного удара.

Вера в себя! Вот чего ему не хватало, а он полагал, что в ней – суть и тайна гольфа. Словно алхимик, он искал то, что придаст ему эту веру. Помню, одно время он каждое утро повторял заклинание: «Я играю лучше, я играю лучше, я играю все лучше». Однако это настолько не соответствовало действительности, что он перестал. В сущности, он был мистиком, чему я и приписываю дальнейшие события.

Вероятно, гуляя по городу, вы видели магазин с вывеской:

Братья Коэн. Подержанная одежда

Возможно, вы разглядели сквозь витрину все виды одежды, какие только есть. Но братья ею не ограничивались. Их магазин – истинный музей не слишком новых предметов. Там можно купить подержанный револьвер, подержанный мяч, подержанный зонтик, не говоря о полевом бинокле, ошейнике, трости, рамке, чемодане-«дипломате» и пустом аквариуме. Однажды сияющим утром Уоллес проходил мимо и увидел в витрине клюшку исключительно странной формы. Он резко остановился, словно столкнувшись с невидимой стеной, а потом, пыхтя, как взволнованная рыба, вошел в магазин.

Тот буквально кишел мрачноватыми братьями, двое из которых немедленно кинулись на него, как леопарды, чтобы втиснуть его в желтый твидовый костюм. Прибегнув к помощи рожка для ботинок, они сделали свое дело и отошли полюбоваться.

– Как сидит! – сказал Исидор Коэн.

– Немного морщит под мышками, – сказал его брат Ирвинг. – Ничего, сейчас поправим.

– Само разгладится, – сказал Исидор. – От телесного тепла.

– А может, он летом похудеет, – сказал Ирвинг.

Кое-как выбравшись из костюма и немного отдышавшись, Уоллес объяснил, что хочет купить клюшку. Исидор тут же продал в придачу к ней ошейник и набор запонок, а Ирвинг – пожарную каску. Можно было уходить, но старший брат, Лу, освободился от другого клиента, всучив ему, кроме шляпы, две пары брюк и аквариум для тритонов. Увидев, что дела – в разгаре, он подошел к Уоллесу, робко манипулирующему клюшкой.

– Играете в гольф? – спросил он. – Тогда взгляните.

Нырнув в заросли одежд, он покопался там и вылез с предметом, увидев который Уоллес, при всей своей любви к гольфу, поднял руку, как бы защищаясь, и вскрикнул: «Не надо!»

Лу Коэн держал те самые штаны, которые называют гольфами. Уоллес часто видел их – в конце концов, их носит цвет клуба, – но таких он еще не встречал. Доминировал в них ярко-розовый фон, на котором воображение мастера разместило белые, желтые, лиловые и зеленые клетки.

– Сшиты по мерке, для Сэнди Макхита, – сказал Лу, нежно гладя левую штанину. – Но он почему-то их не взял.

– Может быть, дети испугались, – предположил Уоллес, припомнив, что прославленный игрок – человек семейный.

– Прямо как для вас! – восхищался Лу.

– Очень идут, – с чувством поддержал его Исидор.

– Подойдите к зеркалу, – посоветовал Ирвинг, – сами увидите, очень идут.

Словно выходя из транса, Уоллес обнаружил, что ноги его расцвели многими цветами радуги. Когда братья надели на него штаны, он сказать не мог бы. Но надели.

Он посмотрелся в зеркало. На мгновение его ослепил ужас и вдруг исчез куда-то. Он даже беспечно помахал правой ногой.

У Александра Поупа есть стихи, быть может, знакомые вам. Вот они:

Порок настолько страшен, что его

Возненавидишь, если созерцаешь.

Но притерпеться можно ко всему,

И, наглядевшись вдоволь на него,

Ты начинаешь привыкать к нему

И, наконец, охотно привечаешь.

Именно это произошло с Уоллесом и гольфами. Сперва он вздрагивал, как всякий нормальный человек. Потом им овладели иные чувства. Подумав немного, он понял, что испытывает удовольствие. Да-да, как ни странно. Что-то такое в них было. Замените голую ногу с резинкой для носков шерстяными чулками, и вот вам истинный игрок (нижняя часть). Впервые в жизни он выглядел как человек, который имеет право на гольф.

Уоллес ахнул. Наконец ему открылась глубинная тайна гольфа, которую он так давно искал. Все дело во внешнем виде. Надо носить такие штаны. До сих пор он играл в серых фланелевых брюках. Естественно, он в себя не верил. Необходима свободная легкость, а как ее достигнешь, если на тебе брюки баранками, да еще со штопкой на колене? Хорошие игроки носят гольфы не потому, что хорошо играют; они хорошо играют, потому что носят гольфы. Странная радость, словно газ, наполнила его, а с нею – и восторг, и вера. Первый раз за эти годы он ощутил уверенность в себе.

Конечно, гольфы могли быть поскромнее, скажем – без ядовито-лилового, но что с того? Да, кое-кто из клуба его осудит; но и это не важно. Придется им потерпеть, как настоящим мужчинам. Если не смогут, пусть играют в другом месте.

– Сколько с меня? – выговорил он, и братья окружили его с блокнотами и карандашами.

Предчувствуя бурный прием, Уоллес не ошибся. Когда он вошел в клуб, злоба подняла свою неприглядную голову. Былые враги объединились, взывая к комитету, а крайне левое крыло, во главе с художником Чендлером, требовало расправы над непотребными штанами. Этого Уоллес ждал, а вот Шарлотта, думал он, примет все.

Однако она закричала и схватилась за скамью.

– Быстро! – сказала она. – Даю две минуты.

– На что?

– На то, чтобы ты переоделся. Я закрою глаза.

– А что тебе не нравится?

– Дорогой, – сказала она, – пожалей бедных кэдди. Им станет худо.

– Да, ярковато, – согласился Уоллес, – но играть помогает. Я только что попробовал. Вдохновляет как-то…

– Ты серьезно думаешь в них играть? – недоверчиво спросила Шарлотта. – Это невозможно. Наверное, есть какое-нибудь правило. Может, лучше их сжечь ради меня?

– Ты пойми, они дают мне уверенность.

– Тогда остается одно – сыграем на эти штаны. Будь мужчиной, Уолли. Ты ставишь штаны, шапочку и пояс со змеиной головой на пряжке. По рукам?

Гуляя по клубной террасе часа через два, Раймонд Гэндл увидел Уоллеса и Шарлотту.

– Вы-то мне и нужны, – сказал он ей. – От имени комитета прошу вас употребить свое влияние. Пусть Уолли уничтожит штаны. Это, в конце концов, большевистская пропаганда! Могу я на вас положиться?

– Не можете, – ответила Шарлотта. – Это его талисман. Он разбил меня в пух и прах. Придется к ним привыкнуть. Если могу я, сможете и вы. Нет, вы не представляете, как он сейчас играл!

– Они дают мне веру, – пояснил Уоллес.

– А мне – страшную мигрень, – сказал Раймонд Гэндл.

Думающих людей особенно поражает, как приспосабливается человечество к тому, что вынести нельзя. Землетрясение или буря сотрясают нас, и после первой, простительной растерянности мы снова живем как ни в чем не бывало. Один из примеров – отношение клуба к штанам Уоллеса Чесни. Да, первые дни те, кто потоньше, просили предупреждать их, чтобы немного подготовиться. Тренер, и тот растерялся. Казалось бы, вырос в Шотландии, среди тартанов и килтов, однако и он заморгал, увидев нашего героя.

И все же через неделю все успокоилось, а еще через десять дней расписные штаны стали неотъемлемой частью ландшафта. Приезжим их показывали вместе с водопадом и другими достопримечательностями, а так вообще уже не замечали. Уоллес тем временем играл все лучше и лучше.

Обретя веру в себя, он буквально шел от силы к силе. Через месяц гандикап его снизился до десяти, а к середине лета пошли разговоры о медали. Поистине, он давал основания сказать, что все к лучшему в лучшем из миров.

Но…

Впервые я заметил, что что-то не так, случайно повстречавшись с Гэндлом. Он шел с площадки, я вылезал из такси, вернувшись домой после недолгой отлучки. Естественно, я пригласил его выкурить трубочку. Он охотно согласился. Так и казалось, что ему нужно чем-то поделиться с понимающим человеком.

– Как сегодня дела? – спросил я, когда мы уселись в кресла.

– А! – горько бросил он. – Опять он меня обыграл.

– Кого бы вы ни имели в виду, – любезно заметил я, – игрок он сильный. Если, конечно, вы не дали ему фору.

– Нет, мы играли на равных.

– Вот как! Кто же он?

– Чесни.

– Уоллес? Обыграл вас? Поразительно.

– Он просто растет на глазах.

– Так и должно быть. Вы думаете, он еще вас обыграет?

– Нет. У него не будет случая.

– Неужели вы боитесь поражения?

– Не в том суть, я…

И, если отбросить слишком смелые обороты, он слово в слово сказал мне то, что говорили вы о Фризби: высокомерен, презрителен, горд, постоянно поучает. Однажды по дороге в клуб он заметил: «Гольф хорош тем, что блестящий игрок может играть с полным оболтусом. Правда, матч скучноват, зато какое зрелище! Обхохочешься».

Я был искренне поражен.

– Уоллес! – вскричал я. – Уоллес так себя ведет!

– Если у него нет двойника.

– Просто не верится. Он такой скромный.

– Не верите – проверьте. Спросите других. Теперь с ним почти никто не играет.

– Какой ужас!

Гэндл мрачно помолчал.

– Про помолвку слышали?

– Нет, не слышал. А что?

– Шарлотта ее расторгла.

– Быть не может!

– Может-может. Всякому терпению есть предел.

Избавившись от Гэндла, я побежал к Шарлотте.

– Что я слышу? – сказал я, когда тетка удалилась в то логово, где обитают тетки. – Какие неприятные новости!

– Новости? – откликнулась Шарлотта. Она была бледна, печальна и явственно похудела.

– Насчет Уоллеса. Зачем вы разошлись? Может, все-таки помиритесь?

– Нет, если он не станет собой.

– Вы же созданы друг для друга!

– Он совершенно изменился. Вам не рассказывали?

– Так, вкратце.

– Я не выйду, – сказала Шарлотта, – за человека, который кривится при малейшей оплошности. В тот день, – голос ее дрогнул, – в тот день он буквально облил меня презрением из-за того, что я взяла н-н-не т-тяжелую, а л-л-легкую клю-клю-клюшку.

И она разрыдалась. Я пожал ей руку и ушел.

Направился я к Уоллесу, чтобы воззвать к его лучшим чувствам. Он находился в гостиной, где чистил короткую клюшку. Даже в такую минуту я заметил, что она совершенно обычна. В добрые старые дни неудач он пользовался какими-то дикими орудиями, напоминающими крокетный молоток, неправильно сросшийся в детстве.

– Как дела, мой мальчик? – сказал я.

– Привет! – сказал он. – Вы вернулись.

Мы начали беседу, и почти сразу я понял, что мне говорили чистую правду. Манера его, тон, выбор слов просто дышали надменностью. Он говорил о медали, словно уже получил ее. Он смеялся над товарищами. Мне пришлось потрудиться, чтобы выйти на нужную тему.

– Я слышал неприятную новость, – сказал я.

– Какие такие новости?

– Мы беседовали с Шарлоттой…

– А, вы об этом!..

– Она мне сказала…

– Так будет лучше.

– Почему?

– Не хотел бы грубить, но у бедняги гандикап – четырнадцать, и вряд ли он понизится. В конце концов, мужчина должен уважать себя.

Передернуло меня? Сперва – да. Но вдруг я ощутил в коротком смешке что-то кроме бравады. Глаза его были грустны, рот – странно искривлен.

– Мой дорогой, – серьезно сказал я, – вы несчастны.

Я думал, он станет возражать, но он глубоко вздохнул.

– Странная штука, – сказал он. – Когда я вечно мазал, мне казалось, что нет лучшего счастья, чем гандикап – ноль. Я завидовал чемпионам. Это все чушь. Гольф приносит счастье только тогда, когда у тебя в кои веки что-нибудь получится. Теперь гандикап мой два, и мне начхать. Что толку? Все мне завидуют, все на меня сердятся. Никто меня не любит.

Голос его скорбно сорвался, и верный терьер, спавший на коврике, проснулся, подвинулся ближе и лизнул ему руку.

– Собака вас любит, – сказал я, донельзя растроганный.

– Но я не люблю собаку, – ответил Уоллес.

– Вот что, – сказал я, – подумайте немного. Вы раздражаете людей только своей манерой. На что вам эта надменность? Немного такта, немного терпимости, и все будет в порядке. Шарлотта любит вас по-прежнему, но вы ее обидели. Зачем, скажите на милость?

Он печально покачал головой.

– Ничего не могу поделать. Меня просто бесит плохая игра, и я вынужден это сказать.

– Тогда, – грустно вымолвил я, – выхода нет.

Соревнования в нашем клубе – серьезные события, но, как вы знаете, важнее всех – июльское. В начале того года все думали, что медаль достанется Гэндлу, но время шло, и многие уже ставили на Уоллеса, надо заметить – неохотно, очень уж его невзлюбили. Мне было больно видеть, как холодны с ним члены клуба. Когда матч начался, никто не приветствовал криком его безупречные удары. Среди зрителей была и Шарлотта, очень печальная.

Партнером ему выпал Питер Уиллард, и он довольно громко сказал мне, что играть с таким чурбаном – истинная мука. Скорее всего Питер не слышал, а если и слышал, это ничего не изменило. Играл он ужасно, но всегда участвовал в соревнованиях, поскольку считал, что они полезны для нервов.

После нескольких его неудач Уоллес закурил с тем подчеркнутым терпением, которое выказывает раздраженный человек. Немного погодя он еще и заговорил.

– А вот откройте мне, – сказал он, – зачем играть, если вы все время задираете голову? Опускайте ее, опускайте. Вам незачем следить за мячом, все равно он далеко не улетит. Сосчитайте до трех, а уж потом посмотрите.

– Спасибо, – кротко ответил Питер. Он знал, что плохо играет.

Сторонники Гэндла, один за другим, переходили к Уоллесу, который сразу показал, что побить его нелегко. Он уложился в тридцать семь ударов, то есть на два больше расчетного количества. С помощью второго удара, после которого мяч приземлился в футе от колышка, он прошел десятую с трех раз, тогда как хорошим результатом считалось и четыре. Сообщаю это, чтобы показать, что он был в прекраснейшей форме.

Теперь тут все иначе, и нынешняя вторая лунка была тогда двенадцатой. Ей придавали практически решающее значение. Уоллес знал об этом, но не волновался. Он хладнокровно закурил, переложил спички в задний карман и стал беспечно ждать, когда другая пара освободит лужайку.

Вскоре они удалились, Уоллес ступил на траву, но ощутил, что его шмякнули по спине.

– Прошу прощения, – сказал Питер. – Оса.

И он показал на труп, тихо лежащий рядом с ними.

– Я боялся, что она вас укусит, – объяснил Питер.

– Мерси, – отвечал Уоллес.

Тон его был сухим, ибо у Питера большая и сильная рука. Кроме того, в толпе раздались смешки. Наклоняясь, он кипел от злости, что усилилось, когда Питер заговорил снова.

– Минуточку, – сказал он.

Уоллес удивленно обернулся.

– В чем дело? – вскричал он. – Вы что, не можете подождать?

– Простите, – смиренно сказал Питер.

– Нет, что же это! – кипятился Уоллес. – Говорить с человеком, когда он готовится к удару!

– Виноват, виноват, – признал вконец раздавленный Питер.

Уоллес наклонился снова и почувствовал что-то странное. Сперва он подумал, что это приступ люмбаго, но раньше их не бывало. Потом он понял, что ошибся в диагнозе.

– Ой! – закричал он, подскакивая фута на два. – Я горю!

– Да, – согласился Питер. – Я как раз хотел вам сказать.

Уоллес бешено захлопал ладонями по задней части штанов.

– Наверное, когда я убивал осу, – догадался Питер, – вспыхнули ваши спички.

Уоллес не был расположен к обсуждению первопричин. Он прыгал, как на костре, сбивая огонь руками.

– На вашем месте, – сказал Питер, – я бы нырнул в озеро.

Одно из главных правил гольфа – не принимать советов ни от кого, кроме собственного кэдди. Но Уоллес его нарушил. Достигнув воды в три прыжка, он плюхнулся в нее.

Озеро у нас грязное, но неглубокое. Вскоре мы увидели, что Уоллес стоит по грудь в воде недалеко от берега.

– Хорошо, что это случилось именно здесь, – рассудил Питер. – Сейчас я протяну вам клюшку.

– Нет! – закричал Уоллес.

– Почему?

– Не важно, – строго ответил наш герой и прибавил как можно тише: – Пошлите кэдди в клуб за моими серыми брюками. Они в шкафу.

– О! – сказал Питер. – Сейчас.

Через некоторое время, прикрытый мужчинами, Уоллес переоделся, по-прежнему стоя в воде, что огорчило многих зрителей. В конце концов он вылез на берег и встал с клюшкой в руке.

– Ну, поехали, – сказал Питер. – Путь свободен.

Уоллес нацелился на мяч и вдруг ощутил какую-то странную слабость. Обгорелые остатки гольфов лежали под кустом, а в старых брюках, как в былые дни, его охватила неуверенность. Вдруг он понял, что на него глядят тысячи глаз. Зрители пугали его, смущали. Словом, в следующую секунду мяч, перевалившись через кочку, исчез в воде.

– Ай-яй-яй! – сказал добрый Питер, и эти слова тронули какую-то почти отсохшую струну. Любовь к людям охватила его. Хороший человек этот Уиллард. И зрители. В общем, все, включая кэдди.

Питер, из вящего благородства, направил свой мяч в воду.

– Ай-яй-я-яй! – сказал Уоллес и сам удивился, поскольку давно никому не сочувствовал. Он ощутил, что стал иным – проще, скромнее, добрее, словно с него сняли проклятие.

Так, один за другим, они загнали в озеро все свои мячи, приговаривая «ай-я-яй». Зрители открыто веселились, и, радуясь их счастливому смеху, Уоллес понял, что тоже счастлив. Он повернулся к ним и помахал клюшкой. Вот это, подумал он, гольф. Не нудная, бездушная игра, которой он недавно занимался, чтобы достигнуть совершенства, а веселое приключение. Да, именно в нем – душа гольфа, из-за него он так хорош. Уоллес понял наконец, что ехать – лучше, чем приехать. Он понял, почему профессионалы мрачны и молчаливы, словно их гложет тайная скорбь. Для них нет сюрпризов, нет риска, нет духа вечной надежды.

– Хоть до утра пробуду, а вытащу! – весело крикнул он, и толпа отозвалась радостным гомоном. Шарлотта походила на мать блудного сына. Поймав взгляд Уоллеса, она помахала ему рукой.

– Как насчет калеки, Уолли? – громко спросила она.

– Я готов! – ответил он.

– Ай-яй-я-яй! – сказал Питер.

Штаны незаметно лежали под кустом, обгорелые и мокрые. Но Уоллес заметил их, и ему показалось, что им груст но, плохо, одиноко. Он снова стал самим собой.

Пробуждение Ролло Подмарша

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

На новой лужайке за клубом шло некое соревнование. Все места были заняты, и старейшина слышал из курилки, где сидел в любимом кресле, идиотские крики. Он нервно вздрагивал, его благородный лоб прорезала морщина. В гольф-клубе, полагал он, играют в гольф, а тут играли в шары. Некогда он протестовал против теннисных кортов, а уж боулинг в этом клубе буквально сразил его.

Вошел молодой человек в роговых очках и стал пить имбирное пиво с таким видом, словно заслужил его тяжким трудом.

– Великолепная игра! – сказал он, одаряя улыбкой старейшину.

Тот отложил книгу Вардона и с подозрением посмотрел на пришельца.

– Сколько сделали ударов?

– Я играл не в гольф, а в шары.

– Идиотское занятие, – холодно сказал мудрец и вернулся к книге.

Молодой человек не унялся.

– Почему? – сказал он. – Очень хорошая игра.

– Позвольте, – отвечал старец, – сравнить ее с детской игрой в шарики.

Молодой человек немного подумал.

– Во всяком случае, – сказал он, – она вполне годилась для Дрейка.

– Не имею чести знать мистера Дрейка и не могу судить.

– Для того Дрейка, с испанской Армадой. Он как раз играл в шары, когда ему сообщили, что показались первые корабли. «Ничего, – отвечал он, – доиграть успею». Вот как он ее ценил.

– Если бы он играл в гольф, он бы плюнул на Армаду.

– Легко сказать, но есть ли в истории гольфа такой случай?

– Я думаю, миллионы.

– Вы их забыли, да? – перешел к сарказму молодой человек.

– Почему же? Выберем один из многих, достаточно типичный – историю Ролло Подмарша.

Он поудобней уселся и сложил кончики пальцев.

– Этот Ролло… – начал он.

– Да, но…

– Этот Ролло (сказал старейшина) был единственным сыном вдовы. Стоит ли удивляться, что материнская забота в некоторой мере нанесла ущерб его мужественности? Скажем, на двадцать восьмом году он неотступно носил фуфайки, немедленно снимал промокшую обувь и от сентября до мая включительно пил на ночь горячий отвар маранты. Да, подумаете вы, не так создаются герои – и ошибетесь. Ролло играл в гольф, а значит – был истинным рыцарем. В час беды все лучшее в нем вышло на поверхность.

Я постарался, как мог, смягчить свой рассказ, поскольку вы ерзаете и смотрите на часы. Если общий очерк так действует на вас, благодарите Бога, что вам не довелось повстречаться с миссис Подмарш. Она могла говорить целый день о привычках и свойствах сына. В тот сентябрьский вечер, с которого начинается наша повесть, говорила она всего минут десять, но они показались вечностью ее собеседнице Мэри Кент.

Эта девушка, дочь школьной подруги, собиралась гостить здесь до весны, ибо родители ее уехали за границу. Ей не очень этого хотелось, а к концу вышеупомянутых минут она подумывала о побеге.

– Спиртного он в рот не берет, – сказала хозяйка.

– Да?

– И не курит.

– Вы подумайте!

– А вот и он! – обрадовалась мать.

К ним приближался высокий крепкий человек в однобортной куртке и серых фланелевых брюках. На его широком плече висела сумка гольф-клуба.

– Это мистер Подмарш? – вскричала Мэри.

В конце концов, она слышала про отвар и фуфайки, и у нее сложился образ весьма тепличного создания. Она предполагала увидеть небольшого субъекта с усиками, в пенсне; на самом же деле к ним шел какой-то боксер.

– А в гольф он играет? – спросила Мэри, поскольку сама играла.

– О да! – отвечала миссис Подмарш. – Каждый день. Свежий воздух очень хорош для аппетита.

Мэри, остро невзлюбившая Ролло во время материнских откровений, смягчилась, увидев его, но теперь вернулась к прежнему мнению. Если человек играет по такой дурацкой причине, о чем тут говорить?

– Играет он прекрасно, – продолжала мать. – Лучше, чем мистер Бернс, здешний чемпион. Но сын мой очень скромен и никогда не кичится успехами. Ну что, дорогой, как дела? Надеюсь, ты не промочил ноги? Вот Мэри Кент, миленький.

Ролло пожал гостье руку, и странное чувство, посетившее его, когда он ее увидел, возросло в тысячи раз. Вы опять смотрите на часы, а потому я не стану описывать его ощущений. Просто скажу, что он не испытывал ничего подобного с тех пор, как мяч после шестого удара ушел с траектории (это бывало всегда), попал на юго-юго-востоке в кучку земли и нырнул в нее. Вероятно, вы догадались, что он влюбился. Тем печальней, что Мэри в этот миг смотрела на него с отвращением.

Нежно обняв сына, миссис Подмарш отпрянула от него, вскрикнув:

– Ты курил!

Сын смутился.

– Понимаешь, я…

– Разве тебе не известно, что табак – это яд?

– Известно. Но, понимаешь…

– От него бывает несварение, бессонница, язва желудка, мигрень, близорукость, крапивница, астма, бронхит, сердечная недостаточность, воспаление легких, депрессия, неврастения, потеря памяти, ревматизм, ишиас, люмбаго, загрудинные боли, выпадение волос…

– Я знаю. Но, понимаешь, Тед Рэй курит за игрой, и я подумал, что табак хорош для гольфа.

При этих замечательных словах Мэри ощутила, что Ролло не безнадежен. Не скажу, что она испытывала те же чувства, что и он, женщины не влюбляются с налета. Но отвращение исчезло. Наоборот, теперь он ей нравился. Что-то в нем такое было. Судя по рассказам матери, это нелегко вывести наружу, но Мэри любила спасать людей, и времени у нее хватало.

Арнольд Беннет в одном из недавних очерков советует молодым людям быть поосторожней. Сперва, пишет он, надо решить, готов ли ты для любви; потом – подумать, что лучше, ранний брак или поздний; и, наконец, прикинуть, не помешает ли жена карьере. Решив эти романтические проблемы в положительном духе, вы можете приступить к делу. Ролло Подмарш не внял бы таким советам. С дней Антония и Клеопатры никто не действовал стремительней. Собственно говоря, он влюбился еще в двух ярдах от Мэри, и с каждым днем любовь его росла.

Он думал о ней, снимая промокшие ботинки, натягивая фуфайку, выпивая отвар. Что там, он дошел до того, что брал на время принадлежащие ей предметы. Через два дня после ее приезда он вышел на поле, положив в нагрудный карман носовой платок, пудреницу и дюжину шпилек. Переодеваясь к обеду, он вынимал их и рассматривал, на ночь клал под подушку. Господи, как он любил!

Однажды вечером они вышли в сад посмотреть на новый месяц. Ролло, по совету матери, был в шерстяном кашне, но сумел повернуть разговор в нужную сторону. Мэри что-то сказала об уховертках. Это не совсем то, а все-таки, все-таки…

– Кстати, – сказал Ролло низким певучим голосом, – вы когда-нибудь любили?

Мэри немного помолчала.

– Да, – ответила она. – Мне было одиннадцать лет. На мой день рождения пришел фокусник. Он вынул из моих волос кролика и два яйца, и жизнь показалась мне сладостной мелодией.

– А позже?

– Нет, не любила.

– Представьте – так, для ясности, – что вы полюбили кого-то. Кем он должен быть?

– Героем.

– Героем! – Ролло несколько опешил. – Какого типа?

– Любого. Я могла бы любить только того, кто совершил подвиг.

– Не пойти ли нам в дом? – хрипло спросил Ролло. – Тут холодновато.

Так началась пора в его жизни, которую идеально выражают строки Хенли о черной беспросветной ночи. Практически он уподобился Иову. Несчастную любовь сопровождали неудачи в гольфе.

Пока что я не говорил о том, какой он игрок, и вы могли отнести его к теплохладным дилетантам, которых так много в наши дни. Это неверно. Мягкий, спокойный Ролло сгорал от тайного честолюбия. Цели его не были безумны. Он не стремился стать чемпионом и даже получить медаль, но всей душой желал сделать за игру меньше чем сто ударов. Потом он собирался укрепить успехи, приняв участие в настоящем матче, и уже нашел противника, некоего Боджера, который последние десять лет болел радикулитом.

Однако даже эта скромная цель ему не давалась. День за днем он выходил на поле с рвением и надеждой, а позже возвращался домой, повторяя: «Сто двадцать…» Стоит ли удивляться, что он терял аппетит и тихо стонал при виде яйца в мешочек?

Миссис Подмарш пеклась о его здоровье, и вы, должно быть, предположили, что это отрицательно влияло на домашнюю атмосферу. Однако случилось так, что достойная мать недавно прочитала трактат знаменитого медика, который утверждал, что все мы переедаем, тогда как секрет счастья – в отказе от углеводов. Тем самым она радовалась, что сын умерен в еде, и часто приводила его в пример своей внучке Леттис, особенно склонной к пончикам. Ролло был единственным сыном, но не единственным ребенком. Сестра его Энид, в замужестве Уиллоуби, жила по соседству. Уехав ненадолго в гости, она оставила дочку бабушке.

Некоторых можно дурачить все время, но Леттис не принадлежала к их числу. Хорошая девочка старинного типа поверила бы, что ролли-полли пудинг очень вреден для давления, а съесть две порции – практически то же самое, что прямо отправиться в фамильный склеп. Мог бы подействовать и вид голодающего дяди; но Леттис была современным ребенком и что знала, то знала. Бедный старый Понто (собака) перестал есть перед тем, как отошел в вечность. Была в дядиных глазах исходная тоска. Однажды после завтрака Ролло ушел в дебри сада, где сидел, закрыв лицо руками. Племянница его нашла.

– Пип-пип, – сказала она. Ролло взглянул на нее, не видя.

– А, это ты! – выговорил он. Вообще-то он был к ней привязан.

– Как ты себя чувствуешь?

– Плохо.

– Старость, наверное.

– Не без того. Я стар и слаб. Ах, Леттис, смейся, пока можешь!

– Хорошо.

– Наслаждайся беспечным радостным детством.

– Это можно.

– Когда доживешь до моих лет, ты поймешь, что мир пуст и печален. Ну, что это за мир, где, если ты опускаешь голову, ты забываешь о положении клюшки, а если ты чудом держишь ее правильно, ты зашиваешься у лунки, срывая короткий удар.

Леттис не совсем поняла, что он говорит, но убедилась в своей правоте. И, жалея его от всего сердца, медленно пошла в дом, а Ролло вернулся к своим страданиям.

В каждой жизни, как сказал поэт, должен пролиться дождь. На Ролло пролилось столько, что запоздалый лучик, посланный фортуной, оказал на него несоразмерное воздействие. Говоря это, я не зайду далеко и не предположу, что ее слова его воскресили, но они его подбодрили. Ему показалось, что дело сдвинулось. Он забыл свои печальные прогулки в дальнем конце сада; забыл, что мать купила новый набор шерстяных вещей, напоминающих власяницу; забыл, наконец, что у вчерашнего отвара был какой-то странный привкус. Помнил он только о том, что Мэри добровольно предложила сыграть с ней в гольф, и едва не пел от счастья.

– Как будем играть? – спросила она. – Мой гандикап – двенадцать. А ваш?

– Точно не знаю, – отвечал он. – Хотел бы делать меньше ста ударов, но пока не получается.

– Никак?

– Да, никак. Что-нибудь мешает.

– Может быть, сегодня получится, – сказала Мэри таким тоном, что он чуть не бросился к ее ногам, лая, как собака. – Что ж, уступлю вам две лунки, а дальше посмотрим. Начнем?

Она толкнула мяч на то расстояние, которое приличествует человеку с гандикапом двенадцать. Не очень далеко, но точно и ловко.

– Замечательно! – крикнул преданный Ролло.

– Да нет, – отмахнулась она, – ничего особенного.

Примеряясь к мячу, Ролло пылал невообразимыми чувствами. Он никогда не испытывал ничего подобного, особенно – у первой подставки, где его обычно одолевала беспокойная приниженность.

– О, Мэри, Мэри! – прошептал он, нанося удар.

Вы, тратящие юность на какие-то шары, не поймете, что случилось. Если бы вы играли в гольф, вы бы догадались, что ритм этих слов, по чистой случайности, дал именно то, что нужно. Позвольте объяснить. «О» и «Мэри», если их правильно выдохнуть, подарят нужный, чуть замедленный темп; первый слог второй «Мэри» точно совпадет с ударом по мячу, а «ри» обеспечит достойное завершение. Словом, получилось так, что мяч не заковылял по склону, будто растерянная утка, а полетел вперед, тронув по пути мяч прекрасной дамы, лежавший ярдах в ста пятидесяти, столкнул его с места и остановился на очень удобном участке газона. Впервые за всю свою жизнь Ролло сыграл прекрасно.

Мэри удивленно следила за полетом мяча.

– Так нельзя! – воскликнула она. – Я не смогу уступить вам две лунки, если вы продолжите в том же духе.

Ролло смутился.

– Не думаю, что это повторится, – сказал он. – У меня не бывало таких ударов.

– Повторится, – твердо возразила Мэри. – Ясно, что сегодня – ваш день. Если не сделаете меньше ста ударов, я вам не прощу.

Ролло закрыл глаза, губы его зашевелились. Он дал обет не обмануть ее ожиданий. Через минуту он прошел лунку с трех ударов, то есть за расчетное количество.

Вторая лунка находилась у озера. Загнать в нее мяч можно с трех ударов, но Ролло требовалось четыре, ибо он не считал, сколько мячей он может утопить, а постоянно начинал с того, который преодолел водную преграду. Сегодня что-то подсказало, что ему придется прибегнуть к этой странной системе. Вынимая клюшку из сумки, он знал, что первый же удар загонит мяч на лужайку.

– Ах, Мэри! – прошептал он, приступая к делу.

Такие тонкости ни к черту не нужны, простите за выражение, если вы, вероятно – из-за недостатков воспитания, тратите жизнь на боулинг. Но для людей понимающих объясню, что, сокращая свой монолог, Ролло опять сделал именно то, что рекомендовал бы самый лучший тренер. Благодаря второму «Мэри» удар был бы слишком сильным. Трех слогов совершенно достаточно для того, чтобы мяч, описав красивую дугу, опустился в шести дюймах от лунки.

Мэри была в восторге. Что-то в этом крупном застенчивом человеке будило ее материнские инстинкты.

– Красота! – сказала она. – Пять ударов на первые две лунки! Нет, вы просто обязаны сделать меньше сотни.

Она ударила по мячу, но слишком слабо, и тот упал в воду. Ничуть не огорчившись (она была очень хорошей), Мэри воскликнула:

– Движемся к третьей! Ну, вы молодец!

Чтобы не утомлять вас подробностями, замечу только, что благодаря ее нежным восторгам Ролло дошел до девятой лунки, сделав сорок шесть ударов, а это достойно чемпиона. Нет, вы представьте, 46 на полраунда! Немного подпортили десять на седьмой, не помогли и девять на восьмой, но все же он сделал меньше пятидесяти ударов за первую, более трудную часть игры. Спину его как-то покалывало, отчасти из-за фуфайки, которую я упоминал, но главным образом – от вдохновения, счастья и любви. Иногда он смотрел на Мэри, как Данте на Беатриче в особенно прекрасное утро.

Вдруг Мэри вскрикнула:

– Боже мой! Я забыла написать Джейн Симеон об особом способе вязания свитеров. Надо позвонить ей из клуба. Двигайтесь к десятой. Там встретимся.

Ролло последовал ее совету, но услышал, что кто-то произнес его имя.

– Господи, да это Ролло! Я сперва глазам своим не поверила.

Обернувшись, он увидел сестру, то есть мать юной Леттис.

– Привет! – сказал он. – Когда ты вернулась?

– Поздно вечером. Нет, просто поразительно!

– Что именно? Да, Энид, я сделал сорок шесть ударов на полраунда. Сорок шесть!

– А, тогда ясно.

– Что тебе ясно?

– Почему ты такой веселый. Летти писала, что ты вот-вот умрешь. Она очень огорчается.

Ролло был тронут.

– Какая душенька!

– Ну, я пошла, – сказала Энид, – опаздываю. Да, кстати. Дети такие смешные! Она пишет, что ты старый и слабый, но она тебе поможет.

Ролло засмеялся.

– Понимаешь, мы усыпили бедного Понто. Летти страшно плакала, но я ей объяснила, что так лучше, милосердней. И вот, она решила прекратить твои страдания.

– Ха-ха-ха, – засмеялся Ролло, – ха-ххх…

Жуткая мысль пришла ему в голову: у отвара был странный привкус!

– Что с тобой? – спросила сестра. – Ты просто посерел.

Ролло что-то лепетал. Да, уже несколько раз у отвара – странный привкус. Именно странный. Он еще тогда подумал: «Как-то странно!..» А принесла отвар Летти. Помнится, он был тронут.

– В чем дело? – приставала сестра. – Просто умирающая утка!

– Я и есть умирающая утка, – хрипло отвечал он. – То есть умирающий человек. Энид, она меня отравила. Ах, мерзавка!

– Что за чушь! И, пожалуйста, не брани мою дочь.

– Прости, сорвалось. Я ее не виню. Она хотела сделать как лучше. Но факт остается фактом.

– Ролло, не дури.

– У отвара был странный привкус.

– Не знала, что ты такой дурак. Я думала, ты смеешься.

– Я и смеялся, пока не вспомнил, что у отвара…

Энид нетерпеливо вскрикнула и ушла.

Ролло стоял у десятой подставки, и чувства боролись в нем. Машинально вынув трубку, он закурил, но выяснилось, что курить он не может. Табак начисто утратил свою волшебную силу. Он положил трубку в карман и стал думать. Ужас сменился горькой печалью. Тяжело покидать мир в час неожиданных успехов.

Тут появилась практическая мысль – надо побежать к доктору. Наверное, есть какие-нибудь противоядия.

Он повернулся и увидел Мэри. Она улыбалась той самой, подбадривающей улыбкой.

– Простите, что так долго, – сказала она. – Ну, действуйте. На эту половину даю вам пятьдесят три удара, не больше.

Внутренним взором Ролло видел доктора Брауна среди самых лучших противоядий.

– Простите, – начал он, – я должен…

– Конечно, должны, – сказала Мэри. – Если вы уложились в сорок шесть, уж пятьдесят три сделать не трудно.

Долгую минуту Ролло боролся с инстинктом самосохранения. Всю жизнь ему внушали, что надо трястись над здоровьем. Но есть и другой, более высокий инстинкт, ведущий игрока к успеху. Мало-помалу он овладел страдальцем. Если, думал тот, бежать к доктору, жизнь спасти удастся, – но зачем?

Колебания кончились. Бледный и решительный, Ролло положил мяч на подставку и ударил по нему.

Если бы я рассказывал мою историю игроку в гольф, а не отребью (слово это я употребляю в самом благожелательном духе), я бы с превеликим удовольствием описал продвижение Ролло к последней лунке. Эпос нередко создавали о менее важных событиях. Но не стоит тратить попусту великолепный материал. Скажу только, что наш герой сделал ровно пятьдесят ударов на восемь лунок.

– Остаются три, – сказала Мэри. – Держитесь! Главное – не волнуйтесь.

Совет разумный, но Ролло был выше волнений. На шестнадцатом газоне он промочил ноги, но этого не заметил. Фуфайкой, видимо, завладели муравьи, но он на них чихал. Три удара? Нет уж! Мяч лежал в пяти ярдах, но он хотел, чтобы тот попал в лунку с обратной стороны. Резким движением нанес он удар – и добился своего.

– О-о! – вскрикнула Мэри.

Ролло отер лоб и тяжело оперся на клюшку. Думал он только о том, что уложился в девяносто семь. Однако, выходя из транса, он вспомнил и другое, и восторг сменился отчаянием. Вероятно, так чувствовал себя итальянец, разделив трапезу с Борджа. Да, он сделал девяносто семь ударов, но дальше ему пойти не доведется.

Мэри хлопотала вокруг него, восторгалась, но он только вздохнул.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо большое. Дело в том, что я сейчас умру. Меня отравили.

– Что?!

– Да-да. Винить некого. Она хотела мне добра. Однако…

– Ничего не понимаю!

Ролло объяснил. Мэри слушала в ужасе.

– Вы не ошибаетесь? – выговорила она.

– О нет! – ответил он. – У отвара был странный привкус.

– У маранты вообще…

Он покачал головой:

– Нет. У нее вкус, как у промокашки.

Мэри засопела.

– Не плачьте, – сказал Ролло, – не плачьте.

– Как же мне не плакать? И платка не взяла…

– Разрешите, – сказал он, вынимая носовой платок из нагрудного кармана. – Вы немного растрепаны. Если бы я посмел…

И он вынул несколько шпилек.

– Наверное, нос блестит.

Он вынул пудреницу. Мэри смотрела на него с удивлением.

– Это же мои вещи! – выговорила она.

– Да. Я… брал их.

– Почему?

– Потому что я вас люблю, – сказал Ролло.

И в нескольких удачных фразах, которыми я не буду утомлять вас, он развил эту тему. Мэри слушала, и чувства сменялись в ее сердце. Описывать их тоже не буду, так как вы смотрите на часы. Кратко говоря, она прозрела. Ей-то казалось, что перед ней – ипохондрик, тогда как на самом деле перед ней был герой.

– Ролло! – вскричала она, кидаясь в его объятия.

– Мэри! – произнес он, охотно ее принимая.

– Говорила я, что это чушь, – сказала Энид, появляясь в пространстве. – Летти не смогла купить яду, аптекари ей отказали, и она это бросила.

Ролло выпустил Мэри.

– Что? – крикнул он.

Сестра повторила свой рассказ.

– Ты уверена? – спросил он.

– Конечно, уверена.

– Тогда почему у отвара был странный привкус?

– Мама боялась, что ты стал курить, и увидела в журнале объявление, как вылечить от этой привычки за три дня. Какая-то штука очищает кровь от никотина, укрепляет ослабевшие мембраны и внушает отвращение к табаку. Она стала класть ее в отвар.

Наступило долгое молчание. Ролло ощущал, что засияло солнце, запели птицы, застрекотали кузнечики. Природа широко улыбалась. Где-то у второй лунки пестрели штаны для гольфа, принадлежавшие Уоллесу Чесни, и Ролло искренне восхитился ими.

– Мэри, – сказал он низким, дрожащим голосом, – ты меня подождешь? Я сбегаю в клуб.

– Обуть сухие туфли?

– Нет! – прогромыхал он. – В жизни не буду менять обувь! Сниму фуфайку. Когда я сожгу в плите эту колючую проволоку, я позвоню Боджеру. Говорят, у него разыгрался радикулит. Предложу ему матч на деньги, по шиллингу за лунку. Если я не буду пресмыкаться и каяться, можешь расторгнуть помолвку.

– О, мой герой! – прошептала Мэри.

Ролло поцеловал ее и твердыми длинными шагами направился к клубу.

Неподходящий жених

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Пришла первая суббота июня, и в нашем гольф-клубе состоялся танцевальный вечер. Над девятым газоном с дубовых веток свисали разноцветные фонарики, а из столовой, откуда вынесли мебель, слышалось шарканье ног и голос саксофона, жалобный, словно ему не удался короткий удар. В саду, в глубоком кресле, курил сигару старейшина, осененный тем покоем, который наступает, когда ты уже не должен танцевать.

Открылась дверь, из клуба вышел молодой человек. Он постоял на ступеньках, вытянув руки и глядя то вправо, то влево. Старейшина заметил в темноте даже то, что он мрачноват. Выглядел он так, словно его ударили в солнечное сплетение души.

Да, кругом царило веселье, звучала музыка, а он страдал.

К прочим звукам присоединился высокий мужской голос, быстро и шустро рассуждавший о современной русской мысли. В свете фонарика появилась девушка под руку еще с одним субъектом. Она была миниатюрна и красива, он – долговяз и интеллектуален. Свет очерчивал его высокий лоб и дробился в роговых очках. Девушка смотрела снизу вверх с немым обожанием, которое едва не довело до корчей человека на ступеньках. Однако он махнул рукой, споткнулся о коврик и пошел в клуб. Парочка тоже исчезла, старейшина мог наслаждаться уединением, пока из клуба не вышел наш любезный и расторопный секретарь. Запах сигары привлек его к креслу, и он сел рядом.

– Видели Рэмеджа? – спросил он.

– Да, сейчас стоял на ступеньках, – ответил старейшина. – А что?

– Может, вы его спросите? Не пойму, что с ним творится. Милый, приветливый человек, а когда я попытался рассказать, как быстрее дойти до пятой лунки, он меня просто оборвал. Как-то ухнул посреди фразы…

Старейшина вздохнул.

– Не обращайте внимания, – посоветовал он. – Ему сейчас тяжело. Только что мне довелось увидеть сценку, которая все объясняет. Мейбл Патмор отчаянно флиртует с Первисом.

– С Первисом? Это который на прошлой неделе выиграл чемпионат по боулингу?

– Возможно, он опозорился таким способом, – холодно сказал старейшина. – Да, я слышал, он привержен этой недостойной игре. И Мейбл Патмор, которой не хватает только более решительного удара у подставки, тратит время на него! Насколько я понял, привлекает он потоком слов, а бедный Рэмедж даром речи не владеет. Девушки любят краснобаев. Жаль, очень жаль. Тут поневоле припомнишь…

Секретарь вскочил, словно вспугнутый фазан.

– …историю, – продолжал старейшина, – Джейн Паккард, Уильяма Бейтса и Родни Спелвина, которую я сейчас…

– Дела, дела, – вставил секретарь. – Я бы рад, но…

– …расскажу, – завершил фразу старец, беря его за фалды и сажая на стул. – Я полагаю, что брак между игроком и чужаком не может принести счастья. Какое счастье, если душа не очищена благороднейшей из игр? Это подтверждает история Джейн Паккард, Уильяма Бейтса и Родни Спелвина.

– Буквально ни одной минутки…

– Именно из-за нее я не думаю, что у Мейбл и этого типа что-нибудь серьезное. Девушка, познавшая гольф, должна сойти с ума, чтобы выйти за субъекта, катающего деревянные шары. Рано или поздно она прозреет. Надеюсь, случится это до свадьбы, как у Джейн Паккард, о которой я вам сейчас расскажу.

Секретарь застонал.

– Я пропущу танец!

– Что ж, какой-то барышне повезет, – невозмутимо заметил старейшина, крепче держа соседа за руку.

– Джейн Паккард и Уильям Бейтс (сказал старейшина) не были обручены. Они знали друг друга с детства, и как-то подразумевалось, что если Уильям сделает предложение, Джейн его примет. Уильям вообще не любил спешить. Он действовал весомо и медленно, как грузовик, на который был похож и внешне, и внутренне. Кроме того, он был похож и на быка и отличался тугодумием. Помню, он минут пятнадцать решал, что заказать, бифштекс или отбивную. Такой, знаете, мирный, основательный человек. Флегматик. Вот-вот, флегматик.

Мысль о женитьбе на Джейн пришла ему в голову года за три до излагаемых событий. Поразмышляв шесть месяцев, он послал ей розы. Еще через год, в октябре, он подарил ей коробку шоколадных конфет. При таком ходе дел можно было предположить, что лет через пять они поженятся.

Джейн тоже любила его. У них было много общего – спокойные такие, медлительные. Каждый день они играли в гольф, и гандикап у них уменьшался параллельно. Как вам известно, многие браки рушатся от того, что муж намного превосходит жену и, в ответ на какие-нибудь упреки, может напомнить ей особенно плохой удар. Джейн и Уильям были равны. Их ждала жизнь, построенная на понимании и сочувствии. Год за годом, думали мы, они будут поддерживать и ободрять друг друга. Конечно, если Уильям все-таки решится.

На четвертом году я заметил кое-какие изменения. Как-то я заглянул к Паккардам и застал только Джейн. Она дала мне чаю, разговаривала, но что-то отвлекало ее. Зная ее с детства, я спросил, что случилось.

– Не то чтобы случилось… – вздохнула она.

– Рассказывай, – твердо сказал я.

Она опять вздохнула.

– Вы не читали «Пламенную любовь» Луэллы Перитон Фиппс?

Я не читал, в чем и признался.

– Вчера я взяла в библиотеке, – продолжала Джейн, – и дочитала к трем часам утра. Там и пустыня, и верблюды, и арабский шейх с суровым, но нежным взором, и такая Анджела, и оазисы, и финики, и миражи. Этот шейх хватает Анджелу, и сжимает в объятиях, и вскакивает на коня, а вокруг песок, тьма и мерцающие звезды. Ах, не знаю…

Она мечтательно посмотрела на люстру.

– Может быть, мама возьмет меня зимой в Алжир, – отрешенно проговорила она. – Это полезно при ревматизме.

Я ушел, страдая. Ну что за люди, эти писатели! Набьют девушке голову… Надо бы зайти к Уильяму и дать ему хороший совет. Вы скажете, мне-то что, но они так подходили друг другу. А тут Джейн чудит, еще взглянет на Уильяма и подумает: «Что я в нем нашла?» Словом, я поспешил к нему.

– Уильям, – сказал я, – по праву человека, качавшего тебя на коленях, задам тебе нескромный вопрос. Ты любишь Джейн Паккард?

– Кто, я? – спросил он, помолчав.

– Ты.

– Кого, Джейн?

– Да.

– Люблю ли я, значит, Джейн? – подвел он итог и добавил минут через пять: – Конечно.

– Очень рад!

– Жутко люблю.

– Лучше быть не может!

– Как говорится, безумно.

Я похлопал его по могучей груди.

– Тогда скажи ей об этом.

– Это мысль, – отвечал он, глядя на меня с восторгом. – Понятно-понятно. Вы думаете, все тогда устроится?

– Вот именно.

– Ну что же, завтра я уезжаю на матч, но в пятницу приеду. Может, выйти с ней на площадку и там, между делом…

– Очень хорошо.

– Скажем, у шестой лунки.

– Замечательно.

– Или у седьмой.

– У шестой. Там после подставки земля идет полого, и ты будешь немного прикрыт.

– Что-то в этом есть…

– Вообще-то лучше всего завлеки ее к бункеру слева от шестой.

– Зачем?

– Песок, знаешь… ей понравится. А главное, – строго сказал я, – не тяни, не размазывай. Подпусти романтики. Я бы тебе посоветовал схватить ее, сжать в объятиях…

– Кого, ее?

– Они это очень любят.

– Ну, знаете, все-таки!..

– Честное слово!

– Схватить?

– Именно.

– Сжать?

– Вот-вот.

Он снова задумался.

– Вам виднее, – сказал он. – Наверное, у вас получалось. А все-таки… Ну, ладно, будь что будет.

– Вот это разговор! – признал я. – Иди, Бог тебе в помощь.

Любые человеческие замыслы может нарушить непредвиденный фактор, некое X, сбивающее весь план. Я его не предвидел; но, достигнув в пятницу первой подставки и собираясь еще раз подбодрить Уильяма Бейтса, я понял, что слишком благодушен. Уильям еще не вернулся, Джейн была здесь, а с нею был высокий тонкий темноволосый персонаж в непереносимо романтическом стиле. Он говорил с ней напевно и тихо, она его восторженно слушала, вылупив прекрасные глаза, приоткрыв губы. Мне пришлось окликнуть ее несколько раз.

– Уильяма еще нет?

Она резко обернулась.

– Уильяма? Еще нет? Да-да, его нет. Наверное, скоро будет. Разрешите познакомить вас с мистером Спелвином. Он гостит у Уиндемов. Мы с ним гуляем.

Естественно, эти сведения меня поразили, но я скрыл свои чувства и сердечно поздоровался с тонким субъектом.

– Мистер Джордж Спелвин, актер? – догадался я.

– Его двоюродный брат, – отвечал спутник Джейн. – Мое имя Родни. Я не разделяю тяги к подмосткам, меня привлекает гармония…

– Вы пишете музыку?

– Словесную, – объяснил мистер Спелвин. – В своем, смиренном духе, я – поэт.

– Стихи просто замечательные, – сказала Джейн. – Сейчас мистер Спелвин читал мне…

– Ах, этот пустячок! – отмахнулся он. – Как говорится, juvenilia.

– Но как красиво, как мелодично! – сказала Джейн. – Нет слов.

– У вас, – сказал мистер Спелвин, – есть душа, чтобы это чувствовать. Хотел бы я, чтобы на свете было больше таких людей. Нам, певцам, нелегко в грубом, бездушном мире. На той неделе один издатель спросил, что значит мой сонет «Вино желанья». – Спелвин снисходительно засмеялся. – Я ответил, что это сонет, а не каталог.

– Так ему и надо! – пылко подхватила Джейн. – Спасибо, что не дали по носу.

Тут кто-то тихо засвистел, и я увидел сзади на фоне неба Уильяма Бейтса.

– Привет, – сказал он.

Я подошел к нему, оставив Джейн и Спелвина за насыщенной беседой.

– Кто этот тип? – спросил Уильям.

– Некий Спелвин. Гостит у Уиндемов.

– Истинное чучело, – заметил Уильям.

– Он собирается с вами гулять, – сообщил я.

– Со мной?

– Так Джейн сказала.

– Минуточку, – сказал Уильям, – не могу же я при нем сжимать ее в объятиях!

– Вроде бы нет.

– Тогда отложим? – сказал он с явным облегчением. – Вообще-то это хорошо. Там был замечательный пудинг, и я не потяну романтическую сцену. Отложим, а?

Я посмотрел на Джейн и на Спелвина и опечалился. Что-то в них было такое, настораживающее. Я собрался было поспорить с Уильямом, но Джейн окликнула его, и все они ушли.

Я тоже ушел, занявшись думами. Появление Спелвина после этих пустынь меня пугало. Я страдал за Уильяма и ждал его у клуба после матча. Он пришел через два часа, ликуя и радуясь.

– В жизни так не играл! – сказал он. – Помните восьмую лунку? Мяч до нее не долетел, лежал в траве, я взял клюшку и тихо-мирно…

– Где Джейн? – прервал его я.

– Джейн? Спелвин увел ее домой.

– Осторожно, Уильям! – сказал я. – Если вы не возьметесь за ум, он ее умыкнет. Не смейтесь. Я их видел до вашего приезда. Она смотрела ему в глаза, словно он какой-нибудь шейх. Вы не понимаете, глупый человек, что она любит романтику. Загадочный незнакомец уведет ее от вас, моргнуть не успеете.

– Да, – добродушно отвечал он, – я об этом думал. Но оказалось, что он пишет стихи. Нельзя же влюбиться в поэта.

Дело в том, что он испытывал брезгливость только к трем вещам в мире: к слизнякам, к икающим кэдди и к поэтам.

– Очень даже можно, – возразил я.

– Ну что вы! – воскликнул Уильям. – И потом, он не играет в гольф. В жизни клюшки не держал. И не собирается. Вот как.

Это меня успокоило. Да, Джейн не может влюбиться в того, кому чужд гольф. И я пошел домой в хорошем, благодушном настроении. Через неделю, не больше, я узнал, что Женщина – это неисповедимая тайна.

Неделя была веселая. Танцы, пикники, купания и все радости лета. Уильям Бейтс не принимал в них участия. Танцевал он плохо. Приглашать его приглашали, но жалели об этом, когда он всем своим весом наваливался на нежную ножку. Многим приходилось после фокстрота лежать дня два.

Не любил он и пикников, равно как и купаний, так что Джейн Паккард все время проводила с Родни Спелвином. С ним скользила она по натертому полу, с ним плавала и ныряла, и не кто иной, как он, извлекал муравьев из ее салата, раздавленных ос – из десерта. Кроме того, светила луна, поскольку пикники устраивали вечером. В общем, сами понимаете. Через десять дней Уильям Бейтс пришел в мой садик с таким выражением лица, словно его уже убили.

– Можно к вам? – спросил он.

Я вылил остатки воды на лобелии и повернулся к нему.

– Вот что, – сказал он, – случилась странная штука. Вы знаете Джейн?

Я ее знал.

– А Спелвина?

Знал я и его.

– Она с ним обручилась, – горестно сказал Уильям.

– Что?

– Обручилась.

– Так быстро?

– Сказала мне сегодня утром. Интересно, – прибавил он, садясь на корзинку клубники, – а как же я?

– Нельзя было оставлять их вдвоем, – сказал я. – Надо было знать, что луна в июне очень опасна. Вот возьмите, в любой песне… Нет, не припомню ни одной, где бы об этом не говорилось.

– Кто мог подумать? – вскричал Уильям, обирая с себя клубнику. – Кому пришло бы в голову, что Джейн влюбится в типа, который не играет?

– Да, это поразительно, – согласился я. – Ты не ослышался? Правильно ее понял?

– Еще бы! Понимаете, я сам ей сделал предложение. Застал ее одну у клуба и говорю: «Вот что, старушка, ты как?» А она говорит: «Ты о чем?» – «Выйдешь за меня? Не хочешь – не надо, но очень тебе советую». И тут она ка-ак скажет: «Я люблю другого». Это, значит, Спелвина. Удар, однако! Я потом сколько раз промазал.

– Она сказала прямо, что выходит за Спелвина?

– Сказала, что его любит.

– Надежда есть. Если они не обручились, это может пройти. В общем, я ее навещу, разузнаю.

– Хорошо бы, – сказал он. – А у вас, случайно, нет средства от клубничного сока?

Разговор с Джейн ни к чему не привел. Да, она обручилась со Спелвином. В порыве девической откровенности она привела и детали.

– Светила луна, ветерок шелестел в листьях. Вдруг он обнял меня, заглянул мне в глаза и воскликнул: «Я люблю вас! Я обожаю вас! Боготворю! О, моя жизнь, мой рок, моя подруга, предназначенная мне с той поры, как зажглась первая звезда!»

– Очень мило, – сказал я, думая о том, что Уильям Бейтс выразился бы иначе.

– В сентябре мы поженимся.

– Ты уверена, что это нужно?

Она удивилась:

– Почему вы спрашиваете?

– Видишь ли, при всех его достоинствах, он не играет в гольф.

– Да, – отвечала она, – но у него широкие взгляды.

– Широкие?

– Он не мешает играть мне. Ему даже нравится мой чарующий энтузиазм. Так он и сказал.

Мне на это нечего было сказать.

– Желаю счастья, – выговорил я. – Правда, я надеялся… но что там!

– А что?

– Ладно, скажу. Я надеялся, что ты выйдешь за Уильяма.

Глаза ее затуманились.

– Мне его очень жаль, он такой хороший.

– Лучше не бывает, – поддержал я.

– И такой добрый. Многие затеяли бы бог знает что, а он сказал «Ну-ну» и обещал помочь мне через неделю на Мшистой Пустоши.

Я решил, что будет тактичней сменить тему.

– Значит, ты снова едешь в эту Пустошь?

– Да. Мне надо пройти квалификационный отбор.

Ежегодный матч на Мшистой Пустоши был одним из главных событий для женщин, игравших в гольф. Сперва, как обычно, соревновались за медаль, потом играли тридцать две спортсменки с плохими показателями. Я был рад, что Джейн настроена оптимистично, поскольку она играла уже три года, начинала хорошо, но в список не попадала. Как многие игроки в гольф, она была гораздо лучше в матчах, чем в таких, отборочных, играх. Мшистая Пустошь бугриста и неровна, и каждый год плохая лунка сводила на нет семнадцать остальных достижений. Словом, я был рад, что она не пала духом.

– Все будет хорошо, – сказал я. – Играй осторожно, как здесь, и дело в шляпе.

– Это не важно, – отвечала она. – Говорят, в этом году только тридцать два места, так что все, кто достигнет финиша, войдут в список. Надо не сорваться, и все.

– А зачем тогда вообще устраивать матч?

– Нет, это нужно. Понимаете, будут давать призы за три первых места. И вообще, приятно думать, что если у меня опять не сложится с седьмой лункой, я все равно пройду.

– Да, конечно. А вообще, тебе очень идет игра в гольф.

– Надеюсь. Я играю, а Родни любуется.

– Он будет смотреть?

Упомянув жениха, она обрела красноречие, но я не стал ее слушать. Как-никак я – всецело за Уильяма. Мне не нравилось ее увлечение. Нет, я не узкий человек, обычные люди тоже могут жениться, но не на тех же, кто вот-вот выиграет медаль!

Зеленый комитет, как им и свойственно, привел в кой-какой порядок Мшистую Пустошь, но три самые мерзкие лунки остались в неприкосновенности. Я, конечно, имею в виду четвертую, седьмую и пятнадцатую. Даже бездушный комитет, видимо, понял, что многострадальные игроки вытерпят только это и лишняя ямка с песком приведет, чего доброго, к бунту.

Джейн легко прошла три первые лунки, а у четвертой заволновалась. Вообще-то все шло хорошо, как ни странно, благодаря не великой любви к Родни, а улыбке и советам Уильяма.

Честно говоря, она уже немного жалела, что разрешила Родни приехать. Очень мило с его стороны, что и говорить, но как-то он не вязался со священной атмосферой. К примеру, он не мог постоять спокойно, а к тому же что-то напевал. Она чуть не отвлеклась, но собрала всю волю и сделала великолепный удар.

– Здорово, – сказал Уильям Бейтс.

Джейн благодарно улыбнулась и посмотрела на Родни, ожидая похвал. Конечно, он не играет, но видно же, что удар – лучше некуда!

Родни стоял к ней спиной и смотрел вдаль из-под руки.

– Какой пейзаж! – произнес он. – Тихая зеленая впадина, залитая солнечным светом. Невольно вспоминаешь Авил он…

– Вы видели мой удар?

– …где нет ни дождя, ни снега, ни резкого ветра. А? Что? Удар? Нет, не видел.

Снова Джейн что-то кольнуло, но это сразу прошло, поскольку мяч идеально опустился на ровную траву. Прошлый раз это не удалось, тут всюду зловещие ямы с песком, которые так и влекут в свои мрачные глубины, – но сейчас она их миновала. Легкий удар удавался ей, и путь к опасной лунке был нетруден. Наклонившись над мячом, она услышала сладостную музыку.

Однако почти сразу она поняла, что ее издает Родни Спелвин, напевающий французскую песенку. Он стоял прямо за ней. Такие песенки хороши в благоухающем саду, но не на Мшистой Пустоши, на пути к четвертой лунке.

– Родни, пожалуйста! – взмолилась она.

– А?

Ну что он всегда переспрашивает?

– Ты бы не мог помолчать? – пояснила Джейн. – Я должна ударить по мячу.

– Ударяйте-ударяйте, – благодушно разрешил он. – Если вас это развлекает, ударяйте, не стесняйтесь.

Джейн снова склонилась над мячом, осторожно занося клюшку.

– О Боже! – вскричал поэт.

Мяч перемахнул через лунку ярда на три. Джейн нервно обернулась. Родни указывал вдаль.

– Како-ой оттенок! – говорил он. – Вы видели такой тон неба?

– О-о-о! – сказала она.

Джейн пошла к мячу. Легкая клюшка упала в ямку.

– Вы выиграли? – спросил Родни.

Она молча направилась к пятой подставке.

Пятая и шестая лунки на Мшистой Пустоши неплохие, если вести мяч прямо. Так и кажется, что создатели поля разрешили себе отдохнуть перед тем, как направить свою вредность на седьмую. Как вы помните, именно она подвела Сэнди Макхутса, победившего до этого в Открытом чемпионате. Она небольшая, и тяжелой клюшкой нетрудно загнать мяч на ровный газон перед ней, но сразу за подставкой, как бы дразнясь, резвится река. Если ты попал на газон, главное – там удержаться. Размером он с ковер, и летом, когда земля упруга, мяч так и норовит, коснувшись его, перескочить реку. Я напоминаю об этом, чтобы вы поняли положение Джейн.

Партнерша ее высоко подкинула мяч, и он упал в одну из песчаных ямок. Женщина была тихая, терпеливая и не огорчилась. Она отошла от подставки, уступая место Джейн.

– Молодец! – сказал вскоре Уильям, поскольку мяч нашей героини выписывал идеальную дугу.

– Родни, смотрите! – крикнула Джейн.

– А?

Вопрос этот заглушили отчаянные крики. Коснувшись газона, мяч плавно, словно агнец по весне, взмыл вверх и, минуя лунку, упал в воду.

Повисла пауза. Партнерша, сидевшая на скамейке у ящика с песком и читавшая книгу Вардона «Что должен знать молодой игрок», ничего не заметила. Уильям, с тактом истинного игрока, ничего не сказал. Слово осталось за Родни.

– Неплохо, – вымолвил он.

Джейн извернулась, как раздавленный червяк.

– В каком смысле?

– Вы закинули мяч дальше, чем она.

– Я его закинула в реку, – глухо сказала Джейн.

– Превосходно! – воскликнул Родни, прикрывая зевок двумя изящными пальчиками. – Великолепно!

Джейн передернулась от боли, но положила другой мяч.

– Бью третий, – сказала она.

Любительница Вардона отчеркнула что-то в книге, кивнула и продолжила чтение.

– Моло… – начал Уильям, но резко замолчал. Несчастная девушка вложила в удар мало силы. Мяч полз к воде, он падал, он упал, взметнув хрустальный фонтанчик. Теперь он медленно плыл в нескольких футах от берега. Как близко, сказал бы поэт, и как далеко!

– Бью пятый, – сказала Джейн сквозь зубы.

– Ну как? – резво осведомился Родни, закуривая сигарету. – Рекорд побит?

– Минуточку… – сказал Уильям Бейтс. – Знаешь, бей его прямо оттуда. Так это, нибликом, хватит четырех ударов, от силы – пяти. Стоит попробовать. Что тут еще сделаешь?

Глаза Джейн сверкнули. Она кинула на Уильяма взгляд, полный благодарности.

– А что, я могу!

– Давай-давай.

– Вон лодка!

– Я сяду на весла, – сказал Уильям.

– Я встану посредине! – крикнула Джейн.

– А этот, – продолжил Уильям, указывая на Родни, который прогуливался у подставки, напевая баркаролу, – этот может рулить.

– Уильям, – пылко сказала Джейн, – ты просто душечка!

– Ну, – засмущался он.

– Таких больше нет. Родни!

– А?

– Мы садимся в лодку. Вы будете рулить.

Родни это понравилось. Все гольф да гольф… То ли дело мягко скользить по серебристой воде!

– Великолепно! – признал он. – Изумительно! Превосходно!

Он мечтательно откинулся, лениво держа штуртросы. Вот это – занятие для летнего дня! Прикрыв глаза, он замурчал:

– Вздохи, легкие, как смех белокурой нежной феи в сонном озере лесном, могут показаться сном, если ветер, тихо вея… Эй! Эй!

В этот самый миг серебристую гладь разбил удар ниблика. Лодка качнулась. На панаму и серые брюки обрушился каскад воды.

– Осторожней! – крикнул Родни, открыл глаза и укоризненно посмотрел на спутников. Те, в свою очередь, смотрели вниз.

– Ах ты, промазала! – сказала Джейн.

– Вон он! – показал Уильям. – Готова?

Джейн подняла ниблик.

– Эй! Э-э-эй! – блеял Родни из-под второго каскада. Стряхнув воду с лица, он заметил, что Джейн смотрит на него неприветливо.

– А нельзя, – сказала она, – помолчать, пока я замахиваюсь? Опять промазала! Если не можете сидеть тихо, зачем вы тут нужны? Правда, Уильям?

– Вон он! – сказал Уильям.

– Что, опять?! – вскричал Родни.

Джейн стиснула зубы.

– Я его выкачу на траву, даже если просижу всю ночь, – сказала она.

Родни взглянул на нее и задрожал. Где тихая, мечтательная девушка, которую он любит? Это менада какая-то. Мокрые пряди по всему лицу, глаза горят как бешеные…

– Нет, все-таки… – начал он.

Джейн топнула ногой.

– Чего вы взбеленились? – чуть не прошипела она. – Уильям, где он?

– Вон там.

– Бью шестой!

– Шестой.

– А-ах!

– А-ах!

Между ними, видимо, царило полное единогласие.

Раздался громкий всплеск.

Женщина на берегу оторвалась от Вардона, услышав дикий крик Родни, и увидела лодку; человека с веслами; еще одного человека, размахивающего руками, и девушку, бьющую по воде нибликом. Увидев это, она удовлетворенно кивнула. Она бы и сама воспользовалась именно нибликом. Все правильно. Можно читать.

Плюх!

– Бью пятнадцатый! – сказала Джейн.

– Пятнадцатый, – согласился Уильям.

Плюх! Плюх! Плюх!

– Бью сорок четвертый!

– Сорок четвертый.

Плюх! Плюх! Плюх! Плюх!

– Восемьдесят третий! – вскричала Джейн, отводя волосы от лица.

– Восемьдесят второй, – сказал Уильям.

– А где мяч?

– Вот, плывет.

В лодке поднялся человек-фонтан. Родни ощутил, что с него хватит. Он поднялся, и в этот самый миг Джейн замахнулась изо всех сил. Всплеск превзошел все, что уже было. Лодка перевернулась. Из воды высунулись три головы.

Женщина на берегу подняла взор и снова погрузилась в книгу.

– Все в порядке, – сказал Уильям.

– Сумка! – закричала Джейн. – Сумка с клюшками!

– Утонула, я думаю.

– Родни, – сказала Джейн, – моя сумка где-то на дне. Нырните, поищите ее.

– Она тут близко, – подбодрил Уильям.

Родни выпрямился, что нелегко. Под ногами было скользко, но он выпрямился.

– Какие сумки! – взвыл он, потеряв последний стыд. – Черт с ней! Я ухожу.

Он с трудом побрел к берегу, остановился на фоне летнего неба, постоял и ушел.

Джейн и Уильям удивленно смотрели ему вслед.

– В жизни бы не подумала! – сказала она.

– Нехорошо, – сказал он.

– Такие пустяки!

– Видимо, плохой характер.

– Нет, если всякая мелочь его бесит, за него нельзя выходить!

– Конечно, – согласился Уильям. – Он будет разбавлять кошке молоко, а уж с детьми… – Он глубоко вздохнул и ненадолго исчез. – Вот твоя сумка, старушка. Прямо тут и лежала.

– Уильям, – сказала Джейн, – ты самый лучший человек на свете.

– Ты думаешь?

– А я – дура, дура, дура! Выйти за такого…

– Вот что, – начал Уильям, вынимая угря из нагрудного кармана, – ты права, я всегда так думал, но не решался сказать. Вообще-то такой девушке лучше выйти за меня. Гольф, знаешь, то-се…

– Уильям! – вскричала она, извлекая из уха головастика. – Я согласна!

– Глупо жить с человеком, который не играет в гольф.

– Только приду домой, расторгну помолвку!

– И правильно, старушка.

– Уильям!

– Джейн!

Женщина с книгой взглянула вперед, переворачивая страницу, и увидела, что партнерша с кем-то обнимается, стоя в воде. Ну что ж. Ее дело.

Джейн нежно посмотрела Уильяму в глаза.

– Кажется, – сказала она, – я люблю тебя всю жизнь.

– Я уж точно люблю, – сказал он. – Сколько раз хотел признаться, но что-то мешало.

– Ты ангел, – сказала она. – И душечка. Где мяч?

– Вон он.

– Значит, восемьдесят третий?

– Именно. Гляди на него, и мягче, мягче…

Женщина перешла к двадцать пятой главе.

Белые фиалки

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Дверь в курилку открылась, и наш энергичный секретарь сбежал на дерн у девятой лунки. В эту минуту резко хлопнула дверь, и старейшина, дремавший в кресле над сборником «Вудхаус о гольфе», открыл глаза, моргая от яркого света, и заметил секретаря, который что-то искал, словно охотничья собака.

– Вы что-то ищете? – заботливо спросил он.

– Да, книгу, – резко ответил секретарь. – Хотел бы я, чтобы народ был поаккуратней. Вы не видели роман «Человек без глаза»? Я его оставил на каком-то кресле, когда пошел завтракать.

– Вам повезло, – сурово сказал мудрец. – Не доверяю этим выдумкам. Насколько полезней вот такой сборник. Настоящая литература.

Секретарь подошел поближе, и старейшина с интересом принюхался.

– Что бы это могло?.. А, ясно, они у вас в петлице. Белые фиалки. Да-а… Белые фиалки…

– Девушка подарила, – застенчиво сказал секретарь. – Красиво, а?

Он смотрел вниз, на цветы, не замечая тем самым, что в глазах старейшины появился мрачный блеск. Если бы он заметил, он бы принял меры, ибо этот блеск предвещал воспоминания.

– Белые фиалки, – мечтательно повторил старейшина. – Занятное совпадение! Букетик фиалок и модный роман. Это напоминает мне…

Поздно спохватившись, секретарь дернулся, но собеседник неназойливо посадил его в соседнее кресло.

– …историю об Уильяме Бейтсе, Джейн Паккард и Родни Спелвине.

Секретарю полегчало.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Вы мне ее вчера рассказывали. Я помню каждое слово. Эта Джейн хотела выйти за поэта, но вовремя одумалась и вышла за Бейтса, который играл в гольф. Ну, просто каждое слово! Бейтс не понимал стихов, но страшно любил Джейн. Удивительно, как все запомнилось! Так что не труди…

– Сейчас, – сказал старейшина, крепче держа секретаря за рукав, – я собираюсь рассказать вам другую историю об Уильяме Бейтсе, Джейн Паккард и Родни Спелвине.

Поскольку (сказал старейшина) вы не забыли моего рассказа, не буду его повторять. Замечу, однако, что временный приступ романтики, едва не связавший Джейн с человеком, который не только пишет стихи, но и не играет в гольф, прошел без следа. Когда, порвав со Спелвином, она соединила судьбу с Бейтсом, все пошло превосходно. Через два часа после свадьбы молодожены играли в гольф и с легкостью победили, что, несомненно, было добрым знаком. Цвет и сливки селения проводили их потом на станцию, и они отправились по стране, посещая избранные матчи.

Перед отходом поезда я отвел Уильяма в сторонку. И его, и Джейн я знал с детства, а потому всей душой стремился к успеху их союза.

– Уильям, – сказал я, – можно тебя на два слова?

– На одно, – ответил он.

– Ты заметил, – развернул я мысль, – что Джейн склонна к романтике? Вроде и не скажешь, но нет, склонна. Поэтому, как многие жены, она будет придавать значение разным мелочам. От мужа ей нужны не только любовь, не только верность…

– А поскорей нельзя?

– …но и внимание к пустякам. Скажем, она просто взбесится, если забыть дату вашей свадьбы.

– Ну, это ничего. Я запомнил.

– Предосторожности не помешают. Из года в год Джейн будет спрашивать: «Ты не забыл, какой сегодня день?» А ты, ответив: «Вторник», займешься ветчиной, нанося нежному сердцу тяжелую рану.

– А вот и нет, – сказал Уильям. – Я кое-что придумал. Вы знаете, как она любит фиалки?

– Фиалки?

– Особенно белые. Этот гад дарил ей по букету в день. Надо учиться у противников. Я договорился, что их будут присылать на каждую годовщину. Заплатил за пять лет вперед. Забуду – а фиалки-то здесь! Сбоев быть не может. Ну как?

– Замечательно, – одобрил я. Поезд тут же тронулся, и я с легким сердцем покинул станцию.

Джейн и Уильям вернулись и начали нормальную и счастливую жизнь. Утром они делали один раунд, днем – два, а вечером, в тихих сумерках, вспоминали лучшие удары. Джейн описывала, как ей удалось обойти бункер у пятой, Уильям – как он уклонился у седьмой от пологого склона, потом на них сходило блаженное молчание, знакомое только любящим, и наконец Уильям показывал тростью, как он использовал у шестнадцатой тяжелую клюшку. Ничего не скажешь, идиллия.

И все-таки над ними постепенно собиралась туча. Подходила годовщина свадьбы, и Джейн нет-нет, а побаивалась, что Уильям о ней забудет. Совершенный супруг начинает действовать загодя. Примерно за неделю он отрешенно произносит: «Помню, в это время я отдал в чистку старый добрый цилиндр», или «Как раз в этот день прислали брюки в полосочку, и я примерял их перед зеркалом». Однако Уильям этого не говорил. Он не коснулся таких предметов даже накануне вечером, и Джейн спустилась к завтраку не без опаски.

Когда явился Уильям, она разливала кофе. Он взял газету и погрузился в нее, никак не показывая, что «день, ах этот день, он лучше рая».

– Уильям, – сказала жена.

– Да? – отозвался муж.

– У-у-уильям, – повторила она, – какой сегодня день?

– Среда, – ответил он. – Ты что, старушка, забыла? Вчера был вторник. Ну и память у тебя!

И, не отрываясь от газеты, он потянулся к ветчине.

– Да, – вдруг оживился он, – я хочу тебе кое-что сказать.

Сердце у нее быстро забилось.

– Сказать?

– Очень важное.

– Важное?

– Насчет сосисок. Красота, а не сосиски. Где ты их купила?

– У Браунлоу.

– Вот у него и покупай.

Джейн вышла в сад. Солнце сияло, но не для нее. Конечно, думала она, Уильям ее любит. Но где поэзия, где романтика? А забыть годовщину свадьбы – это уж бог знает что!

Лелея подобные мысли, она увидела почтальона и пошла ему навстречу. Он вручил ей два конверта (счета) и загадочный пакетик. Она развернула его и увидела коробку белых фиалок.

Сперва она удивилась. Кто бы их мог прислать? Записки не было. Не обнаружился и адрес цветочного магазина.

– Нет, кто же это? – гадала она и вдруг чуть не подскочила. Родни Спелвин! Он всегда дарил ей белые фиалки. А теперь, в своей поэтической манере, сообщает: «Я не забыл». Все кончено, она с ним порвала, но он – безутешен.

Джейн была прекрасной, любящей женой. Но, кроме того, она была женщиной. Осторожно оглядевшись и никого не заметив, она побежала к себе и поставила фиалки в воду. Вечером, прежде чем заснуть, она довольно долго на них смотрела. Бедный Родни! Он для нее – ничто, в лучшем случае друг, но было в нем что-то такое, да, было…

Не буду утомлять повторениями, просто скажу, что то же самое случилось еще через год, через два и через три. Седьмого сентября Уильям ни о чем не помнил, чем отличался от поэта с фиалками. Примерно через месяц, когда после пятой годовщины гандикап его снизился до девяти, а Брейду Вардону Бейтсу исполнилось четыре года, вышел роман под названием «Лиловый веер». Родни Спелвин перешел к прозе.

Я видел статьи и анонсы, но они меня не трогали. Судьба с удивительной беспечностью наносит свои удары. Мог ли я знать, какую роль сыграет этот «Веер» в семейной жизни Бейтса?

Решив его не читать, я переоценил свои возможности. Роман оказался заразным, как испанка. В каждой газете была рецензия, не говоря о восхищенных и возмущенных письмах. Духовенство бушевало, а Шестнадцать Честных Матерей требовали запретить подобные опусы. Что ж, пришлось раскошелиться.

Я не ждал от романа радостей, и не дождался. Написан он был в том неодекадентском стиле, который сейчас моден, но даже на этом фоне выделялся особой противностью. Хуже всего была героиня. Если такую женщину встретишь в жизни, только несокрушимое рыцарство помешает ее укокошить. Прочитав книгу, я отдал ее слесарю, благодаря судьбу за то, что Родни Спелвин не имеет отношения к Джейн. О, как я заблуждался!

Как и все женщины в селении, Джейн купила «Лиловый веер» и, когда не читала, прятала под диванный валик. Побуждал ее к этому не общий тон, а смутное чувство, что хорошая жена не будет так наслаждаться творением человека, который был когда-то с ней связан.

Да, в отличие от меня, она книгой наслаждалась. Юлелия Френч, чьи чары меня не затронули, казалась ей вершиной творения.

Прочитав «Веер» шесть раз, она отправилась в город походить по магазинам и встретила автора. Они стояли рядом, ожидая, пока пройдут машины.

– Родни! – выговорила она.

Он растерялся. Они не виделись пять лет, и за это время он общался с несметным множеством прелестных созданий. Это притупляет память. Джейн назвала его по имени, значит – они близко знакомы, но он не помнил ничего.

Другой бы смутился, но Родни Спелвин был неглуп. Он сразу заметил, что Джейн очень красива, а потому взял ее за руку, расплылся от радости и глубоко заглянул ей в глаза.

– Вы! – проговорил он, играя наверняка. – Моя малютка!

Джейн давно перемахнула через 5 футов 7 дюймов, бицепсы у нее были, как у кузнеца, но определение «малютка» ей понравилось.

– Как странно, что мы встретились… – краснея, сказала она.

– После всех этих лет! – сказал он, несколько рискуя. А вдруг их познакомили позавчера? Вообще-то можно объяснить, что дни тянулись как годы. Современного поэта голыми руками не возьмешь.

– Больше пяти, – тихо вымолвила Джейн. «Где же я был пять лет назад?» – гадал Родни.

Джейн смотрела на мостовую, нервно двигая носком туфли.

– Спасибо за фиалки, – сказала она.

С этим Родни справился быстро.

– Значит, вы их получили? – сказал он. – Замечательно! А я все думал…

– Это так благородно, – продолжала она.

Он растерялся, но тут же пришел в себя и беспечно махнул рукой.

– Ах, о чем говорить!

– Я ведь плохо с вами обошлась. Но это лучше для нас обоих. Вы поняли, правда?

Ага! Так он и знал, что чего-нибудь дождется. Теперь ясно. Ее зовут Джейн, они собирались пожениться. Ну конечно. Можно и расслабиться.

– Не будем об этом говорить, – сказал он, выражая скорбь. Это нетрудно – сжимаем губы, сдвигаем левую бровь. Он практиковался перед зеркалом, на всякий случай.

– Значит, вы меня не забыли? – спросила она.

– Вас! Забыть!

Наступила небольшая пауза.

– Я читала вашу книгу, – сказала Джейн. – Она просто замечательная.

Покраснев, она стала такой красивой, что былые чувства зашевелились.

– Как я этого ждал! – сказал он низким голосом и посмотрел на нее так нежно, что она закачалась. – Я писал для вас.

– Для меня?

– Я думал, вы догадаетесь. Вы же читали посвящение! «Веер» был посвящен «Той, кто поймет».

Родни часто поздравлял себя с такой удачной находкой.

– Посвящение?

– «Той, кто поймет», – мягко напомнил он. – Кто же еще, кроме вас?

– О, Родни!

– Разве вы не узнали Юлелию?

– Юлелию?

– Это же вы, – отвечал писатель.

Джейн ехала домой в полном смятении. Встретить Родни Спелвина – уже немало. Узнать, что ты жила в его памяти, – нет слов. А если твой образ так ярок, что вдохновил это верное сердце… Она чуть не пропустила станцию и, словно во сне, дошла до дома. Уильям еще не вернулся, это ее обрадовало. Конечно, она любила его, но сейчас ей нужно было провести хотя бы час с «Веером». Про Юлелию она практически знала все, но в этом, новом свете увидит еще что-нибудь. Когда муж пришел, радуясь очередным успехам, она едва успела сунуть книгу под валик.

Ангел-хранитель должен бы предупредить, чтобы Уильям хотя бы привел себя в порядок. Ночью шел дождь, а он, играя в гольф, не думал о внешнем виде. Теперь его приятные черты были покрыты грязью, волосы – полны мокрого песка, о ботинках говорить не стоит. Вообще он был хорош собой, если вам нравятся атлеты, но героиням «Веера» нужно что-то иное. Юлелия жила и действовала на залитых луной террасах или в студиях, едва освещенных восточными светильниками, а окружали ее (если не считать грубияна мужа) существа с тонкими, одухотворенными лицами.

– Привет! – сказал Уильям. – А вот и ты! Что делала?

– Да так, – проговорила Джейн, – ходила по магазинам.

– Встретила кого-нибудь?

Она заколебалась на секунду и ответила:

– Да. Родни Спелвина.

Уильям не ведал ни ревности, ни подозрений. Он не нахмурился, он не сжал ручку кресла, он просто захохотал, как гиена. Это оскорбило Джейн больше всего.

– Ой, Господи! – заливался Уильям. – Значит, он еще на свободе? Я думал, его давно линчевали. Ай-я-яй, какой недосмотр!

В семейной жизни наступает миг, когда у жены падают с глаз шоры и она видит, что муж – первостатейный кретин. К счастью, это быстро проходит, иначе бы не осталось браков. Настал этот миг и для Джейн, но никуда не делся. Напротив, ощущение укреплялось и, ложась спать, она думала, что только по глупости ответила священнику «да» на сакраментальный вопрос.

Так начался тот период в жизни этой четы, одно воспоминание о котором даже через много лет могло привести и мужа, и жену к поражению в гольфе. Уильям просто ничего не понимал. Если бы не ее стать, он бы подумал, что она болеет. Она делала самые дикие ошибки, вообще играла плохо, но если бы только это!

– Старушка, – сказал он как-то вечером, – наверное, ты замечаешь, что ты смеешься каким-то… э-э… серебристым смехом. Очень неприятный звук. Последи за собой, ладно?

Джейн не удостоила его ответом. Весь «Веер», с начала до конца, Юлелию хвалили за этот самый смех. Именно он так привлекал тонких, нервных субъектов. Куда это понять ее несуразному мужу! Однако его слова на нее подействовали.

– Уильям, – сказала она, – я буквально задыхаюсь.

– Сейчас открою окно.

– В духовном смысле, – поправила она. – Здесь только играют в гольф и в карты. Нет ни одной художественной натуры. Как же мне выразить себя? Как осуществить высшее начало?

– Тебе это нужно? – растерянно спросил муж.

– А ты как думал?! Мы должны уехать из этой дыры. Снимем студию…

Уильям задумчиво сосал трубку, он терпеть не мог городской жизни. Но если Джейн лучше в городе, о чем говорить!

– Вот продам домик, – сказал он, – и поедем.

– Я не могу ждать. Едем сейчас же.

– Хорошо, – согласился Уильям, – на той неделе.

Беспокоился он не зря, через десять дней городская жизнь уже довела его до ручки. Разместились он в помещении, которое жилищный агент называл «уютной маленькой студией». Состояло оно из комнатки для Джейн, стенного шкафа для Брейда и уголка за японской ширмой для Уильяма. Остальное пространство занимала мастерская с верхним светом, удачно декорированная подушками и самоварами. Там хозяйка принимала тонких, нервных гостей.

Гости Уильяма не радовали. Он не догадывался, что у его жены – салон, и его просто утомляла ватага странных созданий в шарфах вместо галстука. Когда Джейн, сидя на подушке, живо болтала с новыми поэтами и смеялась серебристым смехом, он обычно стоял в углу, куда его загоняла любопытная интеллектуалка.

Кроме прочих неудобств, он заметил, что все это сказывается на гольфе. Вырвавшись на волю из артистической зоны, он был слишком издерган для игры. Сперва он увидел, что хуже владеет короткой клюшкой; потом что-то заело и с тяжелой; а когда наконец оказалось, что мяч легко отходит от подставки только на пятом ударе, он понял, что дело плохо, надо принимать меры.

Хороший историк четко различает глухое недовольство и сам взрыв. Между ними находится так называемая последняя соломинка. В нашем случае ею оказалась беседа о Родни Спелвине.

Автор «Лилового веера» играл в салоне главную роль. Ходили туда в основном его знакомые, и голос его был решающим. Уильям день за днем прикидывал из угла, как бы схватить его и вышвырнуть вон. Врожденная доброта не позволила бы это сделать, если бы не гольф. Однажды, вернувшись после поражения, он увидел, что студия кишит Родни Спелвином и его приятелями. Почти все они играли на укулеле, а это уже слишком.

Когда последний из них ушел, Уильям предъявил ультиматум.

– Вот что, – сказал он, – этот Спелвин…

– Да-а? – холодно протянула Джейн, предощущая схватку.

– …доведет меня до удара.

– Неуже-ели? – сказала она и засмеялась серебристым смехом.

– Не надо, старушка, – сказал Уильям.

– Какая я тебе «старушка»?

– Тебе же это нравится.

– Как видишь, нет.

– Ах вон что! – воскликнул он и немного подумал. – Ладно, выбирай. Или ты вышвырнешь его за левое ухо и вызовешь полицию, если он попробует вернуться, или я ухожу.

– Да-а?

– Ухожу, – повторил Уильям. – Я многое могу вынести, но этот торт с кремом – выше человеческих сил.

– Он не торт, – возразила Джейн.

– Торт, – сказал Уильям. – Пойдем в венскую кондитерскую, сама увидишь. Одно лицо.

– Я не стану обижать старого друга из-за каких-то…

– Не станешь?

– Нет.

– Подумай, что ты говоришь.

– Я думаю.

– Тогда, – сказал Уильям, – дело ясное. Я уезжаю.

Джейн молча удалилась к себе. Дрожа и кипя, Уильям стал складывать вещи. Вскоре он постучался к жене.

– Джейн!

– Да-а?

– Я складываю вещи.

– Вот ка-ак?

– Где моя запасная клюшка?

– При чем тут я?

Уильям вернулся к вещам. Когда он окончательно сложил их, он снова подошел к ее двери. Сквозь ярость пробился слабый росток угрызений.

– Джейн…

– Да?

– Я сложил вещи.

– Во-от как?

– И уезжаю.

Ответа не было.

– У-ез-жа-ю.

Против его намерений, голос звучал не жестко, а жалобно. Из-за двери послышался серебристый смех.

В наше неспокойное время семьи держатся отчасти тем, что ярость недолговечна. Вырвавшись из салонной атмосферы, Уильям всем своим существом предался гольфу, исцеляя тем самым душу. Каждый день он одолевал пятьдесят четыре лунки, а каждую ночь курил в постели, с удовольствием вспоминая прошедшие двенадцать часов. Он был доволен собой и своей жизнью.

Но постепенно, понемногу настроение менялось. Чудесное чувство свободы не заполняло всей души.

На десятый день утром он понял, что что-то не так. Выйдя на площадку в прекрасной форме, он начал игру великолепно. Мяч просто и прямо направился в дальнюю лунку, и Уильям, забывшись, на радостях крикнул:

– Ну как, старушка?

И тут же заметил, что с ним никого нет. В миг озарения он понял, что гольф – еще не все. Что пользы человеку, если он сделает мастерский удар, когда рядом нет любящей жены, торжествующей вместе с ним? Ему стало не по себе. Он знал, что это пройдет – но и вернется.

Вернулось это под вечер. Вернулось наутро. Словом, возвращалось, как нанятое. Он делал, что мог, дошел до шестидесяти трех лунок, но толку не было. Ему бы очень подошла надпись в кадре: «Пришел день, когда угрызения впились, словно аспиды, в Роланда Спелвина». По-видимому, он был самым крупным дураком из тех, кто имел и утратил, включая Адама.

На пятнадцатый день пошел дождь.

Нет, не думайте, он был не из тех, кто играет только в хорошую погоду, но дождь превзошел себя. Уильям бродил по дому в тоске, даже пытался развлечься, загоняя мяч клюшкой в пластмассовый стакан, но тут пришла почта.

Письмо было одно, от Джукса, Эндерби и Миллера, «Цветы и растения». Фирма хотела узнать, собирается ли он продлить договор. Если да, они охотно и так далее.

Уильям тупо смотрел на листок. Сперва ему показалось, что Джукс, Эндерби и Миллер вместе сошли с ума. Какие растения? В жизни ему никто не посылал…

И тут он ахнул. Посылали, и не ему, а ей! Письмо поплыло перед глазами. Нежность накатила волной. Он мигом забыл все – город, салон, даже серебристый смех. Он утер скупую (мужскую) слезу, схватил шляпу и плащ и побежал на станцию.

Когда он садился в поезд, Джейн рассеянно смотрела на то, как маленький Брейд Вардон возится на полу. Ей было не по себе. Сперва она сваливала это на дождь, но сейчас начала догадываться, что дело глубже. Как ни трудно это признать, она тосковала по мужу. С тех пор как он уехал, чары новой жизни рассеивались, блеск нервных друзей заметно угас. Вообще-то, если им не поклоняться, они могут довести. Курят, болтают… И Родни – отнюдь не из лучших. Она чуть не в отчаянии вспомнила, что сегодня пригласила его к чаю и купила печенье с тмином. Меньше всего на свете ей хотелось видеть, как он ест.

Она зашла далеко в своих размышлениях, как вдруг заметила, что Брейд Вардон играет в углу чем-то непонятным.

– Что это у тебя? – спросила она.

– Одна штука, – ответил немногословный ребенок, продолжая свои действия.

Джейн встала и пошла посмотреть, покаянно думая о том, что совсем его забросила.

– Давай поиграем вместе, – предложила она. – Это что, поезд?

– Это гольф, – отвечал он.

Джейн вскрикнула. Дитя держало ту самую запасную клюшку. Значит, он ее так и не нашел! Со дня отъезда она лежала за креслом или за диваном.

Сперва Джейн стало еще горше. Сколько раз видела она, как Уильям действует этой клюшкой! Глаза ее наполнились слезами, словно она нашла его руку. Но чувства эти перебил искренний ужас. Она помрачнела, надеясь, что ее обманывает зрение. Но нет! Сын держал клюшку неправильно.

– Брейд! – закричала она.

Стыд ее достиг апогея. Хорошая, заботливая мать учила бы ребенка без устали всем приемам и премудростям гольфа. А она, помня лишь о себе, принесла его в жертву тщеславию. Он держит клюшку как лопату! Он размахивает ею, как эти неучи, которых только жара выгонит к прибрежным площадкам!

Она задрожала до самых недр души. Перед ее внутренним взором предстал взрослый сын, говорящий: «Если бы ты учила меня жизни, я бы не плелся в хвосте с гандикапом 120, и то в тихую погоду».

Выхватив клюшку, она пронзительно закричала. И в этот миг пришел Родни Спелвин.

– Малышка! – весело воскликнул он, но не продолжал. Взгляд его стал озабоченным.

– Вы не больны? – спросил он.

Она собрала последние силы и отвечала:

– Ну что вы! Ха-ха!

Однако смотрела она так, как смотрят на гусеницу в салате. Если бы не он, думала она, они бы сидели с Уильямом в их уютном домике. Если бы не он, ее единственный сын не позорил бы себя на глазах у профессионала. Если бы не он…

– До свиданья, – сказала она. – Спасибо, что заглянули. Родни очень удивился. Если его пригласили к чаю, где же чай? И как-то это все коротко…

– Вы хотите, чтобы я ушел? – проверил он.

– Да, да, да!

Родни печально взглянул на столик. Ленч был сегодня легкий, печенье притягивало. Но ничего не поделаешь.

– До свиданья, – сказал он. – Спасибо за прекрасный прием.

– Не за что, не за что, – машинально ответила она. Дверь закрылась, Джейн вернулась к своим мыслям. Но ненадолго. Через несколько минут заскочила мужеподобная кубистка со второго этажа.

– Как дела, Бейтс? – спросила она.

– Привет, Осбалдистон.

– Сигаретки нету? Все скурила.

– Вроде бы я тоже.

– Жаль-жаль. Ничего, выйду под дождь. Надо было Спелвина послать, я его встретила.

– Да, он заходил.

Осбалдистон сердечно засмеялась.

– Вообще-то он ничего, – сказала она, – только очень склизкий.

– Да? – рассеянно откликнулась Джейн.

– Он тебе говорил, что Юлелия – это ты?

– Говорил, – призналась Джейн.

Гостья захохотала так, что отозвались самовары.

– Ну хоть бы кого пропустил!

– Что?

– Как встретит, так и чешет. Мне и то сказал, представляешь? Ладно, многим нравится. Так нет закурить? А кокаинчику? Тоже нет? Все, я пошла. Пип-пип.

– Тудл-ду, – отвечала Джейн, плохо соображая. Потом подошла к столу и взяла печенье. Сын подскочил к ней, требуя своей порции. Она ему не отказала. Погубила ребенку жизнь – плати хоть так! Она сделала ему бутерброд с джемом. Как это все бессмысленно, как пусто…

– Брейд! – вдруг вскричала она.

– А?

– Иди сюда.

– Зачем?

– Я тебя научу держать клюшку.

– А чего это?

Она чуть не задохнулась. В четыре года не знает, что такое клюшка!

– Вот это.

– А почему?

– Такое название.

– Чье?

– Ее. Клюшки.

– А зачем?

Беседа становилась слишком глубокой. Джейн взяла клюшку и правильно вложила ему в руку.

– Вот, смотри, дорогой, – сказала она. – Смотри, что я делаю. Пальчики кладем сюда…

– Прости, старушка, – сказал голос, которого так долго не было в ее жизни, – правую руку надо бы поближе. А то придется делать боковой удар.

В дверях стоял большой и мокрый Уильям.

– Уильям! – задохнулась она.

– Привет, – сказал он. – Привет, Бредди. Вот подумал, зайду…

Повисла пауза.

– Погода плохая, – прибавил он.

– Да, – согласилась она.

– Льет, как не знаю что.

– Да.

Они опять помолчали.

– Кстати, старушка, – сказал Уильям, – то-то я думаю, что хотел спросить. Помнишь эти фиалки?

– Фиалки?

– Белые. Ну, я их тебе посылал на годовщину свадьбы. Я понимаю, мы разошлись, но можно я буду их посылать? Тебе – удовольствие, и мне приятно. В общем, такое дело.

Джейн чуть не свалила столик.

– Это ты посылал фиалки?!

– А кто ж еще?

– Уильям! – крикнула она и кинулась в его объятия.

Он ее охотно принял. Собственно, он давно об этом мечтал. Нельзя – так нельзя, но если у нее такие чувства, он ничего против не имеет.

– Уильям, – сказала она, – ты можешь меня простить?

– А то! – отвечал он. – Да и прощать нечего.

– Мы вернемся домой.

– Замечательно!

– И больше не уедем.

– Прекрасно!

– Я тебя люблю больше жизни.

– Молодец, старушка!

Джейн посмотрела на сына сияющим взглядом.

– Брейд, мы едем домой.

– Куда?

– Домой. В наш домик.

– А что это – домик?

– Место, где мы раньше жили.

– А потом?

– Потом мы жили здесь.

– А чего это «здесь»?

– Вот это.

– А почему?

– Вот что, старушка, – сказал Уильям, – набрось на него чехол для клетки и свари мне пять пинт чаю. Покрепче и погорячей. А то я совсем мокрый.

Очищение Родни Спелвина

© Перевод. Н. Трауберг, наследники, 2012.

Так и тянет сказать, что природа улыбалась. Воздух был прохладен и свеж; площадки, омытые весенним дождем, сверкали в солнечном свете; а у второй подставки Клиффорд Уимпл в новых штанах для гольфа собирался утопить третий мяч. Словом, все дышало тихим счастьем.

Однако старейшина, сидевший под дубом над девятой лункой, был не так благодушен, как всегда. Кресло, отданное ему неписаным законом, занял другой. Да, свобода, чуть зазеваешься, переходит во вседозволенность.

Старейшина кашлянул.

– По-видимому, – сказал он, – вам удобно в этом кресле? Секретарь клуба, до сей поры – безупречный, тупо на него взглянул.

– Простите?

– Я спрашиваю: это кресло подходит к вашей фигуре?

– Кресло? К фигуре? Ах кресло! Да-да.

– Счастлив слышать.

Они помолчали.

– Скажите, пожалуйста, – спросил секретарь, – что бы вы стали делать на моем месте? Как вам известно, я женюсь…

– Что же вы мучаете барышню? Она вас где-нибудь ждет. Пойдите, поищите.

– Она – лучшая девушка в мире.

– Ну, тем более.

– Но ревнивая. Сейчас я был в кабинете, а эта мисс Петтигрю зашла поискать кошелек. Его как раз ко мне принесли, я ей его дал, и она в такой это девической манере поцеловала меня в залысину. Тут вошла Адель. Смерть, – воскликнул он, – где твое жало?

Старейшина смягчился, он был добрый.

– Ай-я-я-яй! Что же вы сказали?

– Ничего, она выскочила.

Старейшина пощелкал языком.

– Такие недоразумения, – сказал он, – чрезвычайно распространены. Я бы мог привести не менее пятидесяти примеров. Выберу-ка историю о Джейн Паккард, Уильяме Бейтсе и Родни Спелвине.

– Вы вчера ее рассказывали. Джейн собиралась выйти за Родни, но одумалась и вышла за Бейтса, который играл в гольф.

– Я имею в виду другой случай.

– И его я знаю. Джейн снова поддалась чарам Родни, но опять же одумалась.

– Нет-нет. Не этот. Всего их три.

Секретарь закрыл лицо руками.

– Что ж, – проговорил он, – я слушаю. Не все ли теперь равно?

– Прежде всего, – сказал старейшина, – устроимся поудобнее. Садитесь сюда. Это кресло легче.

– Спасибо, не стоит.

– Садитесь.

– Ну хорошо.

– У-уф! – произнес старейшина, принимая любимую позу. Он благодушно посмотрел, как Клиффорд бьет четвертый удар. Когда серебристые капли сверкнули в солнечном свете, он одобрительно кивнул и приступил к рассказу.

– История, которую я собираюсь поведать (сказал старейшина), начинается, когда Джейн и Уильям были женаты семь лет. У Джейн гандикап достиг одиннадцати, у мужа ее – двенадцати, а маленький Брейд Вард он только что отметил шестой день рождения.

После тех страшных времен, когда охмуренная чарами Родни Джейн сняла студию в артистическом квартале, бросила гольф и, в сущности, училась играть на укулеле, после этих времен она всячески стремилась быть идеальной матерью. Чтобы предоставить сыну самое лучшее, она пригласила Энестейзию, младшую сестру Уильяма, поскольку та достигла полуфинала в Открытом чемпионате и, в отличие от многих игроков, обладала педагогическим талантом.

В тот вечер, с которого начинается рассказ, Джейн и Энестейзия сидели в гостиной. Они пили чай, и теперь гостья при помощи ложечки, сахара и крошек от печенья показывала, как выбралась из зарослей по пути к пятой лунке.

– Ты просто чудо! – воскликнула Джейн. – Как это важно для Брейда! Завтра ты будешь с ним заниматься?

– Буду, но утром, – сказала гостья. – Днем я должна поехать в город, встретиться с одним человеком.

Взор ее стал таким мечтательным и туманным, что Джейн заволновалась. Как мы знаем, ее влекло к романтике.

– Кто он? – спросила она.

– Один знакомый.

И она вздохнула так, что Джейн не смогла сдержаться.

– Ты его любишь?

– Ужасно, – прошептала Энестейзия.

– А он?

– Не знаю… Может быть…

– Как его зовут?

– Родни Спелвин.

– Что?

– Да, конечно, он пишет всякую чушь, – сказала гостья, – но он такой замечательный!

Джейн лишилась дара речи. Она знала, что невестка может забросить мяч в соседнее графство, но что-то в ней было хрупкое, что-то беспомощное. Девушек типа «розовый лепесток» хорошим мужчинам хочется защитить, а плохим – погубить. Вспомнив, что Родни едва не погубил ее (5 футов 7 дюймов), которая, если бы не любовь к животным, убила бы одним ударом быка, ей стало страшно.

– Ты его действительно любишь?

– Он мне дороже медали, – ответила невестка.

Джейн поняла, что говорить не о чем. Но надо что-то сделать! Что же? Рассказать про свой позор? Это могло бы помочь, но она не смела. И вдруг сама судьба указала ей путь.

Два раза в неделю она ходила в местное кино. Название «Переплавлены в горниле» могло прикрывать повесть о чем-нибудь таком, техническом, но с первых же кадров Джейн подалась вперед, не сунув в рот леденец.

Выйдя из кино, она весьма туманно помнила содержание, кроме одной сцены: Глория Гуч приходит во тьме домой к распутнику и умоляет пощадить ее сестру, попавшую в его тенета.

Теперь все было ясно. Она идет к Родни и заклинает памятью их любви пощадить Энестейзию. Это не так легко. У Глории муж – ученый, вечно сидит в библиотеке, а Уильям играет с ней в гольф и утром, и вечером. Однако судьба не подвела. Вскоре за завтраком он сказал, что должен съездить в город.

– Поедем вместе, а?

– Я не могу.

– А что? Закусим где-нибудь.

– Нет, мне надо потренироваться.

– Ладно. Постараюсь успеть к вечернему раунду.

Снедаемая угрызениями, она поцеловала его еще нежней, чем обычно, и махала, пока он не исчез из вида. Потом кинулась в дом, прыгнула к телефону и, попав на обойную фабрику Маркса и Морриса, в приют для бездомных кошек, а также к Оксу, Оксу и Пэдбери, «Галантерея», соединилась наконец с Родни Спелвином.

– Родни? – сказала она, боясь услышать: «Какой вам номер?» – Родни, это вы?

– Да. Кто говорит?

– Миссис Бейтс. Вы не можете прийти в «Алькасар» примерно к часу?

– Могу ли я! – воскликнул он. – Еще бы!

– Значит, в час, – повторила она. Ей стало легче. Если простой разговор вызывает такие чувства, будет нетрудно с ним управиться.

– В час, – со значением сказал он.

Джейн повесила трубку и пошла примерять шляпы.

Войдя в ресторан и увидев Родни, Джейн подумала, что он – какой-то другой. Глубже, что ли, умнее, как будто что-то пережил.

– Вот и я, – сказала она с поддельной живостью.

Он посмотрел на нее тем самым взглядом, который означает: «Кто же это, Господи?»

– Как живете? – спросил он. – Выглядите блестяще.

– И вы хорошо выглядите, – сказала Джейн.

– А вы! Нет слов.

– Вы тоже… – Она запнулась, и они помолчали.

– Простите, что смотрю на часы, – сказал Родни, – я должен встретиться с… э-э…

– Со мной, – сказала Джейн.

– С вами?

– Да. Я вам сегодня звонила.

– Вы же сказали «Мисс Бейтс»!

– Нет, миссис Бейтс.

– Миссис?!

– Миссис.

– Ну конечно. Вы – миссис Бейтс.

– Вы меня забыли?

– Вас! Ну что вы! Что ж, пойдемте в зал?

– С удовольствием.

Ей было не по себе. Да, он ее забыл. Разговор предстоит трудный. Какая там память любви! Заклинать ею можно только в том случае, если она есть у собеседника.

В общем, с начала и до конца они говорили о погоде. Беседа отличалась редкой невинностью, но Уильям Бейтс, завидев эту пару в проходе, подскочил, словно в него ударила молния. Ко времени ленча он оказался рядом, зашел съесть бифштекс, и вот, пожалуйста!

Как я уже говорил, Уильям был тихим, мирным человеком. Внешне он напоминал грузовик и разделял с этим средством передвижения благодушный, даже незлобивый взгляд на жизнь. Мало что могло вывести его из себя, быть может – только Родни Спелвин. Кто чуть не увел Джейн, когда она была мисс Паккард? Кто заманил ее в эту треклятую «среду»? И вот, опять… Нет, это уж слишком! Уильям заскрежетал зубами с такой силой, что человек за соседним столиком попросил официанта выключить вентилятор, очень уж трещит.

Когда Уильям вернулся домой, Джейн читала в гостиной.

– Не скучала? – спросил он.

– Да нет.

– Играла в гольф?

– Так, немножко.

– В клуб заходила?

– Ненадолго.

– Знаешь, я, кажется, видел этого Спелвина.

Джейн задумалась.

– Спелвина? А, Родни! Я слышала, он выпустил новую книгу.

– Ты с ним давно не встречалась?

– Года два.

– Да? Ну, я пошел наверх.

Джейн послышался странный звук, и она подумала, что Брейд, вместо того чтобы спать, играет костями от маджонга. На самом деле Уильям скрежетал зубами.

Что может быть печальней, чем отдаление мужа и жены с одинаковым гандикапом? Бессердечно рассказывать о таких вещах, и я только замечу, что атмосфера в доме изменилась. Во вторник Уильям уклонился от утренней игры под тем предлогом, что обещал матч Питеру Уиларду, и Джейн сказала: «Как жаль!» Вечером в тот же день у него болела голова, и Джейн сказала: «Ах, Господи!» В среду был приступ люмбаго, и Джейн сказала «Да-а?» После этого само собой решилось, что играть они не будут.

Мало того, они избегали друг друга. Джейн сидела в гостиной, Уильям уходил к себе. Еще бы икону, портрет Троцкого, и можете считать, что вы в русском романе.

Как-то вечером, примерно через неделю после начала этих печальных событий, Джейн пыталась читать книгу о гольфе, но буквы сливались, а содержание было слишком глубоким. Она положила книгу и уставилась в пространство.

Конечно, думала она, лучше пойти и все ему рассказать. Но что тогда будет? Он сочтет своим долгом предупредить сестру, а она ощущала, что тон и слова будут не мягче, чем у рядового, который высказывает свое мнение о сержанте. Нежная и влюбленная девушка немедленно уедет. Кто же научит Брейди правильно держать клюшку? За две недели эта истинная звезда помогла ему больше, чем все игроки за два года. Нет, уезжать ей нельзя ни в коем случае!

Отсюда вытекает, что надо пожертвовать счастьем мужа ради будущности сына, а это нелегко.

Она думала и гадала, когда пришла вечерняя почта и горничная принесла письма в гостиную. Три были для Уильяма, она отослала их к нему; два для нее (счета); а одно – для Энестейзии. Адрес был написан неразборчивым почерком.

Джейн положила его и стала на него смотреть, как кошка на канарейку. Энестейзия уехала в гости на весь день. Женский инстинкт побуждал подержать конверт над паром, а потом написать «Поврежд. по ошибке», но тут зазвонил телефон, словно голос совести.

– Алло! – сказала Джейн.

– Алло, – ответил голос. Джейн закудахтала, как курица со слабыми нервами. Говорил Родни.

– Это вы? – спросил он.

– Я, – сказала она, прибавив в уме, что это правда.

– Ваш голос – как музыка, – продолжил он; к счастью, все женские голоса по телефону одинаковы. – Вы получили мое письмо?

– Нет… То есть… А что вы пишете?

– Я прошу вас прийти ко мне завтра, в четыре.

– К вам?

– Да. Я все приготовил. Слуги уйдут, мы будем одни. Вы придете?

– Приду, – отвечала Джейн, взяв себя в руки.

Она говорила мягко, но в голосе таилась угроза. Придет, как не прийти! Часто думала она о том, что именно сделала бы Глория Гуч. Что ж, ответ ясен. Если бы ее сестра пошла к распутнику, она отправилась бы туда же, чтобы спасти заблудшее дитя.

– Приду, – повторила она.

– Спасибо, спасибо! Я вас встречу на углу. Что это трещит?

– Не знаю. Да, трещит. Ну, до завтра.

– До завтра.

Джейн положила трубку. Положил ее и Уильям.

Энестейзия вернулась поздно, прочитала письмо и ничего не сказала. Наутро, за столом, она заметила вскользь, что ей нужно в город.

– К портнихе, – пояснила она.

– И мне, – сказала Джейн. – К зубному врачу.

– И мне, – добавил Уильям. – К юристу.

– Очень приятно, – сказала Энестейзия, выдержав небольшую паузу.

– Да, ужасно мило, – сказала Джейн, тоже ее выдержав.

– Зайдем в кафе, – продолжала Э. – Мне только к четырем.

– С удовольствием! – поддержала Д. – Мне тоже!

– И мне, – прибавил Уильям.

– Какое совпадение! – обрадовалась Джейн.

– Да, – сказал Уильям. Он хотел бы говорить радостно, но как-то не вышло. Джейн была слишком молода, чтобы видеть Сальвини в «Отелло», а то бы ее поразило исключительное сходство с небезызвестной сценой.

– Значит, пойдем в кафе? – не унималась Энестейзия.

– Я поем в клубе, – буркнул Уильям.

– Что-то ты не в духе, – заметила сестра.

– Я? – удивился он. – Смешно!

И он с трагической силой воткнул вилку в бекон.

Джейн и Энестейзия скромно поели в кафе. Джейн заказала сандвич с салатом, два миндальных пирожных, два зефира и какао; Энестейзия – фаршированные помидоры, пикули, ломтик ананаса, малиновый пломбир с орехами и шоколад. Болтали они обо всем, кроме главного. Когда Энестейзия встала, упомянув портниху, Джейн содрогнулась от ужаса – до чего же современная девушка может дойти?

Еще не было трех, надо было занять целый час. Она побродила по улицам, с удивлением замечая, что время не движется, а у прохожих – злые, подозрительные лица. Каждый второй смотрел на нее так, словно все знает.

Стихии от них не отставали. Небо стало грязно-серым, где-то ворчал гром, словно нетерпеливый участник смешанной игры, которому мешают отойти от подставки. Наконец она оказалась у нужного дома и едва не взломала окно перочинным ножиком, выигранным в давнюю, счастливую пору на матче для тех, у кого гандикап больше восемнадцати.

Но порыв быстро кончился. Вернулись муки совести. О, если бы Уильям знал! Она стояла и стояла, пока не поймала взгляд кошки, сидевшей неподалеку, и не прочитала в нем беспредельное презрение. Несомненно, эта кошка знала жизнь, но все же ошиблась в своих расчетах. Джейн вздрогнула, дернула окно и в него влезла.

Она не была здесь два года, но, выйдя в холл, быстро вспомнила, что где, и поднялась в гостиную. Как-никак там прошла немалая часть богемного периода. Несомненно, этот негодяй приведет жертву именно сюда.

Гостиная была точно такая, какой должна быть у Родни. Окна закрывали тяжелые гардины. С одной стороны стоял большой диван. В дальнем углу был альков, прикрытый теми же гардинами. Когда-то ей все это нравилось, но сейчас она содрогнулась. Как сообщали в титрах «Переплавленных», именно в таких местах вызревают яйца зла. Джейн беспокойно ступила на пушистый ковер и вдруг услышала шаги.

Она окаменела. Миг настал. Немного утешало то, что Родни – не из корпулентных распутников, о которых пишет Этель М. Делл. Да, он яйцо зла, но не крупное. При ее габаритах физически бояться нечего.

Ручка повернулась. Дверь открылась. Вошел Уильям Бейтс с двумя субъектами.

– Та-ак, – сказал он.

Губы у Джейн приоткрылись, но она промолчала. Уильям, сложив руки на груди, смотрел на нее.

– Та-ак, – повторил он, и слово это напоминало каплю серной кислоты. – Я вижу, ты здесь.

– К-к-как… – начала она.

– Прошу прощения?

– К-к-к-как…

– Яснее, пожалуйста.

– К-как ты сюда попал? К-к-кто это такие?

Уильям указал на них рукой:

– Прошу. Мистер Реджинальд Браун и мистер Сирил Деленси, сыщики. Моя жена.

Гости приподняли котелки, слегка склонив голову.

– Рад познакомиться, – сказал один.

– Очень приятно, – сказал другой.

– Когда я узнал об этих… делах, я обратился в агентство. Мне дали лучших.

Мистер Браун слегка покраснел. Мистер Деленси сказал: «Ну что вы…»

– Я знал, что ты придешь в четыре, – сказал Уильям. – Слышал по телефону.

– О, Уильям!

– Где этот гад?

– Ну-ну! – сказал мистер Деленси.

– Спокойней, спокойней, – сказал мистер Браун.

– Где твой сообщник? Я разорву его на куски и затолкаю их ему в глотку.

– Неплохо, – сказал мистер Браун.

– Весьма, – уточнил Деленси.

Джейн вскрикнула.

– Уильям, – проговорила она, – я все объясню.

– Все? – удивился Деленси.

– Все? – поддержал Браун.

– Все, – ответила Джейн.

– То есть все? – спросил Уильям.

– Да, – сказала Джейн, а Уильям громко засмеялся.

– Не верю, – сказал он.

– Объясню, объясню.

– Ну, попробуй.

– Я пришла, чтобы спасти Энестейзию.

– Энестейзию?

– Энестейзию.

– Мою сестру?

– Твою сестру.

– Его сестру Энестейзию, – тихо сообщил мистер Браун мистеру Деленси.

– От чего?

– От Родни Спелвина. Неужели ты не понимаешь?

– Конечно, нет.

– И мне не совсем ясно… – вставил мистер Деленси. – А вам, Реджи?

– Чепуха какая-то, Сирил, – сказал его соратник, снимая котелок и читая фамилию шляпника.

– Она в него влюблена!

– В Спелвина?

– Да. И придет в четыре.

– У-гум, – сказал Браун, записывая что-то в блокнот.

– М-да… – согласился Деленси.

– Он же уславливался с тобой, – сказал Уильям.

– Он меня принял за нее. А я пришла ее спасти.

Уильям молчал и думал несколько минут.

– Ну хорошо, – сказал он наконец, – все это очень убедительно, но есть одна странность. Где моя сестра?

– Сейчас придет, – сказала Джейн. – Т-с-с-с!

– Т-с-с! – прошипели сыщики.

Все прислушались. Хлопнула входная дверь, на лестнице раздались шаги.

– Прячьтесь! – сказала Джейн.

– Зачем? – спросил Уильям.

– Чтобы подслушать, а потом выскочить.

– Резонно, – одобрил Деленси.

– Весьма, – поддержал Браун.

Детективы спрятались в алькове, Уильям – у окна, за гардиной, Джейн нырнула под диван. Через мгновение открылась дверь.

Скрючившись, Джейн ничего не видела, зато слышала, и с каждым слогом ужас ее возрастал.

– Пойдем наверх, – сказал Родни.

Джейн задрожала. Гардины заколыхались. Из алькова донесся звук, означавший, что детективы что-то записывают. После некоторой паузы Энестейзия вскрикнула:

– Нет, нет! Умоляю вас!

– А что? – спросил Родни.

– Так нельзя.

– Почему?

– Потому. Нельзя. Ой, Господи, не так крепко!

Из-за гардины выскочил Уильям. Джейн высунула голову. Сыщики покинули альков, держа карандаши. А посреди комнаты стоял Родни, сжимая женский зонтик.

– Никак не пойму, – говорил он, – а как же его держать?

Тут он заметил посетителей.

– А, Бейтс! – рассеянно сказал он и повернулся к Энестейзии. – Я думал, чем крепче, тем лучше.

– Неужели не ясно? – сокрушалась гостья. – Если вы вцепитесь в нее, как в соломинку, удар будет очень сильный. Мяч попадет в заросли или улетит с поля. Зачем вам сила, глупый вы человек, если он летит не туда?

– Понял, – смиренно произнес Родни. – Вы всегда правы.

– Вот что, – сказал Уильям. – Что все это значит?

– Держать надо крепко, но легко, – сказала Энестейзия.

– …легко, – покорно повторил Родни.

– Что все это значит?!

– И пальцами, не ладонью.

– Да нет же! Что ты здесь делаешь?

– Даю урок. Не мешай, пожалуйста.

– Да-да, – не без раздражения сказал Родни. – Не мешайте, Бейтс. Есть же у вас дела.

– Мы идем наверх, – сказала Энестейзия. – Там нам никто не помешает.

– Нет, – сказал Уильям, – не идете.

– Родни все приготовил, – объяснила сестра. – Вроде спортивного зала.

– Бедняжка! – вскрикнула Джейн. – Этот негодяй тебя обманывает! Он не играет в гольф.

Мистер Браун кашлянул и переступил с ноги на ногу.

– Кстати, о гольфе, – сказал он. – Тут со мной случилась интересная штука. Мяч пошел хорошо… ничего особенного, конечно, но неплохо, неплохо. Как же я удивился, когда…

– А я во вторник, – перебил его мистер Деленси, – чуть-чуть сильней замахнулся, тут кэдди говорит: «Мяч выбит с поля». Я говорю: «Нет, не выбит», он опять свое: «Выбит». Словом, верьте – не верьте, когда я подошел к мячу…

– Тихо! – сказал Уильям.

– Как вам угодно, сэр, – отвечал вежливый Деленси.

Джейн поневоле ощутила, как благородно и романтично выглядит Родни. Он был бледен, но тверд.

– Вы правы, – сказал он, – в гольф я не играю. Однако смиренно надеюсь, что эта замечательная девушка сумеет меня научить. Ах, я знаю, что вы спросите! – Он поднял руку. – Вы спросите, как смеет человек, загубивший свою жизнь, лелеять такую мечту. Но не забывайте, – голос его дрогнул, – что Уолтеру Тревису было под сорок, когда он коснулся клюшки, а через несколько лет он выиграл любительский матч всей Англии.

– Это верно, – сказал Уильям.

– Да-да, – сказали сыщики, почтительно приподнимая котелки.

– Мне тридцать три года, – продолжал Родни. – Четырнадцать лет я писал стихи и сомнительные романы. Над божественной игрой я смеялся, если вообще о ней думал. Но летом я увидел свет.

– Аллилуйя! – хором вскричали сыщики.

– Однажды меня уговорили попробовать. Презрительно усмехаясь, я взял клюшку, – глаза его сверкнули, – и великолепно сыграл! Двести ярдов по прямой. Стою, смотрю, и что-то меня укусило. Это была страсть к гольфу.

– Так всегда бывает, – вставил мистер Браун. – Помню мой первый удар. Я…

– А у меня, не поверите… – подхватил мистер Деленси.

– С этой минуты, – продолжал Родни, – я захотел только одного. Но ничего не получалось. После того удара…

Он замолчал. Уильям смущенно закашлялся.

– Хорошо, – сказал он, – но почему моя сестра пришла в это, простите, логово?

– Очень просто, – отвечал Родни. – Только она одна может все ясно и умно объяснить. Таких девушек больше нет, ни единой. Я обошел всех профессионалов, и никто не помог мне. Им не понять артистической души. Ты для них – какой-то полудурок. Они щелкают языком. Они говорят: «Ай-я-яй!» Словом, я не мог выдержать. И тут эта божественная девушка предложила давать мне уроки. Мы пробовали заниматься в клубах, но все так неприязненно смотрят… И мы решили перейти сюда, чтобы спокойно работать.

Уильям заговорил не сразу. Он медленно мыслил.

– Вот что, – сказал он, – слушайте внимательно. Я задам очень важный вопрос. Вы готовы жениться на моей сестре?

– Жениться? – чуть не в ужасе воскликнул Родни. – Да я недостоин коснуться ее клюшки! У меня гандикап больше тридцати, а она вышла в полуфинал Открытого чемпионата. Нет, Бейтс, я пишу белые стихи, но все-таки не утратил совесть. Конечно, я люблю вашу сестру. Я ее так люблю, что у меня бывает бессонница. Но я не посмею просить ее руки.

Энестейзия весело засмеялась.

– Нет, какой кретин! – сказала она. – Значит, вот в чем дело? А я-то гадала… Да я люблю вас! Мы сейчас же поженимся.

Родни покачнулся.

– Не может быть!

– Может-может.

– Энестейзия!

– Родни!

Он сжал ее в объятиях.

– Бог знает что! – сказал Уильям. – Столько шума… Прости меня, Джейн.

– Я сама виновата.

– Нет-нет!

– Да-да!

– Джейн!

– Уильям!

Он сжал ее в объятиях. Сыщики, записав, что надо, посмотрели друг на друга мокрыми глазами.

– Сирил!

– Реджи!

И они пожали друг другу руки.

– Словом, – закончил старейшина, – все завершилось хорошо. Гости на свадьбе восхищались полным набором для гольфа, включая двенадцать новых мячей, кепку и ботинки с шипами. То был подарок Джейн и Уильяма.

Родни и Энестейзия сняли домик рядом с Бейтсами. У этой четы гандикап – по десять, у Родни – восемнадцать, Энестейзия обходится без него. Для матча лучше не придумаешь.

– Чего не придумаешь?

– Вот этого.

– А именно?

– Я вижу, – сказал старейшина, – что заботы отвлекли вас от моего повествования. Ничего, я расскажу еще раз.

История, которую вы сейчас узнаете, – сказал старейшина, – началась, когда…

Воспер принимается за дело

© Перевод. А. Притыкина, Д. Притыкин, 2012.

Молодой человек в пестрых брюках нетерпеливо расхаживал по террасе гольф-клуба, словно ягуар в клетке. Наконец, сел в кресло, откинулся на спинку и возмущенно фыркнул.

– Женщины, – сказал он, – выведут из себя кого угодно.

Старейшина клуба, всегда готовый посочувствовать молодежи, вежливо обратился к нему.

– Какую шутку, – спросил он, – сыграл с вами прекрасный пол?

– У меня лучшая в мире жена…

– Охотно верю.

– Но сейчас, – продолжил молодой человек, – я с удовольствием огрел бы ее чем-нибудь тяжелым. Она сама предложила сыграть раунд. Я сказал, что мы должны начать пораньше, потому что теперь рано темнеет. И что же? Она оделась, решила вдруг, что на ней что-то не так сидит, и принялась переодеваться. Потом минут десять пудрила нос. А когда часом позже мне наконец удалось вытащить ее к первой лунке, захотела позвонить портнихе и ушла. Да мы и шести лунок не пройдем до темноты! Будь моя воля, все гольф-клубы строго запрещали бы женам играть с мужьями.

Старейшина понимающе кивнул.

– Без такого правила, – согласился он, – тысячелетнее царство[12] действительно откладывается на неопределенный срок. Вне всяких сомнений, самым тяжким испытанием Иова[13] была жена-гольфистка, хоть это и не подтверждено документально. Мне, кстати, вспомнилась одна история.

– Нет у меня времени на истории.

– Если ваша жена разговаривает с портнихой, времени у вас предостаточно, – ответил мудрец, – я расскажу вам о Бредбери Фишере…

– Это вы уже рассказывали.

– Не думаю.

– Точно. Бредбери Фишер был миллионером, и у него служил английский дворецкий Близзард, который до этого провел пятнадцать лет в графском доме. Другой миллионер хотел заполучить Близзарда, они с Фишером разыграли дворецкого в гольф, и Фишер проиграл. Пока он обдумывал, как объяснить все жене, которая дорожила Близзардом, та вернулась из Англии с другим дворецким, Воспером. Воспер двадцать лет прослужил у герцога и был еще лучше Близзарда. Все кончилось хорошо.

– Да, – сказал старейшина, – факты вы изложили верно. Однако я хочу рассказать, что было дальше, и, с вашего позволения, начну:

Вот вы говорите, все хорошо кончилось. Так думал и сам Бредбери Фишер. Как только Воспер появился в доме, Бредбери подумал, что сама судьба решила наконец вознаградить его по заслугам. Погода стояла прекрасная. Гандикап, не менявшийся уже несколько лет, начал уменьшаться. Старый друг Руперт Ворпл наконец вышел из Синг-Синг (судя по сроку, с ученой степенью) и приехал в Голденвиль навестить Бредбери.

Безмятежному спокойствию Бредбери мешало лишь одно – жена сообщила, что ее мать, миссис Лора Смит Мейплбери, грозится погостить у них некоторое время.

Тещи никогда не нравились Бредбери. У первой жены, вспоминал он, была совершенно несносная мать. Впрочем, и у второй, и у третьей, и у четвертой. Однако все они и в подметки не годились нынешней теще. Была у нее привычка многозначительно фыркать при виде Бредбери, а это вряд ли способствует дружеским отношениям между мужчиной и женщиной. Будь его воля, Бредбери привязал бы ей на шею камень и бросил в водную преграду на второй лунке. Однако он понимал, что это несбыточные мечты, и благоразумно ограничивался тем, что выпрыгивал в окно всякий раз, когда теща входила в комнату.

Итак, одним прекрасным вечером Бредбери как ни в чем не бывало сидел в библиотеке, отделанной в стиле эпохи Людовика XV. В дверь постучали. Вошел Воспер. В эту минуту Бредбери и представить не мог, что размеренное течение его жизни вот-вот будет нарушено.

– Могу я поговорить с вами, сэр?

– Конечно, Воспер, в чем дело?

Бредбери Фишер доброжелательно улыбнулся дворецкому. В который раз, мысленно сравнивая его с Близзардом, он отмечал неоспоримое превосходство Воспера. Близзард пятнадцать лет служил у графа. Спору нет, графы по-своему хороши, но до герцогов им далеко. Дворецкого, который служил у герцога, видно за версту, с ним никогда не сравнится тот, кто прошел школу в менее благородном окружении.

– Это касается мистера Ворпла, сэр.

– Что именно?

– Мистер Ворпл, – важно сказал дворецкий, – должен уехать. Мне не нравится, как он смеется, сэр.

– Что?!

– Слишком громко, сэр. Герцогу бы это не понравилось.

Бредбери Фишер при всей своей покладистости был сыном свободного народа. Его предки сражались за независимость, и если Бредбери не изменяла память, даже проливали кровь. Глаза его сверкнули.

– Да ну? – воскликнул он. – В самом деле?

– Да, сэр.

– Вот те на!

– Да, сэр.

– Ну вот что, Билли…

– Мое имя Гилдебранд, сэр.

– К черту имя! Я не позволю какому-то дворецкому распоряжаться в моем доме. Мне такой дворецкий не нужен.

– Очень хорошо, сэр.

Воспер удалился с видом посла, получившего ноту. Тут же откуда-то раздался шум, будто курица пролезала сквозь изгородь, и в комнату ворвалась миссис Фишер.

– Бредбери, – воскликнула она, – ты сошел с ума! Конечно же, мистер Ворпл должен уйти, раз Воспер так считает. Неужели ты не понимаешь, что если мы будем плохо обращаться с Воспером, он покинет нас?

– Ну и пусть. Мне какое дело?

Взгляд миссис Фишер не сулил ничего хорошего.

– Бредбери, – сказала она, – если уйдет Воспер, я умру. А перед смертью получу развод. Ты меня знаешь.

– Но, дорогая, – пролепетал Бредбери. – А как же Руперт Ворпл? Старина Руппи! Мы ведь дружим всю жизнь.

– Мне все равно.

– Мы вместе поступили в Синг-Синг!

– Мне все равно.

– Нас вместе приняли в старое доброе тюремное братство Кракка-Бита-Рок![14]

– Мне все равно. Бог дал мне идеального дворецкого, и расставаться с ним я не намерена.

Повисла напряженная пауза.

– Так тому и быть, – сдался Бредбери.

В тот же день состоялся разговор с Рупертом Ворплом.

– Не думал я, – грустно сказал Ворпл, – когда мы пели в хоре нашей альма-матер, что все так кончится.

– Да и я не думал, – ответил Бредбери, – но так уж вышло. Ты бы не понравился герцогу, Руппи, понимаешь?

– Прощай, номер 8097564, – глухо сказал Руперт Ворпл.

– Прощай, номер 8097565, – прошептал Бредбери Фишер.

И друзья расстались.

С уходом Руперта Ворпла над безмятежной жизнью Бредбери Фишера сгустились тучи. Как и было обещано, приехала миссис Лора Смит Мейплбери, пофыркала в ответ на приветствие Бредбери и расположилась в доме, словно решила остаться на всю жизнь. И вот, когда чаша страданий, казалось, уже переполнилась, миссис Фишер отвела Бредбери в сторону и сообщила:

– Бредбери, у меня хорошая новость.

– Неужели твоя мама уезжает? – оживился Бредбери.

– Нет, конечно. Говорю же, хорошая новость. Я снова буду играть в гольф.

У Бредбери Фишера подкосились ноги, лицо приобрело пепельный оттенок.

– Что ты сказала? – выдавил он из себя.

– Я снова буду играть в гольф. Мы сможем каждый день вместе проводить в клубе – правда, здорово?

Бредбери содрогнулся. Он уже много лет не играл с женой, но воспоминания, словно старые раны, до сих пор беспокоили его.

– Это Воспер предложил.

– Воспер!

Бредбери охватил порыв ярости. Этот проклятый дворецкий, похоже, собрался разрушить семейное счастье. У Бредбери даже мелькнула мысль отравить Восперу портвейн. Что тут такого? Хороший адвокат повернет дело так, что Бредбери в худшем случае отделается небольшим штрафом.

– Воспер говорит, что я мало двигаюсь. Ему не нравится моя одышка.

– Твоя что?

– Моя одышка. Я иногда задыхаюсь.

– Подумаешь, у него тоже одышка.

– Да, но у дворецкого должна быть одышка. А вот у женщины – нет. Воспер говорит, что моя одышка не понравилась бы герцогу.

– Ха! – нервно выдохнул Бредбери Фишер.

– Это так мило с его стороны и показывает, что Воспер, как верный слуга, блюдет наши интересы. Он сказал, что одышка – признак повышенного кровяного давления и небольшие физические нагрузки пойдут мне на пользу. Начнем завтра, ладно?

– Как скажешь, – уныло ответил Бредбери, – я, правда, обещал знакомым из клуба, что составлю им компанию, но…

– Тебе больше не нужно играть ни с какими дурацкими знакомыми из клуба. Гораздо романтичнее играть вдвоем – только ты и я.

По нынешним временам, когда в литературе так ценится трагедия, а суровые юные пессимисты получают признание за этюды в мрачно-серых тонах, мне кажется совершенно необъяснимым, что никому не пришло в голову написать правдивую историю о женщине, играющей в гольф с мужем. Казалось бы, более душераздирающего сюжета не найти, однако до сих пор эта тема ни разу не поднималась. Можно лишь предположить, что даже современные авторы не готовы зайти так далеко.

Я не в силах описать, что чувствовал Бредбери Фишер, наблюдая за приготовлениями жены к первому удару. В эту минуту герой какой-нибудь повести о Среднем Западе показался бы оскорбительно жизнерадостным по сравнению с Бредбери. Любимая жена вела себя так, что сердце разрывалось на части.

Многие женщины любят долго колдовать над мячом, но Бредбери еще не приходилось видеть, чтобы вместо простого замаха кто-нибудь исполнял бы столь впечатляющую серию гимнастических упражнений. Добрую минуту миссис Фишер примерялась к мячу, а Бредбери в это время с ужасом думал, что поле состоит из восемнадцати лунок, а значит, это балетное представление повторится по меньшей мере еще семнадцать раз. Наконец миссис Фишер выполнила удар, и мяч, прокатившись метров пять, остановился в высокой траве.

Миссис Фишер хихикнула, и Бредбери чуть не вскрикнул от досады. «Неуместные смешки на поле для гольфа, – подумал он, – ничего святого».

– Что я не так сделала?

– Боже правый, ты так запрокинула голову во время удара, что чуть не свернула себе шею.

На четвертой лунке несчастный еще больше убедился в том, что даже самая прекрасная женщина может совершенно измениться, стоит ей выйти на поле для гольфа. Миссис Фишер сделала одиннадцатый удар, прошла три метра, на которые переместился мяч, и приготовилась к двенадцатому, когда Бредбери увидел, что на стартовую площадку вышли два гольфиста, оба члены клуба. Смущение и стыд охватили его.

– Постой, дорогая, – сказал он, глядя, как спутница жизни вцепилась в клюшку мертвой хваткой и вот-вот начнет движение, – нам лучше пропустить вон тех игроков.

– Каких игроков?

– Мы задерживаем пару человек. Я махну им, чтобы они играли.

– Не смей никому махать, – возмутилась миссис Фишер, – вот еще выдумал!

– Но, дорогая…

– Почему мы должны их пропускать? Мы раньше начали.

– Но, солнышко…

– Они не пройдут! – отрезала миссис Фишер. Взмахнув клюшкой, она вырвала из земли большой кусок дерна. Бредбери понуро поплелся за ней.

Когда они наконец завершили игру, солнце уже садилось.

– Воспер прав! – воскликнула миссис Фишер, поудобнее устраиваясь в машине. – Я чувствую себя гораздо лучше.

– Правда? – слабым голосом спросил Бредбери. – Правда?

– Завтра обязательно сыграем еще, – ответила жена.

Бредбери Фишер был человек железной воли. Он продержался неделю. На седьмой день миссис Фишер захотелось взять на поле Альфреда, ее любимого эрдельтерьера. Напрасно говорил Бредбери о Зеленом комитете и запретах на собак в гольф-клубах. Миссис Фишер назвала Зеленый комитет сборищем глупых вредных стариканов и заявила, что не намерена их слушать. При этих ужасных словах Бредбери невольно покосился на летнее небо, которое едва ли могло не поразить молнией подобное святотатство.

Итак, Альфреда взяли с собой, и он тут же принялся лаять, носиться по полю, мешать игрокам и оставлять глубокие следы лап на дерне. Ад наверняка выглядит так же, думал Бредбери, сожалея, что не был праведником.

Однако неизбежная кара, постигающая всех от мала до велика, кто неуважительно относится к Зеленому комитету, пала и на Альфреда. На седьмой лунке он оказался немного позади миссис Фишер, когда та била по мячу, и получил болезненный удар по правой лапе. Пес с воем бросился прочь, пронесся через шестое поле, вконец расстроив чью-то парную игру, и на полном ходу плюхнулся в озеро на второй лунке. Там он и оставался до тех пор, пока Бредбери не залез в воду и не выудил его.

Тут же, тяжело дыша, подбежала взволнованная миссис Фишер.

– Что делать? Бедняжка хромает. Я придумала, Бредбери, ты понесешь его.

Бредбери Фишер издал низкий блеющий звук. Вода оказала на животное ужасное действие. Альфред, даже сухой, отличался довольно сильным запахом. Промокнув, он сразу же оказался в шестерке самых пахучих собак мира. Такой аромат, как говорят в рекламе, врезается в память на всю жизнь.

– Понесу? То есть к машине?

– Нет, конечно, по полю. Не прерывать же теперь игру. Можешь класть его, когда будет твоя очередь бить.

Какое-то время Бредбери молчал и лишь неопределенно шевелил губами.

– Что ж, – сказал он, дважды сглотнув.

Этой ночью в спальне а-ля Дюбарри Бредбери Фишер не сомкнул глаз до рассвета. Он понимал, что в семейной жизни наступил кризис. Так нельзя, думал Бредбери. Дело даже не в душевных страданиях, которые причинял ему ежедневный гольф с женой. Самое страшное – поведение жены на поле разрушало идеалы, подтачивало любовь и уважение, которые должны быть крепки как сталь.

Хороший муж видит в жене богиню и относится к ней с поклонением, почитая ее как путеводную звезду, озаряющую путь в бурном океане жизни. Жена должна внушать благоговение и священный трепет. Но если она полторы минуты размахивает клюшкой, а потом дергает головой и не попадает по мячу, о каком благоговении может идти речь? Что до миссис Фишер, она не просто затягивала удар и не умела держать голову, она насмехалась над святынями гольфа. Она отказывалась пропускать профессионалов! Не поправляла выбитый дерн!! Смеялась над Зеленым комитетом!!!

Солнце уже вовсю ласкало Голденвиль своими золотыми лучами, когда Бредбери наконец принял решение. Он больше не станет играть в гольф с женой. Это просто бесчестно по отношению к ним обоим. Если так пойдет дальше, она, чего доброго, выйдет играть в сапогах на шпильках, а то еще остановится попудрить нос, предоставив взбешенным профессионалам дожидаться своей очереди. От любви до ненависти один шаг, случись такое – и былое чувство уже не вернуть. Лучше положить этому конец, пока Бредбери не потерял остатки уважения к жене.

Бредбери как следует все продумал. Нужно сказать, что дела зовут его на Уолл-стрит, и каждый день ездить в другой гольф-клуб.

– Дорогая, – сказал он за завтраком, – боюсь, нам придется отложить гольф на недельку-другую. Я должен заняться делами и с утра до ночи буду на бирже.

– Ах, какая досада! – расстроилась миссис Фишер.

– Можешь пока поиграть с кем-нибудь из профессионалов в клубе. Я и сам очень расстроен. Ты ведь знаешь, как мне нравится играть с тобой. Но бизнес есть бизнес.

– Я полагала, что вы отошли от дел, – сказала миссис Лора Смит Мейплбери, фыркнув так, что едва не раскололась чашка.

Бредбери Фишер холодно посмотрел на нее. Тощая, с выцветшими, глубоко посаженными глазами. В который раз с тех пор, как она вошла в его жизнь, Бредбери подумал, что ей просто необходимо врезать по носу.

– Не совсем, – ответил он, – я сейчас занят одной сделкой, подробностей которой раскрыть не могу, так как это повлечет… это может… в общем, это… Короче говоря, мне нужно идти.

– Да уж, – ответила миссис Мейплбери.

– Что значит «да уж»? – спросил Бредбери.

– То и значит. Да уж.

– Почему «да уж»?

– А что такого? Разве я не могу сказать «да уж», когда захочу?

– Да уж, – ответил Бредбери.

Он поцеловал жену и вышел. На душе было неспокойно. Странное поведение тещи внушало неприятные предчувствия.

Если бы Бредбери слышал разговор, состоявшийся сразу после его ухода, то обеспокоился бы еще больше.

– Подозрительно, – сказала миссис Мейплбери.

– Что подозрительно? – спросила миссис Фишер.

– Его поведение.

– Почему?

– Ты хорошо видела, как он говорил?

– Нет.

– У него подрагивал кончик носа. Мужчине, у которого подрагивает кончик носа, верить нельзя.

– Я уверена, что Бредбери никогда не обманет.

– Я тоже. Но попробовать может.

– Не понимаю, мама. Неужели ты хочешь сказать, что Бредбери не пошел на работу?

– Я уверена в этом.

– Ты думаешь?..

– Думаю.

– Ты предполагаешь?..

– Еще как.

– То есть?..

– Именно.

Миссис Фишер застонала.

– Ох, мама! – воскликнула она. – Страшно подумать, что я с ним сделаю, если он изменяет мне.

– Надеюсь, ты по меньшей мере наймешь хорошего адвоката.

– Но мы же легко можем все проверить. Давай позвоним и спросим.

– И услышим, что он на совещании. Уж он-то не забыл там всех предупредить.

– Что же делать?

– Ждать, – ответила миссис Мейплбери, – ждать и смотреть в оба.

Бредбери вернулся домой, когда уже смеркалось. Несмотря на усталость, он был доволен. Бредбери сыграл сорок пять лунок в мужской компании. Он правильно держал голову и при ударе смотрел на мяч, а в раздевалке даже исполнил легкомысленную песенку.

– Надеюсь, Бредбери, – спросила теща, – длинный рабочий день не слишком утомил вас?

– Немного, – ответил Бредбери, – ничего страшного, – сияя, он повернулся к жене. – Милая, – сказал он, – помнишь, как трудно мне приходилось с желез…

Он осекся. Как всякий хороший муж, Бредбери всегда делился с женой впечатлениями от игры. Частенько после обеда он жаловался ей, что ему никак не давались прямые удары железной клюшкой. А сейчас Бредбери едва удержался, чтобы не похвастаться, как ловко и точно он сегодня бил железкой.

– Желез…

– Э-э… а-а… да. У меня много вложено в производство железа, стали, мешковины, шерстяных тканей… разных смесей овощных. Какие-то мерзавцы пытались обвалить мои акции. Сегодня я разделался с ними.

– Вот, значит, как, – сказала миссис Мейплбери.

– Именно так, – вызывающе ответил Бредбери.

– Так я и думала.

– Что значит «так и думала»?

– Думала, что разделался. Ведь так?

– Именно так.

– Вот я и говорю. Именно так.

– Да, так.

– Вот-вот, – заключила миссис Мейплбери.

И снова Бредбери почувствовал смутную тревогу. Сам по себе разговор с тещей не давал повода для беспокойства. Более того, посторонний наблюдатель счел бы его живым, остроумным и в целом непринужденным. Однако нечто неуловимое в поведении тещи насторожило Бредбери. Он что-то пробурчал и отправился переодеваться к ужину.

– Ха! – бросила миссис Мейплбери ему вслед.

Так обстояли дела в доме Фишеров. Как видите, герой моей истории постоянно обманывал женщину, которую – перед одним из престижнейших алтарей Нью-Йорка – поклялся любить до гроба. Если я не обманываюсь в вас, если вы хороший муж, то наверняка задаетесь вопросом: «А как же совесть Бредбери Фишера?» Раскаяние, говорите вы, должно терзать его душу. Вы полагаете, что угрызения совести пагубно отразились на его игре – может быть, еще не испортили драйв, но уж короткие удары непременно.

Однако вы забываете о том, что совесть Бредбери Фишера изрядно закалилась на Уолл-стрит и стала почти ручной. Не раз и не два, еще в ту пору, когда Бредбери вовсю занимался коммерцией, он, не краснея, вытворял с мелкими инвесторами такое, что, пожалуй, даже на пиратском корабле вызвало бы смущенный ропот. Не таков был Бредбери, чтобы испытывать муки совести из-за того, что немного обманывал жену.

Временами он слегка морщился при мысли о том, что будет, когда она обо всем узнает. Если не принимать это в расчет, я нисколько не погрешу против истины, сказав, что Бредбери и в ус не дул.

Кроме того, ему неожиданно стал даваться гольф. Бредбери никогда не жаловался на длину драйва, а тут вдруг у него пошла игра паттером. Через две недели после того, как Бредбери ступил на путь обмана, он, к изумлению публики и своему собственному, впервые в жизни сделал меньше сотни ударов за раунд. Спросите любого гольфиста – после такого в душе не может быть места раскаянию. Совесть может терзать игрока, который проходит поле за сто десять ударов, но, пытаясь достучаться до того, кто укладывается в девяносто девять или девяносто восемь, она попусту тратит время.

Нужно отдать должное Бредбери Фишеру. Он и вправду сожалел, что не может рассказать жене о своем рекорде. Вот было бы здорово взять кочергу, кусок угля и показать, как на последнем поле он ловко отправил мяч прямиком к лунке. Похвастаться успехами было решительно не перед кем, и отчаяние Бредбери лишь усилилось, когда неделю спустя он чудесным образом уложился в девяносто шесть ударов и получил приглашение участвовать в Открытом чемпионате клуба.

«Рассказать? – спрашивал он себя, задумчиво разглядывая жену за послеобеденным кофе. – Пожалуй, не стоит», – верх взяла осторожность.

– Бредбери, – прервала его размышления миссис Фишер.

– Что, дорогая?

– Ты сегодня много работал?

– О да, работал. Очень, очень много.

– Хо! – откликнулась миссис Мейплбери.

– Что вы сказали? – обернулся к ней Бредбери.

– Я сказала «хо»!

– И что значит «хо»?

– Просто «хо». Полагаю, никто не умрет, если я скажу «хо».

– Нет-нет, – ответил Бредбери. – Что вы. Конечно. Милости прошу.

– Спасибо, – сказала миссис Мейплбери, – хо!

– Ты там, на Уолл-стрит, работаешь не покладая рук? – спросила миссис Фишер.

– Да, еще как.

– Дел, наверное, невпроворот?

– Невпроворот. Очень, очень много дел.

– Значит, ты не будешь возражать, если придется все это бросить?

Бредбери вздрогнул.

– Бросить?

– Да, не ходить больше в офис. Видишь ли, дорогой, – сказала миссис Фишер, – Воспер жалуется.

– На что?

– На твою работу. Говорит, что никогда не служил у коммерсантов и ему это не по душе. Герцог довольно прохладно относился к коммерции. Так что, дорогой, боюсь, надо бы это прекратить.

Бредбери Фишер уставился перед собой невидящим взглядом, в голове звенело. Удар был неожиданный и оттого ошеломляющий. Бредбери побледнел и судорожно вцепился в кресло. Если путь на Уолл-стрит ему заказан, то как же улизнуть из дома? А вырваться было просто необходимо, ведь на следующие два дня назначен розыгрыш кубка. Бредбери никак не мог пропустить такое. О, он должен быть там! Его рекорд – девяносто шесть, а у лучшего из соперников – сто один. Впервые у Бредбери появился шанс выиграть кубок, и что бы там поэты ни говорили про любовь, это замечательное чувство не идет ни в какое сравнение с жаром в душе посредственного гольфиста, который видит себя обладателем кубка.

Словно в забытьи, Бредбери вышел из комнаты и направился в свой кабинет. Ему хотелось побыть одному и хорошенько подумать.

На столе лежала вечерняя газета. Бредбери машинально взял ее в руки и взглянул на первую страницу. Радостный крик сорвался с его уст.

Он вскочил и помчался к жене, сжимая газету в руках.

– Что вы на это скажете? – громогласно спросил Бредбери.

– Мы много чего много о чем можем сказать, – ответила миссис Мейплбери.

– Что там, Бредбери? – поинтересовалась жена.

– Боюсь, мне придется уехать на пару дней. Ужасно неприятно, но так уж вышло. Я непременно должен быть там.

– Где?

– Да, где? – спросила миссис Мейплбери.

– В Синг-Синг. В газете пишут, что завтра и послезавтра состоится торжественное открытие нового стадиона. Соберутся все люди моего круга, так что я тоже должен поехать.

– Должен, да?

– Непременно должен. Будет не по-товарищески, если я не приеду. Назначена игра с Йелем, а потом праздничный банкет. Не удивлюсь, если меня попросят произнести речь. Да ты не волнуйся, дорогая, – сказал Бредбери, нежно целуя жену, – я вернусь совсем скоро.

Бредбери резко повернулся к миссис Мейплбери.

– Вы что-то сказали? – холодно спросил он.

– Нет, ничего.

– Значит, мне показалось.

– Я просто вдохнула. Если вам жалко для меня воздуха, так и скажите.

– Попрошу вас больше так не делать, – процедил Бредбери.

– В таком случае я задохнусь.

– Вот-вот, – ответил Бредбери Фишер.

Многие миллионеры, подобно Бредбери, посвящали лучшие годы жизни притеснению вдов и сирот[15] и лишь потом открывали для себя гольф. Любой из них позавидовал бы бурной радости, которую испытывал Бредбери два дня спустя. Исполнились все его мечты. Он был на седьмом небе от счастья. Проще говоря, Бредбери вернулся домой, прижимая к груди небольшой жестяной кубок стоимостью в три доллара, выигранный им в упорной борьбе у тщедушного одноглазого джентльмена, что был его соперником по финальному матчу шестой лиги на Открытом чемпионате гольф-клуба «Сквоши Холлоу».

Сияя, Бредбери вошел в дом.

– Тра-ла, – мурлыкал он, – тра-ла-ла.

– Прошу прощения, сэр? – переспросил Воспер, встретивший хозяина дома у двери.

– Что? А, ничего. Просто тра-ла.

– Очень хорошо, сэр.

Бредбери Фишер оглядел Воспера. Пожалуй, впервые он почувствовал, что на самом деле Воспер необыкновенно славный малый. Прошлые обиды позабылись, и Бредбери заулыбался Восперу, как восходящее солнце.

– Воспер, – спросил он, – какое у вас жалованье?

– Сожалею, сэр, – ответил дворецкий, – однако в настоящий момент я не готов предоставить вам точные сведения. Если желаете, я справлюсь в своих записях.

– Не нужно. Сколько бы там ни было, отныне вы получаете вдвое больше.

– Благодарю вас, сэр. Я полагаю, вы передадите мне письменное уведомление на этот счет.

– Хоть двадцать.

– Одного будет достаточно, сэр.

Бредбери галопом промчался мимо дворецкого и устремился к жене. Та была одна.

– Мама легла спать, – пояснила она, – голова заболела.

– Ну и ну, – ответил Бредбери. Все складывалось как нельзя лучше, – до чего же приятно вернуться домой.

– Хорошо повеселился?

– Отлично.

– Встретил всех старых приятелей?

– До единого.

– И речь на банкете произнес?

– Я-то? Все закатывались от смеха под столы.

– Большой, наверное, банкет был?

– Не то слово.

– А как прошел матч?

– Лучше не бывает. Наши выиграли. Номеру 432986 перед самым свистком удался результативный проход на сто десять ярдов.

– Правда?

– А это, поверь, не так-то просто, особенно в кандалах.

– Бредбери, – сказала вдруг миссис Фишер, – где ты был все это время?

Сердце Бредбери замерло на мгновение. Жена вдруг стала один в один похожа на тещу. Впервые в жизни он поверил, что она действительно приходится дочерью миссис Мейплбери.

– Как где? Я же говорю.

– Бредбери, – сказала миссис Фишер, – скажи мне одно. Ты видел сегодняшние газеты?

– Знаешь, я встретил столько старых друзей и все такое, как-то было не до газет.

– Тогда ты не знаешь, что торжественное открытие нового стадиона в Синг-Синг отложено из-за эпидемии свинки в тюрьме.

Бредбери напряженно сглотнул.

– Не было никакого банкета, никакого футбола и встречи выпускников. Так где ты был, Бредбери?

Бредбери снова сглотнул.

– А ты ничего не путаешь? – спросил он, придя в себя.

– Нет.

– Может, это где-нибудь в другом месте?

– Нет.

– Синг-Синг? Так и пишут?

– Да. Итак, Бредбери, где ты был целых два дня?

– Я… ну…

Миссис Фишер сухо кашлянула.

– Я спрашиваю из чистого любопытства. Все, конечно же, выяснится на суде.

– На суде?!

– Естественно, я намереваюсь немедленно обратиться к своему адвокату.

Бредбери вздрогнул.

– Не надо!

– А ты как думал?

Дрожь пробрала Бредбери с головы до ног. Он чувствовал себя еще хуже, чем когда его соперник по финалу неожиданно выиграл восемнадцатую лунку, тем самым сравняв счет в матче и добившись переигровки.

– Я все расскажу, – пролепетал он.

– Да?

– Дело вот в чем.

– Так.

– Э-э… вот в чем. То есть это…

– Что дальше?

Бредбери стоял, не зная, куда девать руки, и стараясь не встречаться с женой глазами.

– Я играл в гольф, – еле слышно произнес он.

– Играл в гольф?

– Да. – Бредбери помолчал. – Не в обиду будет сказано… то есть любой на моем месте счел бы за честь… но так уж я странно устроен, ангел мой, – просто не мог больше играть с тобой. Конечно, я сам виноват, но так уж вышло. Еще один день, и я начал бы бросаться на людей, а глядишь, и покусал бы кого. Вот я подумал и, чтобы не обижать тебя, прибег, так сказать, к военной хитрости. Говорил тебе, что хожу на работу, а сам ездил играть в «Сквоши Холлоу».

– И ты был там вчера и сегодня? – воскликнула миссис Фишер.

Несмотря на деликатность ситуации, к Бредбери вернулось бьющее через край возбуждение.

– Я-то? – выкрикнул он. – Клянусь твоей соболиной шубой! Да я кубок выиграл!

– Ты? Кубок?

– Клянусь твоими бриллиантами, выиграл! Смотри, – сказал Бредбери, отломав ножку от антикварного стола, – знаешь, что случилось в полуфинале? – Он вцепился в ножку хватом Вардона[16]. – Значит, я здесь, метрах в пяти от грина. Соперник играет, как черт. Я не отстаю. Скажешь, я думал о ничьей? Как бы не так. Спокойно так подхожу к мячу, легонечко бью, и хочешь – верь, хочешь – нет, но мяч остановился только в лунке.

Он осекся, поняв, что, пожалуй, отвлекся от главной темы разговора.

– Милая, – с жаром продолжил Бредбери, – не сердись. Может, попробуем еще разок, и все устроится. Дай мне шанс. Сыграем завтра раунд? Возможно, к твоему стилю просто нужно привыкнуть. Мне ведь и маслины не понравились с первого раза. И виски. Икра тоже. Вот если…

Миссис Фишер покачала головой.

– В гольф я больше не играю.

– Но послушай…

Она нежно посмотрела на Бредбери, едва не плача от счастья.

– Я была несправедлива к тебе, Бредбери. Так глупо подозревала тебя.

– Ну, ничего, ничего, – ответил Бредбери.

– Это все мама. Она ввела меня в заблуждение.

Бредбери было что сказать о теще, однако он предпочел воздержаться.

– Значит, ты простишь мне, что я удирал из дома и играл в гольф?

– Конечно.

– Может, и правда сыграем завтра?

– Нет, Бредбери, в гольф я больше не играю. Воспер убедил меня бросить.

– Что?!

– Он как-то увидел мою игру, а после подошел и сказал – очень вежливо и почтительно, – что это не должно повториться. В самых изысканных выражениях он объяснил мне, что я выставляю себя на посмешище и этому безобразию нужно положить конец. Так что больше никакого гольфа. Но ничего. Воспер говорит, что мою одышку можно вылечить массажем. Я наняла массажистку, и, кажется, мне уже лучше.

– Так, где Воспер? – хрипло спросил Бредбери.

– Ты ведь не станешь ругать его, Бредбери? Он такой чувствительный.

Но Бредбери уже не было в комнате.

– Вы хотели видеть меня, сэр? – спросил Воспер, войдя в византийскую курительную несколько минут спустя.

– Да, – ответил Бредбери. – Воспер, я человек простой и многого не знаю. Поэтому не обижайтесь, если я что-нибудь не так скажу.

– Ни в коем случае, сэр.

– Воспер, герцог когда-нибудь пожимал вам руку?

– Всего один раз, сэр, зал был не слишком хорошо освещен, и он принял меня за епископа.

– А можно, я вам сейчас пожму руку?

– Безусловно, сэр, если вам угодно.

– Я так благодарен вам, Воспер. Миссис Фишер говорит, что вы посоветовали ей бросить гольф. Воспер, если бы не вы, я мог сойти с ума.

– Весьма приятно слышать, сэр.

– Ваше жалованье утроено.

– Большое спасибо, сэр. Кстати, если позволите… Я хотел бы кое-что сказать вам, сэр.

– Все, что угодно.

– Это касается миссис Мейплбери, сэр.

– Что такое?

– С вашего позволения, сэр, она едва ли понравилась бы герцогу.

Внезапная догадка вспыхнула в мозгу Бредбери.

– То есть?.. – запнулся он.

– На мой взгляд, сэр, миссис Мейплбери должна уехать. Я ни в коем случае не критикую миссис Мейплбери, сэр. Однако она определенно не понравилась бы герцогу.

Бредбери вдохнул полной грудью.

– Воспер, – сказал он, – чем больше я слышу об этом вашем герцоге, тем больше он мне нравится. Вы и впрямь думаете, что он поставил бы крест на миссис Мейплбери?

– Вне всяких сомнений, сэр.

– Потрясающий. Потрясающий человек. Она уедет завтра же, Воспер.

– Большое спасибо, сэр.

– Воспер…

– Сэр?

– Ваше жалованье учетверяется.

– Весьма благодарен, сэр.

– Тра-ла, Воспер!

– Тра-ла, сэр, – ответил дворецкий.

Примечания

1

Речь о легендарном Открытом чемпионате США по гольфу 1913 года, когда 20-летний спортсмен-любитель из Массачусетса Френсис Уйме потряс весь мир профессионального гольфа, победив мощнейший британский дуэт – Гарри Вардона и Теда Рея, с чего, собственно, и начался настоящий интерес американцев к гольфу.

2

Джон Генри Тейлор (1871–1963) – профессиональный британский гольфист. Вместе с Г. Вардоном и Д. Брейдом составлял так называемый «Великий триумвират». Эти три гольфиста выигрывали British Open с 1894 по 1914 год (победы Тейлора пришлись на 1894, 1895, 1900, 1909 и 1913 гг.). Он первым из английских профессионалов выиграл British Open, в котором до 1893 года доминировали шотландские игроки. В 1901 году при участии Тейлора была основана «Ассоциация профессиональных гольфистов Великобритании», первым председателем которой был избран сам Тейлор.

3

Известная тюрьма в городе Оберн, штат Нью-Йорк.

4

Роберт Тайер (Бобби) Джонс-младший (1902–1971) – легендарный американский гольфист. Выиграл пять чемпионатов США среди любителей, четыре US Open, три British Open и один British Amateur.

5

Строка из поэмы Томаса Мура «Огнепоклонники».

6

Джеймс Брейд (1870–1950) – легендарный британский гольфист, входивший вместе с Вардоном и Тейлором в так называемый «Великий триумвират». Неоднократный победитель British Open.

7

Эдвард Блэквелл – английский гольфист; второе место British Amateur 1904 года.

8

Гадаринские свиньи – Лк. 8:26–39.

9

«Я – властелин моей судьбы, я – капитан моей души». Строка из стихотворения Уильяма Эрнста Хенли Invictus (пер. В. Рогова).

10

Сомc Форсайт – персонаж романа Д. Голсуорси «Сага о Форсайтах».

11

Сэр Уилоби Паттерн – персонаж романа Дж. Мередита «Эгоист».

12

См., например, Откровение 20:4–6. Тысячелетний период царствования, о котором говорится в этих стихах книги Откровения, истолковывался по-разному. В частности, было распространено мнение, согласно которому тысячелетнее царство – это период блаженства на небесах или на земле.

13

Иов – честный богобоязненный человек, потерявший детей и имение, а также пораженный проказой. О жене Иова Библия говорит только в стихах 2:9–10.

14

Кракка-Бита-Рок – искаженное Каппа-Бета-Ро. В университетах США распространены т. н. студенческие братства – мужские организации, названия которых обычно состоят из трех греческих букв. Первой подобной группой стало академическое общество «Фи-Бета-Каппа», основанное в 1776 году.

15

Исход 22:21.

16

Один из возможных хватов клюшки в гольфе, популяризованный Г. Вардоном и названный в его честь.

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Сердце обалдуя

Сердце обалдуя

Большая игра

Честер срывает маску

Волшебные штаны

Пробуждение Ролло Подмарша

Неподходящий жених

Белые фиалки

Очищение Родни Спелвина

Воспер принимается за дело

Примечания