Саймон Ван Бой

Все прекрасное началось потом

Посвящается К.

Пролог

«Настоящий рай – потерянный рай».

Марсель Пруст

Здесь все уже было – я родилась потом.

Мелкие вопросы кружат у нее в голове, точно птицы. Деревья-скелеты, обглоданные морозом, снова меняются. Их зеленые макушки наливаются тяжестью в последние мгновения уходящего года.

Она ждет в дальнем конце запущенного сада, прислонясь к калитке в своем пальтишке – том самом, которое прежде ни за что бы не надела. Но сейчас все в нем кажется ей прекрасным, особенно пуговицы-зубчики, тысячекратно замусоленные остатками трапезы на пальцах. Таинственное содержимое карманов.

Там, в дальнем конце леса, куда никто не забредает, ее жизнь начинается и заканчивается.

Скоро поля за калиткой снова разольются травяным морем.

К тому же сегодня у нее день рождения. Десять лет – нежданная возможность отправиться одной в рисковое путешествие к дальней калитке; в этом возрасте уже можно лежать в постели, не спать и прислушиваться к дождю, барабанящему по окнам. Даже сны у нее взрослеют: вот она, с разметанными волосами, вместе с отцом ищет сокровища в дальних странах; а потом, спасаясь от натиска все нарастающих познаний, врывается в утро и, обретя в нем прибежище, забывается.

Отец ищет ее в лесу. Обед готов – так и просится в рот.

Мама зажигает свечи – как будто одним лишь пламенеющим взглядом своих глаз.

Отец издали окликает ее по имени – тому, что ей дано.

Но ее настоящее имя знают только неверный свет, струящийся беззвучно, и выползающие из-под размокшей земляной корки червяки; они лоснятся и покачивают головками в слепом согласии. Отец выманивает их наружу, постукивая по земле палкой. А они думают, что идет дождь.

Отец всегда уверял, что нашел ее в саду, что она не его дочь, а создание природы и что она появилась на свет вместе с ранними нарциссами. Будто он извлек ее из земли так же, как раскапывал древние развалины, – с верой в удачу и чувством восторга.

У мамы длинные волосы. Она собирает их сзади в нетугой пучок. Шея ее дышит тишиной и утренней свежестью. Годы очертили вокруг ее глаз бороздки. Ее маленький рот открывается в предвещании всего самого доброго.

Утром отец сказал, что надвигается снег.

А ей кажется, что он уже валом валит. И его не остановить. Скоро все ее мысли будут укутаны чем-то таким, что, как она надеется, должно непременно случиться. И в полночь она будет озираться украдкой и любоваться этой сверкающей пеленой.

Иногда по ночам она вскрикивает, и тогда приходит отец. Он держит ее за руку и гладит, пока глаза ее не затягивает влажной поволокой и она не погружается медленно в глубины сна, оставляя все мелкие вопросы на поверхности житейского моря до утра.

Она знает, что произошла от них.

Знает, что ее держали на весу – теплый скулящий комочек с бьющимися малюченькими ручонками.

И была кровь.

Она знает, что выросла изнутри. Знает, что люди выращивают друг друга.

Однажды она увидела, как на дереве что-то растет. Как внутри шелковистого брюшка, сцепленного с шероховатой корой, что-то шевелится. Внутри белого мешочка, сплетенного из волшебных нитей. Она навещала свое волшебное дитя с неизменным постоянством. Тихонько разговаривала с ним и напевала ему школьные песенки.

Слова в иные счастливые мгновения обретают чувство.

Ей казалось, что дитя внутри белого кокона росло и порой шевелилось, когда она согревала его своим дыханием.

Она воображала себе, как в один прекрасный день изнутри кокона на нее уставится удивленное личико. Она оторвет теплого младенца от дерева, даст ему молока и уложит в колыбельку из спичечного коробка, где он будет спать, покуда не вырастет и не переберется к ней в спальню, и, как все дети, не начнет расспрашивать ее обо всем на свете. Она воображала себе, как его крохотное тельце извивается у нее в руке. С открытым ртом, похожим на черную точку.

А потом, как-то вечером, после ужина, она пошла проведать свое дитя на дереве и увидела, что кокон опустел.

Призрачная кожица, эта тонкая пелена разорвалась, когда ее не было рядом. Она ждала до темноты, пока опаленную огненным закатом даль не огласило мрачное, бестолковое воронье карканье. Ее глаза тоже покраснели. Она медленно брела через сад к дому.

Но если раньше она до смерти боялась признаться хоть кому, что у нее есть ребеночек, то теперь гордость не позволяла ей поделиться своим горем с кем бы то ни было.

Однажды летом, когда она, с опустошенным сердцем, лежала под тем самым деревом, ей на голую коленку села бабочка.

Крылышки у бабочки то поднимались, то опускались, а два глазка слепо глядели на нее. И ее глаза так же слепо глядели на бабочку. Торжество прирды органично.

И вот она слышит отца.

Голос его звонок и отчетлив. Он громко разливается меж влажных деревьев.

Прошло время, прежде чем он повстречал ее маму.

И было это до нее.

Мир тогда был мрачный и бессмысленный. Он дышал жизнью, но не имел формы.

О ней тогда даже не помышляли. Она была мертва, хоть и не умирала.

И вот теперь отец окликает ее на пороге ночи, а она думает о том, как он повстречал ее маму. Звал ли он ее по имени в темном лесу? Отозвалось ли оно эхом в его сердце, прежде чем он познал его как некую утраченную занимательную науку?

Сегодня же вечером, после обеда, она непременно спросит, как все было.

Ведь мы начинаем любить еще до того, как познаем любовь.

Она знает: мама упала – но не с неба, подобно тому, как нитевидная молния безмолвно обрушивается на холмы, а в месте под названием Париж. Фотоаппарат – вдребезги. Лестница – в крови…

Отец уже совсем близко.

Она думает, не упасть ли на землю, но тут вспоминает ее имя – только оно и служит ей опорой в жизни.

По дороге к дому, сквозь мрак, ей хочется спросить у отца, как он повстречался с мамой.

Единственное, что она знает, так это то, что кто-то упал и что все прекрасное началось потом.

Книга первая

Греческий роман

Глава первая

Для неприкаянных непременно найдутся города, где чувствуешь себя как дома.

Это места, где одинокие люди могут жить в отрыве от уготованной им жизни, – вдали от всего, что им было когда-либо предначертано свыше.

Афины издавна слыли местом, куда стекаются одинокие люди. Городом, обреченным навсегда остаться обезличенным; городом, наводненным жестокими уличными бандами, где беспрерывный грохот транспорта сродни неизбывному звенящему звуку тишины. Сами горожане живут в облаках дыма и пыли: подобно бездомным псам с вечно отвисшими челюстями, заполоняющим улочки и закоулки, там везде и всюду витают дымные испарения, лишь изредка рассеивающиеся под дуновением ветра, или душистые запахи, изливающиеся из кастрюль со снятыми крышками.

Смотреть на Афины анфас – все равно что глядеть на купол храма. Поднимаясь на вершину скалы над городом, туристы пробираются осыпающимися тропами, петляющими меж мраморных обломков, изъеденных за века бессчетными любопытствующими взорами.

За пределами воображения Парфенон являет собой не более чем многоярусную каменную кладку. В этом же заключается и тайна жизни в городе, опустошенном неослабным вниманием к себе с самых его младенческих времен. Афины живут в тени собственного беспамятства – не помня того, что уже никогда не возродить.

То же самое можно сказать и про людей. И некоторые из них живут в Афинах.

Воскресным утром можно наблюдать, как они неспешно бредут с пакетами фруктов по тянущимся вверх бетонным лабиринтам, погруженные в свои мысли и накрепко привязанные к миру незнакомых теней.

Большинство домов в Афинах оторочены балконами. В особо жаркие дни город закрывается навесами, будто смыкая миллионы собственных глаз и пряча свою много-ликость за сонными тенями.

Издали дома из белого оштукатуренного камня ярко блестят, и всякому, кто подходит к городу с моря на огромном судне, видится только простирающаяся вверх сверкающая белая равнина – шероховатости сокрыты под покровом слепящего солнечного света, озаряющего город до вечера, когда жизнь в нем умеряет свое течение, – а потом, вслед за мгновенной розоватой вспышкой, все затягивается пурпурной пеленой, спускающейся к морю, и наступает ночь.

В этом городе тысячи селений семейные люди дружно рассаживаются на балконах, водружая босые ноги на табуреты. Одинокие мужчины заполоняют кафе и нависают над нардами, не сводя глаз с пылающих кончиков своих сигарет, словно зачарованные ореолами воспоминаний. В этом городе люди боготворят и в то же время презирают друг друга.

Неприкаянные ищут в Афинах не себя, а таких, как они сами.

В Афинах никогда не стареешь.

Время здесь рассматривается как категория случившаяся, а не как нечто, чему еще только предстоит случиться.

Все уже было и повториться снова не может, даже если нет-нет да и повторяется.

В современных Афинах все вертится вокруг истины: каждый верит, но никто не помнит. Если вы гость, вам нужно всего лишь отыскать свой путь в толпе, среди ис-сохшихся улиц, где злые собаки будут семенить за вами по пятам вдоль стен, хранящих память в виде выбоин от орудий древних воин.

Путь сквозь медленно вьющийся дым и суету, причудливое пение шарманки и неуемную толкотню, непривычную для иностранца.

Музеи ломятся от выпавших из истории свидетельств, которые больше некуда девать, на которые наткнулся крестьянский плуг, которые достали из какого-нибудь колодца и которые случайно попались в рыбацкие сети, опустившиеся на морское дно: тут и замшелые головы, и облепленные ракушками каменные руки, и прогнившие весла, зализанные течениями, хранящими память о том, куда те гребли.

Красота подобных артефактов в том, что они нас утешают, как бы говоря: мы не первые, кто обречен на смерть.

А тот, кто ищет утешение в бытие, не более чем турист, который пожирает глазами все подряд и думает, как бы получить от жизни то, что можно только почувствовать. Красота – тень несовершенства.

Перед тем как перебраться в Грецию, чтобы оттачивать свое художественное мастерство, Ребекка облетела весь мир, разнося блюда и напитки людям, искавшим успокоения в ее красоте.

Тысячи из них помнят разрез ее темно-синей форменной юбки, высокие и изящные каблучки, тугой пучок отливающих багрянцем волос.

Передвигалась она прямолинейно, неизменно улыбаясь, и походила на заводного лебедя, обернутого в синюю ткань. Утром, перед работой, она укладывала волосы, глядясь в зеркало. Они были мягкие и струились по плечам. Она зажимала во рту булавки и потом извлекала каждую, точно безмолвную фразу. Волосы у нее были темно-рыжие, будто тронутые краской стыда.

Говорить ей давалось с трудом, и, подобно большинству робких людей, Ребекке приходилось искать в зеркале свое лицо и угадывать сопровождающий отражение голос. Лицом и голосом она пользовалась как инструментами, чтобы убедиться, что кто-то просит именно чаю, а не кофе и что такому-то месье или такой-то мадам нужна еще одна подушка. Настоящая Ребекка, прячась за формой, как за чужой личиной, проникала на борт каждого рейса нелегально и с нетерпением ждала часа, когда можно будет снова обратиться в самое себя.

Но такой час так и не наступал, и тогде ее настоящее я, благодаря добродетельной небрежности, отворачивалось от мира и незаметно ускользало прочь.

И все же работа дарила ей спасительные мгновения. Особое внимание Ребекка уделяла детям, летевшим в одиночку. В минуты отдыха она частенько подсаживалась к ним, держала за руки, заплетала их тоненькие прядки в косички или выводила на листке бумаги линии, наблюдая, как они мало-помалу оживают в рисунке. Она мечтала стать художницей и быть любимой хотя бы в редкие минуты, далекие от ее личной жизни.

Детство она прожила с дедом и сестренкой-близняшкой, ожидая, что в доме объявится кто-то еще, но этот кто-то все не объявлялся. А потом вдруг стало слишком поздно. И тот, кого она ждала, стал чужаком, которого она так и не признала.

При первых признаках женственности Ребекка почувствовала, что есть мир, далекий от ее неоправдавшихся ожиданий. Ее сестричка почувствовала то же самое, и тем хмурым вечером они глядели друг на дружку в ванной, застыв, точно фарфоровые куклы, и понимая, что их жизнь – это история в истории.

Они редко говорили о матери, которой не было рядом, и никогда не вспоминали отца, который, как им сказали, погиб в автомобильной аварии еще до их рождения. Когда по телевизору показывали что-нибудь про материнство, обе девочки сидели, застыв перед экраном, пока не заканчивалась передача, поскольку даже по самому легкому движению одной другая могла бы догадаться о том, что чувствует сестра и чего ей не хватает.

Потом возникло представление о любви иного рода. Лежа в постели в одиночестве, Ребекка, когда ей уже было шестнадцать, сжимала простыни, прислушиваясь к странным ощущениям внутри своего тела, – чему-то живому, погружающемуся все глубже в кружащий водоворот ее естества, словно для того, чтобы отыскать ту Ребекку, какой она была в прошлом.

Для такой тихони, как она, каждый день ходившей в школу через гладкие поля, на фоне которых ее рыжие волосы полыхали, точно охапка горящей листвы, любить без страха было бы все равно что влезть в шкуру другого человека. Первый захлеб водой; исчезающее лицо; аморфное солнце, сверкающий ободок, похожий на горлышко бутылки, в которую она провалилась. Потом тело ее наливается тяжестью, мало-помалу обмякает, и его уносит течением прочь.

Ее начальнику в Air France было сорок пять, и он состоял в разводе. А ее бывший муж жил в Брюсселе и работал государственным служащим. У нее было довольно тонкое лицо. Она обладала изяществом и благодаря этому во время ходьбы выглядела более высокой. Ребекке казалось, что такой же была и ее мать.

Когда Ребекка пришла первый раз на подготовительные курсы стюардесс, она просматривала видеофильмы про бортпроводниц, оказавшихся в море, – как они гребут на восьмиугольных оранжевых плотах, в то время как чьи-то головки (судя по всему – пассажиров) таращатся в прозрачные пластмассовые оконца. Ее спросили – готова ли она участвовать в смелых спасательных операциях.

За полтора месяца в учебно-тренировочном лагере она научилась разводить костры, вышибать ногами иллюминаторы и освобождать беспомощных пассажиров, зажатых в перевернутых вверх ногами креслах. И все это она научилась проделывать в юбке и на высоких каблуках.

Ее обучали обезвреживать террориста с помощью туфли-лодочки от Диор и боевую гранату – при помощи заколки для волос. Но если у нее случайно рвались колготки, тут же звучал свисток – и ей приходилось начинать тренировку сызнова.

Обучение проходило в большом, неприметном с виду пакгаузе под Парижем. Ребекке постоянно напоминали, что ей несказанно повезло оказаться среди избранных для такой профессии. Через некоторое время он только кусала губы. По ее разумению, тренировки по большей части были совершенно бесполезны.

В большинстве авиакатастроф никто из находящихся на борту попросту не выживал.

Настоящая же ее работа (и в этом смысле она тренировалась куда меньше) заключалась в том, чтобы разносить еду, стараясь держаться авторитарно и при этом сохранять сексапильность. В 1960-е годы возраст обязательного выхода на пенсию для стюардесс составлял тридцать пять лет – впрочем, как ожидалось, они должны были с умом воспользоваться своим положением и успеть выскочить замуж до означенного срока.

Свой маленький «Рено-Клио» она оставила на служебной автостоянке при Международном аэропорту имени Шарля де Голля. Стеклоомыватель отдавал шампунем. Кресла были обтянуты серой тканью. У сторожа парковки, восточной наружности, имелась маленькая конторка, где он все дни напролет гонял чаи да кормил бездомных кошек.

Через пару лет она ушла из Air France и переехала в дом деда. Многие его друзья переселились в дома престарелых – кто в Париж, кто в Тур, чтобы быть поближе к своим детям. Сестра ее теперь жила на юге, неподалеку от Оша, с каким-то старпером, который временами ее бил.

Расставшись с сестрой-близняшкой на несколько лет, что она провела в полетах, Ребекка обрела самое себя. И перестала быть половинкой, ответственной за чудные выходки сестры, которая с возрастом стала бояться и сторониться ее.

Если ее спрашивали, есть ли и у нее родные братья или сестры, совесть вынуждала ее вспоминать о сестре. Но от разговора на эту тему она всякий раз уходила. В конце концов, это было ее личное дело, и все.

Ребекка заметила, что дедов дом ничуть не изменился с тех пор, как она покинула его: на стенах те же картинки, в холодильнике та же снедь; телевизор издает те же звуки; на деревьях гнездятся птицы; вдали рокочет трактор; тихими ночами так же холодно, а по утрам к занавескам прислоняется своей горячей щекой солнце; из крана, гудя, бьет вода; а в кухне знай себе насвистывает дед, кроша мятные листья в чашку.

Она рисовала утром или поздно вечером. Дед высматривал ее в саду через кухонное окно. Изредка он выходил из дома с кофе и фигурным кексом. Кругом царило поразительное спокойствие. Лишь изредка где-то в вышине пролетал маленький самолет. Изредка шелестел ветер и дребезжали прищепки на бельевой веревке.

Большинство школьных друзей Ребекии разъехалось по большим городам в поисках работы и приключений. А некоторые поступили в университеты в городах поменьше.

Иногда Ребекка отваживалась забраться в темный сарай в дальнем конце сада. Там хранились велосипед со спущенными колесами, бидоны для масла, прогнившие, затянутые паутиной оконные рамы, чайная коробка с акварельными рисунками, подписанными инициалами матери Ребекки.

Сестра знала о рисунках, но к пятнадцати годам она отказалась от творческих устремлений и потеряла всякий интерес к рисованию.

Рисунки напоминали Ребекке о тесной связи с кем-то очень далеким. На всех рисунках было изображено озеро неподалеку от их дома. Тихая водная гладь и две фигурки на поросшем травой берегу, как будто ждущие чего-то, что возмутит эти зеркальные воды. Небо затянуто тучами. Крапинки полевых цветов – и все те же инициалы, выведенные красной краской в нижнем правом углу.

Прожив в сельском домике год в тишине и спокойствии, – целый год без постоянных перелетов и необходимости наводить красоту; год, сопровождавшийся накоплением сил, живописных работ и смелости, – Ребекка решила воспользоваться оставшимися накоплениями и перебраться в Афины. Знакомых у нее там не было. Она собиралась прихватить с собой альбомы для рисования, краски и кое-какие вещицы – как память о доме и предметы вдохновения.

Она собиралась жить в изгнании со своими грезами. Теми самыми, которые она отображала на своих холстах, – в виде смутных пятен звездного света, дарящего надежду, но бесконечно далекому; неотразимому и к тому же неизменному.

Глава вторая

Ребекка сняла небольшой угол в городе своей мечты и вскоре повстречала парня по имени Джордж. Он был совсем уж неприкаянный и жил один. Она видела, как он прогуливается по площади возле станции Монастираки[1], неподалеку от узкого входа на блошиный рынок, где она любила сидеть и смотреть на людей.

Одевался он по-пижонски, и не столько по настроению, сколько из-за желания выглядеть молодцевато.

Беспризорная детвора бегала за ним, цокая дешевенькими сабо, пиликая на игрушечных гармониках, дергая его за фалды пиджака и приплясывая у него прямо перед носом. Беспризорники докучали ему, но он относился к ним по-доброму – как какой-нибудь дядюшка, окруженный кучей любимых племянников и племянниц, которых он едва знал.

Он походил на человека, прочитавшего перед сном всего Марселя Пруста. Человека, которому всегда хотелось вставать рано, но который хронически вставал поздно. Ходил он неспешно, попыхивая сигаретой.

Однажды он случайно подсел к Ребекке на низенькую мраморную стенку, где с закрытыми глазами посиживали местные. Она сидела тихонько, не говоря ни слова. На нем были темно-коричневые туфли. И тут бездомные ребятишки, узнав Джорджа, кинулись к нему через всю площадь, цокая своими сабо.

Ребекку они разглядывали с подозрением.

– Это твоя подружка? – спросил по-английски кто-то из ребятни.

Джордж в смущении залился краской. Ребекка заметила, как у него задрожали уголки рта, словно зажав в скобки слова, которые ему хотелось, но никак не удавалось выговорить.

– Никакая она мне не подружка, – наконец выдавил он, краснея еще больше.

– А она хорошенькая, – подметила одна из девчушек, цыганочка.

– Наверно, поэтому она мне и не подружка, – сказал Джордж.

Ребятишки воззрились на него в недоумении. Потом один из них проговорил, зевая:

– Может, конфетами угостишь?

Джордж извлек из портфеля пакетик конфет и протянул его одному из ребят. И они весело убежали прочь.

– Ты для них купил конфеты? – полюбопытствовала Ребекка.

Джордж как будто удивился, что она заговорила с ним. И ответил, что сам терпеть не может сладкое, но покупать конфеты детям ему в радость. Затем они немного поболтали о погоде, после – о греках и блошином рынке, куда, как оказалось, иногда их манит обоих. Они сошлись на том, что лучше всего туда захаживать по воскресеньям, когда на одеялах раскладывают всякие диковины и у посетителей есть время спокойно все это поразглядывать.

Причем каждое одеяло – целое море забытых вещей, заметил Джордж. И отношение к этим предметам определяется их ценностью в глазах у проходящих мимо зевак.

Он был американец. С Юга. Ребекка сказала, что читала «Унесенные ветром»[2], правда, очень давно и на французском. Джордж сказал, что там, в каком-то месте, упоминается и его дед – он выведен как второстепенный герой заднего плана, разъезжающий верхом на ленивой кобыле. Ребекке это показалось забавным. Джордж говорил медленно – его рот будто цеплялся за слова, силясь удержать их подольше.

Они говорили без умолку. Одна тема сменялась другой. Так пролетел не один час. Ребекка призналась, что видела Джорджа и раньше. Ей казалось, что выглядит он вполне доброжелательным. А Джордж признался, что ему немного неловко.

– И мне, – сказала она.

Через некоторое время Джорджу надо было уходить – и он резко встал. Вместо того чтобы поцеловать ее в обе щеки, он только взмахнул рукой и быстро ретировался, оглянувшись напоследок и снова махнув ей рукой.

Спустя несколько недель – когда точно, ни он, ни она не помнили – они столкнулись у открытого кафе и, как в первый раз, перекинулись парой слов. Когда же их спонтанная болтовня обрела форму глубокой беседы, Ребекка присела. К ним тут же направилась официантка с парой стаканов воды, принявшая их за посетителей и не очень довольная тем, что они выбрали самый дальний столик.

Так что и первая их совместная трапеза оказалась чисто случайной.

Со временем их случайные встречи возле станции Монастираки превратились в своего рода ритуал: они вместе ужинали, много пили, а потом он провожал ее до дома, иногда приобнимая за плечи.

Через несколько месяцев после первой встречи их дружба сводилась к нескончаемым и непринужденным разговорам; они курили, выпивали допоздна, а потом не спеша брели домой. Одевался он всегда стильно и внушал симпатию, хоть и любил приложиться к бутылке. Когда они подходили к ее дому, Ребекка всегда подолгу, даже дольше, чем ей бы хотелось, стояла с ним у двери, борясь с усталостью и неловкостью.

Как-то ночью он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Она слегка наклонила голову, словно в молитве. А когда он нацелился на ее губы, она отпрянула. Он тоже отшатнулся, словно не в силах совладать со своим телом, которое вдруг воспротивилось его желанию. И уставился на нижние ступеньки лестницы, выступавшие над спутанным клубком каких-то ползучих растений, оплетавших наружные стены ее дома и все, что только можно вокруг, включая иссушенную землю внизу.

– Прости, – сказал он. – Я слишком поспешил.

– Ничего, ничего, – сказала она. – Все нормально.

Ребекка распрощалась с невинностью в Москве, в гостинице, где экипажи самолетов Air France обычно останавливались на ночь. Все случилось неподалеку от Кремля. Ей было двадцать два.

Они пили водку на кровати и смеялись. На нем были белые носки. На улице стоял собачий холод. Они разговорились в автобусе, перевозившем летные экипажи из аэропорта в гостиницу. Он был голландец. Кончив, он поцеловал ее в лоб и встал, собираясь открыть окно. В комнату ворвался морозный воздух. Он курил и кивал, соглашаясь с каждым ее словом. Затем они приняли душ и оделись. Он смотрел, как она водила феном над головой. Жена у него тоже была из Голландии. И у них были дети. Он принадлежал к числу мужчин, которых она ни за что бы не смогла полюбить, а свое тело она отдала ему, лишь повинуясь его желанию.

Тело ее ничуть не изменилось, когда Джордж оказался близок к ней. Однако она не ощущала с ним той сдержанно притягательной силы, которая исходила от голландского летчика тогда в Москве. Тогда это было нечто превыше их обоих, нечто такое, что склонило их к взаимному согласию, – подобное обоюдному и совершенно особому чувству голода, который можно было утолить, только насытившись друг другом. Ребекка не ощущала с Джорджем такой животной страсти, хотя, когда он обнимал ее за плечи, она чувствовала себя в безопасности. И у него был такой мягкий торс. Джордж походил на безбурное море, по которому она могла бы плыть и плыть неведомо куда. Рано или поздно она все ему расскажет, но так, чтобы его не обидеть.

– Ты всегда ходишь в галстуке? – спросила она.

Город вокруг них оплетало паутиной вечерних сумерек.

Уличные фонари еще не зажглись.

Люди выносили мусор в перевязанных сверху мешочках.

Он был пьян крепче обычного и с трудом держался на ногах.

– Ну да, просто мне так нравится, только и всего.

– Тебе и правда идет.

Джордж поглядел на свой оранжевый галстук, приподняв его рукой за нижний кончик. На нем были изображены хлопающие ладошки.

– Вот тебе и аплодисменты, – глупо ухмыльнулся он. И отвернулся.

Ребекка подумала – может, заплакал? И попробовала себе это представить.

Тот вечер выдался в Афинах на редкость тихим. Только глухое постукивание нардовых костяшек доносилось с соседнего балкона.

И собачье тявканье где-то неподалеку.

Рокот мотороллера и шаги.

– Джордж, обними меня.

Крепкие руки обвили ее талию, потом чуть опустились и застыли на бедрах. Он ее едва касался.

– Не бойся меня, – прошептала она.

– Я боюсь себя, – сказал он.

Она чувствовала – он вдрызг пьян.

– Потому что хочешь меня?

– Да, – сказал он.

Тут он отдернул руки, словно развязав ремешок у нее на поясе. Туфли его дробно застучали по каменной мостовой: он переминался с ноги на ногу, собираясь уйти, – и уже двинулся было прочь.

– Я провела детство в одиночестве и свыклась с ним, – сказала она.

– Тогда ты должен бояться нас обоих, – неожиданно мягко возразила она.

– Я тоже.

Ребекка продолжала болтать, будто желая сгладить неловкость, грозившую растянуться до их следующей встречи. И тут она поцеловала Джорджа в щеку, потом еще и еще, пока ее поцелуи, точно пустые слова, не наполнились безмолвным утешением.

Она чувствовала его теплый лоб и едва исходивший от него солоноватый аромат испарины.

Рядом с ними притормозила машина. Они на нее даже не взглянули – и она, набирая скорость, уехала. Приближалось лето, и его теплом им хотелось наслаждаться, что бы там ни было.

Ребекка смотрела на котенка за спиной у Джорджа – тот спал, приютившись под колесом припарковонной рядом машины.

– Если тебе нужно открыть консервную банку или что-то размешать и если понадобится фен, я живут тут неподалеку.

– Спасибо, Джордж.

– На самом деле фена у меня нет, зато есть потрясающие записи партит[3] Баха.

Ребекка пожала плечами.

Она не знала, когда захочет увидеться с ним снова. В некотором смысле он был для нее удобной ширмой, за которой она могла укрыться от прошлой своей жизни: ведь он знал о ней только то, что она французская художница, приехавшая пожить в Афинах. В Греции она собиралась писать картины для своей будущей выставки, которую потом хотела организовать в Париже, надеясь на громкий успех.

Может, и ее мать случайно заглянет в галерею, но не распознает художницу по ее частной биографии, вывешенной на стенах и полной белых пятен.

Перед тем как подняться по лестнице в свою убогую квартирку, Ребекка оглянулась и увидела, как Джордж достал из-под машины котенка, о котором она уже забыла. Он положил его под куст, развернулся и пошел восвояси.

И тут она почувствовала тягостную пустоту, давившую на нее сверху. Груз ее вещей, неподвижных и тяжелых, словно погрузившихся под воду. Она оказалась в городе, где знала одного-единственного человека.

– Джордж! – крикнула она.

Он обернулся.

– Может, поднимешься – посмотришь, где я живу? – сказала она, слабо улыбнулась и поманила его рукой.

И он двинулся следом за нею по лестнице, что вела к ее квартирке.

Ее каблучки чуть слышно постукивали по мраморным ступеням.

Они пили кофе на балконе. Руки и ноги у Ребекки были будто ватные. Джордж наклонился к ней и принялся растирать ей шею и плечи. Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Джордж поднялся и встал у нее за спиной. Затылком она чувствовала его дыхание – город вдруг погрузился в тишину и опустел, как никогда.

– Оставайся, – сказала она.

Руки на ее плечах замерли в неподвижности.

– На ночь?

Потом было очень жарко.

Джордж нежно провел кончиками пальцев по ее обнаженной спине.

– Как приятно! – проговорила она.

На простыни упал свет уличного фонаря.

Он придвинулся ближе. Она почувствовала, как он прижимается к ней. И покорно, будто в полусне, повернулась так, чтобы ему было удобно. Потом на несколько мгновений закрыла глаза. Он целовал ей спину с размеренной неспешностью. Стояла томительная духота, хотя ставни были открыты.

Она видела его широко раскрытые глаза и отражавшуюся в них слабо освещенную комнату. Тяжесть его тела пробуждала в ней физическое желание – и она разомкнула ноги. Едва овладев ею, Джордж с тягостным вздохом откинулся на спину.

И несколько минут так и лежал, не шелохнувшись. Потом бережно прикрыл ее простыней, будто пряча надолго. Поцеловал в губы и снова лег, не сказав ни слова.

Ей очень хотелось пить, но она слишком устала – у нее не было сил даже пошевелить рукой. До утра оставались считаные часы.

Глава третья

Как-то раз, шуруя пылесосом под дедовской кроватью, Ребекка наткнулась на коробку из-под обуви. В ней лежали фотокарточки 1957 года, сделанные во время отпуска в Каннах. Красота деда поразила ее.

Странно было думать, что когда-то он был молод. На многих фотокарточках он был в черном галстуке и смокинге. А на одной, с сигареткой во рту, – складывал верх у «Порше». Машина матово-серебристая. Со швейцарскими номерами и узкими колесами.

На каждой фотокарточке он был запечатлен за каким-то занятием: распускал парус, откупоривал шампанское, менял колесо у машины, доставал чемоданы из багажника, ласкался с собакой.

На некоторых фотокарточках была изображена женщина, его будущая жена, – бабушка Ребекки. Жизнь Ребекки являла собой утрату близких. Она даже не знала, как зовут ее родного отца. Которого ее мать вписала ей в свидетельство о рождении и которого назвали в честь какой-то поп-звезды, погибшей в какой-то катастрофе.

В обувной коробке она нашла все, что напоминало о счастливой жизни ее деда и бабки.

Бабка у нее была писаная красавица, вот только взгляд у нее был какой-то затравленный, как у ее сестры. На одной фотокарточке она спускалась по трапу маленького самолета. Мужчина сзади, в черных очках, нес пару чемоданов. Ребекка оставила себе только эту фотокарточку. А через год она послала запрос в Air France. Для нее, не имевшей ни денег, ни образования, то была, пожалуй, единственная возможность поближе приобщиться к молодости ее деда и бабки.

Интересно, думала она, может, кто-нибудь когда-нибудь найдет и ее обувную коробку?.. Единственными шикарными мужчинами, что нет-нет да и объявлялись в деревне Линьер-Бутон, были мужья, приезжавшие летом отдохнуть с женами и детьми – или проведать престарелых родственников, дабы их порадовать.

Ребекка подолгу размышляла о том, до чего же все изменилось в жизни деда после того, как утонула бабушка, оставив его с их единственной дочуркой на руках, которую ему предстояло растить одному, – ее мать.

Считал ли он вторую половину своей жизни пропащей? Разъезжать он уже не мог: на руках у него был ребенок, – и предпочел работать с местными дельцами, отказавшись от выгодных контрактов в Париже, Туре и Нанте, приносивших ему раньше немалый доход. К тому же в результате нелепой случайности он потерял любимую женщину.

Ребекке было очень тяжело думать обо всем этом. Помнил ли он, когда все разом изменилось, будто кругом вдруг все стемнело? Утро – а потом долгий мрачный день.

Она размышляла, много ли сохранилось в нем от прошлой жизни. Что осталось от того красавца в этом нерасторопном, вечно вздыхающем старике с нетвердыми руками?

Ребекка была слишком молода – и не разбиралась в горестных чувствах, приходящих с возрастом. «Скромная история спящего» – так назывался набросок, который Ребекка однажды вечером сделала с деда. И когда показала ему, он кивнул и слегка похлопал ее по головке. Потом он пошел в ванную и закрыл за собой дверь. Глухой лязг ремня, брякнувшего об пол. Потом протяжный вздох. Шуршание газеты.

Позже, вечером, во время телевизионной игры он разрешил Ребекке повесить ее набросок в прихожей – для красоты и ей на радость.

«Гвозди возьми в банке там, в сарае, – сказал он. – Их там целая куча, они все одинаковые».

Глава четвертая

Вокруг Афин простираются пустыри. Время от времени люди забредают туда в поисках каких-нибудь ценных вещиц, чтобы потом продать их на блошином рынке в Монастираки. Согнувшись в три погибели, они роются в иссохшейся земле, выискивая один-единственный черепок плитки, уложенной две тысячи лет назад.

Проходит лет четыреста – и на эту плитку падает Римская империя, веселясь, точно ребенок, делающий первые шаги по древнему полу. Спустя столетия рассказы о новоявленном мире переполняют дом и переливаются через край, точно мед, который тут же слизывает голодная собака.

Тогда было больше деревьев.

В воздухе стоял терпкий запах сухой травы.

Птицы прилетали и улетали.

Теперь – только пожелтевшие камни, диван и тюфяк, брошенный глубокой ночью. И битое стекло, мерцающее на солнце. Тень отбрасывает лишь низенькая выщербленная стена, словно дряхлая беззубая челюсть. Когда-то она была ровная. Зодчий собственноручно заделал на ней все трещины. И сдул пыль с рук. Лошадь его стояла снаружи и громко тянула воду из глубокой бадьи.

Афины – мир, полный отчаяния и нежданной красоты.

И на грани этих двух противоречивых душевных состояний Ребекка почувствовала себя женщиной.

Она сразу полюбила этот город.

Но способность любить Афины, равно как и всякая иная любовь, заключена не в городе, но в человеке, к нему обращенном.

Город пленял Ребекку на каждом шагу. Ее душевное состояние отражалось в окружавших ее вещах – тех, что она подмечала: продавце сигарет, подкармливающего рыбой кошек, внезапно хлынувшем дожде, детях-калеках, спокойно сидящих на папертях, в то время как их матери грозят кулаками Богу, а потом с распростертыми руками встречают туристов.

Ребекка ощущала самое суть города, и, чувствуя ее слепую привязанность, город принимал ее как родную.

Когда она открыла глаза, Джордж уже не спал. Он повернулся к ней, улыбнулся и снова предложил сделать массаж.

– Мне пора рисовать, – сказала она. – Только давай сперва по кофейку.

Джордж предложил сходить за свежим хлебом, но Ребекка сказала, что это слишком долго.

Вид у него было мечтательно-довольный. Она даже слышала, как он напевал в душе.

Джордж разглядывал убранство у нее на кухне, медленно потягивая кофе.

Ребекка открыла входную дверь и пожелала ему удачного дня. Он снова махнул ей рукой и, пятясь, ушел. А она потом долго стояла под душем.

Она весь день делала наброски, попивая чай из ромашки. Ближе к вечеру она разделась и продолжила работать в нижнем белье. Когда стало совсем душно, она открыла в душе скрипучие краны и, выждав мгновение-другое, шагнула под струи воды. В желтой стене зияли трещины – вода, нащупывая их, мигом заполняла каждую, впитываясь в голый цемент, успевший просохнуть за ночь.

Она медленно остужала каждую свою клеточку.

Капли воды дробили тонкий налет пота, покрывавший ее тело.

Она наполнила рот водой.

Бабка Ребекки утонула однажды вечером, в конце лета.

Озеро находилось неподалеку от их дома.

Мать Ребекки все видела. Она была тогда еще совсем маленькая. Она побежала домой и рассказала отцу. Задняя дверь распахнулась настежь. Она не могла поспеть за ним, сколько ни старалась, и скоро она оказалась в лесу одна-одинешенька. Она перестала бежать и пошла медленнее. Ей было страшно. Она расплакалась и обмочилась. У нее жгло ноги. Когда она добрела до озера, то сначала увидела только пустынную холодную водную гладь. А следом за тем разглядела на другом берегу озера, на траве, две фигуры: одна металась как безумная, другая будто застыла.

Это было в 1964 году. Матери Ребекки еще не исполнилось шести.

Полицейский сидел с ними за столом на кухне. И то и дело поправлял свой ремень. Они пили чай.

Его шляпа лежала рядом со смородиновым пирогом. «Что будете делать с ее одеждой?» – спросил молодой блюститель порядка.

В столовой громко тикали часы, будто силясь ответить. Потом полицейский кивнул на маленькую девочку, пристроившуюся с куклой на диване.

«А с ней что собираетесь делать?»

Отец, не проронив ни слова, посмотрел на его опорожненную чашку. С тех пор он вообще говорил очень мало.

Полицейский, допив чай, ушел восвояси.

После душа волосы у Ребекки намокли и стали тяжелыми. На Афины опускались вечерние сумерки.

В полумраке ее рисунки ожили.

Город остывал, движение на главном проспекте поутихло. Ее соседи уже стучали ложками об кастрюли. На столах расставляли тарелки. Детей сердито звали к столу.

Она думала о Джордже и об их единственной совместной ночи.

Она пробовала представить себе, о чем думал он. Любовь мужчины похожа на каплю краски на чем-то светлом.

Когда Ребекка работала в Air France, однажды умер один старик – прямо в кресле.

Большинство других пассажиров спало. Она обратила внимание на того старика потому, что у него были открыты глаза. Она бегло просмотрела его паспорт. Он был холостяк. У него были красивые туфли. И родинка на щеке. И массивные часы из чистого золота. Его руки светились в темноте. А ведь на земле его кто-то ждал, думая, что он жив.

Обычно Ребекка жила в гостиницах. И, лежа в постели, иногда разглядывала свою форму, развешенную на стуле.

Это я, думала она.

Вот я какая.

Глава пятая

Отец Джорджа сбежал, когда Джорджу было лет семь.

Джордж унаследовал от него крупную челюсть, придававшую ему еще больше мужественности. Его глубоко посаженные зеленые глаза подмечали то, что другие глаза равнодушно упускали.

В своих сладостных мечтаниях Джордж мнил себя перевоплощением Иоганна Себастьяна Баха: ведь его, как и Джорджа, совершенно недооценивали при жизни, особенно родня.

Джордж любил просиживать ночи напролет в кафе фешенебельного района Колонаки, почитывая иностранные газеты. Он потягивал свежемолотый кофе по-гречески и ел вязкую пахлаву – с ножом и вилкой. А когда никто не смотрел – подливал себе в кофе горячительного.

К спиртному он пристрастился лет в четырнадцать, равно как и к долгим блужданиям по Портсмуту, в штате Нью-Хэмпшир, где учился в интернате. То был строгий, серый городок с затяжными туманами, застилавшими окна припортовых домов, с церковью, увенчанной длинным белым шпилем, сверкавшим на фоне вспененного белыми облаками неба.

Пьянство давало Джорджу ощущение тихого счастья. Как если бы он беспрерывно ждал чего-то с радостным нетерпением. Оно помогало ему сосредоточиться на мгновении и думать о безумных вещах, о которых, будучи трезвым, он и помыслить не мог. Когда он напивался, прошлое представлялось ему в виде далеких, подернутых дымкой развалин – чего-то такого, на что можно было не обращать внимания.

Джордж учился в знаменитом Эксмутском интернате. Полы там всегда сверкали как зеркало. Вместе с ним учились и другие мальчишки, такие же, как он. И меж собой все они прекрасно ладили. Если кому-то присылали из дома съедобную посылку, ее делили поровну. Точно так же мальчишки делились и подушками, и телефонными карточками, а по ночам, когда выключали свет, они подолгу что-нибудь дружно обсуждали.

По воскресеньям можно было видеть, как мальчишки в черных плащах с капюшонами, точно призраки, медленно бредут вверх по склону к церкви, растянувшись длинной вереницей от самого школьного двора. Летом они носили белые сорочки с воротничками на пуговицах, оранжевые галстуки в полоску, форменные коричневые пиджаки в горошек и коричневые шорты с коричневыми носками. Каштановые туфли на шнурках рекомендовались, но не навязывались.

По вечерам им разрешали смотреть телевизор в общей комнате и угощаться конфетами – в ограниченном количестве.

По воскресеньям каждому мальчику надлежало писать домой. Вот письмо, которое Джордж однажды написал домой матери:

С возрастом Джордж стал тяготиться строгостями школьной жизни. Другие мальчишки превратились в механические подобия самих себя. Один мальчик спрыгнул с крыши. Директор сказал, что он умер по дороге в больницу.

В отличие от многих мальчишек, избавившихся в подростковом возрасте от детского благодушия, Джордж попросту не смог укрепиться в мысли, что жизнь полна разочарований, поскольку:

1. Людьми движет тщеславие.

2. Жизнь заканчивается до того, как начинаешь что-нибудь в ней понимать, а потому она, очевидно, лишена всякого смысла.

Вместе с тем Джордж стал распущенным, взрывным, беспечным и сентиментальным. У учителей старших классов при виде его всегда опускались руки – бывало, они даже следили, чтобы воспитатели отбирали у него спиртное, не делая, как ни странно, соответствующих записей в дисциплинарном журнале. Когда его рвало, мальчишки помладше дышали вонью, заполнявшей коридоры, а потом громко обсуждали это за завтраком. В конце концов кто-то из смотрителей посоветовал Джорджу не закусывать ни до, ни во время выпивки – так, по крайней мере, от него будет меньше вони.

Джордж нашел себе и другое прибежище от одиночества – музыку. Особенно ему полюбился И.С. Бах. То была истинная нежность – любовь, заключенная в музыкальную форму. Джордж слушал его музыку беспрестанно. Ее было столько, что не переслушать, к тому же она ему никогда не надоедала. Джордж часто, и не без удовольствия, говаривал, что за всю свою жизнь Бах сочинил столько музыки, что, вздумай кто-нибудь переписать полное собрание его музыкальных сочинений, у него ушло бы шестьдесят три года беспрерывной работы на то, чтобы скопировать вручную все от первой нотной страницы до последней.

А еще Бах воспитывал детей. Джордж полюбил его и за это. Не в пример отцу Джорджа, Иоганн Себастьян Бах не бросил своего родного сына – даже когда кормил его не больше двух раз в день, а спать укладывал на солому.

Чуть погодя – лет в пятнадцать, пока другие мальчишки менялись фотографиями девчонок, вырванными из библиотечных книжек, или покуривали в школьном саду, Джордж проникся неизбывной любовью к языкам и классической истории. Учителя снова поверили в него, а их внезапно возродившаяся покровительственная симпатия к нему некоторым образом укрепила его природную склонность к доброте.

К своему шестнадцатому дню рождения (о нем его мать совсем забыла) Джордж переводил по воскресеньям целые главы с латыни на современный английский. Помимо того, он любил древнегреческие мифы о богах и героях. Ему нравилось рисовать себе в мыслях, как все эти персонажи дружно танцуют на сцене под органную музыку восемнадцатого века – того же Баха. Он даже пробовал смастерить из картона миниатюрный театр, но бросил эту затею после того, как склеил себе пальцы и ему пришлось провести целый день в обществе школьной медсестры, когда-то служившей в армии и не любившей классическую музыку.

Джордж увлекался греческими богами потому, что в них больше никто не верил.

Когда сестра полюбопытствовала, есть ли у него какое-нибудь увлечение, он пустился рассуждать о языке. Стал рассказывать, что язык обязан своим существованием и своеобразием тому, чем он никогда не был и на что всего лишь указывал. Поскольку звучание языка есть подлинное воплощение желания. Но, несмотря ни на что, язык обречен на вымирание. Сестра кивнула и спросила, уж не хлебнул ли он чего.

– Не буду врать, сестра, – сказал он. – Было дело.

Она укоризненно покачала головой.

– Ладно, гляди не попадись на глаза учителям, не то свяжу тебя не только по рукам.

Джордж любил язык во всех его проявлениях. Любил писать на нем, слушать его, ощущать, как он обретает звучание, срываясь с губ. То, что нельзя было почувствовать в реальной жизни, можно было ощутить с помощью языка – через чужой опыт, обозначенный на бумаге. Невероятно, но факт.

«Мы открыли письменность…»

Так однажды Джордж начал одно из своих сочинений.

«…И в течение последних пяти тысяч лет он служил связующей нитью, объединяющей человечество, поэтому мы можем познать самые сокровенные человеческие чувства, хотя сами их никогда не испытывали…»

Джордж мнил себя в некотором роде знатоком, и ему нравилось разбирать письма, которые мать писала ему в интернат. Они требовали самого тщательного изучения, потому как в них (как убедил себя Джордж) была сокрыта любовь.

Родители Джорджа можно было сравнить с картинкой-загадкой, в которой недоставало кое-каких частей, самых нужных.

Днем Джордж, случалось, прогуливал школу. При церкви было кладбище, выходившее на море, и он любил туда наведываться. Интернат размещался на холмистой городской окраине, среди лугов, подступавших к яблоневому саду. За дальней стеной сада, где мальчишки постарше встречались с местными девчонками и обхаживали их, вешая им лапшу на уши, и располагалось церковное кладбище, а за ним лежал город Портсмут. Дальше – неведомые долины и поля.

Джордж любил бегать через сад до той дальней стены. Ранней осенью солнечный свет разливался золотом среди деревьев. Перевалив через стену и луга, он оказывался на церковном кладбище. Даже когда Джордж видел пар собственного дыхания, яркое солнце согревало верхушки надгробий, словно миропомазывая каждого безмолвного обитателя кладбища. Плоские надгробия были самыми старыми. Детские могильные камни походили на удобные сиденья. Джордж любил сиживать на них, покуривая сигарету. Иногда он затевал разговор с покойным малышом и говорил ему что-то вроде такого: «Ну, случись тебе оказаться в моей школе, ты бы, наверно, принял мисс Кордэ за француженку…»

Чем дольше Джордж сидел на каком-нибудь могильном камне, тем сильнее чувствовал близость к лежащему под ним малышу. Его «лучший» друг на церковном кладбище упокоился в 1782 году. На его надгробии было написано:

«1778–1782

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ СЫНОК НАШ ТОМ КОПТОРН,

ПОЧИВШИЙ ОТ РОДУ ЧЕТЫРЕХ ЛЕТ,

ВОСЬМИ МЕСЯЦЕВ, ДВУХ НЕДЕЛЬ

ТРЕХ ДНЕЙ И ЧЕТЫРНАДЦАТИ ЧАСОВ.

КАЖДОЕ МГНОВЕНИЕ С НИМ

БЫЛО НАМ ОТРАДОЙ ЗЕМНОЙ».

Джордж думал – может, однажды кто-нибудь исхитрится подсчитать и минуты его жизни.

Иногда он воровал в кафетерии картонные пакетики с шоколадным молоком и выливал несколько капель на могилу Тома.

Часть плоских надгробий потрескалась от непогоды. На других время стерло целые куски надписей. А одно было совсем истертым. Джордж представил себе, что это его собственное надгробие.

Лето… он лежит неподвижно в сухой траве. Солнце греет лицо, точно горячая щека любимой. Глаза подернуты жгучей пеленой теплой крови.

Он размышлял, как там сейчас его отец, и казнил себя за то, что отец ушел, когда ему было семь лет. Безотцовщина только крепче связала его с матерью. Но так или иначе, непонятно почему, ему казалось, что как семья все они умерли.

Однажды Джордж решил, что отец и впрямь умер, а его таинственная жизнь где-то за границей всего лишь ширма, потому что именно он, Джордж, каким-то образом был виноват в его смерти, вот только каким именно, вспомнить он не мог. Но в действительности могло быть и так, что отец его жил себе поживал без них и у него был другой сын там, в Саудовской Аравии, где находилась его нефтяная компания, и сын этот, наверное, был умнее, красивее и ростом выше Джорджа. Правда об отце так и осталась бы тайной, если бы он не объявился спустя несколько лет.

Джордж выбрал Афины задолго до того, как туда на самом деле отправился. Этот город, как ему казалось, он хорошо знал по многочисленным текстам, которые переводил.

Незадолго до окончания Эксмута Джордж сообщил матери в письме домой, что собирается за два года закончить колледж, уехать в Афины и заниматься археологической лингвистикой. Джордж уверял мать, что своими находками археологи обогащают современную культуру. Он приводил примеры. Так, в суровой израильской пустыне Негев археологи обнаружили устройство, с помощью которого древний народ набатеи две тысячи лет назад орошал поля, пропуская дождевую воду через систему оросительных каналов в водосборники. После того как эта технология была открыта заново, жизнь быстро вернулась в те края и нынешние поселенцы стали выращивать там все что душе угодно.

Но самое удивительное, писал Джордж в другом письме, – то, что после многолетних неудачных попыток отыскать следы земледелия в высокогорном озерном краю в Перу и Боливии, на высоте около четырех тысяч метров, археологи наконец наткнулись на технологические приспособления, с помощью которых древние благополучно выращивали хлеб на площади порядка двухсот тысяч акров.

В ответных письмах мать ни разу не коснулась его исторических экскурсов. Зато она писала ему, что ела на завтрак, как погода нарушила ее планы, в каком состоянии находится их дом, что у них мало денег и она боится, потому что не знает, как теперь будет праздновать свой день рождения. Однажды она написала, что ей сделали несложную операцию, что месяца три она писать ему не сможет, и в заключение попросила за нее не волноваться.

Между Эксмутом и Афинами Джордж отучился в небольшом гуманитарном колледже, неподалеку от своей школы. Жил он в общежитии, которое студенты прозвали Лисьей норой. У него были койка, стол, стул, лампа и маленькая книжная полка, беспорядочно заставленная непомерным количеством книг.

Его соседа по комнате звали Джошуа – он был с какого-то острова у побережья штата Мэн, носил прозрачные брекеты на зубах и гонял на велосипеде образца пятидесятых годов.

Субботними вечерами Джордж переписывал целые разделы из «Илиады» и «Одиссеи» на древнегреческом. После первого курса английского Джордж вручил преподавателю папку с несколькими своими переводами. Преподаватель был человек весьма преклонного возраста. Раскрыв папку, он на мгновение растерялся, потом сказал: «Иисус Назорей».

На первом курсе Джордж как-то раз два дня кряду слушал партиты Баха, прокручивая их снова и снова, и без наушников.

А через неделю, вернувшись к себе в общагу, он обнаружил, что шкаф его соседа по комнате опустел, а на койке у него остался только матрас. У Джорджа на подушке лежала записка:

«Дорогой Джордж,

Я переселился! А если тебе будет нужен друг, я всегда рядом, в комнате чуть дальше по коридору…

Джошуа Б.»

Джордж завернул компакт-диски с «Французскими сюитами» Баха в маленький пакет и перевязал его ленточкой. Потом откупорил бутылку джина, пару раз хлебнул из нее, после чего плеснул немного джина в стакан и смешал его с тоником.

Следом за тем он достал блокнот и ручку.

Посмотрел на стакан, глянул в окно – на чуть клонящиеся от ветра высокие деревья, которыми был засажен весь студенческий городок. Взял пакет и, пройдя немного дальше по коридору, оставил его возле двери новой комнаты Джошуа с запиской следующего содержания:

«Когда Иоганну Себастьяну Баху было девять лет, он переписал целую нотную библиотеку. Он тайком выбирался из спальни, спускался вниз, тихонько поворачивал железное кольцо, поднимавшее щеколду, и преспокойно трудился себе при лунном свете. Страсти, которыми мы не можем управлять, ограничивают нас.

Дж.»

Через несколько дней после любовной встречи с Ребеккой Джордж сидел поздним вечером в кафе у своего дома и снова переживал ту ночь. Он силился вспомнить все до мельчайших подробностей: что она говорила и что у них было на обед. Ему хотелось иметь у себя ее фотографию или прядь волос – хоть какой-нибудь предмет в память о той ночи, который можно было бы ощущать в руке как доказательство того, что наконец это случилось: он влюблен.

Глава шестая

Следующий день был воскресенье. Проснувшись, Ребекка приняла душ. И принялась убираться у себя в мастерской. Приведя все в порядок, она вдруг почувствовала, что ее как будто тянет из дома, и решила пройтись по узким рядам блошиного рынка Монастираки. Она достала пару одноцветных белых брюк, достаточно просторных, чтобы не слышать зазывных рявкающих окликов жидковолосых рыночных торговцев. Она уже вышла из того возраста, когда хочется привлекать к себе внимание мужчин, даже несимпатичных.

Блошиный рынок манил самую разношерстную публику. Обездоленных работяг, выискивающих безделушки, чтобы потом перепродать подороже. Цыган (в основном неместных), падких на все пестрое, в том числе туристов, обвешанных всевозможными сувенирами, включая армейские бинокли, сделанные в бывшем Советском Союзе (с голограммой в виде серпа и молота на окулярах). Был там и вездесущий преступный элемент, который проникает на все массовые уличные мероприятия в Афинах и, проявляя особый интерес к толпе, высматривает в ней лица, способные удовлетворить его порочные фантазии.

Для Ребекки самым важным членом блошино-рыночной общины был шарманщик с музыкальной шкатулкой на колесах из 1850-х годов. Обычно он катал свою тележку из угла в угол, останавливался и, крутанув ручку шарманки, затягивал песню. Голос у него был дряхлый, надтреснутый, как и музыка, изливавшаяся из его инструмента. Он казался Ребекке сказочным героем из других времен. В ее глазах он выглядел красавцем, хотя в его песнопениях она не понимала ни слова.

В жару в афинском метро было опасно. Старушки обмахивались свернутыми газетами. Пассажиры, прилипнув к деревянным сиденьям, глядели друг на друга, словно сотрапезники за столом в ожидании блюд, которые им никто не собирался приносить.

На завтрак она съела пару круассанов, подогретых на солнце у нее во внутреннем дворике. Потом, босая, выпила ледяного козьего молока из чашки, глядя, как машины объезжают дохлую псину.

Она вышла из метро на улицу, миновав двух чумазых подростков, которые явно приняли наркотики. В Мона-стираки яблоку негде было упасть – в основном от туристов, нахлынувших из Плаки[4]. Рыскали там и стайки воров-карманников – эти выискивали отбившихся от групп американских и немецких туристов.

На узких улочках Монастираки было темно и душно. Торговцы развешивали товары во всех уголках, где только можно. Небольшие проходы вели на лестницы, упиравшиеся в ниши с французской столовой посудой, фарфоровыми куклами и семейными фотографиями, а в каком-то закутке даже посверкивала серебристая фара, тайком свинченная с «Роллс-Ройса Силвер гост»[5], оставленного на стоянке у подножия Акрополя в 1937 году. У одного торговца имелась целая стопка фашистских касок с буквами «SS», выведенных сбоку готическим шрифтом, фашистские же серебряные значки, кружки с пулями, ножи, наручники и старые мышеловки, ржавые и сломанные.

Там же можно было приобрести и медицинские инструменты образца 1930-х годов, игральные карты из гостиниц Южной Франции, хирургические маски, венецианские маски и столовые ножи с монограммами.

Ее взгляд скользил по грудам всякой рухляди, громоздившимся на одеялах рядом с беженками – у каждой голова была покрыта платком. И все они обливались потом. А кое-где, в закутках, на газовых горелках жарилось жилистое мясо.

Вдруг в глаза ей бросилось лицо. Темноволосого, черноглазого небритого мужчины. Ребекка пригляделась получше – мужчина показался ей знакомым.

Затаив дыхание, она пригнулась пониже, силясь отыскать зазор в толпе, чтобы получше его разглядеть. Но тут какая-то женщина прикрикнула на нее по-русски, приняв ее за воровку. Ребекка выпрямилась и быстро ушла прочь.

Через час, разглядывая выставленные на продажу товары (все еще злясь на себя за давешнюю промашку), Ребекка заприметила редкую книгу в бумажной обложке.

В тот самый миг, когда она интуитивно потянулась вперед, чтобы достать книгу из-под связанных в клубок лохмотьев, в верхнюю часть ее корешка вцепилась чья-то чужая рука. Не отдернув своей руки, Ребекка подняла глаза и увидела лицо мужчины, схватившегося за книгу. На нем лежала печать строгой привлекательности, какой в свое время было помечено лицо ее деда. Черные глаза пригвоздили ее к месту. Он улыбнулся, но хватку не ослабил.

Она отпустила книгу и так и осталась стоять. Мужчина не сводил с нее глаз, продолжая держаться за книгу.

– Я же первая заметила ее, – невольно проговорила она.

– А может, я уже заплатил за нее, почем вы знаете? – бесстрастно парировал мужчина.

Ребекка попыталась заглянуть в глаза беженки, продававшей книгу, но та уже отвлеклась на другое – грозила кулаками мальчишке, который мочился на стену у нее за спиной.

Мужчина раскрыл книгу – Ребекка наблюдала за ним. То было первое издание Колетт[6] с неразрезанными страницами. Причем вторая его половина состояла из пустых страниц. Он протянул ей книгу.

– Похоже, они забыли отпечатать другую половину, – заметила она.

Беженка потребовала за книгу несколько пенсов. Мужчина отсчитал ей десять английских фунтов.

– Лихо, – сказала Ребекка.

– Судьба, – сказал он.

И, не сговариваясь, они направились из Монастираки в сторону Древней Агоры[7], невольно соприкасаясь руками, поскольку им приходилось протискиваться сквозь толпы народа по старинным узким улочкам.

По дороге он вдруг остановился и представился как Генри, а когда Ребекка назвала свое имя, он повторил его несколько раз, словно смакуя и наслаждаясь каким-то новым вкусом.

– По этим самым улицам когда-то ходил Платон, – сказал Генри, поведав Ребекке в двух словах о роде своих занятий, а занимался он археологией, и специальностью его были человеческие останки.

– Платон жил после Сократа, но до Аристотеля? – сказала она.

– И у них у всех были большущие бороды.

– Бороды? – спросила она, улыбаясь.

– Как у Санта Клауса или французского Деда Мороза. – И что он говорил? – полюбопытствовала Ребекка. – Э, дайте-ка вспомнить… может, «Хо-хо-хо»?

Она рассмеялась.

– Я имела в виду – так о чем же писал Сократ?

– Честно признаться, не знаю, – ответил Генри.

– Нет, знаете, – сказала она.

– Ладно, он ничего не писал – только говорил.

– Как мы, – заметила она.

У ворот на Древнюю Агору лежали вповалку отощалые псы. Над головой у них кружили мухи.

– Это старая рыночная площадь, – сказал Генри. – Сюда приходил со своими учениками Зенон[8].

– Ясно, – сказала Ребекка.

Она понятия не имела, кто такой Зенон, но почему-то представила себе человека в маске, с мечом и в болотных сапогах. Тут Генри остановился и обратился к развалившейся под кустом псине:

– Всякий человек обретает истинную свободу, если только отрекается от мирских страстей.

Псина села и тяжело задышала.

Ребекка улыбнулась.

– Ей бы сейчас попить.

Древняя Агора раскинулась перед ними в виде заплат, сложенных из полуразрушенного мрамора. Каждый холмик был отгорожен. Дорожки были покрыты желтой пылью. Вокруг памятников вздымалась сорная трава, скрывавшая их основание. Между ними неспешно бродили редкие туристы, не знавшие точно, стоит ли брести дальше или, может, лучше вернуться к себе в гостиницу и упасть в койку.

Тут и там на скамейках под оливковыми ветвями посиживали парочки, уделявшие больше внимания друг дружке, нежели окружавшим их развалинам.

И тут Ребекка повела себя несколько странно.

Когда Генри взял ее за руку и потянул через площадь, она не только не сопротивлялась, а, напротив, послушно последовала за ним. И, конечно же, не потому, что он вел себя учтиво, а во многом потому, что каждое мгновение рядом с ним, каждое его слово и жест приводили ее в восхищение: он как будто очаровывал ее – и одно лишь его общество наполняло ее несказанной радостью, беспричинной и безусловной.

Генри объяснял происхождение той или иной груды камней. И все больше говорил о своей работе – как самолично находил разнообразные кости.

Они прогуливались взад и вперед по Панафинейскому пути[9] – главной и самой древней улице Афин.

Генри рассказывал о статуях так, словно они были ему родные.

Ребекка заметила, что развалины выглядят какими-то обгрызенными – как будто перемолотыми гигантскими челюстями. Генри объяснил, что большую часть изначальных построек разрушили религиозные фанатики, войны и куда более могучая сила – пренебрежение.

Они сели в единственно тенистом месте – в стое Ат-тала[10], под длинным крытым мраморным портиком при входе в музей. Ребекка скинула босоножки и положила ноги на прохладный камень. Возле них, на подиуме, помещался небольшой каменный обломок, а на нем громоздилась цельная восстановленная модель всего сооружения. Рядом виднелось несколько оригинальных следов ног, сохранившихся глубочайшей милостью столетий приходящих и уходящих. Проходившие мимо люди больше походили на теней. Генри объяснил, что стоящие перед ними статуи в свое время сочли непригодными для главных музеев, зато вполне годными для продажи частным лицам.

Ребекка подумала, что от этого они не стали менее красивыми. Но вслух не сказала. Она обвела взглядом роскошные торсы Одиссея и Ахилла. И решила сказать хоть что-нибудь. В конце концов, она живущая в Афинах художница, а не какая-нибудь горемычная девчонка из французской деревни, чьей матери не было до нее никакого дела.

– А вот эти мне очень даже нравятся, – проговорила она, указывая на стоявшие перед ними скульптуры.

– Почему? – с явным любопытством спросил Генри.

– Потому что они несовершенны.

– Неужели в них есть что-то особенное?

– Они более реалистичные.

Генри пригляделся к ним внимательнее.

– Ты это верно подметила, – сказал он. – Сам я об этом никогда бы даже не подумал.

Ребекка мало что понимала в классическом искусстве. Ее образование заключалось в том, что она слушала немолодых, строгих учителей, зачитывающих вслух учебники в похожих на зияющие пещеры мрачных классах с покосившимися щелястыми окнами. Вдалеке – обдуваемые ветрами поля всевозможных оттенков коричневого… долгая дорога до школы в колготках, от которых вечно зудят ноги… в животе еще теплится завтрак… по полю медленно ползет трактор, а за ним шлейфом вьются крохотные птицы.

Ребекка пошевелила ногами – они начали затекать.

Генри что-то говорил, а она мысленно видела только руку своего старого учителя, выводящую что-то на классной доске.

Скоро домой.

Она уже вдыхала аромат дедовского жаркого.

Тусклый день, вторник.

Легендарная Франция была для Ребекки чем-то неведомым. Страной, совсем незнакомой современному молодому поколению. Она никогда не была в центре Парижа – в музеях. Невзирая на желание стать художницей, она боялась повстречаться там со своей матерью и бесповоротно спугнуть ее или, хуже того, не узнать. Впрочем, Эйфелеву башню она все же как-то раз видела – по телевизору в канун Нового года.

Музей Древней Агоры представлял собой длинный желтый коридор с высокими стеклянными стендами и женщинами-охранницами, которые явно не жаловали посетителей.

Генри повел Ребекку к стенду, казавшемуся, на первый взгляд, пустым.

Однако внутри помещался неглубокий ящик с насыпанными холмиками сухой земли, откуда торчали явные костные фрагменты. Генри показал на полоску челюстной кости, хрупкую бедренную кость и несколько древних зубов.

– Это могила маленькой девочки, – сказал он. – Она умерла, когда ей было года три. Видишь вон те браслеты?

Ребекка кивнула.

– Так вот, в них ее и похоронили: они были у нее на запястьях, когда ее положили в гроб, и так на них и остались.

– А когда она умерла?

– Около трех тысяч лет назад.

Ребекка долго не отрывала глаз от останков девочки. Вокруг нее прохаживались люди.

– Отчего мне стало так грустно? – обратилась она к Генри. – Ведь она умерла давным-давно.

Генри кивнул, но с места не тронулся, ожидая, когда она будет готова идти дальше.

Скользя ногами по полу, они медленно прошли мимо стендов с маленькими каменными фигурками, горшками, чашами, детским стульчиком и украшениями. Задержались у стенда с черепушками, на которых виднелись какие-то надписи.

– Остраконы, – пояснил Генри. – С именами людей, которых ссылали по воле граждан.

– За что?

– Не знаю – может, за то, что они были мерзавцы.

Генри прочел имена мерзавцев:

ОНОМАСТ

ПЕРИКЛ

АРИСТИД

КАЛЛИЙ

КАЛЛИКСЕН

ГИППАРХ

ФЕМИСТОКЛ

БУТАЛИОН

– Достаточному числу людей довольно было написать одно и то же имя, и этого человека просили покинуть город на десять лет, – объяснил Генри.

– Интересно, что с ними потом было, – задумчиво проговорила Ребекка.

– А что обычно бывает с ссыльными – в конце концов они обретают свободу.

– Занятная история, – сказала Ребекка.

– Правда?

– Да, потому что она про нас.

Генри усмехнулся.

– Мы что, тоже в ссылке?

Ребекка кивнула.

– И свободны от обязательств перед судьбой.

Генри улыбнулся.

– Прекрасная мысль.

Затем они прошли мимо витрины с артефактами, поднятыми со дна какого-то колодца. Это были масляные лампы – их, заметил Генри, должно быть, обронили туда ночью: они стояли на самом краешке, пока кто-то опускал и поднимал бадью. Там же лежали осколки чаш, блюда для запекания, с которыми кто-то, кто жил рядом с колодцем, ходил за водой. Лежала там и ваза в форме младенца – наверно, очень дорогая по тем временам. Ребекка сказала Генри, что это ее самый любимый экспонат.

– Потому, – объяснила она, – что это так и останется тайной, зачем люди выбрасывают ценные вещи.

– Что верно, то верно, так оно и есть, – тихо проговорил Генри, задумавшись над ее словами. – Давайте пойдем куда-нибудь и поразмышляем на эту тему.

Выйдя из музея, они увидели пустую мраморную скамейку.

Генри раскрыл покрытый пылью кожаный портфель, который носил с собой. Внутри лежали бутылка воды, какая-то тонкая книжица и пригоршня занятных камней, которые он где-то подобрал.

Он открыл бутылку и сперва предложил ей. Но тут, повинуясь безотчетному порыву, Ребекка достала у него из портфеля блокнот, раскрыла его и прочла одну строчку.

– И это все?

– Разве это не самая любопытная штука, о которых ты когда-либо слыхала? – спросил Генри.

Ребекка ухмыльнулась.

– Да уж… это ты написал?

– Нет, – сказал Генри. – Я только переписал, но в этом что-то есть, – прибавил он, передавая ей бутылку с водой.

Когда она пригубила, две-три капли, сорвавшись с губ, упали ей на грудь и растеклись, оставляя дорожки на коже, пропитанной пóтом вперемешку с пылью.

Она перехватила взгляд Генри – их глаза на мгновение встретились – в них читалось взаимопонимание.

Рыночную площадь кругом озаряло клонившееся к закату солнце, и узкие улочки Монастираки заполнил проголодавшийся люд.

Глава седьмая

Жилье Генри располагалось в рабочем районе, рядом с метропутями. Мебели у него кот наплакал, зато все пространство заполняли стопки книг, что создавало ощущение домашней обстановки. Генри с Ребеккой сидели на балконе с видом на фонтан. По краям фонтана мостились парочки, склонясь к воде и погрузив в нее руки. На дне фонтана покоились почерневшие листья, прибитые водяными струями. В прохладной глубине с оглядкой плескались ребятишки. Но вот с чьего-то балкона слышится сердитый окрик – и ребятня рассыпается кто куда, точно мраморная крошка.

На колченогом столе перед ними лежат две цельных рыбины – Генри зажарил их, натерев перед тем чесноком и лимоном.

Рыбу в коробке, вместе с рецептом ее приготовления, оставил у двери Генри его сосед. Вдобавок Генри нарезал фету[11] тонкими ломтиками, проложив их листьями мяты и базилика.

– Обмакни в масле, вот так, – посоветовал он.

Потом он откупорил еще греческого вина, зажав бутылку между коленями. И рассказал Ребекке, зачем приехал в Афины.

Как и она, он вырос в маленьком деревенском домике на холме, только в Уэльсе.

– Жизнь там была, как на биваке, – признался он. – Дом весь пропах отсыревшими журналами, а койку я делил с дюжиной зверушек.

– Дюжиной?

– Не меньше.

– Ты говоришь по-французски?

– Слишком тонкая материя.

– Прямо как твоя работа, – заметила она.

– Верно, а откуда ты знаешь?

– Ты же сам говорил про кости, когда мы гуляли по рыночной площади.

– Ну да.

И по объедкам рыбы на своей тарелке Генри принялся объяснять, как растут кости, как изменяются и с какими тонкостями сопряжена его работа.

Ребекка сказала, что художник не может изобразить человека, не увидев его хотя бы раз живьем.

Генри благосклонно скрестил руки на груди.

– Только Микеланджело умел возрождать мертвецов, – продолжала она. – Слыхала я историю о том, как нашли однажды римскую статую, притом через полторы тысячи лет после того, как ее изваяли. Она оказалась совершенно целехонькая, вот только у нее недоставало одной руки. И Микеланджело попросили приделать ей новую. Так вот, несмотря на серьезную озабоченность, что новая рука не соответствует пропорциям тела, Микеланджело утверждал, что с анатомической точки зрения никакой ошибки тут нет и что его рука – точная копия утраченной. А через сотни лет какой-то фермер нашел здоровенный кусок мрамора на своем поле неподалеку от Рима, и этим куском оказалась подлинная рука от той самой статуи – ну та, что потерялась.

– И что? – воскликнул Генри, стряхивая пепел с сигареты.

– Она была той же формы и тех же размеров, что и рука, которую изваял Микеланджело.

– Занятная история.

– Не думаю, что я смогла бы зарабатывать себе на жизнь живописью, – призналась Ребекка, – но, если трудиться не покладая рук, можно добиться определенных успехов – достичь уровня, вполне пригодного для того, чтобы выставляться в Париже.

– Очень интересно, – сказал Генри, – аж завидно.

– Завидно?

– Да, – подтвердил Генри, – большинство людей не могут похвастаться такой увлеченностью. И ты со своим усердием – исключение.

Ребекка спросила, испытывал ли он личные переживания, когда выкапывал из земли человеческие кости.

– Нет, хотя – возможно. Я последнее связующее звено с ними.

– А звучит так, как будто ты хотел сказать «надежда» – последняя их «надежда».

Генри на мгновение задумался.

– Но ведь я же ученый и никогда бы так не сказал. Все люди от чего-нибудь умирают, и, если честно, здесь не может быть ничего личного.

Тут он глянул с балкона вниз. Возле фонтана хозяин чистил щеткой свою собаку. Собака, высунув язык, стояла как вкопанная.

– А как насчет вот этих останков? – спросила Ребекка.

Генри улыбнулся ей.

– Интересно, что будет с моими? – рассмеялась она. – Интересно, что от меня останется… кто найдет мои останки?

Генри покачал головой.

– Будет ли кто-нибудь помнить, что я чувствовала? – спросила она, подцепив вилкой последние кусочки рыбы у нее из-под позвоночника.

Генри собрался унести тарелки.

– Вернусь через минуту.

Генри скрылся в освещенной кухне, и Ребекка осталась на балконе одна. Смеркалось. Людей у фонтана прибыло. Трое стариков сбросили обувь. И закурили сигареты. Над ними заклубился дымок – он потянулся тонкими струйками вверх и объял Ребекку теплым ароматом.

– Ты собираешься обратно в Уэльс? – крикнула Ребекка в сторону кухни.

– Нет, – выкрикнул в ответ Генри. – Может, еще вина?

– Oui, oui[12], не откажусь, – крикнула она. – Я же француженка, в конце концов.

Генри вернулся с новой бутылкой и пачкой греческих сигарет.

– А что тебя на самом деле привело в Афины? – спросила она.

– Я археолог – меня интересуют древние могилы.

– Но ведь люди умирают везде.

– Нужно еще, чтобы они умерли давным-давно, – сказал Генри и коснулся ее руки под столом, уже второй раз за вечер. – Больше всего меня интересуют покойники, ставшие таковыми до изобретения письменности, поскольку способ захоронения человека может поведать нам немало о том, что больше всего ценили покойники, когда были еще живыми людьми… Ты выросла где-то под Парижем? – Он плеснул в стакан изрядную порцию вина.

Ребекка покачала головой.

– Кажется, кто-то однажды сказал, что Париж – самый современный из древних городов, а Нью-Йорк – самый древний из современных, – сказал Генри.

– И кто же такое сказал?

– Да вот забыл… а ты всегда занималась живописью?

Она поднесла руку к груди.

– Нет, только сейчас – раньше я несколько лет работала в Air France.

– В Air France?

– Стюардессой.

– Поэтому ты так здорово говоришь по-английски?

Она кивнула.

– А еще я говорю по-итальянски и по-голландски, только вот греческого не знаю.

– Боже мой, – со сладострастным придыханием проговорил Генри. – Какой мужчина не любит стюардесс!

Ребекка с чуть заметным отвращением вскинула брови.

– Мне нравятся их шляпки. Тебе шли такие?

– Пожалуй.

– А тебе попадались трудные пассажиры?

– Ни разу, – рассмеялась она.

– Значит, все они были… ну ладно, расскажи подробней, мне очень интересно, правда!

Ребекка смахнула огненно-рыжую прядь с лица, пригубила вино и заговорила:

– Довольно забавно смотреть на всех этих людей, оказавшихся в небе вместе с тобой… кто спит, кто читает, но большинство таращится в телевизор.

– Правда?

– Мне хотелось их рисовать, а не разносить им подогретые макароны.

– А правда, что летчики пристают к стюардессам?

– Нет, – сказала она, потянувшись к стакану. – По-моему, тебя обманули.

– А форма у тебя осталась?

– Да.

– Правда?

– Может, хочешь, чтобы я пошла и принарядилась?

– Господи, ты это серьезно? – проговорил он. Потом встал, вышел в коридор. И вернулся с чистой пепельницей и одеялом.

– На тот случай, если вдруг продрогнешь, – сказал он.

Они проболтали так еще где-то около часа, приглядываясь друг к дружке в промежутках между фразами. Плеснув остатки вина в стакан Ребекки, Генри собрал все со стола и унес. Ребекка, с сигаретой, пошла за ним.

Генри сложил тарелки со стаканами в раковину и включил кран. Ребекка, присев за кухонный стол, наблюдала за ним. Стол был из темного дерева. На нем стояла терракотовая солонка и миска с лимонами. Кухня была ярко освещена.

– Пожалуй, займусь этим завтра, – сказал он, оглядывая груду посуды вперемешку с ножами и вилками.

Он подошел к холодильнику, достал оттуда подносик с пахлавой и большим ножом нарезал ее треугольными ломтиками. Пластмассовая ручка у ножа была расплавленная и бесформенная от соприкосновения с раскаленной кастрюлей.

Генри сдобрил каждый ломтик сливками и передал один на блюдце, вместе с вилкой, Ребекке.

– Мне больше ничего не хочется, – сказала она. Подержав какое-то время блюдце на весу, он поставил его перед собой.

– Тогда поделим мой.

Они молча пережевывали сладкую сытную пахлаву. Ребекка посмотрела на сливки.

– А как твоя фамилия? – полюбопытствовала она.

– Блисс.

– Шутишь! – удивилась она. – Блисс?[13] Это же вроде как блаженный?

Рот у него был набит битком – и он просто кивнул.

– Генри Блисс, – рассмеялась она. – Выходит, ты у нас Блаженный, так?

– Причем самый что ни на есть, по высшему разряду, – подтвердил Генри, сглотнув.

– Генри Блаженный, – проговорила она. – Как мило, Генри Блаженный, Генри Блаженный, Генри Блаженный…

Генри на мгновение перестал жевать.

– А у тебя какая фамилия?

– Батиста[14].

– Да ну!

И они оба расхохотались, сами не зная почему.

Тут Ребекка заметила, что свет слишком яркий. Генри зажег свечи и выключил лампочку. Их лица слегка отсвечивали в полумраке. Генри прикурил сигарету и передал ее Ребекке.

– Даже не верится, что я обедала с мужчиной, которого подцепила в Монастираки, – сказала она.

– Это не ты, а я подцепил тебя на приманку – книжку. Кстати, а где она? – спросил он и только сейчас понял, что случилось, прежде чем он открыл рот.

– В фойе… в музее, – сказала она. – Может, сходим туда завтра?

– Завтра мне уезжать.

– Надолго?

– Дней на восемь.

– Буду скучать, ладно? – с напускной грустью проговорила Ребекка.

Генри улыбнулся.

– Пожалуйста, если хочешь… надо смотаться в Кэм-бридж, на лекции по технологии радиоуглеродного датирования, мой шеф считает – мне будет полезно послушать.

– Открытку пришлешь?

– Непременно… да не грусти ты так! Разлука греет сердце, верно?

– Поживем – увидим, – ответила Ребекка.

Генри поставил свой стакан и провел рукой над пламенем свечи.

Они посмотрели друг на друга.

– Agapi mou[15], – сказал он. – Любовь моя.

Ребекка взяла свой стакан и встряхнула – его содержимое закружилось в водовороте, точно крохотный океан, подвластный ее молчаливой воле.

– Это просто такое выражение, – спохватился Генри. – Похоже, я перебрал.

– Прости, – сказала она, передавая ему назад сигарету. – Я только сейчас сообразила, что она у нас одна на двоих. Думаю, тебе нужно знать: у меня вроде как есть парень.

Генри отпрянул от пламени свечи.

– Черт! – сказал он и посмотрел на нее. – Ты это серьезно?

– На самом деле он совсем не мой, да и видеть его я больше не желаю. – Она потянулась за другой сигаретой. – Похоже, я тоже малость перебрала.

Генри сказал со сдержанным спокойствием:

– Не обижай его.

– Ты о чем?

– Может, он тебя любит.

Ребекка вздохнула.

– Может, и так.

– Тогда не обижай его.

– Почему ты это говоришь?

– Потому что, будь я твоим парнем, мне бы хотелось, чтобы у нас все было серьезно.

– Он не мой парень – даже не знаю, зачем я это брякнула. Ладно, а что такое серьезно, по-твоему?

– Спроси меня через год, – сказал Генри, – может, тогда и отвечу.

Сквозь жалюзи потянуло прохладой.

Генри встал и перегнулся через стол, собираясь ее поцеловать. Неуклюжесть, с какой он пытался это проделать, мигом была забыта, когда она тоже встала и они вместе двинулись по коридору к его спальне, натыкаясь на своем пути на все подряд. Пол был прохладный – Ребекка ощущала это босыми ногами. В его спальне было темно. Он прикасался к ней очень нежно, раздевая ее быстро, но осторожно.

Платье соскользнуло с нее – и она стояла совсем нагая. Генри потянулся обеими руками к ее бедрам, будто в порыве безмолвной просьбы. Она перехватила его руки и сама приложила их к тем местам на своем теле, какими хотела ощутить их сильно-сильно, – вся ее застенчивость давно растворилась в вине.

Она открыла глаза, лишь когда перестала чувствовать груз его тела. Он был крепкий и тяжеловесный. Слабое чувство, зародившееся в тот день на рынке, переросло в сильную страсть. Что-то тянуло ее издалека туда, где она мгновенно погрузилась в свои грезы. Она крепко уткнулась носом в его плечо и яростно укусила. Он не отпрянул, а, все так же нависая над нею, только крепче напряг мышцы, натянув их, точно струны. Ее тут же закружило в водовороте собственной жизни, где ощущение самое себя оказалось настолько условным и чуждым, что его легко смело силой необыкновенного желания.

Она вцепилась в его черные волосы, порывисто дыша…

Потом они лежали на спине, сцепившись руками. Двое, разделенные обманом чувственного опыта. Кругом была тишина.

Она, точно одинокая капля, повисла на краю бездны сна.

Он держал ее за руку во тьме, и они вдвоем, покинув этот мир, провалились в другой.

Глава восьмая

Когда Ребекка открыла глаза, было все еще темно. Генри уже не спал – он стоял у закрытого жалюзи окна. В спальню струился прохладный воздух. Она сбросила с себя простыню.

– Чудесно! – проговорила она.

Он обернулся.

– Ты удивишься – еще такая рань.

Сквозь открытые жалюзи Ребекка видела ярко освещенную квартиру напротив через улицу. Какой-то мужчина, без рубахи, стоял там, склонившись над кипящей кастрюлей. Генри пошел на кухню, принес пару стаканов апельсинового сока и поставил их на ночной столик.

– Видишь его? – спросил он.

Мужчина погрузил кучу белых полотенец в клубы пара.

– Чего это он? – полюбопытствовала Ребекка.

– Кипятит полотенца.

– Он, кажется, такой несчастный, – заметила она.

Ребекка оторвала голову от подушки и широко распахнула глаза.

– Этот тот самый малый, который оставил рыбу у меня под дверью.

– А почему он такой несчастный?

– Пять лет назад такси, выскочившее из-за поворота, сбило его жену с ребенком.

Ребекка тяжело вздохнула.

– Малыш погиб, а жена, когда выписалась из больницы, бросила его – уехала к предкам в деревню. Соседка снизу рассказала, – объяснил Генри.

– А ты как с ним познакомился?

– Еще не успел… но, кажется, уже все соседи знают, что здесь живет иностранец.

– Значит, он знает, что ты живешь один?

– Ну да, как и все остальные.

– Тогда почему он оставил тебе две рыбины?

– Не знаю – может, думает, я тут голодаю.

– А может, ему хотелось отужинать вместе с тобой?

– Ты правда так думаешь?

– Просто, думаю, ему очень одиноко, – сказала Ребекка.

– Но на улице, у него под балконом, всегда полно народу…

– Это еще ни о чем не говорит, – прервала его Ребекка. – Одиночество – это словно бы тебя, совсем одного, бросили в космосе, а рядом нет ни души.

– Красиво, – заметил Генри. – Красиво сказано, правда.

Затем Генри поделился с нею грустными воспоминаниями из своего детства.

Ребекка неотрывно наблюдала за мужчиной с голой грудью. Тот стоял, сгорбленный, словно под тяжестью непосильной ноши – бремени прошлого, которое определило его горькую участь, перечеркнув жизнь.

Глава девятая

– Ну бывай, Генри, – сказал папа.

– Ты же не будешь бояться, правда, родной? – сказала мама. – Если что, мы тут рядом, у соседей.

Генри кивнул.

– Хорошо, мам.

– Если братишка проснется, беги к нам и скажи, ты ведь смышленый мальчик.

– Мам, я все знаю, я смогу.

– Ты правда не будешь бояться? – ласково переспросила она.

– Он же у нас молодчина, Гарриетта, – сказал папа. – Мы опаздываем.

В доме было довольно тихо – только где-то поскрипывало, а в кухне потрескивало, и кот Дункан шуршал лапами, занимаясь своими кошачьими делами. Телевизор работал. Генри сел. Перед ним стояла тарелка печенья с сухофруктами, а рядом – большой стакан оранжада. За окном было еще светло. Под проливным дождем мимо проносились машины.

Когда мультфильм закончился, Генри подумал – они должны вот-вот вернуться. Он встал перед телевизором, ожидая, что будет дальше.

У него на майке были картинки Человека-Паука. Он видел свое отражение в телевизоре. Мальчик в очках застыл в неподвижности. Они оба ждали, что будет дальше.

Потом Генри решил проверить, как там его братишка. В конце концов, это была его главная забота. Когда они куда-нибудь уходили, дом оставался на нем.

Генри был на пять лет старше брата, но они походили друг на дружку как две капли воды. Брат всюду совал свой нос – тыкал пальцами куда ни попадя и хватался за все подряд, кривя рожицу в неуемном упрямстве. Весь такой слюнявый. В вонючих подгузниках, тяжелых и теплых, как пакеты с рыбой или чипсами. А эти его ужасные вопли! И волосики-пушинки, такие невесомые, что упорхнут, только дунь. Генри вспомнил и эти черные глазенки, когда брата привезли домой из больницы. Мамуля дала Малышу пососать пальцы Генри.

«Прямо как я, когда уплетаю крыжовник», – заметил тогда Генри. И все рассмеялись.

На головке у Малыша сейчас не было ни волосинки. И сейчас он был почти один. Генри нравилось подбрасывать его на кровати. На нем был мягкий синий комбине-зончик. На молнии. С вышитой рыбкой. Она улыбалась, подмигивая одним глазом.

Генри стоял в комнате брата. Запах дезинфицирующего средства и детской присыпки приводил в отчаяние. Жалюзи были опущены. Свет, хоть и мягкий, горел ярко – было все хорошо видно.

Брат дышал быстро. Ручонки совсем малюсенькие, в складках там, где надо.

За окном вдруг залаяла собака.

Брат тут же открыл глаза. И, моргая, повернул голову. Заметил Генри – и улыбнулся, а потом расплакался.

– Не реви, – сказал Генри. – Мама тут, рядом.

Генри просунул руку сквозь прутья его кроватки – не помогло.

Тогда он сплясал и спел песенку про медвежат, у которых был учителем в школе.

– Тебя я тоже буду учить, когда станешь взрослым, как я, – сказал Генри.

Мордашка у брата вся раскраснелась от слез. Глазенки припухли.

Только бы перестал реветь! Мама с папой с ума сойдут, узнав, что он проснулся, и будут ругать за это его, Генри.

Генри уже было собрался бежать к соседям, и тут вдруг ему пришло в голову сунуть малышу игрушку.

На пеленальном столе, возле стопки пеленок, лежал мобильный телефон, который когда-то висел над кроваткой Генри. Отец сказал – может, брату он тоже понравится, и обещал завтра же его подвесить.

Генри схватил мобильник и покачал им над кроваткой.

– Когда-то он был мой, – сказал Генри. – Так что хватит реветь.

Брат перестал плакать и потянулся ручонками вверх.

– Хочешь поиграться?

Малыш рассмеялся. Генри опустил мобильник ниже.

Малыш как будто обрадовался. И своими пухленькими пальчиками принялся ощупывать каждую штучку, что попадалась под руку. Сунул в рот маленькую пластмассовую зверушку – вытащил и стал разглядывать. Потом потянул за веревки, силясь погрызть деревянного болванчика.

– А теперь, братишка, давай баиньки, – сказал Генри. – Приятных тебе сновидений.

Когда Генри вышел из детской, его переполняло чувство гордости. Надо будет непременно похвастаться маме – сказать, как он угомонил братишку, когда залаяла собака.

Родители вернулись, когда уже почти стемнело. По телевизору не было ничего интересного, зато у Генри в каждом углу были игрушки. Дом превратился в царство теней, и Генри боялся отлучиться от мерцающего телевизора – пойти и включить свет.

– Какой большой мальчик! – сказала мамуля.

– Ну, юноша, – сказал отец, – пора на боковую.

Генри зевнул.

– Братишка просыпался?

– Да, – признался Генри, – но я сходил проверить, и он снова заснул.

– Ты мое золотко! – сказала мама. – Я знала, я верила – на тебя можно оставить дом.

– Хотя мы были тут рядом, у соседей, – прибавил отец.

Генри залез в пижаму под бдительным отцовским оком, и тут вдруг раздался пронзительный вопль, который, казалось, никогда не смолкнет. Отца как ветром сдуло.

Из братишкиной комнаты снова послышался крик.

Генри подглядывал в дверную щелку.

Им пришлось использовать ножницы… Генри обмочился в штаны, но этого никто не заметил.

Потом приехали полиция и «Скорая помощь».

У дверей топтались соседи в домашних халатах.

Генри разрешили не ложиться и поговорить с полицейским.

Глава десятая

Когда Генри еще был маленький, братишкина комната большую часть времени служила кладовкой. О том случае у них в семье никогда не говорили. Мать иногда плакала в ванной. Иногда Генри видел, как отец сидел у себя в гараже, уставившись в одну точку.

Став постарше, Генри просыпался оттого, что задыхался во сне. Все знали, что у нет больше нет братишки. В супермаркете люди часто подходили к матери.

«Ну как, справляетесь?»

Даже спустя годы – все тот же вопрос, все то же сочувствие на лицах. Мягкое прикосновение к руке – в знак всеобщей поддержки и ободрения.

Во всем винили игрушку – ни о чем другом никто и подумать не мог.

На последнем курсе университета Генри понял – с ним что-то не так. Механизм, помогавший другим студентам заводить меж собой долгую дружбу во время бурных ночных кутежей в студенческих забегаловках, лично у него дал сбой, а может, он у него вообще никогда не включался.

А те редкие дружеские отношения, которые у него все же завязывались, скоро обрывались. Искренняя отзывчивость быстро оборачивалась безразличием.

И вот теперь Ребекка. С нею все началось так же, как и с остальными. Влечение, разговор, совместная ночь. Но было в этом и кое-что более глубокое и красивое – нечто такое, что заставляло Генри не обращать внимания на сиюминутные мелочи и ощущения, как будто их обоих что-то связывало в будущем.

Потому-то он и поделился с нею воспоминаниями из своего прошлого – впрочем, не всеми. Она, конечно, тоже во всем винила игрушку, так что Генри мог со спокойной душой и дальше притворяться кем-то другим.

После долгого молчания Генри неуклюже спросил Ребекку, где она выросла:

– В каком-нибудь французском сельском домике со ставнями и садовыми шлангами, лавандовыми клумбами и стареньким «Ситроеном»?

– Не совсем, – сказала она, все еще находясь под впечатлением от его рассказа.

– Но ведь ты же родом из Франции – так из каких мест, если точно?

– Угадай.

– Ну точно знаю, не из Парижа. Тогда, может, из Шампани?

– Нет.

– Из Бордо?

– И не из Бордо.

– Из Дижона?

– Неужели твои географические познания о Франции ограничиваются тем, что ты ешь и пьешь?

– Из Ласко?

– Уже теплее, если учесть, что тогда я делала только зарисовки, а живописью еще не занималась… и все же нет.

Ребекка было потянулась к ночному столику за апельсиновым соком, но передумала и поставила стакан на место.

Генри пошел на кухню и принес стакан воды.

– Спасибо, – сказала она.

Она откинулась на простыни и потянулась всем телом. Они оба устали. Генри прилег рядом и сказал:

– Я ищу доказательство жизни, а ты объясняешь ее смысл.

– Нет, Генри, думаю, все не так. По-моему, ты ищешь доказательство своей собственной жизни.

Генри на мгновение задумался.

– А ты что делаешь? – спросил он.

– Просто рисую. – Она улыбнулась. – Пока что.

– А как зовут твоего парня? – полюбопытствовал Генри.

– Никакой он не мой парень, я же говорила, – просто друг, честное слово.

– Грек?

– Американец. Тебе понравится, – сказала она.

– Да ну! – выдохнул Генри. – Откуда ты знаешь?

– Потому что он любит оперу, по вечерам – херес под курагу, а еще, конечно, потому что он все знает об археологии. Древнегреческий – его страсть.

– Неужели такие люди существуют?

– Здесь – да, – подтвердила Ребекка.

Генри на миг задумался, потом сказал:

– Давай вот что сделаем.

– Ну?

– Давай устроим здесь наше гнездышко, и плевать на личную свободу.

Она отвела взгляд в сторону и посмотрела в темноту. Ее подушка была мягкая и теплая.

– Но ведь мы едва знакомы. И я совсем тебя не знаю. – А мне кажется – знаешь, – сказал Генри.

Ребекка повернула голову и посмотрела ему в лицо.

– Чем больше я думаю о нас, тем сильнее пугаюсь.

Генри прикоснулся к ее волосам. Нежно поцеловал в шею, сзади, – и она скоро уснула.

Утром Генри оделся и вышел из дома. Было прохладно. Он расстегнул ремешок на каске и глянул на свой балкон. Потом сел на ржавенькую «Веспу»[16] и покатил на север – прочь из города.

Он медленно взбирался по горной дороге, что вела к опаленной, насквозь прожженной солнцем яме, где он копался со штуковиной, которую Ребекка потом назвала дорогущей зубной щеткой. После полудня он собирался покинуть место раскопок и, прихватив с собой портфель с записями, сесть в самолет, вылетающий в Лондон. Там его будет ждать университетский микроавтобус – он доставит его в общежитие при Кембридже, где ему предстоит прожить неделю.

Ребекка пробыла у него дома до полудня. Она помылась в его теплой желтой ванной, вымыла посуду, оставшуюся после ужина. Потом оделась и купила апельсины у албанца на улице, подперев входную дверь бутылкой из-под вина. Апельсины она переложила в мисочку, поставила ее на стол рядом с лимонами и приложила к ним записку со своим адресом. Закрывая жалюзи – на весь день, Ребекка заметила мужчину с голой грудью, кипятившего давеча полотенца в доме напротив. Он сидел с сигаретой за кухонным столом и ерошил себе волосы.

Глава одиннадцатая

Джордж почти весь вечер провалялся в постели с двуязычным томиком поэзии Казандзакиса[17], держа его перед собой таким образом, что тот походил на кровлю крохотной церквушки. Томик был раскрыт на странице, где было написано:

«Красота не знает жалости. Не ты смотришь на нее, а она глядит на тебя и ничего не прощает».

Прошла неделя с тех пор, как он последний раз видел Ребекку. В квартире пахло разлитым вином. В кухне, на разделочном столе лежали толстые пучки увядшего укропа, а углы и места, куда не заглядывал Джордж, были забиты бутылками из-под вина и прочего спиртного. Он повторял поэтическую строку раз за разом, пока не запомнил назубок.

А в полдень у него была встреча – он встал, оделся и отправился в свое любимое кафе на углу. Сотрапезник Джорджа, прибывший чуть раньше, встал и поприветствовал его. Они не пожали друг другу руки, хотя и были рады встрече.

– Ну как ты, Костас? – спросил Джордж. – Уже заказал что-нибудь?

Собеседник покачал головой.

– Спасибо, что согласился прийти. Пока не забыл, вот сигареты и бутылка узо[18].

На мгновение лицо его собеседника, омраченное легким смущением, просияло. Он сунул сигареты в один из многочисленных карманов своего тяжелого пальто, а бутылку узо так и держал в руках, нарочито притворяясь, что читает этикетку. Надо же, подумал Джордж, как старается прикинуться грамотным.

– А с виду ничего, интересная штуковина, – проговорил тот.

– Замечательная, как и твой английский.

Костас благодарно кивнул.

– Ты где пропадал последнее время?

– Честно? – сказал Джордж.

Костас кивнул.

– Да так, влюбился.

– В женщину?

Джордж кивнул.

– Гречанку?

– Француженку.

– Ух ты, – проговорил Костас, – здорово!

– Но, – сказал Джордж, – я не виделся с ней уже неделю.

– А звонил? – полюбопытствовал Костас.

– У нее нет телефона, правда, я заходил к ней несколько раз, но дома не застал… а может, она просто не захотела открыть дверь, когда я звонил.

– Может, у нее какие дела, – предположил Костас. – Потом, все женщины – существа загадочные, так ведь?

Костас почесал подбородок и потянулся к сигаретам Джорджа.

– Можно?

Джордж кивнул.

– Конечно.

Наконец к ним подошел официант вместе с хозяином кафе – крепышом с массивной золотой цепочкой.

Хозяин встал столбом у их столика, подбоченился и сурово посмотрел на Костоса.

– Простите, мы закрываемся, – сказал он.

– Как, уже? – удивился Джордж. – Так вы только что открылись.

Костас рассмеялся от души.

– Убирайтесь отсюда оба, – велел хозяин.

– Это еще почему? – спросил Джордж. – Мы пришли пообедать.

– Так вот, здесь вам не благотворительная кухня, а районное кафе.

Джордж стоял на своем.

– Я всегда платил по счету и не скупился на чаевые.

– Ваша правда, – согласился хозяин. – Тогда почему якшаетесь с этим типом, ежели вы весь из себя приличный, – прибавил он и кивнул на Костаса, уже собравшегося на выход.

– Очень жаль, – сказал Джордж, поднимаясь, – вы забыли о таком понятии, как гостеприимство. А ведь вы, уважаемые, сами его и придумали.

У хозяина задрожали губы, но он прикусил язык.

Когда они уходили, Джордж повернулся и помахал рукой. Была у него такая странная привычка, и она нередко смущала людей. Официант, не проронивший за все время ни слова, помахал ему в ответ, а хозяин кафе бросил вдогонку пару грубостей.

– Жаль, что так вышло, – сказал Джордж.

Костас великодушно улыбнулся и стрельнул у Джорджа еще одну сигарету. Они курили у фонтана, поглядывая на проходящих мимо людей.

– В странном мире мы живем, правда? – сказал Джордж.

Костас кивнул.

– В очень странном.

– Погоди, – спохватился Джордж, повернувшись к другу. – Ведь я обещал угостить тебя обедом, так как насчет лепешек с сувлаки[19] – возьмем и съедим у меня дома.

– Даже не знаю, – проговорил Костас. – Мне правда уже пора.

– Ясно, – сказал Джордж. – Но дела могут и обождать. А еще давай прихватим бутылочку винца под это дело – знаю, ты не прочь пропустить стаканчик-другой, как и я.

– Ладно, – согласился Костас. – Звучит заманчиво. Тогда жду подробного рассказа о той французской девчонке, в которую ты втюрился.

Джордж купил в ларьке пару лепешек с сувлаки, бутылку вина и повел Костаса к себе домой – на площадь Колонаки.

– Я здесь редко бываю, – сказал Костас.

– Почему?

– Потому что полиция не больно жалует таких, как я, особенно там, где все эти роскошные иностранцы швыряются деньгами.

– Но ведь это твоя родина, – заметил Джордж, – и ты вправе жить где хочешь.

– Ты славный малый, – сказал Костас. – Жаль, что не грек.

Когда они пришли, Джордж помог Костасу снять рюкзак. Выглядел он довольно неказистым, потому как был пошит из пары одеял, стянутых снизу веревкой.

Джордж предложил Костасу сесть и плеснул ему немного вина.

– Всего-то дешевое домашнее красное, – заметил Джордж, – зато свежее.

– Да, свежее, – вторил ему Костас, осушив одним глотком стакан. И протянув его за добавкой.

За едой Джордж рассказал ему все о Ребекке: об их поздних обедах и долгих романтических прогулках, о ее честолюбивом желании стать знаменитой художницей и затяжных неловких сидениях на пороге ее дома. Костас вежливо слушал и кивал, когда было уместно.

Перекусив, они выпили арманьяка, и Джордж еще раз поблагодарил Костаса за его великодушный поступок на минувшей неделе. Костас пожал плечами. И записал ему адрес заброшенного дома в Афинах, где они с друзьями худо-бедно обустроили себе жилище.

– Будешь маяться, приходи по этому адресу и спроси меня.

Глава двенадцатая

Ночь страсти с Ребеккой Джордж решил отметить круглосуточной попойкой. Уйдя утром от Ребекки, он целый день слонялся по кафе и ресторанам, перекусывал бутербродами и пирожками, читал и напивался, не привлекая к себе внимания.

В ранние утренние часы, однако, был открыт лишь один бар – интернет-кафе. Работал он до пяти утра и обслуживал в основном туристов с соседней турбазы, путешествующих своим ходом.

Джордж заплатил за место у компьютера, сел и продолжал вливать в себя спиртное, клюя носом перед мерцающим монитором. Если за ним кто и наблюдал, он, конечно, этого не замечал.

Когда интернет-кафе закрылось, он решил покемарить в парке. Над городом уже занималось утро, и, невзирая на неугомонные, хотя, впрочем, безобидные шорохи в кустах, он чувствовал себя уютно и в полной безопасности.

Он перешел через мост над железнодорожными путями и направился в сторону рощи, сквозь которую пролегали пустынные тропинки. Потом двинулся вдоль парковой ограды в надежде отыскать в ней лаз. И тут вдруг заметил, что его обступили какие-то люди. В животе у Джорджа екнуло: он опустил глаза, заметил какую-то трубку и чуть погодя смекнул – это пистолет. Незнакомцы живо обшарили его карманы. Он чувствовал, как их руки вцепились в него, точно бешеное зверье. Но, несмотря на творившееся над ним бесчинство, Джордж и бровью не повел. То, что случилось, от него не зависело – единственное, что он мог, так это покориться неизбежному и ждать, когда все закончится. Потом обидчики повалили его наземь и были таковы. А Джордж так и остался лежать, невредимый, но потрясенный до глубины души.

За происходящим из-под груды картонных коробок наблюдал какой-то бездомный – он пожалел Джорджа, приняв его за такого же, как и он сам, безобидного пьяницу. Костас помог Джорджу подняться, отряхнул его и предложил винцо и курево.

Сделав пару добрых глотков спиртного и докурив чинарик от сигары, припасенный Костасом на черный день, Джордж пристроился среди картонных коробок и уснул. Костас накрыл его одеялом, а другим укрылся сам.

На другое утро Джордж поблагодарил Костаса за его великодушие и попросил через неделю, когда он разберется со своими делами, зайти к нему в гости на обед. Костас согласился, и Джордж дал ему адрес кафе по соседству со своим домом, где подавали восхитительную рыбу и куда более восхитительное вино. Костас учтиво кивнул и сказал, что непременно его проведает. А еще Джордж обещал ему пачку сигарет и бутылку узо – в благодарность за вино и окурок сигары, которыми его потчевал Костас.

Глава тринадцатая

Когда Костас собрался уходить, Джорджу пришла одна мысль.

– Слушай, – сказал он, – раз уж полиции так претит твоя внешность, давай ее поменяем.

Джордж исчез в спальне и вернулся с костюмом и парой легких туфель.

Костюм оказался несколько мешковат, зато туфли, на три пары носков, пришлись впору.

– Шик-блеск! – сказал Костас, поглаживая ткань. – Я уж лет двадцать не ходил в таком.

– Восхитительно! – согласился Джордж. – Тебе в самый раз, особенно под твою футболку, – ты прямо как из Калифорнии.

– А это оставим здесь, – прибавил Джордж, показывая на рубище Костаса, валявшееся на полу темной кучей. От нее так воняло потом и мочой, что Джордж на миг осекся, потянувшись к ней.

– Нет-нет, – спохватился Костас, потянувшись к куче. – Я заберу все с собой, у тебя шмоток и без того хоть отбавляй.

Джордж проводил Костаса до парадной двери, и они пожали друг другу руки. Элегантная одежда придавала человеку достоинство, и Джордж считал это чувство жизненно важным.

Многие кумиры Джорджа – археологи и лингвисты 1930-х годов – писали в своих книгах о портных не меньше, чем об экспедициях. Они взбирались на слепящие глаза, раскаленные песчаные холмы в льняных мундирах с Савил-Роу[20]. Они обследовали гималайские пещеры в твидовых костюмах, широких грубых башмаках и гетрах – и при этом всегда были гладко выбриты, если только не были серьезно травмированы или временно обездвижены.

Так вот, Джордж подарил Костасу один из своих костюмов, пошитых на заказ в Париже. Его сорочки, с воротничками на пуговицах, были сшиты на Джермин-стрит, в Лондоне, а обувь была от самого Альфреда Сарджента[21]. Джордж, полагавший, что галстук-бабочка никогда не выйдет из моды, пользовался бритвенными принадлежностями и косметикой только от Джо Трампе-ра[22], не говоря уже о том, что он был обладателем и куда более оригинальных вещиц: среди прочего, к примеру, у него имелась узенькая серебряная мешалочка, предназначенная для того, чтобы делать шампанское не таким шипучим.

Глава четырнадцатая

Отец Джорджа покинул Саудовскую Аравию и вернулся домой, в Соединенные Штаты, когда Джордж заканчивал свое обучение в Эксмуте и за три года до того, как он отправился в Афины. Он написал Джорджу, что хочет снова стать ему отцом.

Он также сказал, что собирается дать Джорджу денег на жизнь, ибо так велит ему отцовский долг, потому как он хочет, чтобы его сын стал обеспеченным молодым человеком.

Последние три года, пока у него было настроение, он навещал Джорджа два раза в год. И вот пять месяцев назад он снова приехал в Афины.

После продолжительного обеда и нескольких бутылок вина Джордж проводил отца до его гостиницы – через площадь Синтагма, потом по длинному бульвару, и так до самой «Афины-Хилтон». Он помог ему подняться наверх и остался ждать в гостиной комнате номера, пока отец возился в ванной. Через десять минут Джордж пошел проверить, что он там делает, и увидел, что отец спит на полу прямо в одежде. Джордж развязал ему галстук, расстегнул воротничок сорочки, стянул с него ремень, стащил ботинки и накрыл его одеялом.

На туалетном столике лежал большой конверт с именем Джорджа. Внутри – пачка долларовых купюр и, как обычно, подарочный сертификат в «Гермес» – магазин-мастерскую по пошиву готового платья, который приглядел для него отец.

Перед уходом Джордж сложил одежду отца, прибрался в номере. И выставил за дверь несколько пустых бутылок из-под водки, чтобы горничная их унесла. Потом аккуратно разложил на столе журналы о гольфе, зашторил окна от городского света и присел на кровать. Несколько минут он смотрел на спящего отца. Затем встал и ушел, тихонько закрыв за собой дверь.

На выходе Джордж задержался поболтать с портье и попросил проверить через пару часов, как там его отец, поскольку он неважно себя чувствует. После этого Джордж взял такси, приехал к себе домой и лег в постель.

Самой любимой поэмой Джорджа была гомеровская «Одиссея». Он даже сделал собственный вариант перевода на английском. В одной из ее частей говорится о том, как у мальчика пропадает отец.

Глава пятнадцатая

Джордж проснулся рано утром. Было еще темно. Винный магазин открывался только через несколько часов. Он полистал поэтический сборник, лежавший на ночном столике.

«Есть лишь одна-единственная женщина в мире. Единственная и многоликая».

Затем встал и съел несколько холодных картофелин с йогуртом, лимонным соком и луком.

Он написал имя Ребекки на древнегреческом и приклеил его к холодильнику. Он даже пробовал написать ей пару поэтических строк и хранил их в наволочке вместе с заначкой – пачкой сигарет и поздравительными открытками ко дню рождения, которые отец посылал ему каждый год до его семнадцатилетия.

Джордж распечатал плитку шоколада. Думал, от сладкого полегчает. Когда ты трезв, тяжко жить в мире, где тебе все так дорого. Точно верный поборник некоей темной религии, он часто обливался слезами, когда чувствовал, как на него нисходит божественное откровение, – подобно дождю, бьющему в окна, или запаху яблок, или голосу отца, читающему своему ребенку книжку в парке; подобно стае вспархивающих птиц, мельканию и грохоту проходящего поезда и безмолвной красоте ликов.

А выпивка вымывала весь этот бред. Упрощала его мироощущение. Залив глаза, он свободно исследовал землю, не думая о каждом прожитом мгновении как о последнем.

За окном над его кроватью небо сделалось тускло-голубым – значит, скоро рассвет.

Где-то там, на другом конце города, среди тысяч бьющихся сердец есть одно – желанное.

Поразмыслив, Джордж решил, что все уж больно затянулось и придется ему протопать несколько миль через все Афины до ее дома, – там он перекурит, хлебнет узо из бутылки, которую купит, дождавшись открытия магазинов, и представит себе, как чудесно, стоя внизу, упиваться ее сонным образом на балконе.

А может, он позвонит ей в дверь и сбежит (если будет не слишком пьян). Он представил себе, как спрячется в кустах, а она выбежит на улицу поглядеть, кто это еще к ней заявился.

Джордж взял в привычку, уходя из дома, оставлять включенным все, что только можно: свет, радио и даже душ, который однажды, по пьяной лавочке, он забыл выключить, когда вернулся. Он нашел без труда ключи и достал из ящика стола подарочный сертификат, который отец оставил ему в оранжевом конверте с гравировкой в виде запряженной в экипаж лошадки. Он решил – пусть это будет милым сюрпризом, знаком извинения на тот случай, если его обнаружат.

Лифт, пока спускался, дробно постукивал, и это напомнило Джорджу стук каблуков директора интерната, прохаживающегося по высоким сводчатым коридорам общежития.

За год до окончания Эксмута единственное истинное удовольствие, кроме переводов древних текстов и музыки, ему доставляло распитие односолодового виски под обелиском, установленным на вылизанной до блеска территории школы. Он любил посиживать там, потягивать спиртное и насвистывать себе под нос Баха. Обелиск прозвали Эксмутским фаллосом. Однажды, набравшись, Джордж обхватил руками этот самый обелиск, у его основания, и возопил:

«Порази меня в самую душу, о великий Эксмутский пенис, раз уж ни один смертный не смеет расправить над нею свои слабые крылья».

Если бы не родительский день, этого никто бы не услышал и у Джорджа не было бы никаких неприятностей.

Великую радость иной раз приносило и холодное утро. Как-то раз перед рассветом, после одной особенно морозной ночи, Джордж брел по объятому белым саваном, спящему саду, окутанный парами собственного дыхания и призрачным сиянием звезд. Подобно шелковой кукле, скользил он по земле, единственный свидетель зарождающегося дня.

Джорджа отдали в интернат, когда ему было семь, – вскоре после того, как распалась его семья.

Перелет из Лексингтона в Бостон прошел без происшествий. Ему принесли фигурное печенье и напиток на выбор (фанту). До аэропорта его подбросил школьный воспитатель по имени Терренс.

Часов около семи утра, когда Джордж добрался до дома Ребекки, в его голове все еще роились обрывки воспоминаний об Эксмуте. По дороге он прихватил выпивки и уже успел изрядно набраться, так что выше второго этажа ничего не различал. Он просто смотрел на ее дом, силясь понять, почему краски расплываются у него перед глазами.

Только когда Джордж наконец осмелился перейти улицу, он смекнул, что разглядывает второй этаж не ее дома, – его взяла досада, и он заснул в соседнем парке.

И бесцеремонно проспал аж до самого обеда.

А пробудившись, в ярком солнечном свете с оглядкой побрел к ближайшей станции метро. Вид у него был помятый, хотя он почти протрезвел. В легких саднило, оттого что обкурился. Точно ветеран, вернувшийся со своей частной войны, он с трудом, неуклюже спустился на платформу.

Подъехал поезд.

Он наблюдал, как из дверей высыпают толпой пассажиры, высматривая между ними брешь, чтобы протиснуться в вагон. И тут вдруг прямо перед ним возникла Ребекка с букетом белых цветов.

– Ребекка!

Она как будто удивилась. Какой же у нее красивый разрез глаз!

Джордж старался держаться прямо.

– Прости, если напугал, – проговорил он запинаясь.

– Джордж, что ты тут делаешь?

– Да вот, надо было забрать кое-какие служебные документы из библиотеки, это здесь, неподалеку. – Он махнул рукой влево, а потом посмотрел в другую сторону и махнул уже вправо.

– Ты бывала там когда-нибудь? – спросил он, трогая цветочные бутоны.

– Где? – удивилась она.

– Ведь ты здесь живешь? – снова спросил Джордж.

– Так и есть, сам знаешь.

– Идешь домой?

– Да… а почему у тебя все брюки в листьях?

– А, это? – сказал Джордж, оглядев свои запачканные костюмные брюки и улыбнувшись. – Прилег у академии на лужайке… если честно, не помешало бы ее как следует прочесать граблями.

– Так ведь ты, кажется, говорил о библиотеке?

– Да это, собственно, одно и то же… а мы с тобой уже лет сто не виделись!

– По-моему, тебе надо протрезветь.

– Ребекка… – проговорил он, задыхаясь. Ему так много хотелось ей сказать, но он стушевался, едва произнес по слогам ее имя, наполнившее его изысканной музыкой.

Она посмотрела в сторону своего дома.

– Я скоро протрезвею, совсем, – сказал он. – И у меня есть кое-что для тебя.

Он полез в карман и протянул ей оранжевый конверт.

– Похоже, что-то важное, – предположила она. – Письмо?

– В некотором роде… потом откроешь.

Она колебалась, но Джордж был настойчив – ей пришлось сунуть конверт в карман платья. Она снова глянула в сторону дома.

– Джордж, мне надо идти, – улыбнулась она.

Джордж коснулся пальцами своего лица.

– Что, кровь идет носом?

– Вроде нет, – сказала Ребекка, приподнявшись на мыски.

– У меня иногда такое случается.

Он соврал – и тотчас пожалел об этом.

На мгновение Джорджу показалось, что Ребекка, быть может, пригласит его к себе проспаться или на чашку чая. Может, у нее даже осталось немного вина и что-нибудь пожевать – к примеру, греческие галеты.

Видя, что она собирается уходить, он сказал:

– А я, между прочим, уже совсем трезвый.

Но тут же смекнул, что держит в руке открытую банку пива, которую незадолго до встречи купил в киоске у метро.

Ботинки у него были в каких-то темных подтеках – наверное, мочи, с досадой подумал он.

На Ребекке были голубенькие туфли-лодочки. Она тяжело вздохнула. Ее рука с цветами поникла.

– Джордж, – произнесла она, – может, посидим здесь минутку и поговорим?

Она повела его к скамейке на верхней площадке лестницы, и они оба сели.

– Славное местечко, правда? – сказал Джордж.

Ребекка пристально посмотрела на него и заговорила:

– Давай впредь останемся только друзьями?

Джордж ничего не ответил. Потом рассмеялся.

– Друзьями?

– Пусть все будет так, как в первый раз, когда мы только познакомились… давай будем просто иногда пить вместе кофе или обедать.

Джордж снова промолчал.

– Думаю, так будет лучше, – продолжала она.

– Почему?

– Мне хорошо с тобой, но я много думала… так вот, мы живем разными жизнями.

– Это все из-за моего пьянства? – спросил он, глянув на банку пива.

– Да, отчасти.

– А что еще?

– Я не смогу быть твоей девушкой.

– Никогда? То есть вообще?

Ребекка нахмурилась.

– Никогда, – сказала она.

И тут Джордж разрыдался.

На них оглядывались.

– Джордж, – спокойно продолжала Ребекка.

Но он все рыдал. И довольно громко. Проходившая мимо женщина сказала ей что-то по-гречески.

– Джордж, – снова проговорила она. – Пожалуйста, не надо слез. Это не трагедия.

– Не могу, – ответил он.

Лицо у него сделалось багровым. Две пуговки у него на сорочке расстегнулись, обнажив на пару дюймов его неприглядный с виду живот.

– Ну зачем так убиваться, скажи?

Джордж утер глаза и глотнул пива из банки. Он вроде как взял себя в руки и тут снова ударился в слезы. Если бы не подъехавший поезд, их непременно обступила бы толпа зевак.

– Ну правда, Джордж, скажи, почему ты плачешь?

Она дотронулась до его руки, но он ее отдернул.

– Потому что мне малость не по себе.

– Отчего же?

Джордж молча полез в карман за сигаретами. Ребекка быстро дала ему прикурить. Ей очень хотелось, чтобы все это как можно скорее закончилось.

Он отхлебнул еще пива.

– Я просто думал… – сказал он, утерев глаза и пригубив банку.

– Ах, Джордж, – в отчаянии вздохнула Ребекка, – неужели ты не можешь не пить хотя бы пять минут?

Джордж поставил банку на платформу. По звуку они оба поняли, что банка пуста.

– Ты плачешь потому, что пьян?

Джордж опять зарыдал, на сей раз громко-громко. Подъехал поезд – из него почти никто не вышел.

– Поговорим об этом, когда протрезвеешь, – сказала Ребекка.

И тут в первый и единственный раз в жизни она увидела, какая злость промелькнула в глазах Джорджа.

Он едва слышно пробурчал:

– Как ты смеешь… как ты смеешь, Ребекка, осуждать меня… у тебя нет на это никакого права, так что прекрати, ведь ты обижаешь нас обоих.

Ребекка не совсем поняла, о чем он говорит, и подумала, что он, пожалуй, и сам не понимает. Она восприняла это как прощальный знак и встала.

– Прощай, Джордж, – сказала она. – Думала, разговор у нас получится здравый, а ты что-то… приуныл.

Джордж уронил голову на руки. И, не вставая, пнул пивную банку так, что та отлетела на рельсы. С грохотом. С платформы послышался чей-то окрик. Ребекка ушла прочь. Дойдя почти до конца лестничного пролета, она обернулась. Джордж как раз поднимался.

– Ребекка! Ребекка! Ребекка! – крикнул он.

Она шла к дому и ревела. Первая ее попытка завести знакомство в Афинах – и все псу под хвост. Так уж, видно, у меня на роду написано, думала она, рушить любые эмоциональные привязанности. Тут она вспомнила о Генри и, невзирая на угнетавший ее стыд, почувствовала, как же ей сейчас его не хватало.

Глава шестнадцатая

На другое утро Ребекка проснулась от громкого стука в дверь. Она набросила платье в цветочек и пошлепала по холодному полу.

– Кто там? – спросила она.

– Это Генри!

Она распахнула дверь и обвила его руками.

– Я так по тебе скучала, – прошептала она и тут же смолкла.

Скоро они уже были в постели. Она ощутила, как напряглись его мышцы и раздвинула бедра, стараясь прижать его к себе изо всех сил…

Потом они лежали, откинувшись на спину.

Генри обещал взять ее на раскопки.

– По-твоему, в этом есть нечто романтичное?

– Да, как ни странно.

– Ну вот, а мне и надеть-то нечего.

Генри оглядел ее комнату.

– У тебя найдутся брюки, хлопчатобумажная кофточка, удобная обувь и шелковый платок?

– Удобная обувь здесь не водится.

– Это как?

– Обувь бывает или красивая, или удобная, а у меня только красивая.

Генри рассмеялся.

– Издержки работы в Air France.

Воспоминания о вчерашней размолвке мало-помалу сглаживались. Скоро они рассыплются в труху и перестанут ей докучать.

Они снова слились в поцелуе. Ребекка потянулась к Генри рукой и обняла его. Они целовались, не размыкая объятия.

Чуть погодя, когда она сидела у зеркала, Генри сказал:

– Мне нравится, как ты укладываешь волосы.

Она повернулась к нему, оторвавшись от своего отражения.

– Что ж, тебе повезло, потому что это моя любимая укладка.

– И шея твоя видна.

– Тебе нравится моя шея?

– Это вторая из моих любимых частей твоего тела.

– А какая первая?

– Все остальное.

Она кинулась к нему и расцеловала в губы. Потом вернулась к зеркалу. Генри устроился на краю ванной.

– Генри, а когда ты впервые влюбился?

Он на миг задумался.

– Когда мне было одиннадцать. Обычно я ездил в школу на автобусе. Автобус был синий, с желтовато-белой надписью с одной стороны. Обычно он останавливался у балетной школы – подбирал детишек. Со своего сиденья, с левой стороны, я видел через высокий забор ярко освещенный класс, где девчонки, мои одногодки, разминались перед зеркалом. Помню, как медленно и плавно изгибались их красивые руки, точно призрачные крылья. Иногда их руки взмывали и опускались в одном изящном взмахе. Так вот, среди тех девчонок особенно выделялась одна, со светло-каштановыми волосами, хотя ростом она была как все остальные. В нее-то я и влюбился.

Генри поднялся и встал у нее за спиной.

– Ты с ней встречался?

– Нет, но как-то раз она посмотрела на меня… потом закончилась четверть, а осенью мои предки переехали, и я уже пошел в другую школу, в другом городе.

– Ты ее все еще вспоминаешь?

– Она укладывала волосы, как ты.

– Вот так? – спросила Ребекка, взяв руку Генри и поднеся ее к своему затылку. – Такую прическу я носила в Air France, правда, она была поизящней.

– Я непременно влюбился бы в тебя на небесах, – сказал Генри, поднимаясь, чтобы выйти и оставить ее приводить себя в порядок.

После они выпили кофе и, держась за руки и смеясь, побежали вниз по лестнице. Рука у него была очень крепкая, и, когда им осталось одолеть последние несколько ступеней, Генри остановился и притянул Ребекку к себе.

Побриться в то утро он не успел, и, взглянув на его щеку, покрытую легкой щетиной, она снова почувствовала желание.

Они сели на его старушку «Веспу» и, сорвавшись с места, влились в неплотный поток машин.

Стояла жара. Спустя примерно час они преодолели мост и выехали на пыльную дорогу – она казалась бесконечной, хотя на самом деле вела вверх, к раскаленной вершине, где, по словам Генри, тысячи лет почти не ступала нога человека. Вдалеке виднелась белая палатка, несколько широких каменных плит и старенькая машина – похоже, брошенная. Они остановились у одной из плит. Полог палатки приподнялся, точно веко, и на них уставился какой-то малый, прикрывавший глаза ладонью от солнца.

– Утро доброе! – проговорил малый. – А это еще кто?

– Ребекка, – сказал Генри.

– Не она, а ты, – сказал малый.

Генри рассмеялся.

– Мы не виделись целую неделю, Генри. Ты где пропадал?

Прежде чем Генри успел произнести хоть слово, малый похлопал его по спине.

– С возвращением, Генри. Так кто же это с тобой?

– Привет! – сказала Ребекка, протягивая руку. – Ребекка Батиста.

– Ух ты, Батиста? – переспросил малый и направился обратно к палатке.

– Заходите, глотните водички… кстати, я профессор Петерсон.

Генри взял у Ребекки каску и прошел следом за ней в палатку.

Они разместились в шезлонгах. Внутри было довольно прохладно и попахивало уксусом. Там же, в палатке, стояло несколько столов, заваленных какими-то инструментами и камнями. Рядом помещалась сточная труба, подсоединенная к большому ведру, и раковина для мытья посуды, где белело какое-то клейкое вещество.

– Что новенького, профессор? – спросил Генри.

– Что новенького? Ну для начала… – Профессор протянул им по стакану с холодной водой. Потом принялся раскуривать трубку, поглядывая краешком глаза на Ребекку. Он поднес спичку к чашечке трубки и затянулся – пламя спички тут же замерцало, подпалило табак, и он зашипел в такт каждой последующей неглубокой затяжке.

– Джузеппе уехал домой по крайней мере на неделю – бедная старушка мать опять занемогла.

– Опять? – переспросил Генри. И повернулся к Ребекке. – Когда мать Джузеппе скучает по нему, она всякий раз начинает хворать и ему приходится мчаться к ней незамедлительно.

– Как же узнать, что написано на том диске? – сказал Генри.

– Придется ждать.

– Ты об этом хотел со мной поговорить?

– Да, – ответил профессор Петерсон. – Если поедешь в университет, не говори, что Джузеппе уехал.

– Не буду.

– Им нужен любой предлог, чтоб от нас отделаться.

– Правда?

Профессор вытащил трубку изо рта.

– Ну мне всегда так казалось.

Поговорив еще немного, они снова оказались на жаре. Профессор, стоя за спиной Ребекки и Генри, посмотрел на видневшиеся вдалеке Афины. Над городом висела косматая дымка, будто сотканная из клочковатой шерсти. До Афин было несколько миль, но кипучая энергия городской жизни ощущалась даже здесь – на пустынной скале.

– Если хотите помочь, милочка… – обратился к Ребекке профессор, – а я староват, чтобы обращаться с такими просьбами без тени неловкости… в общем, не стесняйтесь, зарисуйте пару вон тех штуковин на столе для информационного бюллетеня Британской школы. Могу заплатить вам либо камнями, либо комплиментами… а могу наказать Генри, если будет вести себя недостойно.

– Вот, наконец, объявился мужчина, который понимает женщину, – сказала Ребекка. – Предпочитаю камни.

– Генри говорит, вы талантливая художница.

– Он не видел ни одной моей работы.

– Не скажи, – отозвался Генри из своей ямы. – Я мельком видел кое-какие рисунки на полу в твоей гостиной этим утром.

– Так ведь только этим утром, – сказала она.

– Выходит, я все же прав?

Ребекка подошла вслед за профессором к столу – он был накрыт куском пластмассы, придавленным кирпичами. Профессор достал коробку со старенькими английскими стоматологическими инструментами и объяснил, для чего они нужны, а еще сказал, куда деваются их находки и какие из них надо бы зарисовать.

Сделав несколько набросков, Ребекка прилегла в гамак за палаткой. Она обмахивалась потрепанным номером «Экономиста»[23], но вскоре ее сморил сон.

Профессор Петерсон подошел к краю ямы, в которой копался Генри.

– Ты сегодня чертовски спокоен, Генри… никак, подумываешь жениться на Ребекке.

– Жениться?

– Будь осторожен, Генри… Ладно, а где та нога?

– Уже отправили.

– Очень хорошо.

– Откопали только вчера – значит, она, наверно, уже в лаборатории.

– Ладно.

Генри посмотрел вверх и улыбнулся старому другу. Солнце светило слишком ярко – и выражение на лице старика было не разглядеть.

– Ты делаешь прекрасную работу, дружище, как обычно, – сказал он.

Тут появилась Ребекка. Ее лицо блестело от испарины.

– Я долго проспала?

– Не очень, – сказал Генри. – Час от силы.

– Генри нашел бедренную кость на прошлой неделе, – сказал профессор.

– Похоже, женскую, – прибавил Генри.

– Откуда ты знаешь? – спросила Ребекка.

– Я чувствую это, осязая форму. Что-то вроде того.

– Каково же это – держать в руках кость человека, жившего когда-то давным-давно?

Генри с минуту думал, вытирая лезвие маленькой лопатки о фартук.

– Я размышляю об их жизни – не о главных событиях, а о мелочах, вроде того, как они пили воду из бокалов, складывали одежду или брели от рынка до дома.

Профессор закатил глаза.

– Ладно, пойду поработаю.

Ребекка спустилась по шаткой лесенке к Генри в яму.

– Иной раз попадаются кости детей, – сказал он. – Они разительно отличаются от костей их древних родителей. Я имею в виду, их останки ощущаются совсем по-другому. Даже если бы эти дети умерли гораздо позже, прожив долгую жизнь, сейчас бы от них все равно остались только кости.

Ребекка подняла камень.

– Неужели это ничего не значит?

Генри наклонился и взглянул на камень.

– По-твоему, наша жизнь ничего не значит, раз уж нам всем суждено умереть и кануть в забвение? – спросила она.

– В некотором смысле, – ответил Генри. – Думаю, можно сказать, что все мы уже мертвые – уже пропащие – в некотором смысле.

– Что ж, Генри, если ты прав, мне остается только лечь в эту яму и ждать, когда ты меня откопаешь.

Когда они спускались обратно с горы, их волосы трепал полный жизни ветер.

Кожа на руках у Генри была темная – загоревшая до черноты и теплая.

Когда они въехали в Афины, воздух словно застыл и сделался тяжелым.

Генри несся через центр города, объезжая грузовики, направлявшиеся куда-то далеко-далеко. Рестораны открывались к обеду.

Ребекка держалась за Генри, обхватив его за талию под холщовой курткой. От несущейся навстречу прохладе Ребекке стало легче дышать, и все ее страхи на какое-то время развеялись. Скоро она расскажет ему о своем детстве и о том, почему ей кажется, что их любовь становится все крепче, как необыкновенная, необъяснимая окрыляющая вера. Если так будет и впредь и если вдруг когда-нибудь ей случится упасть, она чувствовала, что сможет расправить крылья и взлететь.

Глава семнадцатая

Когда они подъезжали к ее дому в центре Афин, Ребекка еще крече стиснула Генри, как бы прося, чтобы он остановился. Он прижался к обочине, но мотор не выключил.

– Что такое?

– Ничего, – крикнула она. – Давай остановимся здесь на минутку?

– Хорошо, – без видимой охоты согасился он.

Ребекка спрыгнула с мотороллера, и Генри закатил мотороллер на тротуар. Ребекка сняла каску и платок. Волосы у нее были мокрые.

– Мне нужно заглянуть в один магазин, тут рядом.

– Разве они еще работают?

Ребекка показала рукой на стоявшие в ряд здания по ту сторону фонтана.

– Кажется, это где-то там, – сказала она, – среди модных иностранных лавок.

Было по-прежнему жарко и пыльно.

В обычно переполненном торговом центре покупателей было раз-два и обчелся – они спешили домой с небольшими свертками мяса и рыбы.

– Давай зайдем и купим тебе что-нибудь, – сказала Ребекка, когда они подошли к массивной коричневой двери. – Гляди, я нашла это у себя в платье. – В руке у нее был оранжевый конвертик. – Пойдем-ка поживимся, а то карман жжет.

– Я же весь в пыли, – возразил Генри.

Ребекка придержала дверь.

– Сказать по правде, мне ничего не надо, – все еще упирался Генри, – разве только для тебя что-нибудь присмотрим.

– Нет, мне здесь нечего делать – давай лучше потратимся с пользой для тебя.

В магазине было несколько шкафов-витрин с шарфами, тут же стоял длинный сервировочный стол, заваленный посудой, столовыми приборами и салфетками.

Посреди магазина лежала пара седел с прочими конными принадлежностями.

– Любопытное местечко, – заметил Генри, взяв в руки стек.

– Здесь все французское, – сказала Ребекка, – прямо как я.

К ним скользящей походкой направилась продавщица. Выглядела она лет на пятьдесят с большим гаком, волосы у нее были короткие. Она улыбнулась Ребекке и пробасила:

– Здравствуйте, мадемуазель!

Ребекка улыбнулась.

– Я ищу что-нибудь красивое вот для этого чудака.

– Мне правда ничего не надо, – сказал Генри, обращаясь к женщине.

– Все верно, к нам обычно приходят без цели, – рассмеялась продавщица, – но потому, что каждому хочется отыскать для себя что-нибудь красивое… или хотя бы на мгновение прикоснуться к красоте.

Генри пожал плечами.

– Лучшей рекламы я еще не слышал.

– А как насчет сорочки? – спросила Ребекка.

Продавщица проводила Генри и Ребекку в отдел классических рубашек.

– Пуговицы – чистый перламутр, манжеты – идеальной цилиндрической формы, – сказала она, показывая образец.

– Любопытно, – сказал Генри, беря у нее рубашку. – Без всяких излишеств.

– Если бы вы разбирались в этих тонкостях, – заметила продавщица, – вы бы поняли, в чем изюминка стиля… и почему ваша молодая спутница проявляет к вам живой интерес.

– Живой интерес? – удивилась Ребекка. – Хотя, конечно, не без того.

Продавщица рассмеялась и оставила их, чтобы ответить на телефонный звонок.

Генри выбрал белую поплиновую[24] сорочку с итальянским воротничком[25]. Продавщица захлопнула крышку оранжевой коробки и перевязала коробку коричневой лентой.

– Довольно милая, – сказал Генри.

– Тебе подойдет, – прибавила Ребекка.

– Как вы друг другу, – заметила продавщица, передавая им коробку. – Носите на здоровье, прошу!

Глава восемнадцатая

Генри решил заказать обед в ресторане на углу, рядом со своим домом, и захватить его с собой. Он предложил повторить трапезу на балконе.

Выйдя из ресторана, он остановился и посмотрел на свой дом. Ребекка была уже там.

В его квартире горела пара ламп.

Генри размышлял, стоит ли ему вообще признаваться в том, что его брат и в самом деле умер. То была не его вина. Так все говорили. А когда он просыпался в слезах, папа всегда был рядом и утешал его.

Ребекка была наверху. Ему хотелось любить ее, и вроде был готов – но что-то удерживало его. Так было с ним всегда: чьи-то руки как будто удерживали его, лишая счастья, которое могло погубить его.

Скоро, подумал Генри, мы будем обедать на балконе. И даже если они проведут всю ночь в объятиях друг друга, ему все равно будет этого мало.

Пока он неспешно брел от кафе, ему вспомнилось мгновение, когда он ощущал нечто большее, чем страсть. Это было в музее – она склонилась тогда над останками младенца. Он заметил, как ей стало грустно, – и почувствовал близость к ней, осознав, что она способна его понять. Она предвидела событие, обрекшее его на одиночество. Она чувствовала беду, висевшую над ним.

Глава девятнадцатая

После того, как Ребекка ушла со станции, Джордж снова опустился на скамейку и закурил сигарету. И опять заплакал. Вокруг все еще витал аромат ее духов, усугубляя в нем чувство утраты.

Подъехал поезд. Джордж встал и двинулся вперед.

Мимо него проносились выскакивавшие из вагонов пассажиры. Ему вдруг захотелось упасть им под ноги, чтобы его растоптали, но он все же отошел к другому краю платформы и снова сел.

И стал прислушиваться к звуку стихающих вдали шагов.

Какой-то мужчина остановился и принялся шарить по карманам, словно искал что-то.

Вдалеке показался другой поезд. Перед ним на платформе – ни души. Один только рывок… Однако в глубине души он понимал: эта горячность от пьянства. Ведь подобно русским матрешкам, похожим друг на друга как две капли воды, настоящий пьяный Джордж тихонько таится в самой сокровенной глубине своей жизненной сути, являя собой истинное воплощение собственного «я», из которого образуются все другие его сущности.

Когда стемнело и ему стало холодно, Джордж решил податься в район к северу от городского центра – обитель разрухи и пристанище наркоманов. Городская полиция дальше внешних ее пределов нос никогда не сует.

Джордж добрался туда часа за два. Ступив в узкий лабиринт улиц, он остановился и лег прямо на землю. Че-кушка водки, которую он купил по дороге, была пуста – ноги едва его держали.

Поблизости маячили люди-тени. Двигались они как-то медленно – и в конце концов обступили его со всех сторон. Он достал бумажник и швырнул им. Ближайшие к нему тени вдруг ожили – и тотчас накинулись на бумажник, а другие меж тем схватили Джорджа и поволокли к какой-то стене.

Удерживавшая его тень сказала что-то по-гречески. А другая, сзади, расхохоталась. Потом он почувствовал сокрушительный удар в глаз. Он глянул сквозь тьму, смутно различая вдалеке серебристую нить, которая при каждом новом ударе ярко вспыхивала. Сильнейший удар в темя, потом в спину. И тут, когда он уже терял сознание, – знакомый голос.

Когда Джордж очнулся, он лежал на тюфяке в темной комнате. Рядом кто-то сидел. Повернув голову, он увидел стакан с водой и дрожащей рукой потянулся к нему.

– Джордж, это я, – сказал Костас.

– Что со мной было?

– Тебя избили, когда ты шел ко мне.

– Избили?

– Да, и довольно крепко.

– А как я узнал, где ты живешь? – удивился Джордж.

– Я же дал тебе мой адрес.

– Но у меня его нет.

– Не переживай, пришлось наложить тебе пару швов.

– Швов?! – проговорил Джордж. – Я что, попал в больницу?

– Нет-нет, просто в прошлой жизни я был врачом, – объяснил Костас.

– Ты был врачом?

– Поэтому они тебя и не прибили насмерть, ведь без меня им тут некому помочь, случись у кого передозировка или пырни кто кого ножом. В общем, я тут почти свой… и еще знай, будь они в своем уме, навряд ли оказались бы здесь.

– Где же я?

– У меня в берлоге, а со мной тут соседствует еще парочка наркоманов.

Джордж раскрыл глаза.

– Почему ты не в костюме, который я тебе подарил?

– Я загнал его, – сказал Костас. – А на вырученные бабки купил выпивки. Тебе ли этого не понять. Но я был тронут твоей щедростью, Джордж.

Джордж снова лег. Они поговорили еще немного, и он уснул. Он думал, чтó сейчас делает Ребекка, и вспоминал их совместную ночь. Ее замедленное дыхание и безмолвный взгляд. Утро, едва проглядывавшее в окно. Счастливый завтрак и наступление дня.

Все то, что, как ему казалось, больше никогда, не повторится.

Утром он обнаружил, что в комнате вместе с ним находится еще дюжина человек, но Костаса среди них не было. Он тихонько прошел между спящими телами, притом что каждое лежало на отдельном тюфяке. Потом вылез на улицу через окно первого этажа, служившее и входной дверью, а пока лез, порвал подкладку у пиджака. По дороге домой, он осмотрел свои раны, полюбовавшись на свое отражение в окнах машин. Нащупал на щеке швы, которые, по уверениям Костаса, должны рассосаться сами и снимать их не придется. Один его глаз совсем затек. С каждым шагом он пытался вспомнить свой последний разговор с Ребеккой на платформе, по-прежнему недоумевая, почему она сказала, что не сможет быть его девушкой. Он думал о ней всю дорогу, пока шел домой, в свою роскошную и пустую квартиру на площади Колонаки.

Дома он улегся в постель и пожелал себе не просыпаться долго-долго.

Глава двадцатая

За несколько следующих дней Ребекка сделала зарисовки, похожие, как ей казалось, на то, чего она добивалась. Чуть слышно водя карандашом по холщовой бумаге, она вспоминала минуты, что провела вместе с Генри у него на балконе.

Сделав очередной набросок, она шла под холодный душ – смыть с себя пот. Потом ей стало одиноко.

Она села у себя на балконе и подумала о матери.

Вечером, когда жара спала, Ребекка курила и представляла себе, как мать возвращается из конторы домой. Как цокают по плиточному полу каблучки ее изящных туфель. Как она готовит. Как звучит на разные голоса телевизор. Ее приятеля пока еще нет дома. Он только где-то едет на мотороллере с обтекателем. Она снимает туфли и стоит перед микроволновкой в одних колготках… Дешевенькая дамская сумочка с мелочью и жевательной резинкой внутри. Ребекка думала, насколько они похожи.

Последнюю рождественскую открытку она получила от матери шесть лет назад. Она захватила ее с собой в Афины. В имени адресата недоставало одной буквы, но все равно оно звучало как «Ребекка», если произнести его вслух. Сестра тоже получила открытку, но, узнав почерк на конверте, выбросила его, даже не вскрыв.

На следующий день Ребекка заканчивала последний свой набросок – портрет рыночного шарманщика, когда случилось нечто странное. Вместо его видавшего виды пальто и обветренного лица ее карандаш вдруг изобразил нечто иное. Он начал двигаться по собственной воле. Точно новорожденному зверьку, вызволенному из клетки и начинающему делать свои первые шаги, она позволила своей руке осторожно и неспешно выводить на холщовой бумаге только ей запомнившийся образ. Забывшись на какое-то время, Ребекка потом внезапно осознала, что рисует вовсе не шарманщика, а того мужчину с голой грудью – из окна напротив дома Генри. Ей казалось, что этот набросок поразительно напоминает кого-то издали, – единственное, чего тут недоставало, так это точности изображения, присущей другим ее работам, чем она всегда гордилась.

Когда плотная пелена розовых сумерек поглотила Афины, Ребекка поджарила себе рыбу на сковородке и съела ее с нутовым пюре, которое она приготовила в миске, смешав молотый турецкий горох с соском выжатого лимона, солью, оливковым маслом и тахини[26]. В холодильнике еще оставалось полбутылки вина – Ребекка (набросив только белую рубашку Генри) взяла холодную бутылку с собой в мастерскую и выпила вино, как воду, разглядывая свои наброски.

Она подумала, вот было бы здорово, если бы все это увидел Генри, окажись он здесь еще с одной бутылкой вина и сигаретами. Потом она сбросила рубашку и легла в постель.

На другое утро Ребекка выпила молока на балконе и по памяти изобразила мужчину с голой грудью, склонившегося над дымящимися кастрюлями. Заварив кофе, она решила, что у нее на выставке будут представлена серия работ, основанных на современной греческой трагедии.

И главной ее темой будет тот самый мужчина с голой грудью.

Она быстро оделась, сложила карандаши в коробку, привязала ее ремешками к мольберту, затем с помощью держателей закрепила на планшете мольберта несколько листов бумаги. Был жаркий полдень, но она взвалила за спину рисовальные принадлежности и вышла в город.

В метро Ребекка мысленно вернулась к одному из первых своих воспоминаний – одному из редких мгновений, проведенных вместе с матерью.

Они были дома. Мать тогда приехала на несколько дней из Парижа.

Однажды ночью Ребекке не спалось – она выбралась тайком из своей комнаты и увидела, что внизу горит свет. Ей тогда было лет шесть-семь. Мать сидела на диване и курила. Когда Ребекка просунула голову в дверной проем, мать улыбнулась.

– Иди сюда, – позвала она.

Ребекка вспомнила, как медленно, с опаской спускалась к ней, ожидая каждый миг, что мать может запросто отослать ее обратно наверх.

Мать листала книги о живописи.

Они принялись читать книгу вместе. Было очень тихо. Ребекка надеялась, что ее сестра не проснется.

– Посмотри-ка на это, – сказала мать, – Какие дивные краски, правда?

Ребекка кивнула. Мать перевернула страницу.

– Когда-то, Ребекка, я тоже рисовала.

– И я умею рисовать!

Мать медленно затянулась сигаретой.

– Очень хорошая картина, – заметила Ребекка.

– Моей маме тоже очень нравилась, – сказала мать. – Она умерла еще до твоего рождения. Я ее уже почти не помню.

Ребекка кивнула.

– А ты ведь не скоро умрешь?

Мать потушила сигарету.

– Кто знает.

Они снова уткнулись глазами в книгу.

– А мне нравится вот эта, – сказала мать. – Правда-правда, очень нравится.

Ребекка разглядывала картину. Девочка в миленьком розовом платьице отдыхает на лугу. Вдалеке – фермерский домик.

– Она бежит из дома или возвращается домой? – спросила Ребекка.

– Так и эдак, – тихонько проговорила мать. – Она пытается сделать и то и другое.

Она закурила новую сигарету, стряхнула пепел прямо на репродукцию картины и захлопнула книгу.

Порой дети, не так давно вырванные из безмолвного мира добрых жестов, особенно остро ощущают своими крохотными сердечками оттенки всего того, о чем завуалированно говорят взрослые и, хотя им не под силу что-либо изменить, они переживают все те же чувства, что и старшее поколение. Эти смутные чувства, точно призраки, маячат за покровом, сотканным из слов.

Хотя Ребекка никогда и никому не признавалась, – даже сестре – чтó тогда чувствовала, она знала наверное: происходит что-то ужасно неправильное. И хотя все последующие годы она ужасно тосковала по матери, на самом деле причиной ее тоски была не эта женщина, а ее вымышленный образ, однако в силу своей молодости Ребекка вовсе не считала это безумием.

Попасть в дом к мужчине с голой грудью оказалось проще простого – парадная дверь была распахнута настежь. Жильцы возвращались к себе отдохнуть после обеда. А рядом, по улице гоняли на велосипедах босоногие детишки.

Ребекка поднималась вверх по лестнице, что вела к его двери.

Отголоски детских криков снаружи мало-помалу стихали.

А когда она добралась до его этажа, детворы уже совсем не было слышно, как и приглушенного гула машин, и прочих звуков, – она слышала только собственное дыхание и дробное постукивание мольберта по мере того, как она одолевала одну ступеньку за другой.

В коридоре клубился пар. На его двери синей ручкой были нацарапаны два имени. Ребекка прислушалась. Было слышно, как он мечется за дверью из угла в угол.

Она постучала.

Метания прекратились. Но ничего другого не произошло.

Она подумала, а в силах ли он вообще разговаривать, – и тут послышался голос:

– Neh?

– Здравствуйте! – сказала она. – Здравствуйте, месье!

Дверь отворилась.

Он стоял с голой грудью, выпуская в коридор клубы пара.

– Neh? – уже мягче проговорил он.

Ребекка широко улыбнулась и показала рукой, что хотела бы войти. На мгновение он застыл как вкопанный. Потом медленно повернулся, чтобы впустить ее, и тут она оторопела, внезапно почувствовав слабость.

Глава двадцать первая

Генри с детства любил археологию.

Когда ему было девять лет, он откопал кусок кремня, похожего на головку топора. Однажды отец взял его с собой в университет в Суонси[27]. Они спросили, как попасть на кафедру археологии, – их направили к высокому бетонному зданию, возле которого стояли неровными рядами велосипеды.

Какой-то патлатый студент поинтересовался, не заблудились ли они. Генри достал кусок кремня, словно пытаясь что-то доказать. Студент воззрился на него.

– Вы записаны на прием? – осведомился он.

– Нет, – сказал отец Генри. – Мы думали, можно и так прийти.

– Тогда советую вам обратиться прямиком к доктору Петерсону, – сказал студент, махнув гривой. – Он знает толк в подобных штуковинах.

Профессор Петерсон был тогда много моложе, но девятилетнему мальчугану он показался стариком. Он внимательно осмотрел артефакт через лупу. Затем взглянул через лупу на Генри.

– Смею заключить, что эта находка очень древняя, – сказал он. – А могу ли я полюбопытствовать, сколько же вам лет, молодой человек?

– Девять, – ответил Генри. – Точнее, девять с половиной.

Профессор Петерсон положил лупу на кусок фетра и еще раз взглянул на артефакт.

– Боюсь, эта штуковина гораздо старше вас.

– Сам знаю, – взволнованно проговорил Генри. – Она ровесница динозавров?

– Древнее, – не моргнув глазом, заявил профессор. – С помощью вашего артефакта на них охотились.

– Охотились?

– Ну да, – подтвердил профессор Петерсон. – И не только чтобы добывать себе пропитание, а еще ради шкур.

– Шкур?

– Древние люди ничего не выбрасывали.

– Что же мне с ним делать?

– Сказать по правде, ему есть только одно место.

– Где же, профессор?

– У вас в спальне, под стеклянным колпаком для сохранности.

Профессор Петерсон вернул Генри кусок кремня.

Отец встал, собираясь откланяться.

– На самом деле, – сказал Генри, – мне бы хотелось оставить его у вас.

Он протянул профессору камень на маленьких ладошках.

Профессор в смущении зарделся.

– Сохрани его у себя, Генри.

– Но разве он не пригодится вам для исследований?

– Так ведь это ты нашел его, Генри, – стало быть, он твой.

– Но раз уж он такой ценный, значит, он принадлежит всем?

Профессор Петерсон взял у него кремень и положил на стол.

– Присядьте, прошу вас, – обратился он к отцу Генри.

– Я просил бы вас заглянуть ко мне через несколько лет, когда этот молодой человек станет постарше, – я смог бы помочь ему с образованием, если он по-прежнему будет интересоваться археологией.

– Я обязательно приду, – вмешался Генри.

– Это очень любезно с вашей стороны, профессор, – сказал отец Генри.

– Дело тут не в любезности, – отрезал профессор Петерсон. – Мне нужны такие, как ты, Генри. Преданные делу.

Отец Генри задумчиво посмотрел в сторону. Его жена была дома – сидела на ковре в спальне, которую они превратили в кладовую. Когда они вернутся, ее уже не будет: она уйдет бродить по полю за домом.

Он поджарит яичницу и хлебцев. А Генри будет смотреть. Они вместе поедят, сидя перед телевизором, по которому будут показывать «Флаг отплытия»…[28]

Профессор Петерсон положил кусок кремня рядом со старинной пепельницей. Потом достал из жилетного кармана ключ и открыл стеклянный шкаф за столом. Тот был полон разных штуковин самых причудливых форм. Профессор бережно извлек оттуда окаменелое яйцо динозавра и повернулся.

– Вот, – сказал он, протягивая Генри яйцо. – Его подарил мне отец, когда мне было столько же лет, сколько тебе. Теперь оно твое.

В течение следующих двенадцати лет на каждое Рождество в маленький одноквартирный домик в Уэльсе, где Генри провел свое детство, приходила посылка с новенькими книгами и журналами по археологии.

Прошло года три – и Генри понял: то, что он откопал в тот вечер в саду, было не что иное, как осколок кремня в форме головки топора.

Он написал об этом профессору Петерсону, находившемуся тогда на Ближнем Востоке. А через месяц Генри получил откуда-то издалека открытку, написанную незнакомым почерком:

Глава двадцать вторая

На возвышающейся над Афинами горе над кухонным столом под слепящим солнцем склонились две фигуры.

– Любопытно, – заметил профессор Петерсон, передавая Генри лупу. – У меня странное чувство, что эта штуковина лидийская.

– Не похоже.

Профессор говорил о диске размером с тарелку.

В то утро Генри совсем не думал о работе. Он скреб землю старенькими английскими стоматологическими инструментами, но извлекал из-под нее одни лишь вопросы, и только о Ребекке. Часов в одиннадцать Генри вымыл руки над раковиной, качая воду ножным насосом. Из палатки вышел профессор.

– Давай-ка заберем этот диск с собой в колледж, прямо сейчас, – предложил он. – Без Джуземме это наша единственная возможность.

– Я как раз собирался перекусить, – сказал Генри.

– Хорошо-хорошо, перехватим что-нибудь в закусочной «У Зигоса».

Автомобильчик профессора Петерсона славился тем, что был самым знаменитым драндулетом из всех, что когда-либо катали по афинским дорогам, – он лязгал без передыху и то и дело перегревался.

Это был грязно-коричневый «Рено-16», который, по словам профессора, он приобрел, когда на голове у него еще водились волосы. Пробежал он больше 1,3 миллиона миль, и все больше по пустынным дорогам Ближнего Востока. По признанию профессора, спидометр у него полетел еще в 1983 году, а после, с 1989 года, вдруг начал крутиться в обратном направлении. Профессор говорил, что, когда тот докрутился до нуля, он вернул его в компанию «Рено» с перевязанным ленточкой бампером.

Из-под приборной панели торчал комок проводов (притом что в рабочем состоянии был только один провод), сами же приборы были покрыты таким слоем пыли, что читать их показания было решительно невозможно. На обивке продавленной крыши красовались пришпиленные фотографии этой самой машины на знаменитых раскопках в Европе и на Ближнем Востоке. По заверениям профессора, его драндулет прожил жизнь куда более замечательную, нежели любой человек из числа всех тех, кого он знал. Однажды он увяз в песках Египта, да так, что его пришлось вытягивать верблюдами. Следом за тем, уже на иракской границе, в Восточной Турции, в него угодили две пули, а вдобавок на крышу ему рухнула статуя полтонны весом, которую профессор Петерсон похитил у грабителей, которые, в свою очередь, украли ее у одного международного торговца оружием. Впрочем, впоследствии выяснилось, что это всего лишь байка.

А в Бискупине[29], в заснеженной Польше, старичок «Рено», скатившись с насыпи, едва не задавил польского археолога, женщину, которую спасло лишь ее археологическое рвение – вернее, глубина сделанного ею же раскопа. В Нигерии его угнали, но тем же вечером бросили: угонщики вовремя обнаружили, что на заднем его сиденье расположился четырнадцатидюймовый гигантский бабуиновый паук.

Профессор, сев в машину, удерживал ногу на педали тормоза, пока Генри убирал из-под колес кирпичи, которые удерживали машину от падения со скалы.

В машине не хватало нескольких оконных стекол, а прозрачный люк в крыше проржавел насквозь еще в 1986 году в Африке – в сезон дождей.

В багажнике профессор устроил уютное гнездышко из одеял и гамаков – но не для того, чтобы спать, а чтобы в целости и сохранности перевозить археологические находки. Профессор гордился разложенными на заднем сиденье многообразными артефактами, точно подросток своими сексуальными достижениями.

Они молча катили вниз по горному склону. Затем выехали на железный мост – и тут профессора словно прорвало: он начал трещать без умолку. Но Генри слышал только рокот двигателя и временами странное постукивание под днищем, когда профессор придавливал тормозную педаль.

Только на первом светофоре при въезде в город Генри наконец мог разобрать то, что говорил профессор.

– А знаешь, однажды мою машину заполонили пчелиные волки[30].

Генри ответил, что не знает, восприняв это как шутку. На светофоре загорелся зеленый.

На следующем красном профессора вдруг снова стало слышно.

– …с выводком. Выводком!

Едва на светофоре переменился свет, профессор рванул поперек шестиполосного движения, чем привел в бешенство других водителей, и резко вырулил на боковую улицу. Водил он и впрямь рисково, что применительно к Афинам означало – вполне себе нормально. Несмотря на свои восемьдесят, он перенял у греков привычку не слишком обращать внимания на красный свет – и прибавлял газу, стараясь обогнать медленно ползущий впереди автомобиль по встречной полосе, даже когда замечал, что прямо на них несется другая машина.

Когда профессорский «Рено» свернул на другую боковую улицу, поуже, из-за припаркованной у бордюра машины на проезжую часть ступил человек. «Рено» задел его крылом – довольно крепко, и в следующее мгновение Генри заметил краем глаза, как он растянулся на тротуаре.

Профессор тут же дал по тормозам. Генри распахнул дверцу и кинулся назад – к неподвижно распластанному на земле человеку. На нем был мятый желтовато-коричневый костюм; пиджак с одной стороны, под рукой, рваный. Генри опустился на колени и принялся делать то, чему его учили на курсах первой помощи. Человек был жив и дышал, хотя лежал как будто без сознания. Один глаз у него был подбит, на лице виднелись швы.

– Боже мой, вы только поглядите! – возопил профессор. – Что я наделал! Боже мой, боже мой!

– Не знаю, насколько серьезно он пострадал, – скажу, когда он очнется и я поговорю с ним… может, придется везти его в больницу.

– Боже мой, – причитал профессор, – глазам своим не верю!

– Вижу, лицо у него побитое.

Тут лежавший на земле человек открыл глаза. Он глубоко вздохнул и взглянул исподлобья на двух склонившихся над ним мужчин.

– Что со мной? – вопросил он.

Профессора Петерсона и Генри передернуло от исходившего от него анисово-укропно-изюмного перегара, характерного для узо.

Профессор подтолкнул локтем Генри и чуть слышно проговорил:

– Он же пьян в стельку.

И уже громко прибавил:

– Да вот, случилась неприятность.

– Вы говорите по-английски? – обратился к незнакомцу Генри.

– Я сбил вас машиной, – прервал его профессор. – Вы оказались на проезжей части, помните? – Профессор наклонился ниже. – Мне очень-очень жаль, дружище.

Незнакомец попытался сесть.

– Нет-нет, я сам виноват, – запротестовал он. – Это все из-за выпивки.

– Вы пьяны? – спросил Генри.

Незнакомец, похоже, его не расслышал.

– Вам больно? – допытывался Генри.

– Вроде как не очень, – со странной улыбкой ответил незнакомец.

Генри и профессор Петерсон помогли ему подняться. Он представился как Джордж. Брюки у него тоже порвались – прореха была в крови.

– Простите, Джордж, мы вас чуть не угробили, – извинился Генри, – но скажите, откуда у вас на лице все эти кровоподтеки и швы?

– А, вся эта красота? – нечаянно обронил Джордж. – Обычное недоразумение.

– Вы были в больнице? – спросил профессор.

Джордж покачал головой.

– Пустяки, человеческое тело способно вынести и кое-что похлеще.

– Ладно, Джордж, я профессор Петерсон, провожу археологические раскопки здесь, в Афинах, и снимаю угол при университете, понятно? Давайте-ка поедем прямо ко мне. Там Генри – у него, кстати, имеется диплом об окончании курсов первой медицинской помощи – вас как следует осмотрит и решит, нужно ли отправить вас на рентген.

– Раз, по-вашему, меня и правда нужно осмотреть, – сказал Генри, – что ж, поехали.

Генри помог Джорджу забраться на заднее сиденье «Рено».

– Здесь у вас грязновато, – пробормотал Джордж.

– Может, тебе сесть за руль, Генри? – предложил профессор.

– Откуда у вас тут такая грязища? – снова проговорил Джордж.

– Разве вы ничего не слыхали о гигантских бабуино-вых пауках? – удивился профессор.

– Ничего, если честно, – отозвался Джордж.

Генри наблюдал за ним в зеркало – но не со спокойной уверенностью или облегчением, а со странным сочувствием, словно догадавшись, что за этими синяками и дрожащими губами скрывается забытый всеми мальчишка.

Глава двадцать третья

Кабинет профессора Петерсона являл собой самое небезопасное место во всем университетском городке. Книги, сложенные в стопки высотой футов десять, опасно торчали в разные стороны. И на самой высокой стопке, снаружи, аккурат посередине, висела табличка:

«Пожалуйста, ступайте ОЧЕНЬ осторожно, иначе я могу нечаянно свалиться прямо вам на голову».

В кабинете стояло три дубовых стола с длиннодуговыми настольными лампами, которые профессор оставлял включенными, даже когда уходил. Основной рабочий стол был завален самоклеящимися листочками бумаги – каждый был испещрен важными пометками и наблюдениями к размышлению. Там же, в кабинете, висела огромная карта, утыканная кнопками и исписанная авторучкой. В пепельнице громоздилась горка трубочной золы, а в помещении витал аромат познания, замешанный на запахе старой бумаги, пыли, кофе и табака.

– Всегда мечтал о таком жилище, – признался Джордж, следуя за Генри меж книжных стопок к видавшему виды дивану.

– Как музей, а, Джордж?

– Самый что ни на есть настоящий, – проговорил Джордж.

– Не обращайте внимания на обивку, – сказал Генри, когда они подошли к дивану. – Когда-то это ложе принадлежало одной польской княжне, с которой у профессора, по его словам, был роман.

– А как к нему попало ее кресло?

– Кто его знает, – ответил Генри. – Даже представить себе не могу профессора Петерсона в обществе женщины, если только она не мумия.

– Здорово, что вы так много времени проводите вместе, – сказал Джордж.

– Ну мы вместе работаем.

– Так даже лучше. А каково с ним было в детстве?

– В детстве?

– А мать к вам приезжает?

– Моя мать?

– Я имею в виду – на раскопки, – горячо пояснил Джордж.

– Нет, – в полном смущении ответил Генри. – Моя мать никогда не приезжала и не работала со мной.

– Значит, вы работаете на пару с отцом.

Генри рассмеялся.

– Джордж, профессор Петерсон мне не отец.

– Правда?

– Ну в некотором смысле… он мне как второй отец.

– Это чувствуется, – заметил Джордж, оглядывая комнату. – У вас не найдется чего-нибудь выпить?

Генри воззрился на него с легкой насмешкой.

– Ну, может, после того как я вас осмотрю… Кажется у профессора где-то тут осталось немного односолодового виски.

Джордж расположился на стареньком диване.

– Если хотите, чтобы я осмотрел ваши коленки, вам лучше снять брюки.

Джордж покорно начал раздеваться.

– И рубашку сниму, – сказал Джордж. – Спина у меня, чувствую, тоже в ссадинах.

– Хорошо.

– Кровь из носа уже не идет?

– Да вроде нет.

Джордж разделся до трусов в тонкую полоску, оставшись в черных туфлях, черных же носках на подвязках. Генри раскрыл маленькую железную коробочку с красным крестом на крышке и достал оттуда салфетки, марлю, тампоны и дезинфицирующее средство. Затем осторожно ощупал ногу Джорджа – в том месте, где у него была ссадина.

– Как ни странно, имеется только припухлость, и то весьма незначительная, – сказал Генри. – Так что, рентген, думаю, не понадобится, если, конечно, вы не скрываете травму посерьезней.

– Травму посерьезней?

Генри пристально взглянул на него.

– Джордж, у вас что-нибудь серьезно болит?

Джордж задумался.

– Вроде нет.

– Тогда я просто промою рану и забинтую.

– Где вы научились таким делам? – спросил Джордж.

– Два года изучал тело человека в медицинском колледже.

– Значит, вы можете и кое-что больше, не только оказывать первую помощь.

– Да, могу… – сказал Генри, подумав, что профессору, к примеру, нравились его шуточки.

Когда Генри перевязывал ему колено, от прикосновения его рук у Джорджа перехватило дыхание. Руки у Генри были такие мягкие, что Джордж сразу весь обмяк и вдруг почувствовал, как у него закружилась голова… – через мгновение он, не помня себя, погрузился в сон.

А когда открыл глаза, то увидел, что Генри сидит на приставленном к дивану стуле и смотрит на него в полном изумлении.

– И что же вам снилось? – спросил Генри.

– Я даже не помню, как уснул, – проговорил Джордж, пытаясь сесть.

Генри включил несколько торшеров и пошел заварить кофе по-гречески на ржавой профессорской плитке. Когда кофе был готов, Генри достал бутылку профессорского односолодового виски и плеснул немного в обе чашки с кофе.

– Вы здесь случайно не от американской археологической школы? – тихо осведомился Генри.

– Нет, – сказал Джордж. – Я только пару лет назад закончил университет и собираюсь вот писать докторскую.

– А где жили в Америке? – полюбопытствовал Генри.

– В округе Моррис, Кентукки, – сказал Джордж. – Сначала. Места там чудесные, если любишь леса и луга.

Генри попросил Джорджа рассказать о себе подробнее. Джордж говорил тихим голосом. Генри закрыл глаза, пытаясь представить себе качающиеся деревья, прозрачные реки… и лето – нестерпимый зной и непроницаемые, будто зажатые в кулак зеленые дебри.

– Прямо как в раю, – отозвался Генри.

– И то верно, – согласился Джордж. – Только детство я в основном провел в интернате на Северо-Востоке[31].

– Неужели и в Штатах есть интернаты? – удивился Генри.

– Ну да, – сказал Джордж. – С формой и все такое прочее.

Генри показал на лодыжки Джорджа.

– Мне нравятся ваши носки на подвязках. У меня тоже есть такие.

Джордж попросил еще глоток виски.

Генри сходил за бутылкой, снова присел рядом с диваном. Сделал глоток и передал бутылку Джорджу, который тут же к ней припал.

– Так чем вы тут занимаетесь, Джордж?

– Помимо того, что пью и страдаю?

– И попадаете под машины, – прибавил Генри.

– Я исследую обширное поле древних языков.

– Занятно, – вдруг посерьезнев, пробормотал Генри. – Хотите, кое-что покажу?

Он бросился к столу профессора, схватил копию надписи с профессорского диска.

И протянул листок Джорджу.

– Вам это что-нибудь говорит?

Джордж с минуту пристально разглядывал надпись.

– Честно?

– Да, честно.

– Ничего, – сказал Джордж.

Генри расстроился.

– Язык, похоже, лидийский, – продолжал Джордж. – И перевести будет сложновато.

Дневной свет мало-помалу сгустился, обретя оттенок позолоты, а Джордж с Генри все копались молча в древних словарях, тщетно стараясь перевести текст к возвращению профессора.

Генри включил радио – и перелистывал страницы уже в такт потрескивания La Fedeltà Premiata[32]. От дела Джордж и Генри отрывались, только чтобы перекурить и выпить кофе.

На перевод у них ушло бы куда меньше времени, если бы они не отвлекались на не имеющие отношения к их изысканиям разделы в словарях и не зачитывали оттуда выдержки, которыми им непременно хотелось поделиться друг с другом.

Интересные, по разумению Генри, фразы и статьи Джордж переписывал в свою оранжевую записную книжку.

Джорджу нравилось зачитывать вслух свои отступления, не отрывая взгляда от страницы.

Генри слушал. Голос Джорджа заставлял его как будто воспарить над своей жизнью.

Когда он открыл глаза, декламация прекратилась.

– Мы как братья, когда-то давно потерявшие друг друга, – сказал Джордж.

Когда через час нагрянул профессор, он застал такую картину: Джордж и Генри мирно спали на диване. Джордж сидел прямо, а Генри слегка привалился на него, склонив голову ему на плечо вместо подушки.

Джордж очнулся первым. Профессор надменно посмотрел на него. В руках он держал переведенный листок Джорджа, который Генри прикнопил к двери.

– Надеюсь, Джордж, – сказал профессор Петерсон, раскуривая трубку, – на завтра у вас нет никаких планов.

– На завтра?

Тут очнулся и Генри.

– Думаю, вы будете не прочь взглянуть на раскоп, где вам отныне предстоит трудиться, – заключил профессор, выпустив клуб дыма.

Зашипел табак.

– Где мне предстоит трудиться? – озадаченно повторил Джордж.

– Отлично! – сказал профессор Петерсон. – Вот и договорились. Добро пожаловать в нашу компанию!

Глава двадцать четвертая

Ребекка и мужчина с голой грудью стояли в коридоре и глядели друг на друга. Было очень жарко. Кожа у него на груди и плечах лоснилась. Ребекка опустила на пол рюкзак с мольбертом.

– Вы говорите по-английски? – спросила она. – Или по-французски?

Она надеялась, что он снова пригласит ее войти.

– Liga, – наконец ответил мужчина. – По-английски говорю, немного. Что вам нужно?

Ребекка объяснила, что она подруга иностранца, которому он приносил рыбу. Сказала, что она художница и хочет его нарисовать.

За короткое время, прожитое в Афинах, она уяснила себе, что бессмысленно даже пытаться обмануть грека. Поскольку в искусстве обмана они сами изрядно поднаторели еще задолго до того, как одолели Трою.

Ребекка рассказала, как впервые увидела его в окно. Он как будто не разозлился и не огорчился, услышав ее просьбу, и все так и стоял как вкопанный, неотрывно глядя на нее. Стоял в своих растоптанных сандалиях. У него в квартире работало радио – оно играло какую-то старую оперу.

– Вы настоящая художница, – проговорил он так, что было непонятно, то ли это утверждение, то ли вопрос. Потом отшагнул в сторону, пропуская ее, и она вошла.

В квартире у него было хоть шаром покати, если не считать пары плетеных стульев, старенького телевизора с покрытым толстенным слоем пыли экраном и половой щетки фабричного производства. Радио стояло на телевизоре. Чистенькие свернутые полотенца лежали стопкой на углу стола, а несколько грязных висели на стуле. Она слышала, как на кухне что-то булькало. Ребекка было подумала, стоит ли спрашивать, зачем он беспрестанно кипятит полотенца, но тут он сам все объяснил – сказал, что эти полотенца из соседней больницы и что после того, как кто-то умирает, их приходится тщательно кипятить.

Он предложил ей сесть, указав на стул. А сам отправился на кухню. Засвистел водопроводный кран. Он вернулся со стаканом воды.

– Nero, – сказал он.

И, склонив голову набок, наблюдал, как она осушает стакан. Потом взял его и отнес обратно на кухню. Стены в комнате были желтые, прокопченные табачным дымом. Единственным украшением служила висевшая у окна картинка – репродукция «Бури» Мунка[33]. Закутанная в белое фигура, бегущая от сумрака через запущенный сад. Жизнь этого человека, подумала Ребекка, сродни медленному падению.

Боль, отягченная раздумьем.

Он принес еще стакан воды. Она сделала глоток и отставила стакан в сторону. Он наблюдал за нею. Потом спросил, откуда она, и про детство тоже спросил. Она сказала:

– Мать нас бросила.

Он пожал плечами.

– Расскажите что-нибудь хорошее, – сказал он. – Вспомните что-нибудь приятное, а после можете меня рисовать.

И тогда она принялась перебирать свое прошлое, пока в ее памяти случайно не возник случайный образ в виде почтовой открытки, – и она рассказала историю о том, как однажды они с сестренкой нашли выброшенное на берег моря старенькое пианино. Они были тогда счастливыми девчонками и проводили каникулы вместе с дедом в дождливом Довиле[34]. А на другой день пианино исчезло: его унесло приливом обратно в море. Она тогда очень сильно огорчилась. Но тем же вечером дед дал ей листок бумаги и попросил нарисовать пианино, чтобы оно ожило в ее памяти.

Рисунок Ребекки: выброшенное на берег моря пианино. 6 лет.

Мужчина с голой грудью провел руками по воображаемым клавишам, достал сигарету. Потом предложил пачку Ребекке – и они закурили на пару.

Когда Ребекка устанавливала мольберт и доставала карандаши, она заметила, что у нее дрожат пальцы.

Он так и остался обнаженным от пояса и выше, и вялая плоть свисала с его мышц, сохранивших, впрочем, округлость, которая была свойственна его мускулатуре в молодости, – это напоминало красоту, тронутую первыми признаками увядания. Лицо у него было плохо выбрито. Скулы высокие, не сказать высокомерно вздернутые.

Просидев молча битый час, он спросил, можно ли ему еще покурить. Ребекка отложила карандаш, и они закурили вдвоем.

– Несчастный я человек, – бросил он.

– Вы это о чем?

– Беда идет за бедой.

– Понимаю, – сказала она. Ее беда была вялотекущей, а его стремительной.

– Такова моя судьба, – продолжал он.

– Сочувствую, – откликнулась Ребекка.

– Ну да, – сказал он. – Как у Эдипа: такова моя судьба.

Он прикурил новую сигарету.

– А судьбу не изменишь, – прибавил он.

Ребекка кивнула.

– Печально это, понимаете? Как погода.

Ребекка опять кивнула и подняла брови – в знак того, что действительно понимает. Ему это как будто понравилось, он ушел на кухню и принялся скармливать полотенца прожорливо бурлящим кастрюлям с водой. Через несколько минут он вернулся и сел на место.

– Я готов, – сказал он.

Ребекка подумала, что не верит в судьбу. Потому как верила, что она одна ответственна за все, что с нею случилось. Будь это судьба, ее мать была бы безупречной. Тогда это была бы просто ее судьба – бросить своих дочерей.

Но это была не ее судьба.

То было ее решение.

А судьба – это для надломленных эгоистов, простаков и вечно неприкаянных одиночек. Она сродни далекому свету, который не становится ближе, но и никогда не гаснет совсем.

Мужчина с голой грудью оказался хорошим натурщиком, за исключением того, что он нет-нет да подергивался, когда клевал носом. Прошла еще пара часов – и он поднес невидимую сигарету к губам.

– Могу покурить?

– Валяйте, – согласилась она, – курите, я уже закругляюсь.

Ребекка промокнула льняным платком выступившую на лице испарину и подивилась, что кожа у мужчины сохраняла неизменный уровень влажности, что никак не вязалось с его густыми черными волосами.

Он взял сигарету за кончик, словно пойманную за лапку букашку. А когда бумага и табак почти выгорели, он не стал тушить окурок, а просто положил его на блюдце, служившее пепельницей.

Сделав последние штрихи, Ребекка пригласила его жестом подойти и взглянуть на рисунок.

– Нет, – сказал он, покачав пальцем.

– Разве вам не хочется посмотреть, как я вас изобразила?

– Нет, – ответил он. – Видите здесь хоть одно зеркало?

Ребекка огляделась, смутившись. Зеркал не было.

Она сняла рисунок с планшета и опрыскала его специальным спреем – для верности, чтобы он не стерся. Затем сложила мольберт. Натурщик принес ей еще один стакан воды.

– Приходите, если вдруг снова захотите меня нарисовать.

– Непременно, – сказала она.

– Договорились, – сказал он.

И взял с нее твердое обещание, что она обязательно придет как-нибудь еще.

Когда она собралась уходить, он положил руку ей на плечо. И тут же отдернул.

– Подождите, – произнес он. И тотчас скрылся в глубине своей квартиры.

Ребекка придерживала входную дверь. Она услышала, как хлопнули дверцы буфета – и вскоре он так же внезапно вернулся.

– Возьмите. – Он протянул ей какие-то листочки бумаги.

Ребекка посмотрела: это были три детских рисунка. На каждом – солнце во все небо. На земле – люди, похожие на палочки с корявыми черточками вместо рук и ног. Цветы, ростом с людей, – поникшие. На заднем фоне – машины с водителями-палочками.

– Я тоже люблю рисовать.

Ребекка разглядывала рисунки, не зная, что сказать.

Он истолковал ее молчание как трепет.

– Вы хорошая, – сказал он. – Когда придете снова, я покажу вам еще кое-что.

Было уже поздно, и к тому же похолодало, когда Ребекка вышла на улицу. Под мышкой она держала рисунок. Свою первую серьезную работу.

Глава двадцать пятая

Она еще немного постояла под балконом Генри в надежде, что, быть может, он ее заметит. Но было прохладно – стоило немного прогуляться, чтобы почувствовать себя уютно после долгого пребывания в тепле.

Тут ее окликнули:

– Ребекка!

– Привет! – отозвалась она, взглянув вверх.

– Что ты там делаешь?

– А почему бы тебе не спуститься ко мне? – предложила она.

– Ладно, только наброшу что-нибудь.

– Впрочем, не надо, Генри, не спускайся, я сама поднимусь к тебе.

Тут же послышался еще чей-то голос – с другого балкона.

– Да решайте уже! У меня дети все никак не заснут. Пусть сам спускается к тебе, – скомандовал тот же голос. – Не пристало бегать за мужиками в твоем возрасте.

Хлопнули ставни.

Она вошла в дом и стала ждать лифт. Когда он приехал, там стоял Генри – в пижаме.

– Я же сказала, сама поднимусь, – бросила она.

– А крики?..

Они поднялись на его этаж – дверь в квартиру была открыта. В ванной, послышалось Ребекке, шумела вода. Она положила мольберт и рисунок на диван. Генри объяснил, что как раз отмывал пятна крови с одежды.

– Неужели ожил кто-то из твоих подопечных?

Генри рассмеялся, и она последовала за ним в ванную комнату – там на краю ванной висела рубашка. Он опустился на колени и снова взялся за чистку. Ребекка смотрела.

Генри выключил кран – и рассказал, что произошло.

Ребекка все выслушала – и сходила за солью и лимонами.

И провела рукой по затылку Генри. Волосы у него были мягкие. Ее пальцы нащупали мышечный бугорок между шеей и плечом. Она подумала – удастся ли ей когда-нибудь узнать его по-настоящему, если их близость изменит ее жизнь или если он, подобно уходящему лету, растворится в своей увядающей красоте, как всякое лето на исходе.

Нельзя увидеть будущее. Порой она чувствовала, что должна ему открыться, но потом то ли он говорил что-то не так, то ли у нее чуть заметно менялось настроение – и она опять замыкалась в себе, совершенно внезапно.

Наконец, они развесили его мокрую одежду на балконе. В некоторых местах, где кровь впиталась, на ней все же остались едва различимые темные пятна.

Ее рассказ о мужчине с голой грудью взволновал Генри до глубины души. Он сделал ей бутерброд с тонко нарезанными ломтиками холодной ягнятины, приправленной цацики[35].

– Он как будто ждал меня… как будто ждал кого-то, кто возьмется его рисовать.

Генри кивнул.

– А потом, уже собираясь уходить, – продолжала она, – я поняла, почему он меня впустил.

Ребекка показала Генри три подаренных ей детских рисунка.

– Господи! – удивился Генри. – Что это?

– Он тоже художник, – объяснила она.

Генри вернул рисунки Ребекке.

– Он сказал, что верит в судьбу, – продолжала она.

Генри усмехнулся.

– О, не сомневаюсь. Вот только правда в том, что его жена не удосужилась вовремя посмотреть на дорогу. Судьба – сказочка для малодушных.

– Я не уверена, что теперь готова с тобой согласиться, – возразила Ребекка. – Разве ты знаешь, что с ним случилось на самом деле? Знаешь, каково это, когда у тебя на глазах умирает любимый человек?

Генри потупил взор.

– Прости.

– Ничего, – сказал Генри. – Это дело давно минувших дней, не бери в голову.

– Не надо так.

– Ты о чем? – резко спросил Генри.

– О тебе, вот о чем.

Генри схватил бокал, швырнул его о пол. И на мгновение замер в неподвижности. Потом переступил через осколки и направился в спальню.

Ребекка нашла щетку и принялась собирать битое стекло. Она думала о том, что случилось. Прошло десять минут. И вот в дверях появился Генри.

Она продолжала подметать.

– Что, испугалась?

Она кивнула.

– Теперь пожалуешься мамочке, что я малость не в себе?

– Нет, – прямо сказала Ребекка, – моя мамочка бросила меня с Натали, когда нам было семь.

– Натали?

– Это моя сестра, разве я не говорила?

– Она – бросила? И вас воспитывал отец?

– Мы так и не узнали, кто наш отец. Мать никогда о нем не рассказывала, так что не было никакого уютного домика со ставнями, садовым шлангом, винным погребом и стареньким «Ситроеном». А жили мы у деда и сами заботились о себе. Потом сестра уехала с каким-то козлом на юг Франции, а я вот торчу здесь и подметаю за тобой осколки.

Генри молча смотрел на нее.

– Так что не тебе одному пришлось туго, – сказала она и расплакалась.

Генри обнял ее и осторожно повел в спальню – там они легли, провалившись во тьму.

Через несколько часов жизнь Ребекки распахнулась перед Генри, точно подробная карта.

Генри даже не догадывался, что переживала она, вспоминая те или иные события в своей жизни, но ему очень хотелось знать все-все, и это страстное желание стало началом чего-то очень важного – того, что он не ощущал ранее ни с одной другой женщиной.

Затем он заварил ромашкового чаю. Было очень поздно. Цветки размягчались в кипятке. Они неспешно пили чай с медом.

А потом они целовались. Ее ожерелье попало им между губ. На постель пролился лунный свет, очищая их бледным огнем.

Они уснули, не предавшись любви, но никогда еще они не были столь близки.

Жалюзи были открыты, по Афинам гулял сильный ветер – он врывался в спальни, вороша лежавшие на столах предметы, обвевая все и ничего, словно в поисках чего-то неопределенного, но несомненно особенного.

И вот Ребекка проснулась. И подумала, сколько же времени прошло. Она повернулась и посмотрела на спящего Генри. Его лицо казалось то смурным, то удивительно открытым, повинуясь движению ее тени.

Ребекка воображала – может, когда-то и ее мать лежала вот так же в постели с отцом, очарованная счастьем. Она представила себе, как они с Генри плавают в теплых водах Эгейского моря. Она взяла его с собой на Эгину[36]. Он держит ее за талию и ведет сквозь воду. От его загорелой кожи после плавания веет прохладой – кожа еще влажная: на ней сверкают капли моря.

Она представила себе, как привезет его к себе домой – во Францию.

Купы колышущихся на ветру деревьев.

Фруктовые сады…

Вот-вот зазвонит телефон.

Ее дед со старческой неспешностью режет лук.

За дверью – большущая сумка.

Они сидят вдвоем в саду, мечтают – может, и ее сестра приедет.

Все эти сыры, такие разные. Сливы на дереве в саду.

Потом обратный путь в Париж по шоссе А-11… Разговоры на английском в машине.

Прогулки по внутренним дворам Лувра. Ребекка всегда мечтала там побывать, но ей никогда не хватало смелости приехать в центр Парижа – вдруг она столкнется с матерью.

Хруст камушков под ногами.

Волнующая праздность.

Новые босоножки.

Холодные мраморные ступени.

Редкие облака, распушившиеся на фоне глянцево-синих сумерек.

Совместное купание в ванне в гостинице на улице дю Бак.

Ощущение чего-то большого, чего-то великого и потрясающего, подобного какому-то грандиозному историческому событию, разворачивающемуся вокруг них.

То, что происходит с одним человеком, в конечном счете отражается и на остальных. Время скрываться пришло и ушло. Ей надлежит стараться изо всех сил, чтобы научиться жить дальше.

А затем она упала…

Точно статуя, низвергшаяся с края выступа в собственное отражение, Ребекка с головой погрузилась в море сна.

Глава двадцать шестая

Наступило утро – как другая жизнь.

Тронутые недвижным ярким светом, занавески будто застыли.

От давешних ее раздумий не осталось и следа: их словно смыло потоками сна.

Она проснулась в охваченной огнем комнате – в проблесках утра. Генри лежал на животе, руки его покоились на простыне.

Потом его глаза открылись.

Он посмотрел на нее – но не улыбнулся.

– Ты здесь, – проговорил он.

– Я?

– Я ждал.

Ребекка положила ладонь ему на лоб.

– Ты все еще видишь сон?

Генри быстро сел.

– Что тебе снилось? – спросила она.

– Не помню, – ответил он.

– Что-нибудь плохое?

– Не помню. Забыл.

– Если плохое, расскажешь?

– Да, само собой.

– Во сне мы переживаем странные чувства, – сказала Ребекка, отворачиваясь. – Интересно, будем ли мы чувствовать то же самое, когда умрем.

Было еще очень рано – спешить было некуда.

Они сели на «Веспу» около девяти и вскоре влились в транспортный поток – он нес их мимо громад жилых и заводских застроек, под облезлыми мостами, мимо кладбищ ржавых автомобилей, недосягаемых фруктовых садов, лепящихся к каменистым выступам. Наконец, дорога вынесла их на открытый жаркий простор, где были только песок и опаленные зноем деревья.

Ребекка уткнулась головой в спину Генри. Она чувствовала дрожь мотора, передававшуюся через его тело. Она чувствовала смертельную усталость. Ее неумолимо клонило в сон.

На ней была та же одежда, что и в тот день, когда она рисовала мужчину с обнаженной грудью. Она представила себе, как он и сейчас у себя на кухне кипятит полотенца. Как больничный фургон забирает чистое и выгружает грязное. Надо будет непременно нарисовать и ее. Дымящуюся кастрюлю. Вот только как изобразить пар, думала она. Ребекка вспомнила Эдварда Хоппера[37] – как он, стараясь держать кисточку под нужным углом, выводил плавный изгиб оконного стекла на «Полуночниках»[38]. Как из кофемашины струится пар. В тот день, когда он писал эту картину, шел дождь. И он, как доподлинно известно, пил кофе. Его жена Джо тем временем спала в соседней комнате, высвободив одну ногу из-под одеяла. И его кисть двигалась в такт ее дыханию.

Когда они прибыли на раскоп, «Рено» там не было. Генри поставил мопед. Они сняли каски и отнесли их в палатку.

Внутри было прохладно и темно. Артефакты лежали в ящичках, будто погруженные в глубокий сон.

Генри накачал Ребекке стакан воды из пластмассовой бочки. А потом – себе.

– Прости за прошлую ночь, – сказал Генри.

– Многое прояснилось.

Генри осторожно поставил стакан и признался, что почувствовал невероятную близость к ней – такую, какой у него еще никогда ни с кем не было.

– Возьми меня, – прошептала Ребекка.

Он взял ее и уложил на длинную скамью.

Он не остановился, даже когда они услышали, как к палатке, глухо урча, подкатил «Рено».

– Генри, я что-то слышу.

– Не волнуйся, им еще надо будет подложить кирпичи под колеса.

За стеной палатки, в мире, в некотором смысле отстраненном от их близости, Ребекка услышала, как хлопнула дверца машины, – потом послышались два отдаленных голоса.

Один принадлежал профессору, другой, менее отчетливый и уверенный, – кому-то помоложе.

Они быстро оделись, и Ребекка снова прислушалась к голосам снаружи. Генри неспешно поцеловал ее в губы.

– Спасибо за вчерашний рассказ о детстве, – сказал он. – А теперь пошли встречать гения, которого мы чуть не угробили.

Глава двадцать седьмая

Ребекка откинула полог палатки – в глаза ей ударило солнце. Увидев ее, Джордж замер на месте. Вздыбив ногами клубы пыли.

– Ребекка?

Быстро моргая, она направилась к Джорджу, но не дойдя нескольких футов, остановилась.

– Что с тобой?

Следом за тем из палатки вышел Генри.

– Вот, Джордж, – сказал он, – это моя подруга.

Профессор покачал головой.

– Может, я стал стар и никак не возьму в толк… только Джордж, похоже, знаком с Ребеккой… а стало быть, теперь мы все знакомы друг с дружкой.

Генри открыл рот от удивления.

– Когда же вы успели познакомиться?

Джордж просто смотрел перед собой в полном изумлении.

– Что ж… – вступила в разговор Ребекка. – Мы вроде как были друзьями, когда я только перебралась в Афины.

– Почему же ты мне никогда о нем не рассказывала? – с напускным укором спросил Генри.

– Рассказывала, – возразила Ребекка. – Он и есть тот самый американец.

– Господи! – с усмешкой проговорил Генри. – Так ты имела в виду Джорджа?

Джордж обвел взглядом окружавшие его лица, не совсем понимая, что все это значит. Прошло какое-то время, и Джордж начал смутно догадываться, что благодаря случайному стечению обстоятельств два главных героя его новой жизни, два самых дорогих ему человека вот-вот вычеркнут его из своей жизни во избежание всякой двусмысленности. Он почувствовал обжигающий холод одиночества. Вспомнил нью-хэмпширское кладбище – и ему вдруг захотелось туда, где все просто и спокойно. В освещенный преломленным солнечным светом фруктовый сад. У бесконечного моря под ногами, обдающего пеной имена мертвых.

Джордж, слабо улыбаясь, пошел следом за профессором в палатку, но Генри догнал его и схватил за руку.

– Я понятия не имел, что у нее уже есть друг, – сказал Джордж. – Она ничего мне не говорила.

Генри молча смотрел на него.

– После поговорим.

– Ладно, – согласился Джордж.

– Не хочу, чтобы пострадала наша дружба, – признался Генри.

Комок злости у Джорджа в горле исчез, как не бывало.

– Я немного расстроился, вот и все, – сказал Джордж. – Мне очень…

– Понимаю, – отозвался Генри. – Там поглядим и во всем разберемся.

Профессор все утро только и делал, что делился своими замечаниями по поводу столь удивительного стечения обстоятельств, благодаря которому выяснилось, что Джордж с Ребеккой были знакомы друг с другом.

Затем, после обеда, он переключился на различные совпадения, случавшиеся в жизни уже с ним, и вспомнил несколько особенно запутанных событий, произошедших в Синайской пустыне в 1974 году, – они до сих пор так и остались загадочными и все продолжали мучить его.

Джордж из вежливости рассмеялся.

Ребекка провела оставшуюся часть утра в яме вместе с Генри, наблюдая, как он, исполнившись терпения и надежды, соскребает грязь со своих находок. А потом она пошла в палатку проведать Джорджа.

– Привет! – сказала она.

– Привет! – пробурчал Джордж, не отрываясь от словаря.

– Ты в порядке?

– Не совсем, – ответил Джордж. – Ну теперь хотя бы ясно, за что ты его полюбила. – Тут он поднял глаза на Ребекку. – На твоем месте я бы тоже расстался с собой ради него.

– О, Джордж, я вовсе не собираюсь расставаться с тобой.

– Знаю, – вздохнул Джордж, – хоть мы и спали с тобой, да только никогда не были вместе.

Ребекке хотелось прикоснуться к его руке, но она очень испугалась – как он на это отреагирует.

– А вот бросить пить я пока не готов, – закючил он.

Недолго постояв с ним в нерешительности, она вышла из палатки.

Весь остаток дня Джордж изучал разные черепки и таблички. Ему частенько приходилось справляться в своих книжках – он держал их раскрытыми, заложив нужные страницы очищенными камешками. Профессор разносил каждые полчаса чашки с горячим чаем и диетическое печенье и между делом, заглядывая Джорджу через плечо, просматривал сделанные им переводы.

После чая профессор Петерсон поблагодарил Джорджа за скрупулезный подход к работе. А потом, ровно в три, он раздал каждому по небольшой порции вина – и они оторвались от работы. Джордж осушил свою порцию одним глотком. Профессор плеснул ему еще, сказав: «Ну все, Джордж, с тебя довольно!»

Ребекка с Генри переглянулись.

За стенами палатки небо мало-помалу темнело.

– Давненько не видывал я таких туч, – заметил профессор, приподняв полог палатки и выглянув наружу. – Будет знатная буря.

– Если пойдет дождь, яма завтра, пожалуй, превратится в болото? – предположила Ребекка.

– А может, и нет, – возразил профессор Петерсон. – На солнце все просыхает довольно быстро. И все же по различным соображениям я бы туда не полез… зато по тем же соображениям, положа руку на сердце, у меня есть все основания отправить вас троих на острова – проветриться.

– На острова – проветриться? – удивился Генри.

– А как же лотки? – спросил Джордж. – Тут же непочатый край работы.

– Эти артефакты, Джордж, пролежали здесь примерно двадцать семь веков. Так что лишний день погоды не сделает. Впрочем, по логике вещей, то, что важно для вас, не может не иметь значения и для меня.

– Вы действительно даете нам выходной? – спросил Генри.

– Ну да. И даже готов его вам оплатить – всем троим.

– И мне? – изумилась Ребекка.

Профессор кивнул.

– Тут есть какой-то подвох, верно? – сказал Генри.

– Никакого подвоха, – подмигнув, возразил профессор. – Мне нужно на денек уехать из Афин, а вы меж тем получше познакомитесь друг с дружкой, потом вернетесь и с новыми силами продолжите искать остальные кости той лидийки.

К тому времени, когда они закончили разговор, над палаткой сгустились тучи.

Афины уже не походили на скопище ярких огней – от них осталось одно лишь жалкое воспоминание.

Они взялись укреплять пологи палатки, когда на нее с глухим стуком упали первые капли дождя.

– Все в «Рено»! – крикнул профессор. – Уносим ноги!

– Я поеду на мопеде, а вы возьмете их обоих к себе, – предложил Генри.

– Да брось ты его, послезавтра я тебя сюда довезу – иначе по такой погоде пропадешь.

Они вчетвером втиснулись в «Рено-16» и открыли пару зонтов, которые лежали у профессора Петерсона на заднем сиденье, чтобы сквозь прохудившийся люк в крыше им на голову ничего не падало, – ни дождь, ни снег, ни вулканический пепел.

Двигатель затарахтел – и смолк. Профессор повернул ключ снова – и, чихнув разок-другой, машина наконец завелась.

– Сейчас мигом вниз, а там прямиком на автостраду – надеюсь, успеем до того, как нас накроет.

Обратный путь до Афин был свободен. Машины большей частью жались к обочине. Однако лобовое стекло у них так запотело, что профессору пришлось реквизировать у Джорджа один носок, чтобы протереть испарину.

Когда они подъехали к дому Генри, профессор спросил Джорджа, где потом его высадить.

– Он выйдет с нами, – сказал Генри.

– Но я должен еще кое-что почитать, правда, – возразил Джордж. – Мне бы домой.

У Ребекки задрожали губы.

– Теперь мы все заодно, – сказал Генри, посмотрел на Ребекку. – Называй это судьбой или чем хочешь. Джордж глянул на утопающий мир и увидел в отражении окна слабые-слабые очертания человека, похожего на призрак, зависший между светом и тьмой посреди дождя. Как олицетворение жизни, которая только еще должна определиться, невзирая на все, что уже случилось, – теперь должно определиться каждое ее мгновение, которое будет незримо связано с предыдущим.

Глава двадцать восьмая

Когда профессор остановился у бордюра, дождь превратился в сплошной яростный поток.

– До послезавтра, ребята, ровно в шесть, – крикнул он.

– Как в шесть? – удивился Генри.

– Ну да. Придется наверстывать упущенное. – А что до вас, милочка, – сказал он, протягивая Ребекке руку, – это было истинное удовольствие!

Ребекка поцеловала его в щеку. Они втроем рванули из машины прямиком домой к Генри. А профессорская машина меж тем медленно тронулась дальше, так громыхнув глушителем, что нагнавшее ее такси резко вывернуло в сторону и наехало на телефонную будку, где прятались от дождя хозяин с собакой.

На кухне у Генри они досуха вытерлись полотенцами и сели за стол, а Генри тем временем взялся варить кофе по-гречески. Ребекка включила радио. Единственная радиостанция, на которую был настроен приемник Генри, передавала классическую музыку, звучавшую с легким потрескиванием.

– Одна из «Французских сюит», – сказал Джордж, когда музыка разлилась по всей квартире.

– Что? – переспросил Генри.

– Это «Французская сюита» Баха.

– Тогда сделайте погромче, – предложил Генри.

Они слушали, обернув головы полотенцами.

– Очень красивая! – восхитилась Ребекка. – Твоя душная, сырая каморка как будто превратилась в огромный венский дворец.

– А как по-твоему, Джордж? – спросил Генри, предлагая Ребекке сигарету. – Уж не хватила ли она через край?

Джордж пожал плечами.

– По-моему, мне пора домой.

Ребекка кивнула.

– Нет, – сказал Генри. – Пожалуйста, не уходи!

Джордж уткнулся глазами в пол и заерзал ногами.

– Вам и вдвоем хорошо… оно и понятно, так что зачем я вам нужен? Я здесь лишний.

Он встал, но Генри встал у него на пути.

– Нет, – отрезал он. – Вы останетесь оба, я так хочу.

Джордж взял свою сумку.

– Я, черт возьми, серьезно! – воскликнул Генри, стоя перед Джорджем. – Я очень-очень хочу, чтобы ты остался. Понимаю, Джордж, звучит эгоистично, только прошу тебя, давай попробуем во всем разобраться, несмотря на столь странное стечение обстоятельств, – так уж вышло.

– Как же все тяжело, – проговорил Джордж. – Я и подумать не мог, что все так обернется.

Тут в разговор вмешалась Ребекка.

– Ты же ничего не теряешь, Джордж. Подумай хорошенько, мы с тобой остаемся друзьями, к тому же теперь у тебя есть еще один друг – Генри.

– Даже не знаю… у меня такое чувство, будто я что-то потерял.

– Что верно, то верно, – заметил Генри. – У тебя теперь нет ни малейшей причины томиться в одиночестве.

– Тогда почему мне одиноко, как никогда?

Генри покачал головой.

– Но ведь мы с тобой.

Наконец, Джордж сел обратно.

– Только представь себе, как мы будем счастливы, если все это закончится благополучно, – взмолился Генри.

Джордж кивнул – впрочем, как будто неуверенно.

– Ты же сам говорил – мы как братья, когда-то давно потерявшие друг друга, – напомнил ему Генри. – Так неужели все это пустые слова?

– Нет, – сказал Джордж.

Генри положил руки Джорджу на плечи.

– Так что позволь мне взять тебя под свое крылышко – давай будем сто дней кряду штудировать старинные книжки, – предложил Генри. – И, обращаясь к Ребекке, прибавил: – Я хочу взять под крылышко вас обоих.

Джордж посмотрел на свои руки.

Они сидели втроем и слушали шум дождя.

– В таком случае почему бы тебе для начала не пригласить меня с Джорджем куда-нибудь пообедать? – наконец предложила Ребекка.

Вода, стекавшая ручьями с балконов, собиралась в небольшие речушки и устремлялась к железным сточным решеткам. Сверху о них бились смытые в водостоки апельсины. Потом дождь прекратился, о чем можно было судить, наблюдая за проезжавшими мимо машинами, которые в конце концов перестали махать стеклоочистителями.

Рубашка у Джорджа еще не просохла – надевать ее было рано, тогда Генри пошел к себе в комнату подобрать ему другую. Через пару минут он вернулся с белой хлопчатобумажной сорочкой с отложными манжетами.

– Подарок одного дорогого человека, прямо из прачечной. Думаю, тебе подойдет.

– Вполне, – сказал Джордж, осматривая рубашку. – Потом, моя любимая фирма.

– Тем более подойдет.

Джордж стал втискиваться в сорочку.

Ребекка наблюдала.

Опорожнив пару бутылок греческого вина, они вошли в лифт, и тот медленно пополз вниз. Генри убеждал всех остаться у него дома – из-за непогоды, к тому же так было бы удобнее попасть на первый пароход, отбывавший на острова.

– Мы правда поплывем? – спросил Джордж.

– Ну конечно, – рассмеялся Генри. – Мы молоды и свободны, лучше и быть не может.

– Странно, что все это случилось именно с нами, – сказала Ребекка. – Как будто, кроме нас троих, в мире больше нет ни души.

Джордж остановился у ларька купить большую банку пива. Спутники ждали его. Потом Ребекка медленно пошла вперед.

Джордж предложил банку Генри.

Они молча брели по узким мокрым улочкам. Из дверных проемов лавчонок им кивали зазывалы в сандалиях, как бы приглашая заглянуть к ним на огонек.

Когда они шли через главный проспект, снова зарядил дождь – сначала он проливался тягучими, грузными каплями, а вслед за тем забарабанил мелкой быстрой дробью.

Но вскоре он так же внезапно перестал – из-за уплывающих вдаль туч выглянуло солнце. Генри повернулся, собираясь что-то сказать. Было ослепительно светло – их тени наползали одна на другую.

А вокруг них на немыслимых скоростях проносились планеты – монолиты, спаянные огнем и льдом.

Глава двадцать девятая

Генри показал на неоновую вывеску впереди.

– Там и поедим, – сказал он.

Тут опять пошел дождь, и они опрометью кинулись по улице к ресторану.

Это было маленькое и довольно грязное помещение с полиэтиленовыми скатерками на столах, медленно кружащими под потолком вентиляторами и кусками мяса на витринах-прилавках из нержавейки. Грязь в этом ресторанчике, похоже, накапливалась мало-помалу – годами, словно тайком от хозяев.

Они сели за столик рядом с супружеской парой. На женщине была кремовая хлопчатобумажная блузка, плотно облегавшая ей грудь. А ее муж был одет в черную футболку с надписью «СТАРИНА ДЖОННИ, АМЕРИКАНСКАЯ ЛЕГЕНДА» и расшитым блестками черепом под нею.

Когда официант включил основное освещение, блестки на футболке мужчины засверкали и череп осклабился – будто ожил.

Супружеской паре принесли поднос со спанакопитой[39]. Ресторан тут же наполнился ароматом шпината и горячего сыра. Официант ритмично пошевеливал сигаретой, прилипшей к его нижней губе: когда он бормотал что-то невнятное, сигарета так же невнятно шевелилась, словно он был и не официант вовсе, а какой-нибудь жрец, совершающий некий ритуал с окуриванием и раздачей сырного пирога со шпинатом.

Хотя Генри бывал в этом ресторане и раньше – по крайней мере раз в неделю, – местная публика и обслуга посматривали на их троицу искоса.

Рука официанта подрагивала, когда он принимал у них заказ. По просьбе Генри официант обещал ассорти из блюд на свой выбор, поручившись за него честью. Когда он ушел, хозяйка ресторана – высокая, крепкая женщина с тонкими губками – подошла к их столику и осведомилась, нравится ли им греческая музыка.

Джордж попросил ее на греческом принести три рюмки ракии[40]. Она взглянула на него. И уголки ее рта искривились в улыбке.

– А вы неплохо говорите по-гречески, – сказала она. – И за это могу предложить вам кое-что получше ракии, чего ни вы и никто из вас никогда не пробовал.

Она скрылась в кухне – и через некоторое время, когда свет потускнел, из динамиков тягостно зазвучали бузуки[41]. Кое-кто из местных рассмеялся.

– Она включила это специально для нас? – спросила Ребекка.

– Боюсь, да, – сказал Джордж.

Затем появилась хозяйка с тремя рюмками чего-то красного.

– Мурнораки[42], друзья мои.

Они взяли каждый по рюмке.

– Yamas, – проговорил Джордж и мигом осушил вязкую красную жидкость.

Генри пригубил рюмку – и сплюнул.

Завсегдатаи рассмеялись теперь все дружно.

– Что за дрянь?

– Может, фирменное пойло из ее родной деревни, – предположил Джордж и обратился к женщине по-гречески. А ответ услышал на английском.

– С Крита, – сказала она.

– А мне нравится, – заметила Ребекка. – Похоже на кровь.

Тут принесли закуски.

– Вот и согреемся, – сказал Генри.

– Посмотри на меня, я промокла до нитки, – посетовала Ребекка.

Двое греков у стойки повернулись в ее сторону.

А в следующее мгновение появился официант с огромным подносом дымящейся ягнятины над головой.

– Давайте снимемся отсюда в пять, сядем на метро – и в Пирей[43], – предложил Генри, ложкой раскладывая блюдо по тарелкам Ребекки и Джорджа.

– Еще рановато, – сказала Ребекка. – Я в туалет.

Джордж встал, когда она вышла из-за стола.

– Настоящий джентльмен, – заметил Генри.

– Просто привычка, – робко пояснил Джордж.

Генри какое-то время смотрел на него не отрываясь.

– Я возьмусь за тебя, Джордж, – сказал он.

– Спасибо, – сказал Джордж.

– Что скажешь, если мы подыщем тебе какую-нибудь красотку гречаночку, любительницу этого красного пойла?

Когда Ребекка вернулась из уборной, они молча принялись за еду – под звуки музыки. Потом Генри расплатился за обед, и они снова облачились в куртки. Дождь перестал. Вымытые улицы дышали жаром.

Решив не возвращаться домой к Генри, они втроем пошли прогуляться по улочкам Плаки, где всегда было полно туристов, скупавших гипсовые бюстики и кожаные сандалии. В проходах между торговыми рядами было грязно. Вода капала с брезентовых навесов прямо на головы зевакам, заглядывающимся на всевозможные керамические поделки.

И вдруг прямо перед ними возник какой-то мужчина.

– Это самое прекрасное местечко в Греции! – сказал он, указывая на обшарпанное здание.

– Откуда звучит музыка? – спросил Джордж.

– Греческая, – резко ответил незнакомец.

– Ребетика?[44]

– Да, – ответил незнакомец.

– Не похоже, – сказал Джордж.

– Как вас зовут? – мрачно проговорил незнакомец.

– Джордж Кавендиш.

– Ну а я, мистер Кавендиш, греческий народный танцор, с неплохим шагом, – сказал он. – И сегодня вечером там исполняют ребетику.

– Вы хотите сказать – хасапико[45], – настаивал на своем Джордж.

– Да нет же, нет, – решительно возразил незнакомец. – Это народные песни – ребетика.

Пройдя за занавес, они сразу же поднялись по узенькой лестнице, миновав женщину за огромным кассовым аппаратом. В ресторане было довольно темно, не считая сцены, освещенной глядящими вверх лампочками.

В зале насчитывалось около трех десятков столиков, но только два или три были заняты.

– Я первый раз в жизни угодил в «ловушку для тури-стов»[46], – тихо проговорил Генри.

– А мне не впервой, – признался Джордж. – Меня обсчитывали и обирали с того самого дня, когда я сюда только приехал.

Сцена была усыпана розовыми лепестками. Походя – пока они шли к столику – Ребекка подняла несколько штук и рассовала их по карманам Генри и Джорджа.

– Час от часу не легче, – с улыбкой заметил Джордж. – Только бы принесли выпивку – иначе не видать им наших денежек как своих ушей.

– А что такое ребетика? – полюбопытствовала Ребекка.

– Это один из красивейших музыкальных стилей, – объяснил Джордж. – Настоящее волшебство.

– И мы будем это слушать? – спросил Генри, когда они сели.

– Сомневаюсь, – ответил Джордж. – Такие места в это время года большей частью уже закрыты, да и располагаются они обычно там, где не бывает туристов, – на пустующих рынках или в заводских кварталах.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Генри.

– Я не один месяц бродил в одиночку по здешним улицам, – признался Джордж. – И встречал весьма колоритных персонажей.

Генри, Ребекка и Джордж потеряли счет рюмкам выпивки местного производства, которые они в себя влили: после каждого протяжного глотка над их столиком зависала чья-то волосатая рука с бутылкой – и их рюмки вновь наполнялись, не успевая опорожниться.

Освободив наконец сцену, бузукист спустился прямо к публике и принялся целовать и сжимать в объятиях всякого, кто подворачивался ему под руку, а свой инструмент при этом он бережно придерживал сбоку. Генри, Джордж и Ребекка тоже обнимались с ним – по очереди.

Следующим на сцену вышел трансвестит. Он снял со стойки микрофон и отбросил назад копну светлых волос, подмигнув какому-то старичку, сидевшему прямо перед ним в первом ряду. Джордж сказал Генри и Ребекке, что пора и честь знать: хотя впереди оставалось еще пять живых выступлений, было уже поздно. Они согласились, набили себе рот слоеной пахлавой – напоследок, вышли из ресторана и, закурив, остановились посреди улицы, не зная, куда податься. Было половина третьего утра.

– Я пьяная в стельку, – призналась Ребекка. – С вашего позволения.

Генри обнял ее.

– С твоего позволения, я тоже.

– Критский самогон, – во всеуслышание объявил Джордж. – Они гонят его у себя в горах. Последний раз, когда я его отведал, меня угораздило попасть под машину.

– Зато благодаря ему ты, как видишь, уцелел, – сгибаясь от смеха, сказал Генри.

Ребекка взяла Джорджа и Генри за руки, чтобы не упасть, но, несмотря на это, ее вело из стороны в сторону.

– По-моему, надо взять такси, – сказала она.

Тут, как оно часто бывает с изрядно подвыпившими, прямо перед ними откуда ни возьмись возникло такси – и они оказались в нем так внезапно, что даже не помнили, как им это удалось.

В такси Генри болтал без умолку. А вслед за тем друг хлопнул таксиста по плечу.

– Тут со мной мой братишка, – с чувством проговорил Генри заплетающимся языком. – Он сам говорит, что мой брат.

Таксист кивнул.

Потом Ребекка рассказала Генри, как повстречалась с Джорджем, как сперва увидела его и подумала, что с виду он парень интересный. А Джордж признался, что не поверил своим ушам, когда она с ним заговорила.

Они высадились на углу улицы, где жил Генри. Джордж обнял Генри за плечи, и дальше они так и пошли – в обнимку.

– Я пьяный в дым, – сказал Генри. – Ну просто в дым.

– А то, – согласился Джордж. – Столько в себя влить.

– Неужели ты пропустил мимо ушей то, что я сказал в такси? – спросил Генри. – Знаю, ты американец, но это не имеет значения… да и разница в возрасте тут ни при чем, уж во всяком случае.

– Спасибо, – сказал Джордж и полез в карман за сигаретами. – Мне все это нравится.

У дома Генри Ребекка остановилась и посмотрела на луну.

– Почти полная, – заметила она.

– Почти, моя раскрасавица, расчудесная стюардесса, – сказал Генри. – Кому, как не тебе, знать луну лучше, чем всем нам, ведь ты провела в небе не один год, как бесконечно падающая звезда.

– Пошли домой, – предложила Ребекка, – не то я рухну прямо здесь.

– Это правда? – спросил Джордж.

– Что правда? – переспросил Генри.

– Не знаю, – сказал Джордж. – Ну правда!

И они оба расхохотались.

Какое-то время они втроем сидели на кухне. Джордж допил оставшееся вино и завел с Генри разговор о человеческих останках.

– Генри знает столько всего интересного, а о себе почти ничего не рассказывает, – заметила Ребекка Джорджу. – Правда?

– Моя жизнь не представляет никакого интереса, – пробормотал Генри. – Боюсь, я далеко не идеал.

– Не верю, – возразил Джордж.

– Что он неинтересный? – спросила Ребекка.

– Нет, что он боится, – уточнил Джордж и тут же расхохотался. – О чем это мы опять?

Часов около четырех утра Ребекка призналась, что у нее слипаются глаза. Она поцеловала в щеку их обоих, пошла в спальню Генри и закрыла за собой дверь.

Генри встал и налил себе стакан воды, а потом – Джорджу.

– А теперь, дружище Джордж, пойду-ка я приготовлю тебе ложе.

Генри направился в коридор, где стоял сервант, достал простыни с подушкой и с неуклюжестью пьяного принялся устраивать ему постель. А Джордж стоял у окна и смотрел на улицу. Снова пошел дождь – тишину нарушала лишь дробь падающих капель.

Потом с улицы послышался отдаленный шум брызг медленно приближающегося такси, но вскоре и оно скрылось из вида, как не бывало.

– Ну что скажешь? – спросил Генри, разглядывая импровизированное ложе, которое он приготовил для друга.

– Тебе надо работать в гостинице, – ответил Джордж.

– Что ж, неплохая мысль… да, вспомнил, утром я еще должен одолжить тебе мои запасные плавки.

– Спокойной ночи, братишка, – тихо проговорил Джордж.

Генри неловко наклонился к другу и обнял его. Какое-то время они так и стояли – не шелохнувшись.

– Спокойной ночи, спокойной ночи, – так же тихо сказал он.

Ребекка уже спала.

Одежда ее лежала на стуле, уложенная в том порядке, в каком она ее снимала. Генри разделся и сложил свою одежду сверху.

Забравшись под простыни, он почувствовал спиной прикосновение рук.

А когда закрыл глаза, тело Ребекки под простынями зашевелилось. Он лежал на спине и ощущал ее, хотя его уже накрыло тенью другого видения.

Глава тридцатая

Они прибыли в Пирей много позже, чем рассчитывали. Порт опустел, поскольку большинство туристических катеров уже отбыло к островам.

Какие-то матросики, бездельничая, покуривали. Рядом крутилась собака, вздернув хвост. Воздух был просоленный. В ларьке кивал носом старичок-продавец. У него громко играло радио, и никто не обращал на них внимания.

Они постояли пару минут, озираясь по сторонам.

– Сдается мне, на катер мы опоздали, – с напускной улыбкой заметил Генри.

Ребекка подняла ногу, чтобы поправить ремешок на босоножке.

– И что же нам теперь делать? – спросила она.

– Я пошел искать билетную кассу, – сказал Генри. – Может, будет еще катер.

Джордж кивнул.

– Неплохая мысль.

Когда он ушел, Ребекка призналась, что хочет есть.

– Давай пообедаем все вместе, – предложил Джордж.

– Нет, я хочу перекусить прямо сейчас, – возразила она, держась за живот.

– Что с тобой?

– Я не могу больше пить, Джордж, – не могу, правда.

– Я помогу тебе бросить.

И они вдвоем рассмеялись. Ребекка указала в сторону маленького рынка, полнившегося плетеными корзинами с фруктами.

– Пойдем купим чего-нибудь.

Рядом с корзинами стояла облезлая механическая лошадка: краску с нее сдуло морским ветром, гулявшим здесь повсюду.

Они купили пакет фруктов и три бутылочки воды.

Открыв бутылку для Ребекки, Джордж увидел, как к ним, махая рукой, бежит Генри.

– Скорей! – крикнул он и снова зхамахал рукой. – Капитан держит для нас катер.

Собака, заметив, как они пустились бегом, залилась лаем. Пассажиров на борту катера было не больше дюжины. Они сидели на оранжевых пластмассовых сиденьях и жевали персики.

Джордж извинился и пошел искать туалет. Заперев-шись там и задраив иллюминатор, он достал из кармана плоскую фляжку водки – и осушил ее одним духом. Когда он вернулся на палубу, на море поднялась зыбь. Суденышко, то и дело врезаясь носом в волну, вздымало тучи брызг, которые вслед за тем обрушивались на палубу.

Ребекка обняла Генри одной рукой и медленно поцеловала в щеку.

– Я чувствую себя немного виноватой, – сказала она.

Генри повернулся к ней.

– В чем?

Она улыбнулась.

– А ты как думаешь?

Джордж стоял, держась за леерное ограждение, и смотрел на море. Когда прямо по курсу показалась земля, он почувствовал, как к его руке прикоснулась чья-то ладонь.

– И что же ты тут поделываешь один-одинешенек?

Это была Ребекка.

– Думаю.

Ребекка повернулась к Генри.

– Он стоит здесь и думает, – крикнула она.

– Он слишком много думает, – крикнул в ответ Генри.

Вслед за тем суденышко мало-помалу сбавило ход.

– По-моему, ты художник, – сказала она.

– Я? – с грустью проговорил Джордж.

– Ты, наверно, великий гений, хотя сам того не знаешь.

Джордж рассмеялся. Внезапно они остались на палубе только втроем.

– Если природа всех вещей разумна, – изрек Джордж, глядя через плечо Ребекки, – она разделяет свои способности со всяким разумным существом, и одна из таких способностей, которыми она оделила и нас, заключается в следующем: как только разумное существо обращает любое препятствие или противоречие в свою пользу, как только это самое разумное существо распределяет их по своим местам на причудливой мозаике судьбы, а потом вбирает все это в себя, оно обретает способность ставить всякую преграду себе на службу – использовать ее для преуспеяния в своих собственных устремлениях.

– Ты это о чем, великий оратор? – изумилась Ребекка.

– О том, что ошибок не бывает, – пояснил Генри. – Снимаю шляпу, Джордж.

Джордж поклонился – и они вошли в маленькую гавань неведомой земли.

Глава тридцать первая

Когда суденышко лизнуло бортом старые грузовые покрышки с краю причала, Генри стал рассказывать, как в древние времена благодаря своему географическому положению остров Эгина стал могущественной державой, но стоило эгинянам заключить союз со Спартой, как греки в конце концов нашли повод, чтобы их уничтожить.

– Была у них и своя монета, – прибавил он. – Первые монеты в Европе, предположительно, чеканились на Эгине – на них еще были такие маленькие черепашки, – так что, ежели найдете хоть одну, отдайте, пожалуйста, мне.

На причале сидели на перевернутых вверх дном корзинах рыбаки – они чинили сети. У них за спиной стояли старухи – они разговаривали со своими детьми по мобильным телефонам.

– Что дальше? – спросил Джордж.

Ребекка ухмыльнулась.

– Из-за вечно жаждущих фисташковых деревьев уровень грунтовых вод здесь ежегодно падает на несколько футов.

Генри недоверчиво воззрился на нее.

– А ты откуда знаешь?

– Орехи растут на деревьях? – спросил Джордж.

– Из одного документального фильма, его показывают в Air France на всех средиземноморских линиях, – ответила она.

С катера они направились прямиком на кипучий рынок, располагавшийся вдоль двух главных улиц Эгины. На площади яблоку негде было упасть. Сзади на них давили приземистые кумушки в черном.

– Давайте купим еды и двинем на пляж, – предложила Ребекка.

– Прекрасно! – согласился Джордж. – Я беру фрукты.

– Фрукты у нас уже есть – может, купишь рыбы? – сказала Ребекка.

– Рыба сгодится вполне, – заметил Генри. – Куплю-как я одну из этих штучек, зажаренных на гриле… а нет, так перекусим суши.

– Вижу, тут можно взять напрокат мопеды, – сказал Джордж, указывая на стоявшие в ряд обшарпанные мотоциклы с табличками, на которых были указаны расценки на прокат.

В длинной череде мотороллеров нашлась только пара мопедов, которые, как ни странно, были на ходу. Ребекка потребовала себе отдельный мопед, так что Джорджу с Генри пришлось довольствоваться одним на двоих, который просел под ними так низко, что хозяин прокатной конторы поглядел на них с опаской, хотя желание Ребекки иметь свой собственный мопед он одобрил и напоследок посоветовал им сильно не разгоняться. Генри с Джорджем сменяли друг друга за рулем по очереди: они останавливались и пересаживались в местах, которые, как им казалось, представляют собой хоть мало-мальский интерес с точки зрения археологии.

Миновав несколько скалистых бухточек, совсем непригодных для купания, Ребекка наконец заметила уютное местечко, похожее на скрытый пляж, хотя на картах его не было: там была указана лишь длинная гряда высоких скал. Туда вела даже не дорога, а скорее тропинка, змеившаяся меж опаленных солнцем, пожелтевших камней. Они очень медленно спускались по изломанному, растрескавшемуся склону под рокот двигателей. Когда они добрались до обрывистого спуска между скалами, Джордж объявил, что дальше лучше идти пешком, чтобы не подвергать смертельной опасности жизнь выдающегося английского археолога. Ребекка согласилась с тем, что это неплохая мысль, – и вслед за тем они около получаса спускались по крутому склону к тонкой полоске пляжа, который уже проглядывал из-под нависающими над ним скальными выступами. Заметили они и несколько зияющих пещер, которые Джордж, как он заявил, собрался исследовать после обеда.

– Ничего, что мы оставили мопеды наверху? – спросил Генри, глянув наверх.

– А что, разве ты не оплатил страховку? – пошутила Ребекка.

– Оплатил, конечно… да еще какую, на всякий случай.

– Тогда все в порядке, – рассмеялась она, приглашая обоих спутников двигаться дальше.

– Надеюсь, – сказал Генри, – твоими бы молитвами.

Песок на скале был очень мелкий – они утопали в нем по щиколотку. И, когда с оглядкой дотащились до края выступа, на что у них ушло минут двадцать, пляж предстал перед ними во всей своей красе. Песок там был такой белый, что издали походил на снег.

Когда они наконец туда добрались, Джордж сбросил с плеча сумку со снедью и полотенцами, разделся до плавок, которые были на нем под хлопчатобумажными слаксами и которые ему одолжил Генри. И, кинувшись в море, быстро поплыл прочь от берега.

Едва ступив в прозрачные воды, Генри почувствовал неодолимое желание окунуться с головой. Он заходил все глубже, потом зажал нос и опрокинулся навзничь. В тот самый миг, когда волны поглотили его целиком, на него нахлынули мысли, давние-давние раздумья, которые он осознавал, но не мог выразить: ему все никак не удавалось нащупать кончики этой длинной нити из размотавшегося клубка.

Через несколько мгновений он всплыл на поверхность, оттолкнувшись от песчаного дна, и принялся вспенивать воду с невероятной силой – словно вдруг увидел грядущее, получив откровение свыше.

Поплескавшись еще немного, Генри с Джорджем уловили аромат испеченного на одноразовом гриле осьминога с сардинами и поплыли к берегу. Ноги у них были в песке. Они втроем выжали по половинке лимона на молочно-белую тушку осьминога.

После обеда Ребекка медленно вошла в море.

Генри, сидя на берегу, наблюдал за нею.

– Может, счастье и правда в том, чтобы встретить подходящих людей в подходящее время.

– Где же таких встретишь? – сказал Джордж.

– Собьешь случайно – и вот тебе, пожалуйста.

Джорджа разобрало любопытство.

– Значит, говоришь, главное – встретить подходящих людей… но разве можно кого-то любить по-настоящему без самозабвения?

Генри, похоже, смутился.

– Разве можно полюбить человека, не испытывая к нему всеобъемлющей любви, которая живет в тебе еще до того, как ты с ним повстречался? – сказал Джордж.

Генри на мгновение задумался.

– Нельзя, – проговорил он. – В том-то все и дело – так любить дано не каждому.

Они прикорнули – ненадолго, а проснувшись, увидели, что Ребекка все еще в море. Они побрели к воде, о чем-то болтая, а потом поплыли к скале, на которой она отдыхала. Джордж заплыл подальше и начал плескаться.

– Я полюбил тебя на расстоянии, – сказал Генри.

Губы Ребекки расплылись в улыбки, хотя выражение глаз не изменилось, как будто в них застыли мысли, одолевавшие ее в ту минуту.

– Я думала, – сказала она.

Генри тронул ее за щеку.

– О чем?

Тут появился Джордж.

– Потом скажу.

– Давайте сплаваем вон туда, – предложил Джордж.

Оказалось, они заплыли в пещеру, все больше расширявшуюся вглубь. Песок там был темный и плотный. Солнце уже не пекло им спины – их пробивал легкий озноб. Голоса звучали громче и отчетливее. Потолок в пещере был сводчатый и напоминал громадное нёбо.

Каждый всплеск волны отдавался в пещере гулким эхом, а солнечный свет, проникавший внутрь сквозь расщелины в скальной породе, раскалывался на лучи, походившие на желтые колонны.

Проведя целый час за разговорами, они поплыли дальше – к мрачным и более глубоким пустотам, где жизнь так и бурлила: об их ноги беспрестанно терлись какие-то существа. Потом они упали на спину и лежали на холодном, сыром песке. А чуть погодя начался прилив – их накрыло волной. И они поплыли против течения назад – к залитому вечерним светом пляжу, где громоздились кучей их пожитки. В обратный путь собрались без лишних разговоров.

Взобравшись на вершину скалы, Джордж с Генри нашли мопеды и бойко покатили их к дороге. Они уже усаживались на свой, как вдруг Ребекка их остановила.

– Хочется еще разок взглянуть на то место, где я была так счастлива, – сказала она.

Они повернули обратно и направились к краю обрыва. Ребекка взяла Джорджа за руку.

– Я так рада, что у нас все уладилось, – проговорила она.

Солнце уже валилось за далекие скалы. Было тихо-тихо – какое-то время и они стояли молча, прежде чем заговорили снова.

– Всю жизнь, – сказал Генри, – у меня было такое чувство, что мне чего-то не хватает, что предназначенное мне счастье обходит меня стороной и постоянно маячит где-то вдалеке: всякий раз, когда я пытаюсь приблизиться к нему, оно снова и снова отдаляется от меня, но никогда не исчезает из вида – словно дразнит, давая почувствовать лишь издали, каково это – быть счастливым. А с вами, – продолжал он, обращаясь к Джорджу и Ребекке, – у меня такое ощущение, словно я мчусь навстречу смерти. Счастье поменялось со мной местами – и теперь хочет показать мне, что на самом деле его не существует. И не важно, что будет дальше, – заявил Генри. – Здесь, на этом самом месте я наконец победил это горькое чувство.

– Интересно, а сможем ли мы когда-нибудь сюда вернуться снова? – сказала Ребекка.

– Все в наших силах, думаю, – отозвался Джордж.

Между тем волны снова и снова обрушивались на скалу.

На обратном пути в Афины Ребекка погрузилась на борту катера в глубокий сон без сновидений.

Джордж и Генри обсуждали грядущий день, зачарованно глядя на огни, становившиеся все ближе и ярче по мере того, как их катер, рассекая волны, мчался к дому сквозь безмятежные сумерки.

Глава тридцать вторая

Дома у Генри было тепло и темно. Было не поздно, но все они очень устали, да и сказать друг другу им было нечего. В метро, по пути из Пирея, Ребекка снова уснула. Джордж согласился заночевать у них, только если ему выдадут сменную одежду. Профессор должен был заехать за ними рано утром.

Генри взялся приготовить чай, но, когда он заварился, Ребекка с Джорджем уже спали. Кухня наполнилась запахом мяты. Генри потягивал чай, вспоминая день, который они провели втроем. Потом он проведал Джорджа и отправился к себе в спальню – молча разделся и юркнул в постель рядом с Ребеккой.

Где-то неподалеку пророкотал мотороллер.

Свет из коридора упал на кровать, пронизав ее иглой.

Генри повернулся на бок, чтобы поцеловать Ребекку, и увидел, что она не спит.

Она взглянула на Генри и погладила его по щеке.

– Я люблю тебя, – проговорила она.

– И я тебя.

Потом он спросил, о чем же она все-таки думала, когда он к ней подплыл.

Она на мгновение стушевалась.

– Может, подождем до завтра?

Генри улыбнулся.

– Ты думала о Джордже?

– Нет, о нас с тобой.

Генри сморгнул.

– Только не сейчас, Генри, – может быть, завтра, когда мы останемся с тобой вдвоем.

– А я думаю, поговорить надо прямо сейчас, – возразил Генри. – Не то до завтра я весь изведусь.

Ребекка тронула его за руку.

– Ну пожалуйста, давай обождем.

– Джордж дрыхнет без задних ног, сам проверял. Ребекка зажмурилась. Генри резко повернулся лицом к задернутому жалюзи окну.

– Злишься на меня? – спросила она.

– Самую малость, – ответил Генри. – Если тебе есть что сказать – говори.

– Боюсь.

Генри снова повернулся к ней.

– Я все детство провел рядом с людьми, которые боялись со мной разговаривать, так что, если тебе есть что сказать, Ребекка, давай выкладывай.

Ребекка села.

– Ну? – настаивал на своем Генри.

– Джордж правда спит?

– Как убитый.

Ребекка закрыла лицо руками.

– Дело серьезное.

– Что бы там ни было, я с тобой, – сказал он. – Я же тебя люблю.

– Боюсь, если скажу, ты бросишь меня и со мной будет то же, что стало с моей матерью и сестрой.

– Что это значит?

– Это значит, что я беременна.

Генри поник лицом.

– По крайней мере, мне кажется.

– Как же так?

– Я напутала с циклом и вот сделала тест, – сказала она. – Результат положительный.

– Господи! Боже мой! – проговорил Генри.

Ребекка прильнула к нему, но он отстранился от нее – будто ушел в себя.

– Генри! – нежно сказала она. Но он, казалось, ее не слышал. – Генри! – повторила она.

– Какой ужас! – проговорил он. – Какой ужас, ты возненавидишь меня!

Ребекка откинула простыни, подошла к окну и застыла там, точно призрак, мерцающий в полумраке.

– Я должен тебе сказать кое-что ужасное, – продолжал он.

– Так говори, – бесстрастно потребовала она.

В это мгновение Генри захотелось потянулся к ней и обнять, но он не смог: перед ним вдруг возник образ его малютки брата – он не спит, а лежит бездыханный. Родители плачут навзрыд. И с ножницами кидаются к его тельцу.

Единственный младенец, которого Генри когда-либо обнимал, был мертв.

Ребекка заметила, что он плачет. Когда она в конце концов подошла к нему, он вскочил и убежал в ванну – там его вывернуло наизнанку. Вслед за тем он тихонько опустился на кафельный пол.

Когда же он вернулся в спальню, решив рассказать все начистоту, Ребекка уже спала. Близился рассвет.

Генри забрался в постель и обнял Ребекку так крепко, что она открыла глаза – и улыбнулась.

Глава тридцать третья

Профессор сдержал слово – и был у дома Генри ровно в шесть. Машина его оглушительно урчала. Генри услышал ее еще издали – и быстро оделся. За ночь он почти не сомкнул глаз и все глядел на окно, наблюдая за призрачными изломами света от фар, мало-помалу растворяющегося в проблесках наступающего утра.

Когда Генри вышел из спальни, Джордж уже был полностью одет.

Генри причесался перед зеркалом и пошел за портфелем, где хранил свои записи.

Ребекка все еще спала. Тело ее было прикрыто простыней лишь наполовину.

Генри представил себе зародившуюся в ней жизнь.

Он знал: от этой жизни можно избавиться в считаные часы – она угаснет, точно крохотная свечка, испустив легкий дымок. Только вот хотелось ли ей этого? – думал он.

Перед уходом Генри все же надеялся, что Ребекка проснется и он заверит ее, что потом они все обсудят. Но она лежала неподвижно, и Генри решил – пусть себе спит. Джордж придерживал дверь. Лицо у него слегка обгорело.

– А Ребекка что, не едет?

– Она все еще спит.

По дороге никто из них не решался заговорить – и профессор Петерсон включил радиоприемник. Небо ослепительно сверкало. Джордж опустил свое окно.

Если у них родится ребенок, где им жить? И где она собирается рожать – поедет во Францию? А что, если ребенок родится мертвым? Или обвитым пуповиной?..

И все это – за один-единственный год.

Неразрешимые вопросы водоворотом кружили в голове Генри.

Примерно в миле от раскопа профессор начал что-то насвистывать. А чуть погодя, забуксовав, он остановился в клубах пыли.

– Кто из вас, ребята, сходит за кирпичами?

Джордж вызвался добровольно. После того как он подложил кирпичи под колеса, Генри вышел из машины и направился к своей «Веспе». На шкале приборов, изнутри, скопился конденсат. Он постучал по стеклу…

Тявкнула собака – глаза его братика открылись в последний раз…

Большую часть утра он молча просидел в раскопе, копаясь в земле без особого вдохновения.

Он знал, что позже непременно с нею увидится. Так или иначе придется что-то решать – и у них все будет хорошо.

А потом, ближе к обеду, стала проявляться другая сторона сущности Генри – та ее часть, что немного опережала его в той жизни, которой он жил сейчас. Мысленно Генри увидел себя в Риджетнс-парке:[47] вот он в твидовой куртке катит детскую коляску по живописной дорожке, а младенец весело похихикивает. Он представил себе, как укладывает пожитки в машину, готовясь к летним поездкам в Уэльс. Как мчит по лугам, поросшим высокой травой и утопающим в ярком свете, как рядом заливается беспрерывным булькающим смехом малыш. Как он учит его плавать в прохладных водах озера Бала. Его первые неверные шаги. А еще он чувствовал уединение. И видел Ребекку в толстом пальто без карманов и падающий снег. Выходные в Париже. Счастливые вечера.

Он больше не будет помышлять о смерти – и будет жить ради жизни.

Любовь как жизнь, только длиннее.

Конец книги первой

«В моем конце мое начало»

Т.С. Элиот

Последние мгновения жизни Ребекка оставалась погребенной под многотонной каменной плитой.

Перед тем она ела фрукты – один так и застрял у нее во рту.

Глаза ее больше не откроются.

Она ощущала окутывавшую ее темноту.

А рук не чувствовала.

Потом жизнь ее прорвало, точно облако, и она осталась лежать без движения под хлынувшим на нее дождем воспоминаний.

Зеленый телефон в дедовском доме рядом с заводом.

Она чувствовала холодную пластмассовую трубку – ее чашевидную форму у своего уха. И слышала голос на другом конце провода – как будто свой собственный.

Тяжесть материнских туфель, в которых она разгуливала по дому, гадая, когда мать вернется домой.

Мысль о том, что когда она вырастет, то будет носить точно такие же.

Беготня по совиному лесу на пару с сестрой.

Их бледные лица.

Близняшки. Странное живое зеркало.

Вдруг дождь воспоминаний ее жизни прекратился – и она оказалась во тьме, и сердце ее стучало о ребра.

Приглушенный голос, словно она была под водой.

Потом дождь воспоминаний обрушился снова – и поливал до тех пор, пока ее не промочило насквозь потоком сокровенных подробностей:

Утренний свет за шторой.

Запах классных комнат.

Стакан молока.

Надежда увидеться с матерью и мысленное объятие ее рук.

Лица пассажиров.

Спокойно бьющиеся сердца.

Застывшие в лунном свете крылья.

Торговые прилавки.

Апельсиновые деревья.

Босоножки.

Утро – ее голова покоится на холодной спине Генри.

Это было такое же знаменательное событие, как рождение.

Джордж и уличная детвора.

Сабо.

Конфеты.

И снова дед, только такой, каким он сам себя видел во сне, – бредущий босиком к озеру и зовущий кого-то вдалеке.

Дом с верандой во Франции.

Дочь. Внучки.

Его локти, мелькающие под дождем по дороге в магазин.

А потом – две ручонки, растущие в ее чреве.

Головка.

Трепещущее тельце.

Жизнь, превращающаяся в нечто в ее утробе.

И тут Ребекка поняла, что не чувствует собственного тела и не может крикнуть.

Кругом ни звука. Никакого движения – только безмолвные картинки, точно кинокадры, мелькают в ее го-лове. Она пока еще не догадывалась, что умирает, – думала, что еще жива.

Будь у нее больше времени, она еще могла бы надеяться, что Джордж с Генри ее спасут. Но вместо надежд у нее остались только воспоминания.

Мать.

Теперь это воспоминание для нее не столь мучительно. Жизнь ее что открытое окно, а она – бабочка.

Если бы не резкие провалы во тьму – притом что тело ее рвалось к жизни – она могла бы отдыхать себе и отдыхать и плавать в море, и каждый взмах ее руки был бы исполнен философского смысла.

Генри…

Утро, когда он вернулся из Кембриджа.

А потом – запах дедова пальто, висящего вместе с огромной сумкой за кухонной дверью, рядом со стоящей тут же метлой.

На «Веспе» позади Генри.

Она думала – удалось бы ей прожить полную жизнь, если бы ее достали из-под рухнувшего здания. Такая жизнь существует лишь в представлении о некоей другой сущности, которую мы совсем не знаем.

Мягкие руки. Детские ручонки. Маленький домик – где-то. Перчатки – день холодный.

Вслед за тем, повинуясь рациональному закону смерти, она проникается любовью к тьме и к оставшимся восьми мгновениям жизни: ведь каждое такое мгновение для нее сродни животворному куску еды, дарованной умирающему от голода.

В это самое время в супермаркете упала без чувств молодая француженка – парижанка по имени Натали.

К ней кинулись люди.

Книга вторая

Ночь спустилась с мириадами звезд

«Чтобы иметь то, чего не имеешь,

Ты должен идти по дороге отчужденья»[48].

Т.С. Элиот

Глава тридцать четвертая

Ждать до вечера нет мочи. Настроение у тебя теперь совсем другое – то-то она порадуется. Правда, надо будет решить кое-какие бытовые вопросы, как-то: больницы, имена, дом с садом, где можно было бы жить…

Но все случилось до обеда. Джордж стоял у входа в палатку с кружкой воды в руке. Джорджа свалило с ног. Вода пролилась.

Тогда-то все и случилось – все разом рухнуло.

Пытался заткнуть уши – и вскоре тоже валился наземь. Из-за пыли не видно было ни зги. Мысли путались. Если ты умер, последнее, что чувствовал, – наверное, чистый ужас.

Казалось, прошли долгие часы; мысли кучей валялись у твоих ног. Под горой рушились здания. Человеческие жизни обрывались в мгновение ока.

А когда все кончилось, на горном склоне наступила звенящая тишина. Помнится, ты мчался сломя голову к вершине – к палатке – сквозь тучи пыли. Джордж снова был на ногах – застыл как вкопанный. Лицо у него словно перекосило: казалось, оно причудливо свисало с черепа. Потом пришло взаимное ощущение друг друга – будто физическое подтверждение зрительных образов. Помнится, ты стоял на краю обрыва – глядел на лежавшие вдали Афины.

– Стойте! Стойте! Ни шагу дальше! – возопил профессор. – Ни с места – выступ, похоже, неустойчивый… это землетрясение – в любое мгновение может тряхнуть снова.

Но оттуда, где ты стоял, видно было достаточно.

Афины исчезли в облаке пыли.

Профессор кричал как заведенный:

– Мне надо спасать артефакты! Мне надо спасать артефакты!..

Он повернулся к тебе и Джорджу.

– А вы мигом за Ребеккой, везите ее сюда – здесь безопасней.

«Рено» сдал назад и наскочил на здоровенный камень. Задок – всмятку.

Профессор велел тебе выбираться из машины, если ты вдруг заедешь туда, откуда не сможешь выехать. А еще он велел хватать все необходимое, чтобы выжить. И протянул тебе пистолет.

– На всякий случай! – сказал он, пихая его тебе в руки. – Если будет надо – стреляй.

И его как ветром сдуло.

– Попробуй запустить двигатель, – сказал Джордж. – А я столкну машину с камня.

После нескольких попыток машина завелась. Джордж запрыгнул на пассажирское сиденье.

– Задок весь в лепешку, – сообщил он. – Совсем всмятку.

На подъезде к Афинам ты увидел, что поток выезжающих из города машин превратился в одну застывшую вереницу транспортных средств по обе стороны дороги. В небе кружили по меньшей мере три десятка вертолетов. Большую часть пути ты ехал вдоль крутой травянистой насыпи, притормаживая лишь для того, чтобы объехать закипевшие автомобили, битком набитые насмерть перепуганными жителями Афин.

Мили две пришлось продираться по тротуару, то и дело сигналя. Кругом копошились люди – точно букашки. Дома целиком сползли на дорогу, повсюду дымились небольшие пожары. Ты миновал двух мужчин, схватившихся на кулаках.

Подъехав к своему дому, ты увидел, что он целехонек, – только кое-где пошел трещинами. Вы оба ворвались к тебе в квартиру, зовя Ребекку. И тут заметили кое-что на кухонном столе.

«Дорогой Генри,

Я собираюсь к себе, чтобы хорошенько все обдумать. Если сможешь, приезжай, когда вернешься. Хочу, чтобы ты знал: можешь мне рассказывать о себе все-все. Я не стану тебя презирать, что бы ты там ни сделал. Поговорим и о том, как будем жить дальше. Хочу, чтобы ты был счастлив, так что, пожалуйста, Генри, оставайся человеком достойным.

Люблю тебя!

Жду к обеду.

Р.

P.S. Только Джорджу пока ничего не говори».

Еще четыре часа ушло на то, чтобы добраться до дома Ребекки. Ты останавливался дважды. Первый раз – чтобы заменить спущенное колесо, а второй – чтобы помочь поднять часть кровли, накрывшей какое-то семейство за обедом. Мамаше удалось выбраться из-под завала, а остальные домочадцы оказались в ловушке. Когда собралось достаточно народу и кровлю приподняли, оказалось, что детишки погибли. Они так и остались сидеть на своих стульчиках, точно куклы.

Отыскать дорогу к Ребекке было нелегко. Кругом все стало по-другому. Смердело нечистотами и паленой пластмассой.

Какие-то парни регулировали дорожное движение, стараясь освободить полосы для продвижения военных подразделений, прибывавших на вместительных грузовиках. Над городом зловещими боевыми порядками кружили стаи вертолетов.

Ты с Джорджем бросил машину в паре кварталов от дома Ребекки, и остаток пути вы одолеваете бегом. Вы обнимались и кричали от радости, когда увидели – еще издалека, – что дом ее как будто совсем не пострадал. Ты даже высматривал ее среди множества лиц на улице. А когда бросился к дверям ее дома, какой-то паренек окликнул тебя и показал куда-то. Но ты почему-то ничего не увидел. Стены дома стояли на месте, однако ж сам дом обвалился внутрь.

Ты застыл как пришпиленный.

Потом вгляделся в толпу, силясь найти кого-то, кто вроде как стоял без дела. Ты схватил в охапку паренька и принялся его расспрашивать.

– Говори же! – кричал ты, но он вывернулся и убежал прочь.

– Надо пробраться туда, – сказал ты Джорджу. – Может, она там, под завалом.

Попасть внутрь можно было только через разбитое окно вестибюля первого этажа. Вход был завален камнями – но, странное дело, стекла на входной двери даже не треснули. Джордж прикрыл рот рубахой, потому что пыль еще не осела. Ты почувствовал вонь горелой электропроводки и вслед за Джорджем обошел кабель под напряжением, болтавшийся под лестничным пролетом. Шахта лифта была открыта и завалена кирпичами, мраморными обломками и книгами. На полу валялся молоток – джордж его подобрал.

Ты наткнулся на то, что осталось от лестничной клетки и, перед тем как подняться наверх, посмотрел на следующую, понимая, что постройка может обрушиться в любой миг. Холодный голос разума убеждал тебя, что выжить она, скорее всего, не смогла и тебе надо выбираться отсюда, но жажда спасения слепо толкала тебя дальше.

Трудно описать, на что походила внутренняя обстановка, потому как там все было передавлено и перевернуто вверх дном. Тебе удалось взобраться на этаж, где жила Ребекка, поскольку посреди обвала образовалось некое подобие лестницы. В некоторых местах, где было слишком высоко и невозможно подняться дальше, Джордж подкладывал кирпичи или подставлял какую-нибудь мебель – вы вставали на эту груду и потом взбирались на следующий уровень.

Когда же вы, как вам показалось, добрались до этажа, где жила Ребекка, площадка там местами хоть и покосилась, но большей частью выглядела ровной. Ты понял, что попасть к ней в квартиру одним махом не удастся – из-за обрушившихся балок. Все пальцы у тебя были разбиты и кровоточили. Пыль клубилась не густо – иначе было бы невозможно дышать.

С Джорджем по очереди ты крушил молотком балки, пробивая себе путь. Помнится, Джордж сказал, что, как ему кажется, вы проникли к ней в коридор. Вы оба обливались потом. Джордж стянул с себя рубаху. Кожа у него была вся в пыли, а в тех местах, где он ее ободрал, темнели пятна крови. Из коридора вы пробили себе узкий проход. Кругом стоял такой мрак, что вы едва различали, куда идти дальше. Повсюду валялись мраморные осколки. Джордж, круша молотком налево и направо, пробился через длинную кучу потолочных плиток, громоздившуюся у каменной стены, – и вот вы уже в ее спальне, которая с виду не пострадала, при том что была сплошь засыпана пылью. Хотя вы чувствовали запах газа, Джордж стал жечь обрывки бумаги и всякое тряпье, чтобы было лучше видно.

Одну стену снесло – похоже, она обрушилась вместе с балконом. Помнится ты смотрел на Афины из квартиры четырехэтажного дома, где теперь осталось только два этажа. Было довольно прохладно, в воздухе веяло каким-то покоем, наступившим под вечер. Дышалось уже легко. Ты слышал гул машин и неумолчный вой полицейских сирен, а временами – пронзительный крик.

На приставном выдвижном столике стояла чаша с апельсинами, побелевшими от пыли. Только сейчас ты сообразил, что находишься у Ребекки в спальне. В паре дюймов от чаши лежала потолочная плита – на том самом месте, где, вероятно, помещалась кровать Ребекки. Потом ты заметил на полу руку. Должно быть, ее оторвало, когда все рухнуло. Ты начал истошно кричать – Джордж не знал, что делать. Затем ты почувствовал, как он навалился тебе на спину.

Ты рывком высвободился и принялся крушить молотком каменную груду.

– Постой! – громко рыкнул Джордж. – Так ты нас обоих угробишь. Постой, постой же!

Он бросился к тебе, чтобы схватить тебя за руку, но ты остановился прежде, чем он успел ее перехватить.

– Надо выбираться отсюда, – сказал он.

– Только с ней, – взмолился ты. – Без нее я не уйду.

– Она мертва, – твердил Джордж, но лишь потом ты осознал в полной мере, что это значит: Ребекка погибла, и ты ее больше никогда не увидишь, не будет жить и младенец, зачатый в ее чреве, – он никогда не родится и не будет бегать по саду вокруг придуманного тобой дома.

Жизнь ее, наверное, уже окутана покровом призрачного счастья.

– Мы не можем ее бросить, – в отчаянии проговорил ты.

– Надо выбираться отсюда, – настаивал на своем Джордж.

– Послушай, Джордж, мы не можем ее бросить. Она может пролежать здесь, под завалом, несколько дней, а то и недель. Мы не можем вот так взять и бросить ее здесь.

– А если откопаем, что тогда? Что мы будем делать?

– Отвезем ко мне домой.

– Нет, Генри, исключено.

Ты подобрал молоток, но Джордж схватил тебя за руку. Ну и силища былда у него!

– Брось! – сказал он. – Мы перевезем ее на Эгину.

Ты представил себе затерянный пляж, мерцающий в лунном свете, – место идеальное, тихое. И ты, конечно же, понял: Джордж пошел на это ради тебя – не ради Ребекки или себя, а ради тебя, и только.

То было проявление знака величайшей дружбы, которой ты прежде не знал.

Когда оказалось невозможно сдвинуть мраморную глыбу, ты притащил с кухни ножи и начал кромсать матрас. Если бы тебе удалось прорезать в ткани отверстие, ты смог бы как-то изловчиться и попробовать вытащить ее из-под завала.

Ты прикинул, где могло находиться ее тело, и живо взялся за работу. У тебя перехватило дыхание, когда сквозь пену и пружины тебе на руки брызнула кровь. Джордж сказал, что ты, должно быть, полоснул ножом по ее телу. Но потом кровь остановилась – и вы на пару продолжали резать дальше.

Когда ты наконец до нее добрался, можно было вздохнуть с облегчением: тело ее осталось целым. Вместе с тем, однако, оно окаменело – и больше напоминало манекен. А на Ребекку, которую ты знал, оно не походило совсем. Глаза у нее были открыты, лицо застыло, словно бледно-восковая маска. Ни малейшего сходства с женщиной, которую ты любил, – только тело, только оболочка, из которой жизнь улетучилась без остатка.

Ты отошел в другой конец комнаты и разрыдался.

Джордж наблюдал за тобой.

Потом он подошел и попробовал тебя успокоить.

– Это я убил его, – сказал ты.

Джордж посмотрел на тебя без всякого выражения.

– Это я его убил, – снова проговорил ты. – Дал ему игрушку, и он удавился насмерть, играясь с ней.

– Кто – он? – спросил Джордж.

– Мой братишка.

Джордж был потрясен.

– Ты никогда мне не рассказывал.

– Потому что ты отвернулся бы от меня.

– Нет, ни за что.

– Но виноват-то был я.

Он оставил тебя на какое-то время, позволив выплакаться до конца, а сам принялся заворачивать тело Ребекки в холст для живописи.

– Помоги-ка, – сказал он.

А ведь ты даже не придумал, как вытащить ее отсюда. Впрочем, был только один способ – и ты связал холст с двух сторон валявшимися под рукой тряпками, наподобие мешка. Потом ты решил удостовериться, чтобы внизу, на обломках каменной кладки, никого не было. Там что-то шевельнулось, но Джордж сказал – это собака.

Мешок глухо шмякнулся на землю. Собака тут же принялась рвать его зубами, а потом разлаялась. Ты почувствовал переполох – достал из штанов пистолет и взвел курок. Собака, верно, уже знала, каково оно, когда стреляют из пистолета, – и мигом убежала прочь еще до того, как ты успел взять ее на мушку.

Еще час ушел на то, чтобы выбраться из развалин навстречу утренней прохладе. Джордж отправился за машиной и водой. Небо мало-помалу светлело.

В горле у тебя до того пересохло, что дышать ты мог только сквозь кашель. Ты сидел возле тела и ждал. К тебе подошел какой-то человек, представившийся полицейским, и спросил – не из-под завала ли ты выбрался? А потом спросил, что это лежит на земле, завернутое в холстину, – чье-то тело? Ты сказал – так оно и есть. Он кивнул и велел тебе обождать, пока он не сходит за подмогой и тело не увезут. А ты только смотрел на него. И думал – ну да, рассказывай, никакой ты не полицейский. А он подумал, что ты догадался, и улизнул раньше, чем вернулся Джордж.

Народу кругом было немного – люди в основном сновали туда-сюда, перетаскивая пожитки с места на место. Все уже оправились от жуткого потрясения. Новый день ставил и новые цели. Большинство афинян эвакуировалось, а в городе еще кое-где полыхали пожары.

Джордж сказал, что машина куда-то подевалась, – и вам пришлось тащить тело Ребекки по улицам, опуская его на землю через каждые несколько сотен ярдов, чтобы перевести дух. У Джорджа здорово кровоточило плечо. Вскоре рядом притормозил грузовик с военными, и те спросили, нужна ли им помощь.

– Нам в Пирей, – сказал Джордж.

– Может, в больницу? – спросил по-английски светловолосый шофер.

– Нет, в Пирей… пожалуйста, подбросьте нас до Пирея, – попросил Джордж.

Шофер сказал что-то пассажиру на соседнем сиденье и бросил в ответ – ладно.

– Там ее родня, – объяснил Джордж шоферу, и тогда тот смекнул, что в холст завернуто тело.

Он бибикнул, из кузова спрыгнули солдаты – они и помогли загрузить тело Ребекки в кузов. Некоторые из них говорили по-турецки.

Военные были почти твоими сверстниками. Они посмотрели на тело, потом на тебя. На подъезде к порту один из них снял с шеи крестик на черных четках и передал тебе.

– Я не верю в бога, – равнодушно проговорил ты.

– Он поймает тебя в свои сети, – сказал солдат и сунул крестик с четками под холст, в который было завернуто тело Ребекки.

Ты объяснил военным, что тебе нужно в Пирей, чтобы переправить тело на Эгину. Сказал, что отвезешь его в то место, где она была самой счастливой на свете.

Они как будто все поняли.

Грузовик остановился только один раз – чтобы помочь вытащить тело какой-то женщины из машины, придавленной рухнувшей стеной. Это случилось за несколько мгновений до того, как вы подъехали. Мужчина, кинувшийся к грузовику с мольбой о помощи, был мужем несчастной. Перед тем он что-то покупал в павильоне, который был еще открыт. И тот обрушился у него на глазах. Солдаты положили тело его жены посреди улицы. Лицо у нее было иссечено осколками стекла – они торчали наружу и поблескивали в лучах утреннего солнца.

К тому времени, когда вы добрались до Пирея, от холщового мешка уже шел неприятный запах. Солдат, подаривший тебе крестик, помог спустить тело на землю, после чего несколько его сослуживцев пошли за паромщиком, невозмутимо наблюдавшим за происходящим с палубы своего суденышка.

Ты стал умолять паромщика на ломаном греческом перевезти вас на Эгину. Но тот отрицательно покачал головой. Военные посмотрели на него с бесстрастной многозначительностью. Он глянул через твое плечо на тело и военный грузовик посреди площади.

– Простите, – сказал он по-английски.

Тогда один из военных достал из кобуры револьвер, но поднял его не выше пояса. Капитан парома спокойно пожал плечами и ушел к себе в рубку. Через минуту затарахтел двигатель – и солдаты помогли перенести холщовый мешок на палубу.

Носовая машина рокотала довольно громко – а когда из кормовых вырвались черные клубы дыма, суденышко содрогнулось всем корпусом.

Через десять минут вы уже были далеко от берега. Других судов поблизости видно не было, на море стоял штиль. Военные провожали вас взглядами с причальной стенки. Когда они слились вдалеке в мутное зеленое пятно, вы услышали треск ружейного выстрела.

Капитан оставался у себя в рубке – он вышел только раз, чтобы передать Джорджу бутылку какого-то греческого пойла. Джордж протянул бутылку сначала тебе, а вслед за тем припал к ней сам – и осушил наполовину.

На подходе к гавани Эгины вы оба очнулись от дремоты.

Был уже вечер.

В гавани толпилось множество народа, как будто все ждали ваше судно. Ты не мог взять в толк, что они тут делают, и почему-то испугался: вдруг эта толпа набросится на вас. Только ошвартовавшись, ты смекнул, что все они собрались, чтобы помолиться за тех, кто на материке.

Не успел капитан закрепить швартовы, как люди кинулись к суденышку – и тут же сникли, разглядев на борту только троих человек. Они кричали вам – требовали известий. И Джордж кричал им в ответ по-гречески. Ты не понял, что он сказал, но люди, передав его слова друг другу по цепочке, отпрянули и снова предались молитве.

Двое парнишек помогли тебе перенести тело Ребекки с палубы на причал. Поначалу они, похоже, не догадывались, что там, в мешке, но, когда из дырки в холсте выбилась прядь ее волос, один из них уронил мешок со своего конца и пустился наутек.

Вы с Джорджем вынесли тело из гавани на площадь и там опустили на скамейку. Люди что-то кричали паромщику, который доставил вас на остров.

Ты понятия не имел, сколько сейчас времени, но судно, вероятно, находилось в море несколько часов.

Джордж пошел за водой – и вернулся с машиной. Ты не стал спрашивать, где он ее взял.

Тело Ребекки не помещалось на заднее сиденье – пришлось ее, безжизненную, усадить. Напившись вдоволь из ведра, которое Джордж наполнил из источника, ты поехал через весь город и следом за тем, ревя на третьей передаче, двинулся вверх по горному склону. На полпути до вершины вы едва не столкнулись с мопедом, мчавшимся вам навстречу на дикой скорости.

Когда вы добрались до крутого подъема, Джордж, не колеблясь, пересел за руль и свернул с дороги в сторону кустарников.

Ехал он медленно, и так до тех пор, покуда местность не стала настолько непролазной, что машина могла застрять обоими мостами.

Когда вы выбрались из машины, было уже темно, кругом стояла тишь. И только с моря веяло прохладой.

Когда вы подобрались к краю скалы, тело Ребекки как будто засветилось.

Вы раскачали его несколько раз, чтобы придать ему импульс, и одновременно отпустили.

А когда спустились обратно к машине, Джордж вконец оторопел. И попросил тебя сесть за руль. Ты не смог включить фары – и вы спускались с горы в темноте.

Обратный путь с Эгины до Пирея занял всю ночь. На рассвете, когда вы добрались до Афин, в городе уже царило не смятение, а какая-то неопределенность. На каждом углу стояли военные с автоматами, они курили и подбадривали стариков. Дом Джорджа покоробило, но он устоял. Большинство его соседей уехало за город. Вы проспали несколько часов, разместившись вдвоем на его кровати. А когда проснулись, ты решил вернуться к себе. Джордж хотел пойти с тобой, но ты тихонько ушел один, пока он был в ванной.

Глава тридцать пятая

Тебе больше не хотелось жить.

Ты стоял на балконе и думал, что сердце у тебя уже остановилось, а каждый слабый стук в темноте, каждый едва ощутимый толчок в теле где-то между большим пальцем руки и шеи лишь смутно напоминал биение твоего сердца, все еще хранившего воспоминание о чем-то красивом.

Ты представил себе, что будет потом – после того, как ты прыгнешь:

Площадь внизу всем запомнится как место, где погиб какой-то иностранец. Местные ребятишки будут расти и все время думать, кто же ты был такой.

Шум. Единственный вскрик. Тело свалилось с неба. Дробный топот подошв. К тебе подбегают люди. В окнах мелькают лица. Двери распахиваются настежь. Старушки удерживают ребятишек.

К тому времени, когда ты встретил Ребекку, было уже поздно. Ты будешь чувствовать свою никчемность всю оставшуюся жизнь. Твои руки всегда будут помнить то, чего они не сделали.

Какой-то старик переворачивает тебя.

Опусукается на колени и прикладывается ухом к твоей груди.

Ты видишь свои широко разбросанные руки – ладонями вниз. Жест падения.

Когда-то руки у тебя были совсем крохотные. Мать с отцом легко сжимали их в свои ладони по утрам, когда было холодно. И ты раскачивался между ними: раз, два, три – скок!

Ты видишь изодранные мыски своих «кларксов»[49] – светло-голубых. Карманы у тебя слиплись от конфет. Тебя окликают по имени – значит, хотят угостить или что-то показать.

Ты поднимался все выше и выше, цепко хватаясь за родительские руки, и солнце у тебя на головой рассыпалось на ослепительные осколки.

Когда-то все чужие руки казались тебе больше твоих собственных.

Руки везде и всюду.

И вот теперь тебя снова трогают чужие руки. Ты никогда не узнаешь, чьи они, но запомнишь, что они трогают тебя как живого.

А твои руки лежат бездвижно на булыжной мостовой у тебя под балконом.

Те же самые руки хватались за колючие отцовские щеки когда-то субботним утром – давным-давно, однажды субботним утром.

Один-единственный день выпал из колоды прошых дней.

«Проснись, папа! – зовешь ты. – Пора на рыбалку».

А занавески такие белые…

А глаза его спросонья утром такие карие-карие…

«Генри, малыш», – бормочет он.

Печаль в его глазах не только от тоски по другому сынишке. Вы вините себя – и никогда друг друга.

Холодно. Тягостно-унылый рассвет.

Ты помнишь, как он постукивает веткой по земле. Вслед за тем отовсюду выглядывают черви.

Ты смеешься и хватаешь их в пригоршню.

Моросит дождь, но после завтрака тебе тепло. Ты в изумлении протягиваешь червяка отцу. Черви думают, что стучит дождь. И ничего не могут с собой поделать. Они выползают на свет. Это неуправляемый инстинкт. Неодолимая сила влечет их в другой мир.

А еще сырая трава – и ты ее чувствуешь.

Отец встает на колени, берет тебя за руки. И крепко прижимает их к земле.

«Навсегда запомни этот миг», – говорит он.

Чтобы прогреть машину, уходит некоторое время.

Двигатель оживает – сам по себе. Утренний воздух насыщается запахом дизельного топлива.

С деревьев таращится воронье.

Свет, прерывистый дождь.

Рычаг переключения передач длинный и трясется, когда не держишься за него.

Червяки в серебристом ведерке на заднем сиденье. Они елозят друг по дружке – неслышно копошатся, точно медленно кружащие в воздухе снежные хлопья.

Тело – личина.

Ты поднял Ребекку на руки – и ощутил странную тяжесть.

Ты подумал – запомнила ли она, кем была. Может ли жить любовь, если она не связана с памятью?

Что, если после смерти она чувствует, что тебя нет рядом, хотя не может тебя вспомнить? Ты представляешь себе память в виде воспоминаний, собранных в кучу и уложенных в портфель, забытый на платформе.

Вокруг твоего тела стоят люди. Из окна выглядывает мальчуган-грек.

Наконец-то он понимает, почему его маленький братишка не хочет ложиться спать.

Как все дети, мальчуган становится частью того, что видит. Той же ночью он прокрадывается в комнату к братишке и берет его за крохотную ручонку. Он нащупал кого-то в темноте – и уже не отпустит.

Старик, который, как тебе показалось, перевернул тебя, стоит тут же, рядом.

Его качает.

Шляпа, слетевшая у него с головы, лежит на земле – ровно. Будь ты жив, ты подобрал бы ее и отдал ему.

А теперь ты как она, хотя сам того не знаешь.

Мертвые не дышат.

Не видят, не слышат, не шевелятся и не говорят.

И ничего не чувствуют.

Глава тридцать шестая

После землетрясения улицы все так же завалены строительным мусором. Битое стекло подмели, но в афинских парках по-прежнему громоздятся сотни палаток. Люди все еще боятся возвращаться домой – вдруг тряхнет снова. В гостиной у тебя во всю длину стены зияет огромная трещина – она четко делит твою жизнь на до и после.

Джордж где-то в городе. Он навещает тебя. Иногда ты его впускаешь. Он присаживается за стол, и вы пьете горячий чай, ни о чем не разговаривая. Время от времени вы прогуливаетесь вместе по кварталу. Вы обсуждаете случившееся. Он покорно выслушивает правду о твоем брате, а про беременность ничего не знает.

Он отчаянно нужен тебе, но ты не желаешь его видеть.

Перед сном ты завариваешь ромашкового чаю. Вечер. Уличные фонари вспыхивают как бы сами собой.

Ты закрываешь балконную дверь. Городской шум мягко натыкается на оконные стекла – но в комнату просачивается едва-едва.

Ты кипятишь воду.

Полоса света в кухне сверкает чересчур ярко – как всегда. Стряпня сродни некоей больничной процедуре, притом что жить тебе совсем не хочется. Посуда зловеще посверкивает. Лампы чуть слышно жужжат. Выдвижные ящики у стола слишком маленькие – в них ничего не помещается.

В кухне не прибрано. Высыпавшиеся на пол головки чеснока валяются, нетронутые, подернутые паутиной, на линолеумном полу возле серванта. Когда-то Ребекка сидела здесь за столом и пила чай, держа чашку обеими руками. Вы лакомились пахлавой из одной тарелки. Ты помнишь ту первую ночь. Густые сливки. Она берет у тебя сигарету. Долгая прогулка домой. Пропавшая книга. Нескончаемая жара. Ее тело, распростертое перед тобой, точно карта твоей будущей жизни.

Ты ждешь ее, чтобы ворваться к ней в любое мгновение.

После ее смерти тебе стало понятно: все, чего ты боялся, уже никогда не случится. Случается только то, чего ты не в силах постичь умом.

Однако ночью ты обо всем забываешь.

А когда просыпаешься, все начинается сызнова.

Ты подносишь руки к горячей кухонной плите. Благодатный, теплый пар. Вода знай себе кипит – часто побулькивает. Ты подносишь руки к струе пара: это успокаивает.

В своем воображении ты видишь другие огни – из далекого прошлого. Ярко-ярко мерцают угольки. Шипит воздух. Дом твоего детства в Уэльсе.

Мать начищает твои башмаки – утром тебе в школу. Мягкое, ритмичное шуршание щетки заглушает звуки из телевизора. Тихий перезвон тарелок на кухне – отец молча перемывает посуду и складывает в стопку.

Ты много чего помнишь – подробности всплывают в твоей памяти совершенно непроизвольно.

Пасмурно. На веревке слабо, едва заметно колышется белье. Тебе все видится необъятным – даже ночь кажется непомерно долгой, темной, застылой.

Ты всплываешь из глубин памяти, чтобы позавтракать, принять ванну и прогуляться по древним развалинам, которые уже никогда не будут восстановлены. Будущее лежит по другую сторону прошлого. Мы возвращаемся в прошлое, чтобы затем двинуться вперед.

Но обратный путь сродни возвращению в дом, откуда все давно выехали; и единственная жизнь, наполняющая твою память, – это легкий порыв твоей неуемной страсти.

В Афинах пока еще тепло, хотя по вечерам бывает довольно холодно. Ты чувствуешь холод всем своим нутром. Спасает горячая ванна – но хватает ее от силы на час. Ты принимаешь ванну днем, пока еще достаточно светло.

Люди в сумерках спешат домой, нигде не задерживаясь.

Ближе к вечеру на кухнях зажигается свет, а дверные проемы, еще недавно завешанные шторами из бусин, в которых вечно запутывались домочадцы, теперь закрываются обыкновенными дверями с прямоугольными матовыми стеклами и истертыми от бесконечных хватаний ручками.

С балконов унесли телевизоры, а удлинительные шнуры смотали и убрали подальше. Уже не встретишь бродячих собак, мирно полеживавших под сенью апельсиновых деревьев на обочинах и являющих собой неотъемлемую часть городского пейзажа. Отряхнувшись своими дряхлыми телами, они убрались куда-то – и этого никто не заметил.

У тебя есть радио, диван, кровать, небольшой письменный стол, а в ванной стоит стиральная машина, которая все так же не работает, – все как при Ребекке, когда она еще была жива.

Крышка у твоего стола из черного мрамора. Переселяясь в эту квартиру, ты перевез его в первую очередь. И поставил у окна. Стол так отполирован, что в нем отражается все-все. Даже птицы проплывают в его зеркальном отражении мимо тебя, когда ты сидишь за ним и работаешь.

Лето давно закончилось, и площадь под твоим балконом опустела.

Некогда наполненная топотом ног, человеческой речью и одинокими созерцателями, глядящими друг на дружку, широко распахнутая площадь теперь походила на разверзшуюся, застывшую в молчании пасть.

Именно здесь ты хочешь свести счеты с жизнью.

Именно здесь ты задумываешь то, что так и не исполнишь.

Иногда сюда, к фонтану, забредает собака – она мгновение-другое озирается и, даже не тявкнув, семенит прочь.

По брусчатке рассеяны газеты, трепещущие, точно маленькие паруса.

То, чем ты занимаешься, – тайна, потому что этого никто не видит и не знает.

Ты снова вспоминаешь детство.

И кричишь: «Поглядите, поглядите же, да погляди на меня! Поглядите! Поглядите на меня!..»

Ты лежишь в постели и прислушиваешься к звукам, которые когда-то тебя успокаивали, – но слышишь только шум невнятно звучащих имен, доносящийся издали вместе с приливным гулом машин.

Тебе нравится сидеть на балконе и любоваться гирляндами автомобильных огней. Разноцветных. Иногда ты примечаешь какого-нибудь водителя – он или курит, или болтает с женой, или просто глядит по сторонам. Иногда ты выходишь на балкон, сжимая в руках большую чашку кофе, и сидишь не шелохнувшись. Сидеть вот так – просто доставляет тебе удовольствие. Ты видишь, как твои губы сжимаются, приближаясь к своему отражению в кофейной чашке. И вьющийся над нею дымок кажется тебе таким красивым.

Ты вспоминаешь, как вился дымок над кофейной чашкой у твоего отца. Чашка стоит на маленьком столике со складными ножками посреди рыбацкой лодки.

Над озерцом клубится легкая призрачная дымка. Гулко поскрипывает, покачиваясь, лодка. Скрежещет, отвинчиваясь, крышка теромоса. Пахнет водой – озером…

Порой ты замечаешь с балкона птиц. Они пролетают мимо, не хлопая крыльями.

Ты представляешь себе, каково это – просто парить в воздухе, без всяких усилий…

Ты ложишься спать.

Дни мелькают, точно вспышки света.

Ночами ты в основном лежишь в одном положении. В то же время твой спящий разум не может подолгу сосредотачиваться на чем-то одном. Твой спящий разум, точно призрак, переносится с места на место, от одного образа к другому.

Утром ты просыпаешься и осознаешь все, что вынесло на берег действительности приливом сновидений.

Ты все еще лежишь в постели.

Утро – бледное-бледное.

На площади кто-то разговаривает по мобильному телефону. А иногда люди шатаются там просто так – без всякого дела.

Ты чувствуешь, что жизнь проходит мимо тебя. И вдруг ты остро понимаешь, что в великой истории жизни ты ровным счетом ничего не значишь.

Глава тридцать седьмая

В течение следующих недель ты подолгу просиживал за столом на кухне в одних трусах и носках и все думал, думал… Ребекка с младенцем покоится на морском дне – это мир внутри мира, бытие вне бытия.

Профессор Петерсон заходил проведать тебя. Хотел, чтобы ты вернулся к работе, но тебе было не до того. Наведывался к тебе и Джордж. Все интересовался, в курсе ли ее родня и удалось ли тебе каким-то образом разыскать ее сестру. Но ты спроваживал обоих.

Раз в неделю ты бывал на рынке, но не задерживался там, как в былые времена. Ребекке нравилось выбирать апельсины с листьями и потом складывать их в терракотовую миску рядом с кроватью.

«А как быть со всеми этими букашками на листьях?» – спрашивал ты первое время, когда она пристраивала тяжелую миску на ночном столике.

Она восхищенно разглядывала миску с фруктами.

«Как с ними быть?..»

Как-то среди ночи, спустя полтора месяца после землетрясения, ты открыл глаза – и понял, что с тобой что-то не так.

Было все еще темно.

Ты ухитрился сесть. Дышалось с трудом, руки тряслись. Ты потянулся к записной книжке – но написать ничего не смог.

Ты обнаружил, что не можешь пошевелить ногами.

Ты оглядел комнату, пригляделся к узору, выведенному на стене блеклыми отсветами уличных фонарей, обвел взглядом свои пожитки, едва различимые во тьме.

Жизнь твоя отныне напоминала набросок, сделанный на скорую руку, а ты сам походил на персонаж, в которого художник не успел полностью вдохнуть жизнь.

Потом ты, должно быть, уснул, потому как, открыв глаза в следующий раз, ты обнаружил, что упал с кровати. Ты весь взмок, но в то же время тебе было очень холодно. Помнится, с того места, где ты лежал, тебе были видны звезды.

Ты здорово исхудал, стал скелет скелетом, кожа да кости, – у тебя даже не было сил дотащиться до балкона.

На полпути тебе показалось, что ты снова теряешь сознание.

А очнувшись, ты почувствовал во рту странный привкус – свинцовый. Рубашка на груди тоже была мокрая.

Затем лицо тебе обдало холодным ветром. Тебя это оживило, и ты открыл рот, силясь глотнуть холод полной грудью.

На улице мерцали огоньки. Ты представил, как мужчины стоят у перил своих балконов и, покуривая, наслаждаются вечерней прохладой. А там дальше – на бульваре, вдоль обочин, кучкуются согбенные от усталости проститутки, то и дело щурящиеся от света проезжающих мимо машин.

Тебя начало бить в ознобе – ты почувствовал, что губы у тебя воспаленные и влажные. А когда, собравшись с силами, поднес руку к лицу, то тут же ее отдернул, потому что нащупал кровь. И понял – рубашка у тебя на груди промокла не от пота, а от крови. Губы были рассечены, а почему – непонятно. Нос окоченел, хотя ты чувствовал, как внутри щекочет кровь.

Ты упал, не упав.

Тебя, бесчувственного, обнаружил на твоем балконе мальчуган снизу. Сломанная стиральная машина у тебя в ванной на самом деле совсем не сломалась. Просто в подвале вырубился створный кран. А когда потом приходил рабочий – проверить состояние фундамента, он из любопытства крутанул рычаг, желая проверить, что это за штуковина такая, – и стиральная машина у тебя в ванной тотчас ожила.

Когда же в квартире этажлм ниже вспучился потолок – аккурат под твоей ванной, господин Папафилиппу с сынишкой мигом кинулись наверх. И постучали к тебе в дверь. Не услышав же ответа, отец с сыном принялись колотить по ней кулаками. Парой волосатых кулачищ и парочкой кулачков.

Между тем госпожа Папафилиппу, в переднике, наблюдала за происходящим с нижней лестничной площадки, прикрыв рот рукой. Когда же на ковер в гостиной семейства Папафилиппу упали первые капли, госпожа Папафилиппу крикнула мужу, чтобы он ломал дверь.

В то время как господин Папафилиппу, ворвавшись к тебе в ванную как безумный, кинулся искать запорные задвижки, его сынишка спокойно обошел всю квартиру. Занглянув в спальню, он заметил неподвижную ногу, торчащую с балкона. Из любопытства он подошел ближе, гадая, чья бы это могла быть нога. Он дотронулся до нее – она даже не шелохнулась.

Господин Папафилиппу с сынишкой перенесли тебя в свой фургончик «Фиат» и повезли прямиком в больницу.

Когда они мчали через центр Афин, мальчуган перегнулся назад и положил руку тебе на лоб. Ты помнишь это смутно, к тому же ты их совсем не признал. Отец мальчугана кивнул и сказал по-гречески: «Так-то оно лучше, сынок».

Потом ты пришел в себя, потому что помнишь, как тебя вытащили из фургона.

Регистраторша в приемном покое больницы на самом деле оказалась не регистраторшей, а пациенткой, страдавшей болезнью Альцгеймера, – она примостилась в регистратуре потому, что, как ей показалось, там было удобно и безопасно. Настоящая регистраторша вышла поболтать по мобильному телефону со своим приятелем.

– Мы нашли его у него на балконе, – тяжело дыша сообщил господин Папафилиппу, когда они несли тебя по коридору.

– Вы принесли мне цветы, да еще в такой чудесный день – как это мило с вашей стороны! – возгласила лжерегистраторша, встав и чмокнув господина Папафи-липпу в щеку.

Господин Папафилиппу аж отпрянул.

– Никаких цветов мы не приносили.

Его сынишка посмотрел на пол.

– Да нет, мы, наверно, их просто уронили.

Когда мнимая регистраторша принялась было клянчить пирог со шпинатом, господин Папафилиппу уже занес тебя в палату и уложил на ближайшую пустую койку.

Другие больные тотчас заняли сидячее положение и потребовали, чтобы им объяснили, что тут происходит.

У Джорджа ушло три дня на то, чтобы узнать, где ты находишься.

Потом он навещал тебя каждый день.

Первое время вы просто сидели – молча, как будто ожидая каких-то известий, которые должны были вот-вот подоспеть. Затем Джордж принес книгу – стал читать ее вслух. После того как эта книга была прочитана, он принес другую, потом еще одну. И так несколько недель кряду. Последнее, что он тебе читал, так это «Ветер в ивах»[50].

А еще ты находился под сильнодействующими лекарствами. Однажды Джордж пришел с чемоданчиком. В костюме и гладко выбритый.

– Ты весь благоухаешь, Джордж.

Он присел на койку.

– Я думаю уехать из Афин, – признался он.

– Когда?

– Этим вечером.

– Сегодня?

– Да.

– Но почему?

– Я принял приглашение поработать в Американском университете на Сицилии.

– Понятно.

– Ты сам-то, Генри, справишься?

– Да. А ты по-прежнему не пьешь?

Джордж кивнул.

– И давно?

– Завтра будет сорок девять дней.

– Я рад за тебя, Джордж.

– А я за тебя, – сказал он.

– Ты был мне настоящим другом, – сказал ты.

Джордж отвернулся в сторону. Тебе показалось, он того и гляди расплачется. Отзвуки его шагов отдавались твердо и четко.

А неделю спустя, тебе сообщили, чтобы ты готовился к выписке.

Так решил лечащий врач.

– Вам лучше, Генри, – отправляйтесь-ка домой.

– Мне не лучше, – сказал ты. – И, по-моему, выписываться мне еще рано.

Врач был еще совсем зеленый. Обыкновенно он балагурил с тобой, но в этот раз он стоял, скрестив руки на груди.

– Я не хочу выписываться, – упорствовал ты. – Мне здесь нравится.

– Здесь вам не гостиница.

– Но ведь мне все еще плохо.

Врач опустился на колени перед твоей койкой.

– Понимаю, с вашей девушкой случилась ужасная трагедия и вас это угнетает, не говоря уже о стечении многих прочих обстоятельств, которые привели вас сюда… да-да, мне все это известно, Генри… но теперь вы идете на поправку: сломанный нос мы вам вправили, от истощения и вирусной инфекции излечили, – поэтому все, что вам сейчас требуется, – так это побриться, постричься и, наверное, исполниться надежды на будущее.

– Но я еще не готов.

– Вы еще молоды, – сказал врач, поднимаясь с колен. – Знаю, вам пока этого не понять, но, быть может, в один прекрасный день вы почувствуете, что впереди вас ждет куда больше в сравнении с тем, что вы оставили позади.

Старичок на соседней койке, с кислородной маской на лице, медленно повернулся поглядеть на вас обоих и, осторожно стянув маску, вступил в их разговор.

– Хотел бы я быть на вашем месте, – сказал он, улыбаясь.

– Нет уж, не стоит.

– И все же хотелось бы, – настаивал он на своем.

– Наденьте-ка обратно маску, – велел ему врач. – Вам, кажется, предписан покой.

Глава тридцать восьмая

Из больницы ты уехал на такси в пижаме и больничном халате. Таксист, закурив, сказал по-гречески:

– Вы точно здоровы?

Квартиру твою уже заняли другие жильцы. Тебе даже незачем было туда заходить – другие шторы, балкон заполонили какие-то высоченные, худосочные растения.

Твои нехитрые пожитки, наверное, хранятся в почтовом ящике – в подвале. Твою «Веспу», вероятно, заперли на замок в университете или же угнали. Конечно, профессор навещал тебя в больнице. Он рассчитывал вскорости закончить раскопки и отправиться обратно в Северную Африку – вот только куда точно, у тебя вылетело из головы, поскольку как раз на той недели врач прописал тебе какие-то новые успокоительные.

С заднего сиденья такси ты бросил прощальный взгляд на свою квартирку – и попросил таксиста отвезти тебя в аэропорт.

В кармане у тебя лежала пачка драхм[51] – несколько зарплат, которые профессор передал тебе в коричневом конверте.

В аэровокзал ты зашел прямо так – в пижаме Джорджа. Из синего хлопка с белой окантовкой. Кроме того, он снабдил тебя парой черных церковных тапочек, которые были на тебе. К тканевой подкладке левого тапочка он пришил свой новый сицилийский адрес. Халат был собственностью больницы, но он так тебе приглянулся, что тебе разрешили взять его с собой.

Тебя мало заботило, что сотрудники авиакомпании, глянув на твои пластимассовые браслеты, вызовут полицию. Они глянули только в твой паспорт и пересчитали деньки, которые ты им передал.

Ты взошел на борт самолета.

В глубине души ты чувствовал: сейчас самое время покинуть Афины, даже если тебе некуда было податься, при том что пассажиры сверлили тебя изумленными взглядами.

Глава тридцать девятая

Весь короткий перелет до Лондона ты проспал. Стюардесса разбудила тебя только после того, как самолет уже сел. Она была хорошенькая, но в голосе ее звучала явная злость, когда она настойчиво трясла тебя за плечо, силясь добудиться. На ее месте ты представил себе Ребекку. Ее глаза, глядящие на тебя по-своему. Теперь ты жалеешь, что не все рассказал тогда о своем братишке. Она бы все поняла. И помогла бы тебе все забыть.

Ты смекнул, что, как ни странно, оказался в местечке под названием Лутон – совсем рядом с Лондоном, хотя и не в самом Лондоне.

– А почему мы в Лутоне? – спросил ты у пассажира, который тоже проспал посадку и теперь собирал свои вещи.

– Я и сам не перестаю себя спрашивать, – ответил тот.

В аэропорту ты опять прикорнул. Здесь было холоднее, чем в Греции.

Рано утром тебя разбудил уборщик ямаец – он спросил, все ли с тобой в порядке. А потом полюбопытствовал, откуда у тебя такая пижама. Он угостил тебя имбирным пивом из пластмассовой бутылки. Имбирное пиво оказалось больно сладким и обжгло тебе горло. Ямаец объяснил, что имбирь хоть и жжет, зато изгоняет простуду и злых духов. После чего он снова занялся своим делом, время от времени шуруя возле тебя шваброй и тихонько посмеиваясь себе под нос.

Когда аэропорт стал мало-помалу заполняться, ты вышел наружу и попросил таксиста подбросить тебя до ближайшего отделения твоего банка. А еще ты спросил его, не найдется ли у него какой-нибудь сумки. Он заглянул под пассажирское сиденье, поднял с пола целлофановый пакет с надписью «СУПЕРМАРКЕТ ТЕСКО» и вытащил из него коробку для завтрака.

– На вот, держи, приятель, – сказал он. И, не отры-вя глаз от зеркала заднего вида, прибавил: – Чего это ты вырядился в пижжаму по такой-то погоде? У тебя все нормально?

Ты ответил, что это долгая история.

В банке ты сказал, что хочешь снять со счета все свои сбережения – деньги, оставшиеся от неизрасходованного студенческого кредита, плюс бабкино наследство на покупку квартиры, когда ты соберешься жениться.

Банковский служащий попросил тебя посидеть в каком-то частном закутке. Затем к тебе подошел долговязый сикх[52], представившийся управляющим. Он осведомился, все ли с тобой в порядке. Ты ответил, что ты в норме и хочешь всего-навсего получить свои деньги.

– Но наша политика заключается…

– Отсчитайте мне мои чертовы деньги, только и всего, – проскрежетал ты.

Управляющий скрепя сердце кивнул и сказал:

– Должен признаться, все это как-то странно и необычно.

В пакет «Теско» поместилось лишь около четверти купюр. Банковский служащий с управляющим наблюдали за тобой со смешанным чувством любопытства и ужаса.

– Пожалуйста, мистер Блисс, ну пожалуйста, – настоятельно просил тебя управляющий, – возьмите остаток дорожными чеками, хотя бы ради безопасности.

Ты вернулся в аэропорт Лутона в том же такси с хозяйственным пакетом, в котором поместилось: около 48 тысяч фунтов стерлингов наличными и 160 тысяч фунтов стерлингов дорожными чеками «Американ экспресс».

Когда ты загрузился в такси с пакетом, битком набитым деньгами, таксист открыл рот от удивления.

– Вы что, грабанули этот чертов банк?

По дороге в аэропорт ты заприметил освежитель воздуха, болтавшийся на зеркале заднего вида. В форме пупса с надписью «РЕБЕНОК В МАШИНЕ».

Ты попросил таксиста остановиться. Он не захотел. Ты закричал – и он остановился. Ты вышел из такси со своим хозяйственным пакетом. Таксисту пришлось бросить тебя прямо на дороге. Было ветрено и хмуро. Трава на обочине дороги была зеленая-зеленая. Птицы силились лететь против ветра. Трава кое-где была сырая, и твоим ногам стало холодно: тапочки и носки промокли. На обочине что только не валялось: розовый плюшевый мишка, пара рабочих защитных очков, пустые сигаретные пачки, битые бутылки, обломки бампера, осколки фар и ночных габаритных огней.

И ты брел в пижаме вдоль обочины среди всего этого хлама. На тебя таращились детишки, удивляясь, откуда ты такой взялся и куда идешь. Люди, с которыми ты больше никогда не встретишься и которые ничего про тебя не знали, проникались к тебе жалостью и подвозили тебя в попутном направлении кто на милю, кто на две.

Холод тебя не донимал – куда больше беспокоили круговые развязки: выезжавшие на них машины и не думали притормаживать.

Ты был легендарным Эдипом[53], неприкаянной душой, обреченной вечно скитаться вслепую по пустыне.

Вдали забрезжили огни аэропорта.

Ты остановился на полпути до него и купил кофе в кафе-автофургоне, торговавшем хот-догами. В сумрачном свете огни самолетов выглядели красиво.

Ты шел по траектории заходивших на посадку самолетов. Когда ты добрался до аэропорта, холод уже стоял собачий и ноги тебя едва держали. Мир позади тебя провалился во тьму.

Ты просидел бездвижно несколько часов, а потом съел в кафе пирожок с мясом и картофельное пюре. Чуть погодя ты нашел стойку British Airways и сказал, что хочешь купить билет на самолет.

Было уже поздно. Впереди оставалось только несколько рейсов. Сотрудница наклонилась вперед и с улыбкой осведомилась:

– Вы куда собираетесь лететь, сэр?

– Когда ближайший рейс? – пробормотал ты.

– Куда именно, сэр?

– Куда угодно.

– В Европу?

– Да.

– Что ж, как раз сейчас готовится к взлету рейс в Дублин, но посадка на самолет уже закончена. Рано утром есть рейс до Милана, если вам это подходит…

– Без разницы, – сказал ты. – По мне, так теперь везде одно и то же.

Глава сороковая

Когда ты прилетел в Милан, тамошний аэропорт был битком набит статными деловыми людьми – они курили и беспрестанно приглаживали себе волосы. Там же, в аэропорту, продавался свежевыжатый апельсиновый сок – ты купил стакан и осушил его одним глотком.

Ты решил осмотреть город и, заглянув в пункт обмена валюты, взял такси до центра города. Ты гулял с хозяйственным пакетом, полным денег. Пижама у тебя испачкалась, и ты подумал – наверное, стоит купить какую-нибудь настоящую одежду.

Кругом царила суета.

Люди спешили по своим делам, разговаривая в голос по мобильным телефонам. Мимо машин петляли «Веспы». Тут же кучковались, о чем-то переговариваясь, таксисты в повязанных на плечи свитерах. Все почти как в Афинах, только красивее и организованнее.

Ты проголодался – и скоро наткнулся на шумный ресторанчик, примыкавший к какому-то административному зданию. Стойки там тянулись, точно реки из отполированной до блеска стали.

Вентиляторы под потолком кружились медленно и ровно. Лопасти у каждого располагались под небольшим углом. Столики, стулья и пол – все было из потемневшей стали: похоже, за не один десяток лет исправной службы она успела изрядно потускнеть, напрочь утратив былой блеск.

Посетители молча жевали, поглядывая друг на дружку.

Ты показал пальцем на какое-то блюдо в стеклянной витрине на стойке. Юная официантка кивнула.

– Синьор, – сказала официантка, указывая на свободное место.

Через несколько минут тебе принесли заказ. Ты заметил, что люди за соседними столиками едят то же самое. А потом ты заметил, что и за стеклянной витриной все блюда одинаковые.

Детей в ресторанчике не было, и ты удивлялся – с чего бы так.

Ресторанчик был частью табачной лавки – туда ты и направился со своим хозяйственным пакетом, после того как перекусил. В лавке все выглядело изящно, даже ее владелец с зачесанными назад седыми волосами, отливавшими в свете ламп.

Хотя ты бросил курить еще в больнице, ты купил несколько пачек сигарет, потому что они тоже были красивые. Сдачу тебе передали не из рук в руки, а ты взял ее из хромированной пепельницы.

Когда ты собрался уходить, дорогу тебе перекрыл какой-то мужчина. Он встал между тобой и дверью.

– Синьор, – сказал он.

Ты взглянул на него – и крепче сжал свой пакет.

Мужчина держал в руках несколько лотерейных билетов и карандаш.

Когда ты провел одну черточку, он показал, где нужно сделать следующую. Когда ты перечеркнул все, что нужно, мужчина поднес билет к своим глазам – на некотором удалении.

– У иностранцев легкая рука, – объяснил он.

Ты гулял по городу целый час, а потом заглянул в лавку, торговавшую распятиями, – думал воспользоваться уборной. В лавке были выставлены сотни крестов всевозможных расцветок, хотя на многих из них лики Иисуса хранили одинаковое выражение.

Управляющий сказал:

– Если вам нужно в уборную, сперва купите распятие.

– Но мне негде его повесить, – ответил ты.

Управляющий пожал плечами.

– Мне правда нужно в туалет, а покупать фигурку, прибитую к деревяшке, без надобности.

– Покиньте лавку, пожалуйста, – сказал управляющий.

Тут подоспел весь местный персонал.

– Я заплачу, – сказал ты.

– Тогда купите что-нибудь с образом Иисуса, – настаивал на своем управляющий. – А туалет вон там, за теми стенами.

– Думаю, мне все же лучше уйти.

Ты вышел из лавки и справил малую нужду, спрятавшись за ближайшими мусорными баками. В узком проходе за баками громоздился черный мусорный мешок – на нем стояла пишущая машинка. Ты подошел к ней и нажал на две-три клавиши. Потом прихватил ее под мышку и был таков.

Легким шагом ты двинулся в центр города, разглядывая рисунок на одной из купленных тобой пачек сигарет.

Тут ты заметил шайку подростков, поглядывавших на тебя из парка через улицу. Ты обратил на них внимание еще раньше, когда выходил из ресторанчика. Ты глянул на свой пакет с деньгами. Откуда они прознали? А потом подумал – может, все дело в пишущей машинке. Ты решил бросить ее и убраться прочь.

Пройдя пару кварталов, ты оглянулся посмотреть, не увязались ли подростки за тобой. Позади их как будто не было, но не успел ты подумать, что потерял их из вида, как они вдруг возникли прямо перед тобой – сбившиеся в кучку мальчишки в потертых джинсах, как в сцене из «Вестсайдской истории»[54].

Ты не стал дожидаться, когда они на тебя нападут, – развернулся и пустился наутек, свернув на какую-то узкую улочку. В конце ее маячил широкий проход на другую улицу, просторную и красивую, и очень богатую, – на таких улицах обычно не грабят.

Оглянувшись через плечо, ты увидел, как двое из тех мальчишек выскочили на твою узкую улочку, и мигом шмыгнул в ближайший магазинчик. Пронзительно дзинькнул колокольчик.

В магазинчике не было ни души, зато там стоял дивный аромат – как будто кто-то давил грейпфруты. В свете ламп мерцали манекены в металлического цвета одеждах.

К тебе подошла какая-то женщина. Родинка над губой придавала ее рту необычный вид.

– Мне нужна одежда. – Ты раскрыл свой пакет, держа его за одну ручку. – Да, и еще, вы принимаете фунты стерлингов? Ваши деньги у меня закончились.

Женщина заглянула в пакет.

– Кажется, принимаем, – сказала она.

И спросила, не желаю ли я на время расстаться с пишущей машинкой, чтобы кое-что примерить.

Спустя три часа – после того как позвали штатного портного и он что-то где-то подшил и перешил, – ты вышел из магазинчика в двубортном темно-синем костюме и небесно-голубой рубашке поло.

Портной отсоветовал тебе носить деньги в целлофановом пакете и помог подобрать черный портфель из крокодиловой кожи, слегка пахшей мятой.

В парикмахерской по соседству тебя подстригли и побрили. На стенах парикмахерской висели фотографии покойных кинозвезд. Парикмахер был совсем дряхлый старичок – он то и дело заходил тебе за спину и каждые пять минут постукивал обо что-то ложкой.

Побродив еще с час по улицам Милана, ты остановился перевести дух на улице под названием Виа Па-ломба. Она была уставлена прилавками-витринами с флаконами мужской парфюмерии – и ты вспомнил Джорджа.

А чуть погодя ты почувствовал, как на тебя накатывают безнадега и усталость, и решил отправиться обратно в аэропорт. Портфель у тебя был просто неподъемный: ведь в него поместилась еще и пишущая машинка.

Путь до аэропорта на такси занял час. Ехать было тяжко: таксист не захотел открыть окно, а ты слишком обессилел – и просить его не стал.

Поспешив к выходу на перрон, ты застал ближайший рейс.

Рейс 522 Alitalia[55] приземлился в аэропорту Ла-Гуцардиа, в Нью-Йорке, точно по расписанию.

Утро было великолепное, в небе кружило множество птиц.

Из аэровокзала ты прошел до гостиницы в Куинсе[56], перемахнув через скоростную автостраду. Тебе сигналили машины.

В гостинице ты прожил с неделю, питаясь на завтрак бесплатными рогаликами и наблюдая из окна гостиничного номера за машинами, проносящимися по Гранд-Сентрал-Паркуэю. Несколько раз шли ливни, правда, короткие.

В гостинице за это время не случилось ничего необычного, за исключением того, что как-то раз тебе пришлось просидеть весь день нагишом, – когда ты сдал свой костюм с рубашкой поло в прачечную. Ты грелся, подолгу сидя в ванной под включенный на полную громкость телевизор.

В последний день твоего пребывания в Куинсе ты подсчитал, что прошло три недели с тех пор, как ты разговаривал с Джорджем, – тогда ты сел за итальянскую пишущую машинку и отпечатал ему коротенькое письмецо, собираясь отправить его по сицилийскому адресу, который Джордж подшил к подкладке твоей левой тапки.

Из Куинса ты уехал во вторник – и уже рано утром в среду был в аэропорту Кеблавик, в Исландии.

Аэропорт напомнил тебе картинную галерею – любопытными скульптурами бегунов и высоченными сплошными окнами.

Трое немцев завтракали и потягивали пиво. Ты сел за столик и тоже заказал себе пива. В аэропорту ты провел тринадцать часов – и почти все это время пил.

Потом сел на рейс 1455 до Лондона.

И оттуда отправился в долгий полет до Токио.

А оттуда – в австралийский Брисбен.

Потом – в Окленд.

Питался ты в самолетах, да и спал большей частью в воздухе.

Экипажи континентальных авиалиний, безусловно, были самыми внимательными, и, когда ты садился на континентальный рейс, тебе было все равно куда лететь.

На рейсе Королевских линий[57] из Касабланки какой-то мальчуган проник в кабину летчиков, покуда другие пассажиры загружались на борт, а пилоты занимались тем, что болтали с девицами из бизнес-класса. Минут через пять юный «пилот» запустил двигатель и уже почти убрал шасси…

Иногда на твоем рейсе яблоку негде было упасть, и ты думал – кто мог бы сидеть на твоем месте… и куда он не полетел по твоей милости.

Иногда ты просиживал в аэропорту рядом с утерянным багажом до тех пор, пока по громкоговорителю не объявляли пункт назначения, который возбуждал твое любопытство.

Чтобы переночевать в какой-нибудь гостинице, ты выходил из аэровокзала и просто садился в первый попавшийся автобус, в котором не спрашивали, куда тебе надо, – даже если этот автобус был заказной и забирал американских морячков, возвращавшихся на базу подводных лодок в Коннектикуте.

[58]

Почти через год, что ты проболтался в воздухе, связь наконец удалось наладить. По пути в Шанхай в каталоге, лежавшем в карманчике твоего кресла, ты вычитал про миниатюрные спутниковые факсимильные аппараты (и купил парочку таких). После посадки оба аппарата доставили к тебе в гостиницу. Записав их номера, ты попросил консьержа переслать второй аппарат (с номером твоего факса на коробке) Джорджу по его сицилийскому адресу.

Спустя пару недель в гостинице, в Амстердаме, твой факс зажужжал. Вспыхнули зеленые лампочки. Ты достал из ящика стола чистый лист бумаги и заправил его в аппарат, как это проделывал бобер на рисунке в инструкции, на странице 732.

Глава сорок первая

Как-то раз, на второй год перелетов по всему свету, ты случайно, как бы невзначай глянул в иллюминатор – может, самолет чуть отклонился от курса и пролетает над Афинами по пути в Объединенные Арабские Эмираты.

Ты сильно закусил губу – до крови.

Стюардесса заметила, что у пассажира, сидящего в кресле, течет кровь. Она принесла тебе воды и осведомилась – может, нужна аптечка.

– У вас есть аптечка?

– Конечно, – ответила стюардесса.

Она дала тебе бактерицидный пластырь и успокоительное – оно подействовало почти мгновенно. Ты уснул и видел сон: ты плывешь под водой, под зыбким покровом Эгейского моря, задержав дыхание на немыслимо долгое время.

Прямо впереди ты замечаешь тело Ребекки – оно запуталось в водорослях. Ты плывешь к нему, но течение вдруг подхватывает его и уносит с собой. И бьет о подводные камни, мотая туда-сюда, а рядом, мимо изъеденными гнилью остовами затонувших торговых кораблей проносятся косяки макрелей, рассекаясь на мелкие стайки. И ее волосы, точно языки пламени, медленно ко-лышатся под напором течения.

Затем у нее с ноги срывается босоножка – ее начинает кружить в водовороте и безвозвратно уносит прочь. Ты помнишь, где видел эту босоножку. Помнишь обе ее босоножки – 37-го размера, лежавшие утром у постели.

Проснувшись, ты увидел, как какие-то женщины в парандже копошатся в поисках снеди в своей поклаже, помещавшейся на багажной полке у них над головой.

Где-то скулил младенец.

Почему же она не повернула назад и не поплыла к тебе?

В сотнях милях отсюда, в Греции, было утро. Деревья ломились от апельсинов даже зимой. Ты представил себе вереницы машин на светофорах. Такси на гавных проспектах вокруг площади Омония[59]. Старушки в черном, посиживающие на церковной паперти в жестких башмаках, повернутых в одну сторону. Ты представил себе и свою старую квартирку. Письменный стол со столешницей, в которой отражались пролетавшие за окном птицы.

Площадь под твоим балконом. Афины на рассвете – дышащая прохладой синева.

Медленно гаснущие звезды.

На рассвете город пламенеет. Каменные статуи ярко розовеют, оживая на несколько мгновений, а затем снова блекнут – бледнеют, забывая о мновенной вспышке жизненной страсти.

Из самолета ты вышел последним. В аэровокзале нашел место, где можно выпить кофе. Женщины за соседним столиком листали журнал и над чем-то смеялись.

Ты написал на салфетке имя Ребекки и отложил ее в сторону.

Несмотря на две лишние чашки кофе по-арабски, угнетающее действие успокоительного все никак не прекращалось. Тебе надо было снова в самолет. Ты доплелся до ближайшей билетной стойки и попросил билет на ближайший рейс. В сонном оцепенении ты увидел, как служащий хлопнул об стол твоим паспортом.

– Идите прямо к выходу 205, – сказал он. – Вылет ради вас задерживают.

Ты схватил документы, даже не взглянув на них, прошел контроль безопасности и поднялся на борт. Едва пристегнувшись ремнем безопасности, ты снова провалился в сон.

Через несколько часов ты облетал вокруг Афин, сам того не ведая.

Глава сорок вторая

Битый час ты преспокойно проторчал в аэропорту, ни о чем не догадываясь.

Ты даже ничуть не насторожился, потому что не знал, где находишься, пока не оказался в помещении аэровокзала.

Но здесь все было по-другому. Это был другой аэропорт – такого ты еще не видел.

Ты подумал – может, послать факс Джорджу, но он наверняка захочет встретить тебя. А ты должен был сам разобраться во всем.

Тебя годами носило по свету – и вот наконец ты вернулся туда, откуда начались твои странствия, только теперь ты чувствовал себя куда более одиноким, чем прежде.

Багажник такси закрывался неплотно.

Дороги, что вели в Афины, были не те, какими они тебе запомнились. Кругом громоздились магазины с огромными витринами, глядящими на автостраду, и рекламные щиты в ярких огнях, призывающие сделать остановку в каком-нибудь уютном местечке, чтобы спокойно перекурить и выпить кофе.

Новый аэропорт весь так и сверкал.

Немного робея, ты спросил таксиста, куда тебя занесло. Тот глянул в зеркальце заднего вида.

– В Афины, – безразлично бросил он в ответ. – В Грецию.

Ты попросил, чтобы он отвез тебя в какую-нибудь приличную гостиницу.

– Приличную? – переспросил он.

– Приличную.

– Самую приличную? – Он разговаривал с тобой, поглядывая на тебя в свое зеркальце.

– Просто приличную.

– Схвачено, – сказал он. – Просто приличную.

– Спасибо.

– Только не в самую приличную… потому что в самой приличной управляющим работает дядюшка жены моего брата.

Проскочив несколько тоннелей и контрольный пост, таксист спросил, где ты вырос. С минуту ты колебался.

– В Афинах.

– Здесь?

– Да.

– И ваши родители греки?

Тут тебя осенило: ведь ты археолог и, больше того, знаешь все про кости, мертвецов, погребальные обряды и традиции. Ты человек образованный, доктор наук. Учился в университете. И однажды повстречал девушку.

– У меня здесь была любимая девушка.

Таксист перестроился на другую полосу.

– Девушка – здесь, в Афинах?

– Да, девушка – здесь, в Афинах.

– И поэтому у вас такой тревожный вид? – сказал таксист и рассмеялся.

– Тревожный вид – у меня?

Таксист мгновение-другое наблюдал за тобой в свое зеркальце.

– И такой худосочный, – прибавил он, выковыряв что-то из-зубов.

Проехав молча километров пятнадцать, он заговорил снова. И спросил, какой у нее адрес. Ты покачал головой.

– А фамилия?

И вдруг ты понял: несмотря на новый аэропорт, контрольные посты, магазины и гладкие дороги, ты снова в Афинах. Вернулся туда, где началась и закончилась твоя жизнь.

– Когда вспомните, – гнул свое таксист, – скажите, у меня есть друг, уж он-то поможет вам ее разыскать.

Тебе хочется, чтобы он прикусил язык.

– Она была гречанка?

– Француженка.

– Ну, – проговорил таксист, – тогда дело дрянь.

Ты ничего не узнавал, пока не оказался в самом городе. Пока не миновал гостиницу «Афины-Хилтон», со стеклянной скульптурой бегуна, затем площадь Синтагма, «Отель Гранд Бретань»; тебя захлестнули воспоминания, хотя они вроде бы не были связаны со всем, что тебя окружало. Город казался каким-то чужим – как будто он тебя забыл.

Когда вы подъехали к гостинице, таксист попросил тебя расплатиться по счетчику, а еще возместить пошлину, которую он заплатил на контрольном посту. Ты ничего не понял. Решил, что он водит тебя за нос. И спросил, сколько ты ему должен на самом деле. Тут подошел менеджер, глянул на счетчик, отсчитал пошлину из своих денег и осведомился, угодно ли тебе, чтобы он включил эту сумму в твой счет за проживание.

Они оба воззрились на тебя с изумлением. Новые Афины застали тебя врасплох.

Ты отсчитал таксисту еще пятьдесят процентов «на чай».

– Узнаю старые добрые Афины, – сказал ты на ломаном греческом.

И таксист с менеджером дружно усмехнулись.

– Будь она гречанка, я бы вам помог, – сказал таксист, снова садясь за руль.

Менеджер подхватил твой тяжелый портфель и открыл тебе дверь.

На стойке регистрации стояла корзиночка с зелеными яблоками. Ты попросил номер, и регистраторша набрала что-то на компьютере.

– Вы надолго прибыли в Афины? – спросила она.

У нее были накладные ногти – они щелкали всякий раз, когда она к чему-то прикасалась.

– Не знаю.

– На неделю?

– Может, на несколько часов.

– На несколько часов? Мы сдаем номера минимум на две ночи, – пояснила она.

– Годится.

– Вам приходилось бывать в Афинах раньше?

– Не помню.

Регистраторша прыснула.

– Не помните?

– Я имею в виду – здесь все так изменилось.

– Ну да, конечно, – согласилась она.

– А может, это я стал другой.

– Номер совсем небольшой, – сказала она, – зато с дивным балконом, если не боитесь высоты.

Глава сорок третья

Когда ты проснулся, шел дождь.

Ты услышал смех в коридоре, потом скрежет сервировочной тележки. Кому-то в номер доставили обед.

Ты открыл балконные двери. В доме напротив ты увидел двух девиц – они курили и о чем-то болтали. На веревке сохло белое нижнее белье.

Ты налил себе горячую ванну. Вода оказалась слишком горячая – ты снова оделся и пошел искать кофемашину. Так нигде и не обнаружив ее, ты спустился в вестибюль.

В лифте вместе с тобой ехал мужчина с ребенком. У обоих с собой было по полотенцу. Ты посмотрел на ребенка, потом на кнопки лифта. Интересно, думал ты, какая боль острее – от того, что уже случилось, или от того, что уже никогда не случится. Ты сел за столик – светловолосый крепыш бармен подал тебе эспрессо. Он кивнул тебе, но не поклонился. Ты проследил за ним взглядом до барменской стойки – зайдя за нее, он нацепил очки и тут же постарел.

Ты молча поглядывал в окно. Чуть погодя к тебе вернулся бармен – с пирожным. На нем были те же очки. С минуту он постоял рядом.

Ты не мог взять в толк, с какой стати он угостил тебя пирожным, но тебе все равно было приятно.

Был воскресный вечер, и воскресенье ощущалось во всем.

А ведь пару лет назад неподалеку отсюда ты хотел свести счеты с жизнью.

Когда ты вернулся к себе в номер, ванна уже остыла, а горячей воды больше не было. Ты разделся и нагишом юркнул в постель. Интересно, что сейчас поделывает Джордж, думал ты. Он жил с какой-то девушкой – итальянкой. И боялся сообщать тебе подробности, потому как беспокоился – вдруг это тебя огорчит.

Ведь покидая Афины два года назад, ты отрешился от всего нового.

Ты не помнил, как уснул.

Потом настал другой день.

Ты проснулся и сел за стол.

Столешница у него была покрыта стеклом.

В его зеркальном отражении ты увидел Генри Блисса.

У стола было семь выдвижных ящиков, и все пустые. Тебе под дверь подсунули приглашение на послеобеденный чай. Ты глянул на балконные двери – и разглядел в стекле смутное отражение изможденного, исхудавшего человека в старенькой пижаме, одиноко сидящего за столом.

Было похоже, что снова собирался дождь.

Ваш малыш был бы сейчас старше твоего братишки.

На фоне неба за твоим окном виднелись смазанное пятно птичьей стайки, редкие кустики на каком-то далеком балконе и беспорядочная череда телевизионных спутниковых тарелок, простирающаяся вдаль, насколько хватал глаз.

Ты подошел к портфелю и достал пишущую машинку. Водрузил ее на стол и заправил в нее чистый гостиничный бланк. А то Джордж будет волноваться.

В номере ощущался едва уловимый цветочный аромат. Как будто ромашковый. Прежде ты всегда держал ромашку в шкафу над кухонной плитой. Иногда ты бросал немного ромашки в кастрюлю и заливал кипятком.

Ребекка обычно пила ромашковый чай, сидя за столом. А ты глядел на нее и радовался, потому что знал – она останется у тебя на ночь.

У тебя в портфеле лежали кое-какие записи. Глядеть на них было неприятно, но они освобождали тебя от того, в чем ты не мог себе признаться.

Ты вспоминаешь, как однажды, рассуждая о языке, словах и словосочетаниях, Джордж сказал: это как Помпеи – целый мир, нетронутый, хоть и заброшенный. Ты карабкаешься по словам, точно по канату, говаривал он. Провисаешь между словосочетаниями. И кидаешься с высоты букв в омут предстоящего.

Язык – испитое с зеркальной водной глади твое собственное отражение. Мы берем из него лишь то, что являем собой в настоящее мгновение.

В твои балконные двери стучал проливной дождь.

Ты вернулся в Афины.

Целых два годы ты, бездомный, скитался по свету, точно Одиссей.

Квартал, где располагалась твоя гостиница, совсем не походил на тот, каким он был прежде, равно как и сам город, где ты когда-то жил. В Плаке выросли высотки – они громоздились вдоль узкой улочки, по которой разносилось оглушительное эхо ревущих двигателей такси.

Прошло два года. Твоя гостиница могла находиться где угодно. И с балкона мог открываться какой угодно вид. За окном могла простираться пустыня или мог падать снег.

Гостиница, где ты остановился, когда-то блистала шиком. Мысленно ты видел, как в 1970-е годы по вестибюлю скользят красивые пары – они собирались разъехаться по казино Монте-Карло, Ниццы и Канн. Они кружили в танце на крыше под Акрополем в полиэстеровых одеждах. Теперь все они состарились, а некоторые, наверное, уже умерли.

У тебя в номере ощущалось спокойствие. Или, может, все дело в дожде? Он тоже успокаивал. И казалось, ему не будет конца. Всю пыль смыло напрочь. Кустарники и низкорослые деревца в примыкающем к гостинице парке покрылись сплошь каплями влаги.

Ты спустился вниз и попросил у администраторши успокоительного. Она отослала тебя в аптеку за углом.

Было солнечно и очень чисто.

А еще ты купил зубную пасту.

Прошло целых два года с тех пор, как не стало Ребекки. Ты много чего повидал на свете, но ничего не познал.

Глава сорок четвертая

На следующий день ты проснулся в сумерках. Небо было оранжевое. Хлебнув воды из-под крана в ванной, ты вдруг почувствовал сильнейшее возбуждение. Ты спешно оделся и выбежал их гостиницы, точно зная, куда хочешь отправиться.

Ты решил пройтись пешком, но эта мысль оказалась не самая подходящая. Ты понял, что пешком далеко не уйдешь, – а скоро совсем стемнеет, и ты заблудишься среди развалин.

Сам того не сознавая, ты вышел к станции метро Мо-настираки – но и здесь все было по-другому. Таблички на английском и платформы – все сверкало чистотой. К тому же везде стояли билетные автоматы. Прямо из журнального киоска посреди станции можно было выйти в Интернет. Половина журналов была на английском.

Ты вошел в оранжевые двери поезда, направлявшегося в Кифиссию[60]. В вагоне было свободное место, но ты решил не садиться.

Через несколько остановок, на станции Омония, в вагон вошла молодая парочка. Они целовались, ни от кого не прячась. У него лицо было худое и красное. У нее в ушах были золотые сережки-обручи. Он был фута на два выше ее. Когда они перестали целоваться, он принялся поглаживать ее волосы. Люди смотрели на них, как будто ничего не замечая.

Скоро ты окажешься у ее дома.

Когда поезд подъехал к ее станции, ты вдруг вспомнил ту мертвую женщину, у которой лицо было иссечено осколками стекла… запекшиеся струйки крови, похожие на коралловые нити, кирпичи рухнувшей стены, напоминающие буханки хлеба.

Еще в афинском аэропорту ты знал, что отправишься сюда. Вернешься туда, где все и случилось и где ты будешь ближе к ней.

Ты представил себе, как она подходит к двери, как поднимается по лестнице или сиидит на низенькой стенке с книжкой в руках. Жизнь обрастает подрпобностя-ми – звуками, текстурой и светом. Нам по силам воскрешать образы, но не жизнь.

У тебя тяжело колотится сердце в предвкушении того, что никогда не случится.

На подъезде к ее станции поезд метро затормозил, но не остановился. Пассажиры переглядывались.

Никто не мог взять в толк, почему поезд не остановился.

На следующей станции ты, тяжело дыша, выскочил из дверей. И спешно отправишлся пешком в ту сторону, откуда приехал. На выходе со станции какой-то торгаш продавал розовые пластмассовые фены. Дюжина девчушек упрашивали своих мамаш купить им эту штуковину. Торгаш сушил сливы, разложенные на полотенце. Сбившиеся в стайку кошки что-то поедали из мусорного бака.

Ты все ближе подходил к ее дому – но не тем путем, каким хотел. Ты шел с другой стороны. На дорогу с дерева свисала надломленная ветка. На ней скакали ребятишки, силясь отломить ее от ствола. Еще минут десять ты брел вдоль метропутей, пока не увидел впереди здание, на котором синей краской было выведено «САНТЕ». Теперь ты узнал, где находишься. Пора было задержать дыхание и бросаться вниз.

Мимо протарахтел мопед. На мгновение тебе показалось, что ты увидишь ее живой, – что целых два года она оплакивала твою смерть. Ты подумал, а что, если призраки и впрямь возвращаются в те места, где они бывали перед смертью. Быть может, они действительно посиживают у фонтанов и вспоминают былое? Может, они, незримые, и в самом деле стоят у детских кроваток, вперившись в спящих малюток, которых им уже не суждено узнать?

На древнегреческих гробницах запечатлевалось в камне последнее движение. Мать, передающая своего младенца кому-то в мире живых. Отец, машущий рукой живым сыновьям на прощание. Жена, тянущаяся к своему мужу, который дожидается ее в загробном мире – и встает ей навстречу.

Ты представил себе Ребекку, вырезанную в камне.

Она держала за руки тебя и Джорджа, но у нее не было лица, потому что лицо – это воспоминание, которое никому не под силу воссоздать во всей его целостности.

Затем ты вдруг оказался на ее улице. И в безрассудном порыве скорби вскинул голову, надеясь увидеть, как она стоит на балконе и ждет тебя.

Глава сорок пятая

Ее дом исчез. От него не осталось и следа. На этом месте теперь возвышался другой – многоквартирный пятнадцатиэтажный дом с узкими окнами. И балконами с черными перилами. Парусиновые навесы над ними были стального цвета. Ни тебе ветхого драного тряпья, колышущегося на проржавевших балкончиках в лучах закатного солнца. Ни собак, дремлющих в дверных проемах. Вместо увядших и увядающих цветов – ровные ряды ядовито-зеленых искусственных кустарников.

Была там и подземная парковка. На нее указывал знак. Парадная дверь с виду была тяжелая. Камерный и видеомонитор обеспечивали безопасный проход во входную галерею.

Ты ожидал застать все те же палатки, обломки каменной кладки, брошенные машины, тлеющие огоньки небольших пожаров.

Тут ты глянул на свои ноги и увидел муравьев – они были повсюду.

Они облепили твои ноги. Ты отскочил в сторону и стряхнул их с ног. И двинулся дальше.

Все стало другим – кроме тебя.

Ты миновал ресторанчик, где когда-то посетители, покуривая, играли в нарды. Правда, теперь он превратился в сверкающее лоском современное кафе с дюжиной плоскоэкранных телевизоров. Старики, взгромоздясь на табуреты, скребли защитные полоски на билетах моментальной лотереи и следили по электронной контрольной панели за чередой постоянно меняющихся цифр. Подростки, примостившись за пластмассовыми столиками, давили на кнопки мобильных телефонов. Старую мраморную барменскую стойку заменили на круглую стеклянную будку с торчащим изнутри лицом. Старики потягивали кофе из пластмассовых стаканчиков. Вместо пыльных трубок-светильников теперь ярко сверкали новенькие жужжащие светодиодные трубки.

Ты пошел дальше. Светила луна – блеклая и плоская.

Низенькая стена, грозящая осыпаться сверху, была испещрена каракулями и какой-то мазней. Ты подошел к стене, прикоснулся к ней. И почувствовал слабый отклик города, который когда-то любил.

Ты остановился у ресторанчика, куда тебя однажды водила Ребекка.

В окно ты увидел, что главный зал был как будто закрыт. На столиках стояли перевернутые стулья. В уголках, где когда-то вы с Ребеккой сиживали в плетеных креслах и разговаривали допоздна, валялись рабочие инструменты и всякое тряпье. Ей нравилось курить твои сигареты. Тогда ее улица была заставлена мусорными баками, и под ними спали собаки. Баки оставались открытыми, и сверху по ним, по самому краешку, чудом сохраняя равновесие, лазали бездомные кошки. Крались они осторожно и бесшумно.

Колдовавший в ресторанчике у жаровни повар бросил на тебя подозрительный взгляд. Ты вошел и попросил порцию сувлаки. Он наклонил голову и взял из стопки лавашей одну лепешку. Потом повернулся к жаровне и нарезал немного мяса. Сдобрив мясо, вместе с картошкой фри, йогуртом, он завернул все это в лепешку и передал тебе в бумажном кульке.

Ты осведомился, можно ли где-нибудь присесть. Он кивнул – на греческий манер, что означало нет.

Ты смутился.

– Вон там, – буркнул он, указав ножом на гору коробок, стареньких компьютеров и пластмассовых ящиков, заполонявших уголок, где когда-то обреталась твоя любовь.

Ты ел, стоя за дверью. Мимо тебя сновали люди. Сув-лаки был чуть теплый и очень вкусный. Но каждый кусок застревал у тебя в горле. Насытившись, ты купил в палатке сигарет и направился обратно к ее дому. Сидя на лестнице, ты дымил без передыху, хотя до этого не курил целых два года. Потом ты прилег и расплакался – бесшумно, прикрыв лицо ладонью.

А когда открыл глаза, было уже темно. Ты уснул. Тебя растолкали. Двое полицейских. Один из них, с дубинкой, что-то сказал. Другой рассмеялся. Потом спросил по-английски, что ты тут забыл.

– Просто спал, – сказал ты.

– Вы здесь живете? – поинтересовался тот, что с дубинкой, обводя ею балконы.

– Жил когда-то.

Они перебросились парой слов, потом стали прислушиваться к своим рациям. Их любопытство к тебе, похоже, остыло.

Полицейский без дубинки достал блокнот.

– А теперь вы где проживаете – в гостинице или снимаете квартиру здесь, в Афинах?

Ты кивнул.

– У вас есть документы?

– В гостинице.

– Тогда пошли.

Они подняли тебя, проводили к синей полицейской машинке. Усадили на заднее сиденье, а сами разместились спереди. Потом закурили и быстро затараторили по-гречески – правда, о чем они говорили, ты не понял.

Полицейский с дубинкой сидел за рулем. А его напарник наблюдал за тобой в зеркало заднего вида.

– Вы хотели кого-то проведать?

– Да, – сказал ты.

От табачного дыма тебе стало тошно.

Они посмотрели на тебя и малость стушевались, словно не зная, как быть дальше.

– И кого же? – спросил тот, что был за рулем, сменив презрение на неподдельное любопытство.

– Девушку, которая там жила.

– Ее не было дома?

– Она там больше не живет.

Они оба кивнули.

– Я просто скучаю по ней, вот и все.

– Любовь с гречанкой – дело мудреное, – сказал полицейский за рулем, – особенно для иностранца.

Его напарник предложил тебе сигарету. Ты закурил – и тебе стало хуже.

Когда вы подъехали к гостинице, они велели тебе выйти из машины.

– А как же документы?

– Забудьте.

Ты заперся в своем номере, сбросил с себя одежду. Голышом опустился в ванну. Открыл оба крана – полилась вода, едва теплая. Потом она стала совсем холодная. Ноги и живот у тебя вдруг пошли пятнами.

Ты протянул руку, выключил оба крана. И так и остался сидеть, дрожа всем телом, в воде, заполнившей ванну лишь на несколько дюймов. В свечении светодиодных ламп у тебя на лице проступили красные прожилки. Руки загорели на солнце. Под ногтями было черно. Тебе захотелось выбраться из ванны, но ты даже не смог пошевельнуться.

У тебя появилось необоримое ощущение тошноты, подступающей к горлу. Дрожали руки… Обжигающий жар… Ты выскочил из ледяной воды – подскользнулся и упал, больно ударившись о мраморную плитку. И тут тебя вывернуло наизнанку с протяжным омерзительным рыком.

Пол был испачкан. Руки у тебя тоже.

Прогорклая вонь жгла огнем. Тебя опять вырвало. Нос забило. Горло горело.

Тело твое отторгало город, который породил тебя таким.

Отныне жизнь твоя будет такой, какой ты рисовал ее в своем воображении.

А прошлое переродится в нечто совершенно новое.

Конец книги второй

Книга третья

«Жить одному, как ни чудно, Теперь мне, видно, суждено».

Руперт Брук

Глава сорок шестая

Проснувшись, ты понял – надо уезжать, вот только куда?

Ты проспал восемнадцать часов, но сон не принес тебе отдохновения.

Деньги у тебя почти закончились, и обратиться за помощью тебе было не к кому.

Ты садишься в постели. Выпиваешь всю воду из минибара, потом берешься за миндаль с фисташками, а скорлупу бросаешь в пустой стакан. Кругом все еще чувствуется запах рвоты.

Ты смотришь на портфель и пыльный костюм на полу. И вдруг понимаешь – все худшее уже позади.

Ты отмываешь рвоту в ванной. Потом принимаешь душ. В носу у тебя образовалась корка.

Ты побрился пластмассовой бритвой и, бог знает почему, вдруг вспомнил про музей, о котором рассказывал Джордж, когда навещал тебя в больнице. Это настоящий музей чудес, говорил он, музей потерянных вещей, музей не задуманный, а возникший мало-помалу из красивых вещиц, поднятых со дна моря.

Тебе хочется его увиеть. А потом ты решишь, как жить дальше.

Ты представляешь себя лица рыбаков, извлекающих на свет божий запутавшийся в сетях обломок мрамора.

Ты покидаешь гостиницу в лучах яркого света. Афины опять стали другими.

Улицы, когда-то растрескавшиеся, жуткие, теперь дышат теплом. Ты чувствуешь, как оно обволакивает твои руки и лицо.

Ощущение покоя.

Тебе улыбаются туристы.

Из-за прилавков тебя весело окликают торговцы, и ты с облегчением понимаешь, что внезапно превратился в гостя.

Впервые Афины заключают тебя в свои объятия, точно добрая, щедрая женщина, которая чуть было не признала свое собственное дитя, рожденное в пору ее ранней юности.

В Монастираки ты садишься в метро – только в этот раз едешь совсем в другую сторону. Поезд едет быстрее, чем прежде, – насколько тебе помнится, – к тому же в вагоне чистота.

На станции Пирей новая кровля. Платформа подметена. Работники в униформе отвечают на вопросы и спрашивают пассажиров с багажом, куда те направляются. Туристам Афины запомнятся как город, чьи жители всегда услужливы.

Ты сходишь с поезда, перешагивая черз щель между платформой и вагоном. По платформе бродит бродячая собака – она встречает тебя.

Ты выходишь со станции на главную площадь. Там довольно оживленно. На улице североафриканцы торгуют дамскими сумочками. Сумочки разложены на простыне, а ручки у них обернуты полиэтиленом.

В кафе ты покупаешь себе кофе с куском торта. Пока ты ешь, к тебе подходит женщина в черном с чашкой в руках, но ты смотришь в другую сторону. Она громко вздыхает и отходит. Ты вспоминаешь Джорджа. Он придет в ярость, но тебе нужно одиночество.

Ты спрашиваешь у двоих стариков, как пройти в музей. Они не говорят по-английски – и только кивают головой. Тогда ты переспрашиваешь на ломаном греческом – ответ все тот же.

Женщина на паперти тоже не в курсе. Она пробует написать сообщение по телефону, но не может разобраться с буквами. Она водит пальцами по клавиатуре, словно колдуя.

Мужчина, сидящий на перевернутом вверх дном ведре за складным столиком, торгует клеем в тюбиках. На столе лежат какие-то склеенные штуковины.

Где находится музей, он не знает, зато интересуется, не сломалось ли у меня что-нибудь.

– Все, – отвечаешь ты на греческом.

Он сует тебе в руку тюбик клея. Ты достаешь пару монет – от денег он отказывается.

Ты бредешь по шумному рынку. На кусках льда разложены огромные рыбины. У некоторых тушки покороблены. Мелкую рыбешку насыпают совками в бумажные кульки.

Чуть дальше ты видишь витрины – там, под ярко-красными фонарями, развешены туши животных, а их требуха выложена рядом для осмотра.

Продавцы-греки зазывают тебя. Ты проходишь мимо коротышки, который что-то напевает себе под нос. Ты поворачиваешься на его голос, коротышка хватает тебя за руку и тащит к своей рыбе. Ножки у него совсем маленькие.

Ты стоишь и разглядываешь разложенную на льду рыбу. А он все улыбается, пока ты не показываешь на маленькую рыбешку и не произносишь: «Вот эту».

Он заворачивает ее в пакет и, подмигнув, бросает туда же крохотного осьминога. Ты расплачиваешься и спрашиваешь, где находится твой музей.

Про музей он даже не слышал, зату рыбу ему поставляет его брат.

Ты идешь дальше, погружаясь все глубже в суету афинского порта. Ты спрашиваешь у дюжины человек – даже у таксистов, – как пройти в музей, однако о музее потерянных вещей никто и слыхом не слыхал.

Ты поворачиваешь обратно и бредешь туда, откуда пришел, унося с собой еду, которую не можешь съесть. Только улицы, по которым шел раньше, ты теперь не узнаешь. Ты стоишь столбом, а вокруг все движется.

Ты пристраиваешься в теньке на опушке парка; вдруг, откуда ни возьмись, перед тобой вырастает статный малый в солнцезащитных очках. И тихонько спрашивает, не заблудился ли ты. У него ухоженные ногти и гладкие руки. Он собирается оседлать огромный мотоцикл БМВ, припаркованный у твоей скамейки. У него темно-серый костюм и тронутые сединой волосы, расчесанные сбоку на ровный пробор.

Ты объясняешь, что тебе нужен музей потерянных вещей.

– Пирейский музей?

Ты слабо киваешь.

– Обернитесь, – говорит он.

У тебя за спиной виднеется табличка со стрелкой, указывающей на продолговатое белое здание. На табличке написано по-гречески: «МУЗЕЙ».

Следом за тем он садится на мотоцикл. Ты провожаешь его взглядом, жалея, что он так быстро уехал. Ты думаешь о Джордже. Он даже не подозревает, что ты здесь. Он живет себе поживает где-то на Сицилии, потягивает кофе на балконе… он снова влюблен и метет пыль, которую ветер развеивает по всему городу.

Глава сорок седьмая

Женщина с сигаретой и длинными ногтями спрашивает, не угодно ли тебе оставить твой пакет на стойке администратора. Ты говоришь – нет, и она осведомляется, что там внутри.

– Рыбешка с осьминогом.

Она смеряет тебя изумленным взглядом.

– У меня в гостинице даже кухни нет, – поясняешь ты.

– Так зачем же вы все это купили?

– Пожалел торговца.

Она говорит что-то по-гречески охраннику – и смеется. Тот пожимает плечами и глядит на вас – но не с усмешкой, а с почтением, как будто сам когда-то, не в самые лучшие времена, торговал рыбой.

На первом этаже помещаются скульптуры, поднятые с морского дна. Ты судишь об этом потому, что камень походит на твердую серую губку.

На отдельных стендах представлены только конечности. Некоторые из них подернуты зеленым мхом.

Дальше ты проходишь через зал надгробий – на них наткнулся на приморской свалке один албанский рабочий. На камнях вырезаны целые картины.

Последние мгновения жизни, запечатленные в камне усталым резчиком.

Мертвецы глядят на живых, прекрасно сознавая, что они уже распрощались с жизнью. Лица у них лишены индивидуальных черт, поскольку в понимании греков опыт одного человека становится опытом для всех и каждого.

Мы все садимся за одну и ту же трапезу, только в разное время.

На одном из надгробных камней вырезана женщина по имени Эйрена, из города Византий, умершая при родах. На рельефе изображена ее крохотная дочурка, которую принимает на руки родственница, – ей предстоит растить малютку. Эйрена простирает руку, силясь прикоснуться к младенцу в первый и последний раз.

На другом резном орнаменте мужчина по имени Ан-дрон жмет руку своему сыну – уже мертвому, а другой рукой он трогает щеку второго своего сына – еще живого.

Охранник, дежуривший у стойки администратора, ходит за тобой как тень, держась чуть поодаль. Ты единственный посетитель в музее.

Наверху размещается зал с тремя высокими бронзовыми статуями. За долгие века они успели позеленеть – однако ж детали просматриваются на них до сих пор. Кажды бог простирает руку вперед. Ты садишься и долго глядишь на них.

И все никак не можешь взять в толк – руки у них дающие или берущие.

После того как давешним вечером тебя вырвало в ванной гостиничного номера, ты рыдал несколько часов кряду, лежа на полу, – а потом вдруг очнулся в другом городе. За ночь декорации, в которых ты играл свою маленькую трагедию, сменились на новые.

В следующем зале помещался фриз[61] – при виде него у тебя захватывает дух.

Взору твоему открывается запечатленная в мраморе часть твоей жизни.

На ложе покоится юная дева – мертвая. На нее глядят двое мужчин и ребенок. Над девой возвышается Асклепий, греческий бог врачевания, – его руки лежат на ее шее и спине. Он оживляет ее через спину. А двое мужчин с ребенком наблюдают.

Мать Асклепия умерла, когда он еще пребывал в ее чреве. Однако же его отец, зажав зубами нож, ринулся в пламя погребального костра, пожиравшего его жену. Он вспорол ей живот и достал из чрева своего нерожденного сына.

Повзрослев, мальчик понял, что обладает способностью врачевать. С годами его целительный дар становился все крепче – и вот однажды ему оказалось по силам воскерешать мертвых. За это Зевс поразил его молнией.

Ты вспоминаешь своего собственного отца. Представляешь себе набухшее чрево своей матери, всколыхнувшиеся воды, выносящие тебя из одного мира в другой.

Кажется, тебе нет смысла рисовать в воображении, каким мог бы быть твой брат: ведь он умер еще ребенком.

Мысли у тебя в голове мало-помалу упорядочиваются.

И ты понимаешь, что уже стал взрослым. Что юность прошла. Ее сменило знание, и тебе нужно научиться его хранить. А еще тебе нужно научиться смиряться с тем, что смерть – самая утонченная форма красоты и самая трудная для восприятия.

С этой минуты ты всегда будешь сознавать, что делаешь. И любое предчувствие будущего: радость или печаль, смятение или сожаление – отныне будет исполнено для тебя ощущением завершенности, омраченным тенями, которые в юности ты даже не замечал. Разнообразие чувств обретеет глубину восприятия. Ты станешь ценить самые ничтожные мелочи – и будешь ходить с самодовольно-радостным ощущением собственной обреченности.

Ты выходишь из музей и со своей рыбой в пакете неспешно бредешь по улице. Мимо машин, припаркованных бампер к бамперу. Мимо мясной лавки и парикмахерской. Мимо женщин, покуривающих в креслах.

Папаша несет на плечах сынишку. Во рту у папаши торчит сигарета, а мальчуган смеется. Он цепко держится за отцовские волосы. Они проходят мимо, как маленький локомотив.

И тут ты вспоминаешь своих родителей.

Вспоминаешь, как они, сидя в креслах, смотрят телевизор. Ты так давно с ними не виделся.

Ты посылал им открытки, изредка звонил – из Токио, Лондона или Бейрута. Они думают – ты не вылезаешь из командировок.

Ты неизменно сообщаешь им, что с тобой все в порядке.

И они неизменно сообщают своим друзьям, что с тобой все в порядке. «Он по горло завяз в своей Греции – все дела, дела», – оправдывается твой отец.

В конце улицы виднеется желтая телефонная будка.

А телефон синий, как море. Ты заходишь в будку.

Наклейка на телефонной трубке гласит:

Πρέπει να είστε η αλλαγή που επιθυμείτε να δείτε στον κόσμο

Ты так и не узнаешь, что она означает.

Ты решаешься позвонить. Ты обессилен, но предчувствие новой жизни окрыляет тебя. Ты чувствуешь, что тебе под силу вынести или принять все что угодно, а если твои надежды и помыслы не оправдаются, тебя это нисколько не огорчит и не удивит – и ты непремнно пойдешь дальше.

Ты набираешь номер оператора. Затем – телефонный номер родителей в Англии. Оператор просит тебя подождать. Он звонит.

В трубке снова слышится его голос.

После недолгой заминки связь налаживается – за счет абонента.

Глава сорок восьмая

ПАПА: Это 7501478?

ГЕНРИ: Привет, Па!

ПАПА: Генри?

ГЕНРИ: Алло!

Молчание.

ПАПА: Как ты там, сынок? Мы не разговаривали целую вечность.

ГЕНРИ: Знаю.

Папа, кричит вдаль: «Это Генри, дорогая».

ПАПА: У тебя все в порядке?

Молчание.

ГЕНРИ: Не то чтобы очень.

Молчание.

ПАПА: Ну что ж, думаю, все образуется.

Молчание.

ПАПА: Генри?

ПАПА (говорит вдаль): «Выключи телик на минутку, дорогая».

ГЕНРИ: Рад тебя слышать. Мама там рядом?

ПАПА: Рядом, рядом. Что там у тебя? Все в порядке? ГЕНРИ: С ней все хорошо?

ПАПА: Она смотрит «Истэндеров»[62]. Ты-то сам как? Вот она передает тебе привет.

Молчание.

ПАПА: Как там раскопки?

Молчание.

ПАПА: Генри?

ГЕНРИ: Я сейчас не работаю.

ПАПА (с подозрением): Решил отдохнуть?

ГЕНРИ: Да, отдыхал вот.

Молчание.

ПАПА (встревоженно): Эх ты!

Молчание.

ПАПА: Мы уже месяца два не получали от тебя вестей – мать начала беспокоиться. Последний раз ты звонил из Болгарии – с раскопок?

Молчание.

ПАПА: Генри? Ты в порядке?

ГЕНРИ: Нет, если честно.

ПАПА (озабоченно): Что случилось?

Молчание.

ПАПА: Генри?

ГЕНРИ: Умер один человек, самый мой любимый.

Молчание.

ПАПА (тихим, испуганным глосом): Что?

Молчание.

ПАПА: Кто?

ГЕНРИ: Ты ее не знаешь.

ПАПА: Твоя тамошняя знакомая?

ГЕНРИ: Да, француженка.

ПАПА: И она умерла?

ГЕНРИ: Да.

ПАПА: И как же она умерла?

Молчание.

ПАПА: Внезапно?

ГЕНРИ: Ее раздавило насмерть.

Папа шепотом пересказывает все маме.

Мама вздыхает и хватает трубку.

ПАПА (на заднем фоне): Гарриетта!

МАМА: Генри?

ГЕНРИ: Мама?

Молчание.

ГЕНРИ: Как там «Истэндеры»?

МАМА: Идут себе помаленьку. А кто умер-то?

ГЕНРИ: Подруга. Во время землетрясения.

Молчание.

МАМА: Два года назад?

ГЕНРИ: Около того.

МАМА: А почему ты говоришь об этом только сейчас?

Молчание.

ГЕНРИ: Сам не знаю.

МАМА: А больше ничего не случилось?

ГЕНРИ: Разве этого мало?

ПАПА (на заднем фоне): Раньше он ни о чем таком не рассказывал.

МАМА: Раньше ты ни о чем таком нам не рассказывал. ГЕНРИ: Знаю.

МАМА: А надо было рассказать, Мы же твои родители.

Молчание.

ПАПА (снова в трудку телефона): Генри, почему же ты раньше ничего не сказал?

ГЕНРИ: Не знаю.

ПАПА: А мы-то думали, ты работаешь там с профессором себе в удовольствие.

ГЕНРИ: Так оно и было. По крайней мере, мне казалось.

ПАПА: А он что сказал об этом?

ГЕНРИ: Я с ним еще не виделся.

ПАПА: Что ты имеешь в виду?

Молчание.

ПАПА (крайне озабоченно): Генри, и он тоже умер?

ГЕНРИ: Кажется, нет.

ПАПА: Кажется? Генри, что происходит?

ГЕНРИ: Да жив он – просто я с ним давно не виделся.

ПАПА: Ты где?

ГЕНРИ: В телефонной будке, в Пирее.

МАМА (на заднем фоне): Где он сейчас?

ПАПА (на заднем фоне): Где-то в телефонной будке.

МАМА (на заднем фоне): И что он там делает?

ПАПА: А что ты там делаешь? Ты где?

ГЕНРИ: Пришел в музей. Я в Афинах.

ПАПА: А кто присматривает за раскопками?

ГЕНРИ: Я на время отлучился оттуда.

ПАПА: Почему?

ГЕНРИ: Я путешествовал.

ПАПА: Ну да, мы слыхали краем уха – командировки.

Молчание.

ГЕНРИ: А теперь вот не знаю, как жить дальше, но худшее уже позади.

ПАПА: Мы давненько не виделись, сынок.

МАМА (на заднем фоне): Давненько.

ПАПА: Давненько, Генри.

ГЕНРИ: Знаю.

ПАПА: У тебя есть деньги?

ГЕНРИ: Нет.

ПАПА: А живешь ты все там же, на квартире?

ГЕНРИ: Нет.

ПАПА: А где?

ГЕНРИ: В гостинице.

МАМА (на заднем фоне): А что с квартирой?

ГЕНРИ: Теперь там живут другие люди.

ПАПА: Генри, что с тобой происходит на самом деле? ГЕНРИ: После смерти Ребекки я скитаюсь.

ПАПА (на заднем фоне): У него умерла какая-то девица – зовут Ребеккой.

МАМА (на заднем фоне): Его подружка?

ПАПА (на заднем фоне): Гарриетта, а я почем знаю? ПАПА: Так ты там работаешь?

ГЕНРИ: Нет, пока только думаю.

ПАПА: О чем?

ГЕНРИ: О Ребекке. И о братишке.

Молчание.

ПАПА: Генри!

ГЕНРИ: Я думал о них все время.

Молчание.

ГЕНРИ: Папа?

Молчание.

ГЕНРИ: Теперь я чувствую себя хорошо.

ПАПА: Оно и видно.

Маме, на заднем фоне, хочется знать, о чем речь.

Папа говорит, что потом все расскажет.

ПАПА: Сколько тебе еще нужно времени, чтобы привести себя в норму?

ГЕНРИ: Минут пятнадцать.

ПАПА: Пятнадцать дней?

ГЕНРИ: Да.

ПАПА: Опиши нам в письме все подробно за пару дней до того, как надумаешь приехать, – мы встретим тебя в аэропорту.

Молчание.

ПАПА: Звони в любое время, сынок.

ГЕНРИ: Спасибо.

ПАПА: Мы с матерью и не ведали, что у тебя кто-то умер.

Трубку снова хватает мама.

ПАПА (на заднем фоне): Гарриетта!

МАМА: Кто эта Ребекка? Ты никогда про нее не рассказывал.

ГЕНРИ: Она моя знакомая.

МАМА: Девушка?

Молчание.

ГЕНРИ: Да.

МАМА: Подруга?

Молчание.

ГЕНРИ: Меня малость потрепало.

МАМА: А мы так по тебе соскучились!

ГЕНРИ: Правда?

МАМА: Ты ведь жил своей жизнью. И мы не хотели тебе мешать.

ГЕНРИ: У меня такое чувство, что я совсем запутался.

МАМА (на заднем фоне – папе): Кажется, он там сбился с толку.

Трубку берет папа.

ПАПА: Приезжай домой, сынок.

ГЕНРИ: Спасибо.

ПАПА: Перезвони нам из гостиницы – расскажешь во всех подробностях.

Молчание.

ПАПА: Мы понятия не имели, что у тебя умерла подруга и ты бросил работу. Приезжай домой, хоть ненадолго. А не хочешь работать, у тебя есть бабушкино наследство – на первое время тебе хватит.

Глава сорок девятая

Рядом с телефонной будкой стоит мотороллер «Ямаха» с драным сиденьем. В соседнем здании кто-то орудует сверлом. Мимо со свистом проносятся автобусы. На светофоре зажигается зеленый – старики слишком долго плетутся на первой передаче. Служащие единым потоком выкатываются из банка – и тут же рассыпаются в разные стороны.

Девчушка укладывает себе волосы пластмассовым фиолетовым феном. У железной стенки ларька гниют давно заброшенные листы клееной фанеры. Тротуар весь серый от пыли. Дорожное ограждение местами сдвинуто машинами. В магазине напротив женщина вывешивает табличку. На ней написано: «МЕГАБАЗАР».

Другая девчушка с пластмассовым феном. Мужчина в тапочках – стоит, курит и читает газету. На мотороллере проезжает девчонка. На футболке у нее написано: «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ, НО…» Вдалеке виднеется лысая, опаленная солнцем гора.

Еще одна девчушка с пластмассовым феном.

Мужчины в стареньких поло перебирают пальцами четки. Мужчины толпятся и вокруг тебя. Им нечего делать – просто хочется почесать языком. Проходит время. Они успевают набраться впечатлений, чтобы чуть погодя обсудить их за столом на кухне при свете ламп.

Когда-то и тебе было одиноко.

Стоя на пересечении улиц Леофорос Ирун Политекне-айоу и Харилау Трикупи, ты понимаешь: чтобы обороть одиночество, тебе нужно обороть свой страх. Когда-то ты боялся отчужденности – теперь же тебя страшит прошлое.

Когда Афины находились под турецким владычеством, Пирей являл собой безлюдную пустошь – кусок пыльной земли на окраине города, где тут и там громоздились развалины. Даже название его было позабыто. Но мало-помалу он возродился из пепла и заполнился людьми, машинами, кораблями, велосипедами; шумными рынками – рыбными и мясными; жесткими лимонами с иссушенными зелеными листьями; стариками с газетами и низенькими столиками с пластмассовыми фенами и загребущими ручонками.

Глава пятидесятая

Теперь совершенно ясно, как отныне будет складываться твоя жизнь. В сущности, она должна стать настолько предсказуемой, что может показаться, будто ты видишь ее из-за угла какой-нибудь афинской улицы.

Ты представляешь себе, как бросаешь пакет с рыбой где-нибудь у телефонной будки – и отправляешься домой в Англию.

Там ты будешь перебирать артефакты из своего детства и потом решишь, как будешь жить дальше.

У тебя такое чувство, будто все это уже происходит.

Месяцы молчаливого отчаяния…

Потом ты будешь писать заявления в управления музеями, чтобы тебя взяли куда-нибудь на работу.

Придется подыскать квартиру.

Папа грузит твои вещи в «Лендровер».

Мама набивает багажник консервами из буфета, притом что некоторые банки просрочены.

Папа набирает мелочь для паркомата. Прохожие видят битком набитую машину, которую предстоит разгрузить. Тебе придется снова привыкать к большому городу – привыкать к направленным на тебя тысячам глаз.

Потом обед вместе с родителями в пустой квартире: на столе – готовые блюда из ближайшей закусочной, торгующей навынос. Запах свежей краски.

Отец, как всегда, преисполнен оптимизма. В углу, как украшение, стоит удочка.

Первое время работать ты будешь ровно и обзаведешься друзьями.

Вечерами будешь чаще всего сидеть дома и смотреть телевизор. А в теплые денечки будешь ходить с товарищами по работе в пивнушку и наблюдать за сидящими на бокалах осами.

На работе тебя будут считать робким молодым человеком лет тридцати.

Кто-нибудь воспылает к тебе тайной страстью.

Никто не узнает, что на самом деле ты старик, пропащий человек с глубокой, неутолимой печалью на сердце. И если кто-нибудь будет подходить к тебе и плакаться – у него, мол, дед или бабка, или тетка больны раком, а двоюродный брат на днях разбился утром на машине, ты, конечно, будешь принимать нарочито участливый вид.

Со временем ты встретишь в Лондоне девушку по имени Хлоя или Эмма – может, в пабе, а может, возле уборной в книжном магазине «Фойлз» на Чаринг-Кросс-Роуд. Она сама представится. Чуть старше тебя. Побоку робость. Ты найдешь о чем поговорить. Она любит книги – училась в Кембридже, правда, очень давно. Одинокая. Она почувствует глубину твоей души, даже не зная тебя. Будет уже поздновато – а вы даже не заметите. Ты предложишь ей пойти прогуляться. Она остановится в «Маркс энд Спенсер» – перекусить. Ты будешь смотреть, как она берет с полок всякую всячину и складывает все в корзинку. И ты будешь носить корзинку следом за ней. Она спросит – ты ел, и ты скажешь – нет. Ты будешь любить ее до обеда и после. Это будет первой же ночью в череде многих таких же. Матерям захочется узнать все и сразу. В домах надо будет навести лоск. Тебя позовут в компанию ее друзей, остроумных и милых, – они подвыпьют и начнут перемывать тебе косточки.

Довольно скоро, на следуйщий день после Рождества, ты придешь в гости к ее родителям. Ты будешь смеяться над шутками ее отца и разглядывать ее детские фотографии, а родители будут то и дело вздыхать; все происходит очень быстро. Ее младший братец будет покуривать травку у себя в комнате – и даст затянуться пару раз тебе. Он скажет, что ты классный малый, и потом спросит, как тебе Лондон, – а может, даже признается, что он «голубой», хотя на самом деле это окажутся всего лишь его юношеские домыслы.

Она поцелует родителей на прощание, а ты, задержавшись в дверях, скромно помашешь им рукой. Потом в машине она передаст тебе всякие приятности, которые сказал про тебя ее отец. И вы оба рассмеетесь.

Для нее это роман – у тебя такое уже было.

Лет через пять у вас родится первенец – девочка. Она сразу же станет вашей любимицей. Она будет хихикать, откликаясь таким образом на яркие цвета, жесты и прочие штучки, вроде падающего со стола хлеба. Немного погодя она голышом будет бегать от тебя, отказываясь одеваться. Она станет плакать, когда ты будешь забирать ее из школы, а еще – когда будешь отвозить ее в школу. Она будет звать тебя по ночам, не зная зачем. Тебя ожидает повышение по службе, а затем тебе предстоит курировать большую выставку, о которой будут писать все газеты. На страницах светской хроники ты будешь узнавать и про кое-кого из друзей Хлои или Эммы… Ты будешь тщательно выбирать рожденственские подарки для Хлои или Эммы в лондонском «Либерти»[63].

А еще тебя ждут романтические выходные в живописной провинции или один длинный выходной в Нью-Йорке.

Спустя годы ты заведешь интрижку с девицей много моложе тебя – но мимолетное увлечение только упрочит твою привязанность к Хлое или Эмме: тогда ты поймешь, что ближе друга у тебя не будет.

Джордж снова запьет – и умрет от какой-то болезни, вызванной пьянством, не то на Мальте, не то на Корсике. И ты об этом даже не узнаешь. Кваритиру его обчистит сын домовладелицы, а книги его вместе с рукописями отправятся на помойку.

Затем однажды, во время долгой поездки в машине, твоя дочурка, ставшая уже подростком, спросит, наклонившись к тебе с заднего сиденья, помнишь ли ты свою первую любовь.

Хлоя или Эмма возьмет тебя за руку и сожмет ее в сильнейшем порыве ревности – но так ничего и не узнает.

Глава пятьдесят первая

Через несколько часов после того, как ты возвращаешься к себе в гостиницу из музея в Пирее, тебя снова желает видеть полиция. Администраторша звонит тебе и просит спуститься.

Когда двери лифта открываются, полиции уже и след простыл.

Администраторша протягивает тебе тетрадку – большинство страниц из нее выдрано.

– Что это?

– Не знаю, – отвечает администраторша и передает тебе на словах все, что ей сказала полиция. Соседка, позвонившая им позже, смекнула, что видела тебя раньше – как ты заходил к той девице, которая жила там раньше. Может, ты искал ту самую тетрадку, которую она нашла там же.

– А как она догадалась?

– Ума не приложу, – сказала администраторша.

Ты раскрываешь тетрадку в лифте. Видишь надпись. На французском. Похоже, сделана детской рукой.

Ты наполняешь ванну и берешь тетрадку с собой.

Стоя голышом между ванной с прозрачной водой и зеркалом, ты угадываешь почерк. Присаживаешься на край ванны. Определенно, это ее рука – точно.

Тетрадка пахнет деревом. Все страницы в пыли.

Никаких дат – только отдельные записи: коротенькие, неразборчивые заметки на трех страницах.

Читаешь ты медленно. Некоторые слова не разбираешь. Нужен французский словарь.

После ванны ты заправляешь лист бумаги в пишущую машинку и перепечатываешь отдельные фрагменты, которые можешь прочесть. Смотришь на часы – они бесшумно показывают: 4:16.

Все, что, как тебе казалось, ты знал о Ребекке, перечеркивалось этими страницами – несколькими фразами из дневника.

Тебе кажется, что обрывочные записи на языке, который ты едва понимаешь, вводят тебя в заблуждение.

Правда выглядит простой и жестокой: она не доверяла тебе настолько, чтобы открыть тайну, сокрытую на этих страницах. И теперь твои воспоминания о ней, подобно портрету ребенка, неподвластному ни времени, ни смерти, вдруг разом состарились перед твоим внутренним взором и стали рушиться.

Воспоминания, которыми ты жил и которые берег, – все фальшь.

А твое несказанное счастье, решающий миг торжества, равно как и твоя жестокая, безутешная скорбь, были плодом не более чем забавной интриги – несерьезного греческого романа.

Глава пятьдесят вторая

Наверняка это дневник Ребекки: ведь ты узнаешь ее почерк, и там упоминается Линьер-Бутон, название ее деревни, которое ты все никак не мог вспомнить.

У нее был ребенок.

Ты твердишь это раз сто.

Выходит, теперь это была ее вторая беременность. Ты чувствуешь, как предательство давит на тебя тяжким бременем.

Интересно, а ребенок-то знает, что сталось с его матерью? И вообще, возможно ли все это? Впрочем, во вскрывшихся подробностях обнаруживается столько сходства с реальной жизнью Ребекки, что не может быть никаких сомнений, что это имеет к ней самое прямое отношение, хотя она и пыталась все скрыть. Странно, что порой только после смерти человека мы узнаем о нем такое, чего не знали при его жизни. Однако для живого человека даже мельчайшая новая подробность становится настолько тягостно горькой, что она разрывает на части все, что еще осталось от его сердца.

Где же сейчас ее первый ребенок? Дата, помеченная на одной из страниц, подсказывает, что записи были сделаны за пару лет до того, как Ребекка приехала в Афины. А работала ли она стюардессой в Air France? Или она попросту соврала, чтобы скрыть что-то, чем она занималась на самом деле?

Быть может, в это самое мгновение какой-то маленький человечек сидит в своей постельке и гадает – может, сегодня наконец-то раздастся долгожданный звонок в дверь.

Если бы не сообладание обновленного Генри Блисса в обновленных Афинах, эти новости уничтожили бы последнее, что осталось от тебя.

Ты сидишь в постели с ее дневником, а потом засыпаешь – и спишь до самого рассвета. А на другой день после полудня поднимаешься на крышу поплавать в бассейне.

У бассейна очень жарко – и некоторые постояльцы гостиницы переместились вместе с шезлонгами в тенек. Дневник остался внизу – на кровати. Наверное, она боялась, что ты никогда не сможешь ее полюбить, если узнаешь всю правду. Через год ты мог бы стать отцом двоих детишек. У тебя могла бы быть семья, которой у Ребекки никогда не было.

Тебе уже никогда не суждено обрести утешение в решимости, и твой греческий роман будет жить внутри тебя вечно, тихонько опутывая твое сердце, точно паутина без начала и конца.

Все, о чем ты сейчас способен думать, так это о ребенке.

Частица живой Ребекки.

Как же выглядит этот ребенок?

Ты знаешь – у Ребекки была сестра. Так, может, ребенок сейчас у нее?

Ты весь день торчишь у бассейна.

Немного поплаваешь – и снова в шезлонг. Официант приносит тебе апельсиновый сок со льдом. Ты водишь пустым стаканом по груди – ощущение приятное. Другие постояльцы – польские супружеские пары, чуть старше тебя. Жены болтают, плескаясь в бассейне, а их мужья потягивают пиво и смеются. Должно быть, они в отпуске и наслаждаются досугом.

К вечеру ты устаешь, и тебе хочется снова заглянуть в дневник.

Ожидая лифт, ты замечаешь на стене мраморный рельеф. И подходишь поближе, набросив полотенце вокруг шеи, как обычно делал Джордж. То была копия мраморного рельефа в музее – того самого, на котором Асклепий воскрешает мертвую, а двое мужчин с ребенком стоят и смотрят.

Ты пропускаешь лифт и внимательно разглядываешь рельеф, поражаясь тому, что благодаря удивительному совпадению его копия оказалась в твоей гостинице.

Маленький мраморный ребенок – девочка глядит, как возвращается к жизни ее мать, в то время как по обе стороны от нее стоят двое мужчин. Рот у девочки открыт в благоговейном страхе. Она стоит на цыпочках. Асклепий меняется жизнью с мертвой.

Девочка ломает руки.

Мертвая возвращается к жизни.

Ты представляешь себе, как глаза у нее расширяются до невозможности.

Крики радости.

Крики страха.

Ее сердце начинает биться – бесцветные губы наливаются краской.

Через мгновение ее тело становится мягким и гибким.

Но мертвые не возвращаются к жизни. Мертвые навсегда остаются в нашей памяти – и в раю, где они, наконец-то свободные, способные на все и не способные ни на что, являют собой истинное воплощение безгрешности.

Когда у тебя с шеи соскальзывает полотенце, а лифт возвращается с толпой народа, тебе вдруг становится ясно, что нужно делать. Хотя тобой движет только гнев, ты представляешь себе, как приезжаешь во Францию и пускаешься на розыски ребенка Ребекки – как прочесываешь булочные и школьные дворы, платные аттракционы возле супермаркетов, с качелями и горками, общественные бассейны и пустыри, где так любит резвиться детвора.

Ты жалеешь, что не сохранил хоть какие-то вещи Ребекки. И гадаешь – может, у Джорджа осталось что-нибудь. Ты врываешься к себе в номер и включаешь свой миниатюрный спутниковый факсимильный аппарат. Он гудит и, дребезжа, изрыгает одно сообщение за другим. Приняв пять страниц со встревоженными письмами от Джорджа, ты нажимаешь на «сброс» и перетаскиваешь аппарат на стол.

Берешь гостиничный бланк и начинаешь писать факс.

Через пару часов, вернувшись с обеда, ты видишь, как мигает лампочка на твоем телефоне. Ты снимаешь трубку и давишь на квадратную кнопку.

Речевое сообщение от Джорджа. Он говорит, что в это не верит. Потом молчит. Потом удивляется – неужели все правда и это действительно дневник Ребекки. У него все еще нет телефона, но он перезвонит из будки на углу.

Ты сочиняешь факс – пишешь, что в дневнике упоминаются ее деревня, дед и сестра, а стало быть, дневник ее, и еще пишешь, что перезванивать не нужно, потому как ты немедля отправляешься во Францию.

Джордж отвечает через несколько секунд.

Он просит тебя приехать на Сицилию и все обсудить.

Он очень беспокоится за тебя.

Пишет, что не может в это поверить. Просит прислать ему доказательства по факсу.

Ты отвечаешь, что все написано в дневнике, однако передать записи по факсу невозможно, но это правда, и все время, что ты знал Ребекку, у нее во Франции был ребенок, от которого она сбежала.

Джордж пишет в ответ, что все еще не верит. Что, возможно, это какая-то ошибка.

А еще он сообщает, что месяц назад женился. Ты спрашиваешь, почему тебя не пригласили на свадьбу. Джордж отвечает, что он думал, это тебя огорчит.

Ты отвечаешь – нисколько. Уверяешь, что желаешь ему счастья. В ответ он пишет, что счастлив и желает тебе того же, а дальше спрашивает – неужели и правда существует «призрачный ребенок» Ребекки или, может, у тебя просто паническая атака?

Скоро на Сицилию приезжают его предки – вдвоем, чтобы познакомиться с его новоиспеченной женой.

Ты вспоминаешь своих родителей. Представляешь, как мать моет руки над раковиной в кухне, поглядывая на лоток с рассадой фиалок, которую ей предстоит пересадить в землю.

А отец потягивает кофе и почитывает Radio Times[64].

Дописав письмо Джорджу, ты звонишь им из гостиницы.

Говоришь, что денег на дорогу домой тебе вполне хватает, но перед тем как вернуться к родным пенатам, тебе еще нужно кое-что сделать.

Отец говорит, что ему не терпится увидеть тебя и что тебя ждут две дюжины писем от Международной корпорации спутниковой факсимильной связи в Шанхае, – похоже, что-то очень срочное. Ты закрываешь портфель, проверяешь номер и замечаешь, что в доме напротив – через внутренний двор что-то происходит. Там празднуют день рождения ребенка. На головах у взрослых – шляпы из бумаги. Ты открываешь балконную дверь – и в твой номер вливается отдаленный шум праздника.

Ты ищешь дальше, потом снова смотришь в ту сторону, откуда доносятся шум аплодисментов. Кто-то там открывает балконную дверь. Мужчина. Одетый в белую сорочку, мешковатую. Он замечает, что ты на него смотришь, – и тут ты ловишь себя на мысли, что это твой сосед, тот самый, который приносил тебе рыбу, – тот самый, который кипятил больничные полотенца, – тот самый, которого рисовала Ребекка, перед тем как прийти к тебе.

Он улыбается тебе, потом наклоняется и подхватывает мальчонку, копошащегося у его ног. Он что-то ему говорит – и тот машет тебе ручонкой. Затем они отворачиваются и возвращаются к гостям. Ты думаешь, сколько же нужно времени, чтобы снова обрести счастье?

Ты все смотришь.

Приносят торт.

Пожелания сплетаются в кружева.

Глава пятьдесят третья

Никто из таксистов не хочет ехать в аэропорт, поскольку на часах без четверти полночь, а после полуночи тариф увеличивается вдвое. Таковы старые Афины. Ты говоришь – тебе надо срочно, но им плевать. Им торопиться некуда.

Ты ищешь глазами 95-й автобус – он ходит до аэропорта каждый час. Но кругом теперь столько всяких автобусов!

И вдруг какой-то таксист выходит из своей машины и кричит, что готов тебя отвезти.

Подобно большинству греческих водил, ремнем безопасности он не пристегивается. Он мчит быстрее всех, словно чувствуя, что тебе не терпится бежать прочь. По радио играют бузуки. Ты птицей летишь через Афины. Машина вздрагивает, когда ты на скорости 15 километров в час с ревом проносишься мимо «Афины-Хилтон». Но тут зажигается красный свет – машина резко тормозит, содрогается всем корпусом, и ее заносит на вереницу мотороллеров. Старые Афины снова хотят тебя погубить – запечатлеть тебя в своей памяти, как муху в янтаре.

Дальше, где шоссе расширяется до нескольких полос, движение становится менее плотным. Дальше – череда цветочных лавок, магазинчиков сотовой связи, булочных с распахнутыми дверями, интимных магазинов, скобяных лавок с вывешенными в окнах швабрами, похожими на патлатые головы, многоквартирные бетонные дома, конторы, автомобильные стоянки, фабрики, мосты, товарные склады с яркими вывесками…

Как только ты попадаешь в аэропорт, тебе нет нужды оборачиваться. Мигающий огоньками город, оставшийся вдалеке, больше тебе не принадлежит.

Поскольку где-то там, на какой-нибудь шумной улице с придорожной стряпней, ларьками и загулявшей детворой, остается другой Генри Блисс – другой фантазер, отживающий последние дни своей молодости, – тот, который познал и радость, и горе и которого не коснулась ни райская тень, ни милостивая рука смерти.

Глава пятьдесят четвертая

Ты кружишь над предрассветным Парижем.

Мерно вращаешься.

Ожидаешь своего часа для захода на посадку.

Интересно, кто за тобой наблюдает – чей взгляд ты перехватил? Может, кто-то глядит на тебя сейчас, ранним утром, в окошко, заметив вдалеке пятно, – точку в небе, вместившую в себя десятки бьющихся сердец.

Там, внизу, под твоим креслом, утро пробудило миллионы жизней. Снижаясь над Сеной, ты слышишь, как спорят о чем-то супруги, сжимая в руках чашки с кофе… как из гаражей выезжают в клубах дыма машины. Ты видишь уборщиков с метлами в пустых школьных классах… сверкающее окно булочной и усталую продавщицу… малыша со спутанными прядками, прячущегося под одеялом…

Настал новый день.

Двигатели сбавляют обороты. Под брюхом самолета, будто в зевке, выпускаются шасси. Стюардесса садится в кресло и пристегивается. Волосы у нее сзади, прямо над шеей, забраны в пучок. Она посматривает на тебя.

Ты в Париже.

Единственный город с тысячью имен, он прострира-ется на многие мили, проглатывая деревни и городки одним неспешным глотком.

Город, рассеченный водным потоком.

Люди прогуливаются вдоль его берегов, погруженные в глубокие раздумья.

В самом центре города стоит церковь – место, где желания рассеиваются вместе со звоном колоколов.

А парки разбиты на засаженные деревьями квадраты с поблекшими древнимим статуями.

Утро ты проводишь в зале бизнес-класса Air France – делаешь себе копии карт, проспектов гостиниц и разных адресов. Индианка в переднике приносит тебе бутерброды с карри и несколько стаканов с тоником.

Потом ты целый час стоишь в очереди к стойке проката автомобилей.

Сотрудница, кажется, расстроена. Когда очередь доходит до тебя, у нее остается свободной только одна машина – седан представительского класса. Она вручает тебе ключи и какую-то бумаженцию на подпись. Немыслимо дорого – но твоя кредитная карточка, будто чувствуя безотлагательность твоих поисковых намерений, безропотно все переваривает.

В договоре указано место стоянки автомобиля. Ключ представляет собой маленький черный кубик с четырьмя кольцами.

На автостоянке ты видишь три разбитых «Фиата» и нечто, похожее на космический корабль.

Ты бросаешь портфель на заднее сиденье и заводишь двигатель, вставив ключ в гнездо на приборной панели. Все разом оживает. Включается монитор. Подсказчик на экране просит тебя на французском ввести свое имя и выбрать исходный язык для сообщений. Как это сделать, тебе невдомек – ты пишешь «Генри» и, не читая инструкций, нажимаешь «ввод».

Боковые зеркала расправляются сами собой, точно уши. Интересно, как ты собираешься незаметно въехать в крохотную французскую деревушку на машине, разгоняющейся до 200 миль в час.

Ты включаешь навигационную систему и вводишь искомое название деревни – но так уж вышло, что ты настроил машину на какой-то непонятный язык.

Отрегулировав свое сиденье, ты слышишь, как машина выдает:

آمل ان يكون نهارك سعيداً. أين تريد أن تذهب

Навигационная система – та же карта. Ты решаешь ехать по стрелке на мониторе.

Катить по дорогам за пределами Парижа дело нехитрое.

Везде и всюду громоздятся рекламные щиты, приглашающие отовариться молоком, шоколадом или носками.

В пятиполосном тоннеле движение замирает, ты глядишь на стоящую рядом машину – потрепанный «Ситроен» – и видишь там, на заднем сиденье, пятерых ребятишек. С худощавыми миловидными личиками. Эфиопское семейство. Ты им улыбаешься. Один из них, мальчонка, машет тебе в ответ. Жаль, что ты так и не узнал, как его зовут.

К югу от Парижа часа через два ты останавливаешься дозаправиться. А когда трогаешь дальше, машина тебе сообщает:

.لقد مألت السيارة بوقود الديزل، لديك 700 ميل قبل أن تفرغ، هرني

А ты в ответ: «Да сбрасывайся, сбрасывайся» – с французским акцентом.

لم أفهم الطلب يا هنري. أرجوك أن تعيده وسيسعدني أن أنفن طلبك.

«Сбрасывайся!»

للحصول على قامئة الأوامر الصوتية، أرجو. أن تضع السيارة في حالة الوقوف مث أن تنظر إلى كتاب المعلومات الخاص بالسيارة.

«Ну хорошо!»

عفواً، أرجوك التكرار.

«Черт бы тебя побрал!»

أل ِغ.

Еще через два часа ты останавливаешься в каком-то придорожном автосервисе – сходить в туалет. Там, прямо на траве, народ сидит целыми семьями и жует длиннющие бутерброды. Довольно ветрено.

Внутри моста, соединяющего одну сторону автострады А11, помещается ресторан. Люди, едущие в разных направлениях, сидят здесь рядышком и едят.

Теоретически придумано здорово. У моста стеклянные боковины. Салат, который ты себе заказал, с виду был какой-то пожухлый. Листья свисали с тарелки как неживые. Перекусив, ты сел снаружи и стал слушать смех. Кругом резвились детишки – одни качались на качелях, другие висели на них и кричали.

По-настоящему они друг друга даже не знали.

Ты смотришь на окружающий мир – на всех этих чужаков и все эти машины, выстроившиеся в ряд, набитые палатками, холодильными камерами, велосипедами и спальными мешками. Чудесно! И ты такой же странник, как все они.

И нет никакой настоящей жизни – только воображаемая.

Может, малютка Ребекка, которую ты отчаянно хочешь разыскать, наблюдала, как ты кружил по городу, из какой-нибудь бетонной башни с малюсенькими комнатенками и кипящими кастрюлями. Откуда тебе знать, найдешь ли ты ее когда-нибудь.

Ты отмахиваешь еще сотню миль, потом останавливаешься на автозаправке.

Сушилка для рук включается автоматически. Есть там и торговый автомат – выдает зубную пасту в шариках, которые, как ты думаешь, надо сперва пожевать, а после выплюнуть. Ты покупаешь пять штук, чтобы было чем заняться в машине.

Впрочем, скоро ты понимаешь: зубная паста в шариках – большая ошибка. Ты кладешь в рот сразу пару – и через несколько минут у тебя изо рта выбивается пышное облако мятной пены, которая капает тебе на колени. Ты открываешь окно и выплевываешь все наружу. Потом смахиваешь прилипшие к окну сгустки пены. Какое-то время ты не замечаешь на дороге ни одной машины.

Спустя час езды в полной тишине машина заговаривает снова:

اقتراب في إشغال الطريق، إن واجهت تأخيرا كبيراً، أتريدني أن أجد لك

طريقاً آخر؟ أستطيع أن افعل ذلك، هنري. هل أنت جائع أو ربما عطشان؟

بإمكاني أن أجد لك مطاعم ممتازة قريبة من مكانك

«Спасибо за сочувствие, машинка – твоя правда, последние два года мне пришлось ох как тошно!»

عفواً

«Ума не приложу как, но я все же держусь».

عفواً لم أفهم

И вот наконец ты выезжаешь на дорогу, что ведет в Линьер-Бутон.

Уже поздний вечер. Ты проехал через нсколько рек. Фары давно включились сами собой. Ты едешь по узенькой дорожке, предназначенной, как видно, для гужевого транспорта и пешеходов, – только никак не для немецких автомобилей с турбонаддувом.

Ты едешь еще целый час, притормаживая на затяжных виражах и поддавая газу на прямых подъемах и спусках. Других машин нет, кроме одного-единственного трактора, продирающегося домой по окутаному вечерним полумраком полю и вздымающего за собой тучи пыли.

В деревню Ребекки ты въезжаешь в сумерки.

Ты рассчитываешь поспать в машине, на заднем сиденье – оно широкое, и места там с лихвой хватает на двоих.

Ты медленно проезжаешь мимо церквушки и bou-langerie[65] с задернутыми шторами.

Деревушка Линьер-Бутон очень походит на открытый рот с покосившимися домишками вместо кривых зубов, редкими деревцами, качающимися на ветру, тихой полноводной рекой и кафе-почтой.

Из садов и огородов тебе машут руками старики. Они собирают себе овощи и всякое такое на ужин.

Жизнь их неспешна и спокойна.

Только обладая безбурным воображением, можно догадаться, чем они обременены еще.

Долгими обходами изменчивых угодий и ненавязчивыми вопросами: где же те сердца, что когда-то нас любили?

В некоторых домах уже горит ранний свет. А другие выглядят заброшенными: ставни закрыты на ночь и напоминают чистые страницы, которые нужно заполнить.

Ты переезжаешь железнодорожную колею, заросшую дальше за дорогой. И видишь, как потом она неожиданно упирается в чей-то сад.

Дальше, на стене ветхого амбара, – потрепанные рекламные полотнища образца 1930-х годов.

Малютка Ребекка, должно быть, живет в каком-нибудь из этих домов.

От матери ей передалось умение ждать.

Ты представляешь себе девчушку на краю скошенного поля, вспоминающую свою мать в последних золотых отсветах уходящего дня. Видишь ее ботиночки с запачканными после беготни по грязи мысками. Но уже утром они снова станут чистыми – после беготни по умытой росой траве.

Ты понимаешь, что, наверное, устал, – все эти раздумья вынуждают тебя остановить машину и открыть окно.

Последние годы ты курил редко, но сейчас жалеешь, что у тебя нет с собой ни одной сигареты.

Ты чувствуешь, как твоя боль угасает при мысли об этой малютке.

Подобное облегчение сродни смирению.

Ты думаешь о Джордже – о том, как нелегко пришлось ему в жизни. Хочется перенестись в его интернат, в Америке, и поесть с ним мороженого, посиживая на стене. Хочется подарить ему шарф и перчатки, латинский словарь и зимнее пальто.

Потом, все больше предаваясь фантазиям, ты подумал – будь он сейчас маленький, ты мог бы его усыновить.

Приземлившись в Париже, ты тотчас же отправил ему факс – сообщил, что происходит. Он написал, что выезжает, – но ты велел ему оставаться на Сицилии с его родителями и женой и купаться дальше в море.

Еще через час кружений ты решаешь выбраться в чистое поле за деревушкой. И, когда минуешь знак с диагональной красной чертой, означающий, что ты выезжаешь из деревни, вдруг, откуда ни возьмись, на дорогу выскакивают две ищейки – и замирают у тебя перед носом. Ты резко даешь по тормозам. Застывшие песьи глаза отливают мраморным блеском в свете синеватых фар «Ауди».

Псины даже не шелохнутся.

И тут машина сообщает тебе:

للحصول على قائمة األوامر الصوتية، الرجاء استشارة كتاب المعلومات.

«Ну конечно, я их вижу – благодарю, машинка».

Ты выбираешься из машины, собираясь прогнать собак, – и тут видишь афишу, прибитую к телефонному столбу.

Сегодня вечером, в 21:00, в деревне Нуаян состоится выступление цирка.

На афише изображены осклабившийся клоун и лев на задних лапах, словно выпрашивающий угощение.

Ты смотришь на часы.

Представление начинается через десять минут. Там соберется вся местная детвора. Все, что тебе требуется, так это разыскать девочку лет четырех и старика – деда Ребекки – или женщину, вероятную сестру Ребекки. Ты ощущаешь прилив адреналина.

Коровы, видя, как ты проносишься мимо, пускаются врассыпную.

Через несколько минут ты въезжаешь в деревню Ну-аян и оставляешь машину на стоянке возле небольшого супермаркета.

Цирковые афиши указывают куда-то в сторону церкви.

Прямо впереди стоит маленький шатер, похожий на миниатюрный сине-желтый купол цирка. Стенки шатра удерживаются длинными канатами, привязанными к вбитым в землю кольям.

Возле шатра топчутся карликовый пони с козленком, и тут же полеживает огромная немецкая овчарка на привязи. Проходя мимо, ты слышишь, как пара маленьких ротиков щиплет траву. Собака, вперившись в тебя, лишь помахивает хвостом, но не вскакивает.

За шаторм виднеется красный автофургон.

У входа в шатер ты видишь околачивающихся рядом роебятишек. Они перестают болтать и глядят на тебя. Твое первое подспудное желание – развернуться и уйти прочь, но тогда ты наверняка вызовешь еще большие подозрения. Тебе остается только подойти к ребятишкам и поздароваться. Один из них спрашивает по-французски – тебе нужно в цирк? Ты говоришь – да. Ответ как будто правильный, потому что ребятишки одобрительно переговариваются меж собой.

Ты объясняешь по-французски, что когда-то твой отец работал в цирке и вот, проезжая мимо, ты решил посмотреть представление – вспомнить старые добрые времена.

Ребятишки кивают, но, похоже, не верят.

Затем другой спрашивает – может, отец у тебя был клоуном?

Ты качаешь головой.

Тогда, может, инспектором манежа?

Одна маленькая девчушка объясняет, что цирк будет давать представление, только если наберется не меньше пятнадцати человек зрителей. Для дочери Ребекки она слишком взрослая. Ты вежливо улыбаешься.

Ты двенадцатый по счету, но тут подходит еще один ребенок – стало быть, нужны еще трое, и тогда представление начнется.

Из громкоговорителей вырывается цирковая музыка – больно бьющая по нервам.

Ребятишки хватаются за руки и пускаются в пляс.

А их родители стоят кружком у стены и болтают. Некоторые женщины курят. Вечер стоит теплый. Воздух попахивает сеном. Лица у детишек гладкие, как сыр.

Через несколько минут из трейлера выходит инспектор манежа, сверяется с часами. И, повернувшись к ребятишкам, качает головой. Они вскидывают руки в знак протеста – и в тот самый миг, когда кажется, что все кончено, вдалеке появляются три фигуры. Делающий первые шаги карапуз вместе с родителями, которые вывели его на вечернюю прогулку. На нем только футболка, подгузник и пинетки. Родители о чем-то болтают – цирковой шатер они даже не заметили. Детвора что-то кричит карапузу. И наблюдает. Малыш замечает цирковой шатер, останавливается и с любопытством глядит на него. Затем переводит взгляд на окликающих его ребятишек.

Теперь уже родители окликают его. И пытаются его поймать. Ребятишки объясняют, что к ним в деревню приехал цирк. Супружеская чета из Германии и не понимает, о чем речь. Но вот инспектор манежа пересчитывает толпу и трубит в рожок.

Немецкое семейство кидается в шатер вслед за всеми остальными. Карапуз сидит в окружении других ребятишек. А его родители с тревогой следят за ним вместе с родителями местной детворы.

Однако ни маленькой девочки, ни старика в этой компании не видно.

Ты уже собираешься уходить, как вдруг какой-то паренек, наряженный клоуном, подходит к тебе и спрашиват, есть ли у тебя билет. Ты смеешься. Он расплывается в улыбке и спрашивает снова. Ему лет тринадцать. Ты говоришь, что пришел посмотреть лишь одним глазком. А он объясняет, что нужно купить билет, иначе представления не будет, потому что по счету ты пятнадцатый.

Ты одтаешь ему деньги – он отрывает корешок от мятно-зеленого рулона билетов. И, грозясь рожком, препровождает тебя в шатер.

Походя ты замечаешь деревянный щит с рекламой цирка. Его приставили к мемориалу 1-й мировой войны с именами тех, кто пал в той давней жуткой мясорубке.

Глава пятьдесят пятая

Инспектор манежа с сыном для начала делают стойку на руках. Под куполом цирка музыка звучит громче. Все смотрят, как они балансируют. Руки у инспектора манежа дрожат, а лицо багровеет.

Но вот аплодисменты стихают, музыка переходит в барабанную дробь, цирковой дуэт уходит из шатра. Через несколько мгновений инспектор манежа и его сын возвращаются с огненными булавами, которыми жонглирует инспектор манежа, чуть не поджигая себя, когда булава падает ему на плечо. Сын смотрит и барабанит, отбивая такт.

Когда булавы догорают, инспектор манежа снова покидает шатер. В воздухе пахнет серой и сеном. Напряжение нарастает – и тут из-за полога шатра возникает старик с кочаном капусты. Публика хохочет, и ребятишки выкрикивают его имя. Он всплескивает руками, словно вопрошая: «Куда я попал?» Потом он поднимает полог шатра, из-за которого вышел, и показывает садовую калитку.

Затем возвращается инспетор манежа с горящим обручем и собакой. Он пугается при виде старика с капустой, стоящего посреди арены. Сын снова барабанит, и под барабанный бой старик исчезает за пологом шатра, прячась в своем огороде.

Между тем отец с сыном крутят обручи на длинных палках. В шатре уже не продохнуть от дыма.

Ребятишки начинают кашлять.

Карапуз немчуренок плачет и тянется к своим родителям.

И вот в разгар смятения в маленький шатер выходит маленькая девочка – она садится рядом с тобой. Зубы у нее белоснежные, а волосы нечесаные. Одета она в полосатую пижамку и санадлики. Ты глядишь на нее, и она тебе улыбается – так притворно, что ты смеешься. Она отворачивает личико и смотрит на арену, где продолжается представление. Ты озираешься кругом, высматривая ее родителей, и тут в шатер входит мужчина – он садится рядом с девчушкой. Ему лет под пятьдесят, одет он в старенькую футболку и синие джинсы. Другие родители машут ему.

На нем очки в черепаховой оправе, а сам он небрит.

Затем входит Ребекка.

Девчушка рядом с тобой подает ей знаки. Инспетор манежа, кажется, примечает ее, потому что она красивая. Мужчина в черепаховых очках повигается, уступая ей место.

Ты не в силах пальцем шевельнуть.

Волосы у нее длиннее, чем раньше, насколько тебе помнится, хотя они такие же огненно-рыжие и отливают солнечным блеском. На ней новая одежда – такую ты еще никогда не видел. А веснушки все такие же – и каждая кружит тебе голову.

Циркачи гоняют по манеже на велосипедах с огромными чашами на голове.

Глаза у тебя закатываются – тело будто само клонит тебя в сон. Затем у тебя начинает гореть голова – ты весь покрываешься потом. Нещадно крутит живот. Ты вынужден скорее бежать, поскольку тебя вот-вот разорвет на куски. И тут тысячи мгновений-воспоминаний, точно птицы, хлопающие крыльями, начинают биться у тебя в голове.

Оторванная рука.

Пятна крови на холсте.

Ее тело тихо погружается в воду.

Ты болтаешься между жизнью и смертью.

Но мертвые не возвращаются к жизни.

Они не видят, не слышат, не дышат и не разговаривают. Их разум опустошен – они не могут думать ни о чем. Перед тобой стоят два клоуна – они тыкают тебя в грудь длинным губчатым пальцем. Музыка заглушает все звуки, глаза у тебя дико вращаются – ты ничего не видишь. Тот клоун, что поменьше, силится вытащить тебя на манеж. Публика кричит.

Ребекка смотрит на тебя. Смеется и манит тебя на манеж руками, которые она когда-то прижимала к твоей обнаженной груди.

Тут ты вскакиваешь, криком выкрикиваешь ее имя – и проваливаешься в круг тьмы, застывшей у твоих ног.

Глава пятьдесят шестая

Глаза быстро открываются – и Дельфина в испуге отскакивает назад.

Он уже не там, куда провалился.

Она промакивала ему голову тряпицей, смоченной гамамелисовой водой. От ее запаха у нее щиплет в носу. Гость лежит совершенно неподвижно под тяжелыми простынями и глядит на нее. Потом, переведя взгляд на маму, он пробует подняться. Дельфина отшатывается еще дальше. Тут к нему наклоняется Себастьян.

– Это не Ребекка, – говорит он незнакомцу. – Это ее сестра – сестра Ребекки, Натали.

Мужчина снова ложится, тяжело дыша, как будто он бежал быстро-быстро, хотя при этом даже не пошевелил ногами. Дельфина смотрит на рисунок, на котором она его изобразила. Может, это его развеселит.

За кроватью висит ее портрет, а еще портрет Себастьяна с мамой.

– У Ребекки есть сестра-близняшка? – спрашивает он, силясь в это поверить.

«Ну да, – хочет сказать Дельфина. – Ну да, близняшка, только она на небесах, с ангелами и Наполеоном».

Еще вчера простыни колыхались на бельевой веревке – надувались, как паруса, а маленькая Дельфина бегала по травянистой палубе своего корабля, державшего курс на цирковой остров. Простыни клубились и сверкали в лучах полуденного солнца.

Потом наступает время обеда. Вздох. Время остановиться и поесть.

Незнакомец снова смотрит на маму.

Дельфина следит за его глазами, потому что у взрослых игры полны загадок.

Глаза мужчины, точно зверьки, мечутся между старыми портретами, которые Себастьян нашел в подвале, и маминым лицом, до того спокойным (будто давно остывшая вода в ванне), что оно вполне могло бы сойти за ее собственный портрет, если бы не было соединено с телом и миром.

Мужчина, кажется, напуган.

Может, он думает, что мы его похитили?

А что, если похитили – случайно? Неужели нас всех посадят в тюрьму? Наверное, нет – по крайней мере, до обеда.

Радиатор начинает дребезжать – значит, скоро станет тепло и комната наполнится шипением, подобным свисту змей, которых девочка видит во сне.

Дельфине нравится снимать рисунки, которые коробятся в углах, где становится сыро, хотя она понимает, что это неправильно.

Она прячет крохотных нарисованных людишек в коробке из-под конфет, которыми та пахнет до сих пор (словно вспоминая таким образом старых своих друзей).

Потом она отвлекается на висячую люстру.

Та вся в паутине.

Пусть чужак думает, что это улей. Дельфине кажется, что там, должно быть, и делается мед, но, поскольку дотуда очень высоко, ее не укусят.

А летом ее укусили. И у нее на руке остался след, хоть и малюсенький, но все равно заметный.

Затем, недолго думая, она подходит к незнакомцу и поднимает голую ручонку.

– Меня укусили вот сюда, – говорит она.

– Тебя укусили? – тихим, успокаивающим голосом спрашивает тот.

Дельфина кивает.

– Да, прямо сюда – ты мне веришь?

– Ты знаешь английский, – говорит незнакомец. – Совсем как Ребекка.

– Да, знаю, – говорит Дельфина. И показывает локтем на мужчину, сидящего у изножья постели незнакомца. – Меня научил Себастьян, а не тетя.

Незнакомец такой хороший – наверное, ему лучше с детьми, чем со взрослыми.

Тело, закутанное в белые простыни, напоминает Дельфине ее малышку, собственное дорогое дитя в мышиной деревне, полной таинственных звуков и обнесенной живой изгородью, где роятся несметные полчища птиц, – они вспархивают всем скопом и чирикают без умолку, пугая всех без разбору, особенно пластмассовых мышек, которые делают вид, что дрожат. Птицы даже не знают, куда летят.

Глаза у мужчины большие и грустные.

Пластмассовые мышки и их ядовитые какашки.

Дельфина думает – может, надо сказать вот что: «Я буду тебе мамой, пропащий малыш».

Но тут вдруг он обращается к маме.

– Что происходит?

И тут же прибавляет:

– Где я?

Мама не отвечает и поглядывает на Себастьяна.

– У нас дома, – сказал Себастьян. – Ее зовут Натали, меня Себастьян, а это наша дочурка Дельфина, – прибавил он.

– Натали? – огорченно переспросил незнакомец. – Дельфина?

Неужто заплачет?

Неужото заплачет?

Иногда и взрослые плачут.

Себастьян ближе подходит к постели незнакомца.

– Да, Натали. Сестра Ребекки, близняшка.

Себастьян выговаривает каждое слово четко и медленно.

– Близняшка? Ее сестра-близняшка.

– Вы называли ее Ребеккой, – говорит чужаку Себастьян. – Поэтому мы привезли вас сюда.

Незнакомец закрывает глаза.

– А вы кто?

– Генри Блисс, – отвечает он.

Дельфина хихикает, но на нее не обращают внимание. Она повторяет его имя в уме. Без устали.

«Ханри блеск, ханри блеск, ханри блеск, ханри блеск…»

И снова хихикает.

Себастьян поворачивается к ней и подносит палец к губам, что значит: «И впрямь смешно, только молчок!»

– Что случилось?

– У вас был обморок, – отвечает мама.

Незнакомец смотрит на нее в изумлении.

Дельфина подходит к матери, берет ее за руки и обвивает ими себя.

– Вы знали мою сестру? – спрашивает мама.

– Она никогда не говорила, что вы с ней близняшки. Как же я не знал?

Дельфина недоумевала, с кем он разговаривает. Надо ли отвечать да или нет – oui или non?» И тут ответ сам собой вырывается из ее ротика:

– Может, она забыла.

Все глядят на нее – никто не смеется.

Снова дребезжит радиатор. Несколько минут царит тишина, потом радиатор смолкает, и Себастьян задает незнакомцу другой вопрос:

– Но вы же знали, что у нее есть сестра?

– Конечно, – отвечает Генри Блисс.

Мама с Себастьяном быстро переглядываются – как будто молча поверяют друг другу какую-то тайну.

– Странно, что вы ничего не знали про близняшку, – говорит Себастьян.

– Вы в курсе, что с ней случилось? – медленно спрашивает мама.

У нее подрагивает лицо.

– Да, – мгновенно выпаливает незнакомец. – А вы?

Себастьян кивает.

– Нам пришло письмо из Французского посольства в Греции. Она встала у них на учет, когда переехала туда на жительство, – как все французские граждане.

– Где же вы с ней познакомились? – спрашивает мама.

– Где?

– Да.

– В Афинах.

– Разве вы тогда не были с ней? – спрашивает мама.

Дельфина смотрит на мать, словно прося объяснить все толком, но мать не обращает на нее внимания, как бы показывая тем самым: «Сейчас не спрашивай, потому что ты меня сбиваешь, хоть я и ничего не говорю».

Генри Блисс молчит.

– Как я уже сказал, – спокойно говорит Себастьян, – мы привезли вас сюда потому, что перед тем как у вас случился обморок, вы твердили имя Ребекки.

Дельфине кажется, что вопросы мамы и Себастьяна мягко падают ему на голову, точно перья, сыплющиеся из подушки.

– Вы же были в Афинах во время землетрясения? – тихо спрашивает мама.

Дельфина чувствует позади родное материнское тело.

Глаза ее засветились.

– Я не смог до нее добраться вовремя…

– Вовремя? – удивляется Себастьян, хотя даже головой не ведет. Его глаза осторожно прощупывают незнакомца, как будто ожидая, что вот-вот наткнутся на правду.

– До того, как обрушился ее дом.

Мама в слезы.

– Генри, вы давно были с ней знакомы? – все так же сдержанно интересуется Себастьян, только как-то… вкрадчиво.

– Достаточно давно, чтобы полюбить.

Мама выбегает из комнаты, а Дельфина не в силах двинуться с места.

Себастьян вздыхает и кладет руки в карманы.

После продолжительной паузы он говорит:

– Если вы в состоянии, Генри, одевайтесь и давайте пообедаем. Дельфина принесет вам полотенце, а ванная там, дальше по кориддору.

– Я долго проспал?

– Почти четырнадцать часов. Мы даже вызывали местного врача, чтобы он вас осмотрел, пока вы были без сознания.

– И что он сказал?

– Он сказал – вам на пользу хороший сон, а еще сказал – пожалуй, вам нужно пить побольше воды, но так говорят все французские врачи.

Дельфина выбегает за полотенцем.

– Что же привело вас сюда, Генри? Хотели что-то рассказать?

Генри вздыхает и отворачивается к окну.

За окном зеленым-зелено. Сквозь стеклянные створки слышится щебет птиц – песня, лишь самую малость приглушаемая неровными квадратами стекла.

– Узнать… – говорит Генри.

– Продолжайте, – говорит Себастьян.

– Узнать, есть ли у нее родня. Где ее дед?

– Он умер года полтора назад. А Натали жила в Париже. Фактически это было еще до того, как мы с ней встретились.

Тут наверху слышится шум.

– Это Дельфина, – говорит Себастьян и тихо смеется. – Полотенца там лежат на верхней полке, вот она и пытается их достать. А после обеда, Генри Блисс, давайте немного прогуляемся.

– Ладно.

– Свежий воздух вам на ползу.

Глава пятьдесят седьмая

Ты сидишь напротив Натали и прихлебываешь овощной суп. На каминной полке громко тикают часы – как будто что-то отсчитывают. Натали не сводит с тебя глаз. Ее красота обворожительна. Она чуть больше сестры, вернее, выглядит постарше, но глаза и скулы те же. И ложку она держит так же изящно – между средним и большим пальцами. Тебе хочется положить свою ложку в тарелку и броситься к ее ногам. Приходиться уговаривать себя, что это не она – не Ребекка и нужно уходить. Ты вдруг ощущаешь острое желание уйти – встать и бежать прочь. Смотреть, как Натали ест, – странная форма пытки: это напоминает тебе о том, что жизнь твоя уже никогда не будет замечательной.

На столе лежит список покупок. Почерк почти такой же, как и в дневнике – оно и понятно: они же двойняшки. А может, это писала дочурка Ребекки.

Потом Себастьян спрашивает, откуда ты родом, и ты начинаешь ему рассказывать, но вдруг в комнату влетает Дельфина в купальном костюме и балетках. А в руках у нее пластмассовый кит.

– Дельфина, ступай-ка наверх и переоденься, – велит мать.

Себастьян улыбается и откладывает ложку в сторону.

– Такой наряд годится для цирка? – глядя на тебя, спрашивает Дельфина.

И начинает танцевать.

– Дельфина! – вскрикивает мать.

Девчушка, пританцовывая, выбегает из кухни и поднимается наверх. Себастьян смеется – Натали сверкает на него глазами.

– Qu'est-ce que tu fais, Sébastian?[66]

Он кивает и встает.

– У тебя суп остывает, маленькая моя циркачка! – кричит он в сторону лестницы. – Vite, vite![67]

Затем Себастьян переводит взгляд на тебя.

– Смешные они, а? Малыши.

– А у вас, Генри, есть братья или сестры?

Ты откладываешь ложку.

– Был брат, – говоришь ты. – Но он умер в младенчестве.

– Простите, – извиняется Себастьян.

Когда приходит Дельфина, Себастьян чистит салатлатук.

– Ну вот, суп остыл, – говорит мать.

– Мне надо было пи-пи.

После обеда Натали складывает посуду в мойку. Себастьян достает из ящика стола пачку сигарет. Дельфина видит это.

– Non, non, non, non, Sébastian! Здесь не курят, помнишь?

– Дома, Дельфина, – не курят в доме.

– Тебе нельзя курить, Себастьян! А то ты умрешь.

– Пойдемте пройдемся, – говорит он, касаясь твоей руки. – Покажу вам наши места.

Себастьян влезает в резиновые сапоги и протягивает тебе тяжелую черную трость с серебряной совой-набалдашником.

– Нашел ее здесь, когда делал ремонт.

Дельфине тоже хочется гулять, но мать отводит ее наверх.

Ты выходишь через наружную дверь на проселок. По обе его стороны тянутся живые изгороди. Ежевика гроздьями свисает с веток, поросших пышной листвой. У тебя над головой в вышине кружат птицы.

– Значит, вы подружились с Ребеккой в Афинах? – спрашивает Себастьян.

– Да, верно.

– Натали все никак не придет в себя после того, что случилось.

Ты понимающе киваешь – после вы молча проходите с километр.

– Простите за такой вопрос, – извиняется Себастьян. – А, может, вас все-таки привела сюда еще какая-нибудь причина?

По пастбищу на склоне холма разгуливают беспрестанно жующие коровы. В воздухе пахнет травой и навозом.

– Хотел узнать, есть ли у нее родня.

– Все еще любите ее?

Ты молчишь, потому что это правда. Затем слова потоком срываются с твоих уст – и в порыве чувств ты признаешься Себастьяну, что Ребекка была беременна.

Он замирает на месте и дотрагивается до твоей руки.

– Вашим ребенком?

Ты киваешь.

Похоже, он взволнован больше, чем ты ожидал.

Ни один из вас не в силах двинуться дальше.

Через несколько мгновений Себастьян как будто хочет тебя о чем-то спросить, но только качает головой.

– Что было, то было, – говорит он. – Рад, что рассказали – больше об этом никто не узнает, обещаю.

Вы долго бредете, не говоря ни слова.

Дорога становится все уже. Себастьян объясняет, что ее проложили для лошадей и небольших повозок. Потом он указывает на придорожное кафе, где Натали с Ребеккой работали еще девчонками.

Ты вспоминаешь про дневник – но молчишь. Ты не знаешь, что и думать, – тебе кажется, что ты уже никогда не узнаешь, чья Дельфина дочь на самом деле и что она чувствует. Станешь дознаваться – сделаешь несчастной девчушку, окруженную любовью и не подозревающую о трагедии, которая сдерживает тебя.

– Когда я сюда приехал, – продолжает Себастьян, – деревня уже почти опустела. Для молодежи, если честно, здесь не было никакой работы, а старики или поумирали в одиночестве, или перебрались в дома престарелых – в город, поближе к своим детям.

– А вы-то сами как здесь оказались?

– Буквально врезался – в каменную стену, так-то вот.

Себастьян останавливается и жадно и глубоко вдыхает воздух.

– В тот день, спозаранку, – продолжал он, – я принял дозу в укромном уголке на Северном вокзале в Париже и под кайфом преспокойно забрался в «Мерседес» – его бросил там, у вокзала, какой-то придурок, даже зажигание не выключил.

– Вы удивлены? – спрашивает Себастьян.

– Немного, – отвечаешь ты.

Теперь он шагает быстрее. Ты шагаешь рядом и слушаешь, силясь найти в его словах поучительную мудрость.

– Я ехал и ехал, незнамо куда, – мчал, куда глаза глядят. Потом, кажется, свернул с шоссе и покатил по сельской местности, пока не прикатил сюда. А потом бах – врезался в стену.

Очнулся я через несколько часов, на рассвете, весь засыпанный битым стеклом и камнями, проломившими ветровое стекло. Только не подумайте, Генри, что я вру, – лучше послушайте, что было дальше. Я выбрался из машины – и тут же влюбился.

Себастьян снова останавливается и широко раскидывает руки.

– Благодаря совершенной глупости я попал в сказку.

Себастьян, как тебе кажется, старше тебя.

У него есть брат-даун, и со временем он хочет перевезти его сюда. Затем вы выходите к заброшенному амбару. Его серые каменные стены покосились и поросли свисающим гроздьями мохом.

Себастьян прислоняется к калитке и закуривает.

Двор кишит цыплятами – они снуют вокруг битого «Мерседеса», который служит им курятником, и что-то поклевывают. Все окна в машине выбиты. Передок – весь всмятку. На крыше – знак:

ПАРИЖСКОЕ

ТАКСИ

Себастьян смеется.

– Драндулет выдает яркая краска, – замечаешь ты.

– Очень скоро цыплята позаботятся о нем – обгадят его сверху донизу. – Он хохочет. – Эта часть моей жизни давно в прошлом.

Себастьян ведет тебя вокруг амбара, показывает птичьи гнезда, ульи и засаженные низенькими зелеными кустиками квадратные участки, обнесенные проволокой, которая обозначает границы его огородов.

– Короче говоря, как бы там ни было, я купил дом-развалюху за пятнадцать тысяч евро, привел ее в надлежащий вид и открыл небольшую кофейню, правда, работает она только летом – Дельфина, представьте себе, работает там официанткой, – благо у меня нашлась старенькая кофеварка эспрессо, ну а для детей, пожалуйста, кока-кола и всякая прочая газировка. И вот однажды я встретил Натали – она заглянула ко мне в кофейню, когда приехала из парижского пригорода вместе с Дельфиной, чтобы продать дом своего деда. Но дом все никак не продавался.

– Почему?

– Из-за плесени. Слишком близко к озеру, вода подмыла снизу – и все испортила. Но в этом доме прошла большая часть ее жизни, да будет вам известно: она выросла в нем вместе с сестрой, и, хотя он здорово обветшал, ей было жалко избавиться от него целиком – и он все так и стоит. Хотите – покажу.

Ты киваешь, а потом думаешь – тебе же этого совсем не хочется.

Подступая по высокой траве к калитке, ты решаешь сжечь дневник. Бог знает, кто его писал, думаешь ты. В этом смысле тебя постоянно терзали сомнения, а теперь тебе и вовсе стало наплевать.

Дельфина растет счастливой, а правда – та же ложь, только в нее все верят.

Себастьян открывает калитку и рассказывает тебе про английский «Спитфайр»[68], на который он наткнулся в лесу за домом. Он сказал, что его спрятали там бойцы Сопротивления[69] во время войны, после того как тот разбился при вынужденной посадке на болотистом поле. Когда его огородный бизнес пойдет в гору, он собирается купить запчасти для самолета, чтобы тот мог летать, а заодно – поставить на крыло Дельфину, говорит Себастьян.

Вы проходите через один травяной луг, потом через другой – и вот ты видишь вдалеке высокий дом Себастьяна. С белыми ставнями. Над крышей – в вышине плывут облака.

– Вы купили дом вместе с кофейней? – спрашиваешь ты.

– Это секрет, – смеется он. – Мы его ни у кого не покупали – просто живем там.

– А чей он – знаете?

– Да, – отвечает Себастьян. – Одной семьи – они перебрались после войны в Париж, потому как были коллаборационистами.

– Вам известно что-нибудь про мать Ребекки?

– В общем, да, – отвечает Себастьян.

– Она в Париже?

– Да. А вы откуда знаете?

– Ребекка рассказывала.

– А Натали не в курсе, – признается Себастьян.

– Не в курсе чего?

– Что я виделся с ней.

– Она правда бросила их?

– Да – им повезло, что все так вышло.

– Почему же?

– У нее были проблемы – с головой, такие же, как и у ее матери.

– У бабки Ребекки?

– Ну да. Она утопилась в озере, когда мать Ребекки была еще совсем маленькая.

Глава пятьдесят восьмая

На другое утро, проснувшись, ты спускаешься вниз. Холодает. Осень не за горами. В камине, сложенном из камня, потрескивает и шипит огненный цветок. Себастьян во дворе – колет дрова длиннющим топором.

Кошка, перестав есть, глядит на тебя. Ты еще только собираешься ее приласкать, а она уже урчит.

Перед завтраком ты решаешь пройтись – поразмять ноги и подышать бодрящим утренним воздухом.

Видеть Натали тебе больше не хочется. Она чужачка в обличье той, которую ты когда-то любил. А после нее любить кого-то еще невозможно. Потому-то у тебя на сердце кошки скребут, спасу нет.

Может, завтра ты отправишься домой – в Уэльс.

Ты натягиваешь ботинки и тихонько выходишь через заднюю дверь. Ручку поворачиваешь очень осторожно. Утренний воздух дышит прохладой. Над полями, низко-низко, стелется туман.

Миновав огороды Себастьяна, ты протискиваешься через калитку на пустынное пастбище.

И тут слышишь:

– Эй, Генри!

Оборачиваешься – глядишь через низенькую изгородь.

– Это я, Дельфина! – слышится детский голосок.

– Да, узнаю.

Ты протискиваешься обратно через калитку и встречаешь ее с другой стороны.

– У меня для тебя сюрприз, – говорит она.

– Правда?

– Да, правда.

– Ты что встала в такую рань, Дельфина?

– А я люблю рано вставать, – говорит девочка. –

И Себастьян тоже, зато мама дрыхнет все утро, а иной раз и ему не дает вставать с постели – скучища.

Она достает из кармана ломоть багета и протягивает тебе.

– Завтрак, – говорит она.

– Может, поделим пополам? – предлагаешь ты.

– Нет, это тебе – у меня есть, – говорит она и до

стает из кармана пригоршню голубики.

На Дельфине черное шерстяное двубортное пальтиш

ко, варежки и вязаная шапочка. А из-под пальто проглядывают пижамные штанишки, заправленные в резиновые сапоги. На штанишках – мультяшные лягушки.

– Так ты пришла, чтобы выпустить лягушек на волю? – Каких еще лягушек?

– У тебя на пижаме.

Дельфина осматривает свои ноги.

– Нет, эти мне еще пригодятся.

Девчушка показывает на ямки, которые она выкопала

ложкой в грязи.

– Ты любишь мышей?

– Люблю, – говоришь ты.

– А вот Себастьян не любит, поэтому я сделала им

здесь домик.

– В грязи?

– Здесь им веселей.

Дельфина наклоняется и достает из потайной норки пластмассового мышонка. Размером с твой большой палец. У него коричневая мордочка и нарисованная рубашечка со шнурочком.

– И ему тут нравится?

– Здесь его дом – дай свою руку.

Ты даешь ей руку.

– Можно я суну ее к нему в норку?

– Как хочешь.

– А не боишься?

– Нет, не боюсь.

– А мышиных какашек?

– Мышиных какашек? – переспрашиваешь ты.

– Вдруг там мышиные какашки?

– Его? – уточняешь ты, показывая на пластмассового мышонка.

– И его мышат.

– Ничего страшного, – говоришь ты.

– А Себастьян говорил, что они вредные. И мне несдобровать. Так он кричал.

– Мышиные какашки?

– Да, если до них дотронуться… они ядовитые, говорил Себастьян.

– Значит, там есть какашки?

– Дай твою руку, Ханри. Ну пожалуйста.

Она снова хватает твою руку и тянет ее в щелку, в грязи. Просовывает туда, а сама отходит.

– Нащупал?

– Кого?

– Не кого – какашки?

– Дельфина, – говоришь ты, оборачиваясь к ней, – да нет там никаких какашек.

– Никаких мышиных какашек? – удивляется она.

– Дай посмотреть на твоего мышонка, – просишь ты. Дельфина протягитвает тебе мышонка. Ты перевора

чиваешь мышонка и обнюхиваешь его брюшко.

– У таких мышек, Дельфина, не бывает какашек –

значит, нет их и в норке.

Ее лицо так и сияет.

– Может, поиграем?

– Я собираюсь пройтись.

– А куда?

– Честно сказать, не знаю.

– Хочешь голубики?

– Давай.

Она вынимает из кармана ягодку и дает тебе.

– У этих мышек даже не бывает какашек! – смеется

она. Затем достает другую ягодку и ест сама.

Ты благодаришь ее за угощение – а она вдруг мрачнеет.

И сует пальцы в рот, как будто для того, чтобы ее вырвало. Глаза у нее выпучиваются – в страхе и тревоге.

Рот то открывается, то закрывается – как будто она

поет, но при том не издает ни звука.

Ты хватаешь ее за плечи.

– Что с тобой? – тряся ее, строго спрашиваешь ты. – Дельфина! Да что с тобой?

Видно, как на шее у нее вздуваются мышцы.

А язык то вываливается изо рта, то вваливается обратно. Ты стискиваешь кулаки и со всей силой давишь ей

под грудную клетку. Ее тельце легко приподнимается, она нагибается вперед, разжимает пальцы и выпускает пластмассового мышонка. Ты снова прикладываешь кулаки ей под грудную клетку – и давишь что есть силы.

Лицо у нее синеет.

Тело подскакивает вверх, точно кукольное, но все твои труды напрасны.

Ты надавливаешь еще раз – у нее изо рта что-то вываливается. И тут она оседает наземь, кашляя, давясь и дыша глубоко-глубоко. Заметив в траве своего мышонка, она тянется к нему. И так и лежит на земле с широко раскрытыми глазами.

Ты притягиваешь ее к себе, крепко держишь. И осторожно покачиваешь.

Она подносит руку к горлу.

И тут начинается дождь.

Она глядит на тебя и улыбается.

– Так мы промокнем до нитки.

Потом она высвобождается из твоих рук и встает – глядит на тебя, но спасибо не говорит, хотя по ее глазам ты видишь: она знает, что случилось. По ее лицу текут ручьи – ты не сразу понимаешь, что это слезы и она плачет.

Ты смотришь, как она бредет к дому и вскоре пропадает из вида, потом ты медленно поднимаешься. Весь в грязи.

На деревьях каркают вороны.

У тебя ломит каждая мышца тела. Ты там, где тебе было предначертано. Все должно было случиться так, чтобы ты оказался здесь.

И ты был к этому готов.

Ты ощущаешь это обеими руками как некий груз; это вера, воплощенная в боге, но вполне логичная.

А это живые руки – ими мы всегда что-то открываем и закрываем.

Когда обретаешь равновесие, тебе уже ничего не страшно.

А шум дождя в полях – это шум проходящих мимо шагов.

Ты снова дышишь. Ты в форме.

Глава пятьдесят девятая

Вернувшись в дом за ключами от машины, в саду ты видишь Дельфину – она черпает пригоршнями голубику из миски и разбрасывает кругом. Себастьян пытается выхватить у нее миску, она криком кричит. А Натали смеется из окна второго этажа. Птицы с лету бросаются на землю, теряясь меж узких, острых травинок, всякий раз, когда голубика рассыпается из непоколебимых ручонок. И руки эти навсегда принадлежат тебе.

Ты хватаешь ключи и, выскочив из дома, спешишь в сторону деревни.

С одного боку, мимо которого проезжали под дождем машины и тракторы, «Ауди» забразгана грязью. Ты хватаешь с заднего сиденья дневник, суешь его в бардачок и запираешь. Потом включаешь свой миниатюрный спутниковый факс – он вдруг начинает нещадно жужжать и сверкать лампочкой, уведомляя о полученных сообщениях. Ты нажимаешь на кнопку сброса. Машина утихомиривается. Ты вырываешь из дневника листок – но нигде не можешь найти ручку. И тут замечаешь на заднем сиденье пишущую машинку.

Ты заводишь машину – и слышишь голос:

هناك عائقان في الطريق، أحذر، هنري.

Ты подаешься вперед и целуешь экран.

Глава шестидесятая

По небу плывут тяжелые тучи.

Ты кружишь, точно Дедал, проклятый отец Икара.

И вдруг понимаешь: это не тучи, а дым от древнего огня.

Самолет пронизает безмолвный султан, венчающий Этну[70]. Над жерлом вулкана развевается гигантский белый шлейф.

До того как Дедал прибыл на Сицилию, сын его упал в море. Ты глядишь вниз и представляешь себе два оперенных крыла – каждое размером с руку.

Город Катания.

Сверху он мерцает, точно пригоршня монет среди камней.

Ты ждешь свой чемоданчик, люди вокруг смотрят друг на дружку.

Какая-то девчушка наблюдает за тобой, пока движется лента конвейера. Она хочет дотронуться до нее. Отец ее отрывается от мобильного телефона и окликает ее.

– Валерия! Валерия!

Она делает вид, что не слышит.

На ней очки и сережки Hello, Kitty.

На туфельках блестящие ремешки. Она приехала сюда на лето – в то место, где прошло детство ее отца.

Бабушка в черном подарит ее кукле новый наряд. Она впервые отведает кое-какие здешние блюда, и они ей понравятся. И все будут хлопать, потому что это пища ее народа. Она смотрит на тебя без улыбки и пробует угадать, какой из чемоданов твой.

Не обменявшись ни словом, вы стали друзьями. Ты разговариваешь с ее глазами. Но вы с ней так и не познакомитесь. Никогда не будете пить вместе кофе и сидеть у камина, почитывая какую-нибудь книжку про море, – и вообще больше никогда не встретитесь, разве только в это самое мгновение.

И тут ты ловишь себя на мысли, что рассуждаешь, как когда-то.

Когда тебе было столько же лет, сколько Валерии, ты держал в руках кусок кремня.

В голове ты прокручиваешь всю историю, которую в силах мысленно охватить.

Динозавры ощипывают листву с деревьев над сараем. По небу эхом разносятся трескучие крики птеродактиля.

Ты бежишь к дому.

Родители твои смотрят телевизор.

Возбуждение так и прет из тебя.

У тебя мокрые штаны: ты не вытерпел – и обмочился.

В руках у тебя кусок породы.

Это величайший миг в твоей жизни. Ты улыбаешься девчушке и ее отцу.

Фантазеры захватили мир давным-давно.

Глава шестьдесят первая

Ты сидишь в маленьком сицилийском такси. В салоне пыльно – будто прохудился мешок с мукой.

Прошлое – перепутанная паутина, похожая на рисунок, на который смотришь издалека.

Мы воспринимаем будущее как завуалированное прошлое.

Таксист везет тебя в Ното[71].

Таксист постукивает пальцами по рулевому колесу и тихонько насвистывает сквозь зубы.

Вся наша сила – в неуловимых, мимолетных жестах.

У Сицилии, края желтых холмистых полей, прозрачных морей и обожженных солнцем скальных громад, жестокая человеческая история. Мифы о расчленении, города, вырастающие из расщелин и частично поглощенные землей, бессчетные захватчики, землетрясения, вулканы и битвы – все это ранние уроки анатомии человечества.

Вдалеке ты видишь море – немигающий синий глаз, проглядывающий меж холмов.

Для сицилийцев ты еще один захватчик. Ты приехал познавать, чтобы затем увезти знание с собой. Подобно Одиссею, ты одинокая душа, согбенная под бременем веков.

Сицилия была вратами в подземный мир. Именно сюда прибыл Орфей в поисках Эвридики.

Тебя высадили на главной площади.

Кругом деревья.

Под их сенью теснятся люди.

В других мы видим то, что хотим и чего боимся.

Неподалеку от площади бьет жирандоль[72]. Водяная клетка. Оказаться в ней можно, если только умираешь от зноя.

В парке гуляет народ. Там всюду каменные головы на каменных же блоках. Лица у них давно стерлись. Но даже эти безликие каменные мертвецы отбрасывают тени, как все живые люди. Подобно живым сицилийцам, статуи сопротивляются своему историческому обезображиванию с достоинством, которое нипочем не понять иноземцам.

Однажды ты растворишься в земле или огне.

А деревья так и пышут жизнью, хотя листья у них по краям пожухли.

Ты сидишь на скамейке – на Сицилии, в городке Ното, где живет Джордж.

Когда-то городок этот был разрушен землетрясением, а потом его отстроили заново.

После каждой главы опустошения следует возрождение.

И происходит это само собой.

Происходит, даже когда нет никаких гарантий, что такого больше не повторится.

Лиди появляются и исчезают – а нить надежды сродни веревке, по которой мы взбираемся все выше и выше.

А небо – разверзшаяся пасть. На улочках Ното шумно. Люди высыпают из узких улочек и проулков на рыночные площади; они меряют шагами свой городишко, точно часовые стрелки – время. Живут они одинаково и в то же время по-разному.

На какой-то площади, с барочной церквушкой и gelateria[73] на углу, ты замечаешь сидящего на скамейке человека – узнаешь его, и сердце твое наполняется радостью. Он дожидается тебя.

На нем та же одежда, что была на нем в последний раз, когда ты видел его: льняные брюки и белая сорочка с галстуком, повязанным виндзорским узлом. И синий спортивный пиджак – в такую-то жарищу!

Он видит тебя и вскакивает.

Вы стоите и глядите друг на друга – двое, разделенные лишь кучей всего, что должны сказать один другому.

И вот он уже рядом с тобой – простирает тебе свои объятия.

Он первый, кого ты обнимаешь за последние годы. Сицилийцы – народ не особенно радушный, однако ж всякое открытое проявление чувств им по сердцу.

Вы сжимаете друг дружку в объятиях и вспоминаете прошлое.

Ищете глазами тенистые места – но видите там только камень, истертый вековой поступью, вековыми гонениями и чаяниями, тщетными вековыми треволнениями.

Определенно, теперь он выглядит куда более привлекательным. Лицо обрело два новых свойства – стало темнее и очертилось резче. Оторвавшись друг от друга, вы присаживаетесь на скамейку.

Голос его исполнен решимости – прежде ты ничего подобного не слышал. Тут оживают церковные колокола – и обдают вас глухим перезвоном.

Спустя три часа вы уже сидите у него на кухне. Стол – светло-голубой. Стулья – ярко-красные, как в кафе. Он начиняет пару рыбин – spigola[74] – сушеной душицей и солью. Рыба в его руке – серебристый сгусток мышц, живой плоти.

Ты рассказываешь ему о всех своих полетах-перелетах. Когда он перекладывает рыбу на деревянную разделочную доску, она шлепается с характерным плюхающим звуком. Рука у него в крови.

Ты потягиваешь газировку из высокого стакана в белую полоску. На холодильнике стоят весы. На стене висит календарь. По кваритре бегают кошки. Худющие, жесткошерстные, облезлые. В прошлом бездомные. Джордж уверяет, что кормит их регулярно.

Когда вы шли с площади к нему домой, ты спросил о профессоре – как ему работается в Турции. И все внимательно выслушал. Ты не можешь ждать, чтобы с ним повидаться. Джордж нес твой порртфель и бросал монетку каждому встречному попрошайке. Он шагал с видом счастливого человека.

– Сицилия – врата в подземный мир, – сказал он.

Ты понимаешь: он чувствует опустошенность в твоей душе – его новая любовь отдается эхом в твоем покинутом доме.

Теперь он преподает. Обучает американских студентов, приезжающих по обмену. Он постарел – заметно, но совсем не пьет – к счастью.

Джордж рассказывает тебе подробно и о своей жене. Правда, сейчас она в отъезде. У матери. А завтра братья привезут ее домой из Франкофонте – их родной деревни. Ей очень хочется с тобой познакомиться. Он без умолку говорит, какая она красавица.

Он тоже любил – только по-другому.

Глава шестьдесят вторая

Подобно полчищам, некогда высадившимся здесь с деревянных стругов, ты готовился завоевать мир Джорджа с помощью несончаемого рассказа о своих странствиях.

Но под бременем слов, взвешенных и готовых на одном дыхании сорваться с твоих уст, ты вдруг чувствуешь только умиротворяющую пустоту этого жаркого острова, «пустотелого огненного шара», – и слова будто съеживаются у тебя на устах, обращаются в крошево, а потом в пепел.

Быть может, эти слова снова оживут в снах – слившись со сновидениями.

Джордж лишь раз встает из-за стола – чтобы принести тарелку для костей.

Поев, ты обтираешь руки половинками лимона. На высоком деревянном буфете со стеклянными дверцами стоит фотография печального старика. Джордж замечает, как ты ее разглядываешь.

– Мой отец – снова женился.

– Твой отец?

– На нигерийке. Они недавно были здесь, и моя мать приезжала со своим давним приятелем.

Джордж стал воплощением всех своих возможностей, а ты чувствовал себя опустошенным – подчистую.

Чуть погодя вы идете пройтись по улочкам неподалеку от его дома и всю дорогу разговораиваете.

Ты рассказываешь ему все-все.

Джордж спрашивает, где дневник.

– У меня в портфеле.

Ему хочется взглянуть.

– Как думаешь, дочке, наверно, не стоит его отдавать? – говорит он.

– Нет. А ты как думаешь?

– Нет. Зачем он ей?

– Я хотел его сжечь, а потом подумал – мы можем выбросить его в море.

– Можем, – соглашается Джордж. – Раз тебе так хочется.

Затем вы едите granita di caffè[75] из пластмассовых стаканчиков.

Он заказывает пару бутылок воды. Быть трезвым ему к лицу. Его непринужденная утонченность восхищает местных. Он рассказывает, что строит библиотеку для своего факультета. И просит тебя помочь с книгами, если сможешь найти что-нибудь подходящее. Он говорит, что хочет делиться знаниями с другими. Тебе кажется, что скоро он станет отцом.

Ему хватает духу наполнять пустоту жизнью.

Ты выбираешься из прошлого.

Проблески света, чувства, мысли и представления – все это тебе предстоит открыть заново.

Нет… не открыть, а переоценить.

Отныне смысл твоей жизни заключается в переоценке всего хорошего – всего, ради чего стоит жить. Ты принимаешь жизнь с ее неизбежным концом – берешь ее словно сложенными в молитве руками.

Спокойствие твое больше не от отчаяния, а от терпения.

Твоя скорбь достойна восхищения: она утихает, как боль. Вместо нее остается только рубец.

Чтобы полюбить снова, тебе не надо избавляться от того, что с тобой было, – ты должен зачерпнуть из прошлого силу, которая будет нужна тебе, чтобы любить дальше.

Конец книги третьей

Книга четвертая

«Любовь почти обретает себя, Когда здесь и теперь ничего не значат [76] ».

Т.С. Элиот

Глава шестьдесят третья

Генри Блисс наконец проснулся – поздно утром.

Открыл глаза и на мгновение растерялся, забыв, где он. Потом вспомнил – на Сицилии, в каком-то маленьком городишке.

Утро, проглядывавшее сквозь кружевные занавески над кроватью, казалось особенно ясным.

Слышно, как Джордж смеется.

А потом что-то говорит.

Собираясь одеваться, он заметил, что Джордж оставил ему сорочку с галстуком, – они висели на дверной ручке с внутренней стороны.

Генри завязал галстук скользящим узлом и посмешил в гостиную.

Джордж отложил телефон-трубку.

– Это моя жена, – сообщил он. – Есть хочешь?

Расположившись под пластмассовым зонтиком, Джордж и Генри ели гамбургеры по-сицилийски из конины, с кетчупом и майонезом, – из бургерной на колесах.

Они подробно говорили о профессоре Петерсоне и его новом турецком проекте, а после – о том, как Джордж со своей женой Кристиной собирались навестить его в Турции на Рождество.

И тут вдруг – пушечный залп. Генри аж подскочил на стуле. Джордж преспокойно жевал. Очередная свадьба, объяснил он. Летом что ни день, то свадьба. Еще один залп, раскатившийся по всему городку.

Джордж рассказал про свою собственную свадьбу. Про то, как они шествовали через рыночную площадь под звуки духового оркестра. А за ними тянулся шлейф из родственников с примыкавшими к ним походя туристами, жаждавшими полюбоваться, как проходит сицилийский национальный свадебный обряд.

У них над головой пролетели две-три птицы – в конце концов они примостились на безглавой статуе на краю площади.

Затем Джордж спросил Генри, зачем тот в самом деле приехал на Сицилию.

Генри обвел взглядом неровные терракотовые кровли.

– Даже сам не знаю. Хотел повидаться с тобой, конечно, – а что там еще, ума не приложу. Спас Дельфину от приступа удушья – и вот решил прямиком сюда. А собственно, зачем правда не знаю.

– Иногда нужно время, – заметил Джордж.

Потом он признался, что тоже любил Ребекку, только по-другому, не так, как Генри, – и понял он это только после того, как встретил Кристину.

– Раньше мне всего-навсего хотелось о ком-нибудь заботиться, а еще – чтобы точно так же заботились и обо мне, глупо?

– Нет, Джордж, ведь такого человека ты тогда так и не встретил.

Джордж улыбнулся.

– Ну вот, а сейчас встретил, и это важнее всего. Ты рад за меня?

– Просто счастлив, – ответил Генри.

– В таком случае почему бы тебе не погостить у нас с месяцок?

– Зачем?

– Затем, что, наверно, это последний раз, когда ты волен провести где-то целый месяц по собственной прихоти.

Генри благодарно кивнул. Только надо сперва позвонить родителям. Они, понятно, будут против – придется уверять их, что тебе уже стало лучше или что ты нашел себе работу.

– Джордж, так как ты познакомился со своей женой?

– Она наехала мне на ногу прямо здесь, на этой площади.

– Неужели, Джордж, ты со всеми так знакомишься? Когда на тебя наезжают.

Джордж рассмеялся.

– Это точно.

Тут к ним подошел какой-то мужчина с пластмассовой коробкой из-под еды. Он потряс ею – и Джордж бросил туда монетку. Потом пушка еще раз пальнула на весь город, и по небу разметалась несметная стая птиц – рассыпалась, подобно пригоршне семян, по гигантскому синему фарфоровому блюду.

На улице становилось многолюдно.

– Пойдем-ка в кафе, оно в самом центре города, и выпьем кофейку. Я предупредил Кристину, что мы будем там ее ждать.

Джордж встал и махнул рукой детине, протиравшему столики. Носатому, в полиэтиленовом фартуке. Носатый что-то выкрикнул и отмахнулся.

– Он обретается здесь уже не один десяток лет, – сказал Джордж. – Торгует, причем довольно бойко, а вот настоящую лавку все никак не откроет. Здесь с этим не так-то просто.

Вдалеке, на Виа Лука, играл духовой оркестр.

Генри рассмеялся.

– Тот же, что играл и у вас на свадьбе?

– Он самый, – ответил Джордж. – Здесь таких хватает – незатейливо, зато от души.

Какое-то время они шли молча, потом Джордж сказал:

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

Генри повернул голову и с любопытством взглянул на друга.

– Ты думаешь, и как только я могу здесь жить, – признался Джордж.

Генри улыбнулся.

– Да мне, в общем, все равно.

– А ты сам не смог бы здесь жить, верно?

– Нет, не смог, – сказал Генри. – И до встречи с тобой все никак не мог понять, почему.

– Да ну? – удивился Джордж.

– Потому что мне нужно нечто больше, чем любовь.

Джордж улыбнулся.

– Оно и понятно.

Духовой оркестр, игравший вдалеке, становился все ближе. Мимо них протрусил рысцой однорукий паренек – он вскинул вверх единственный кулак и погрозил зычно трубящим трубачам.

Джордж остановился. Прямо перед ними возник духовой оркестр, двигавшийся в противоположную сторону.

Фальшивые трубачи шествовали сзади, а за ними тянулись: коляски с младенцами, одинокий мужчина в костюме и с цветами, друзья, близкие родственники, бессчетные двоюродно-троюродные братья-сетры, ватага ребятишек – двое из них были в потешных свадебных нарядах – и, наконец, пара кабрабинеров в синих мундирах, вслед за которыми катила одежная вешалка-стойка на колесах с ровными рядами надувных резиновых Человеков-пауков.

Джордж повел Генри в кафе в центре городка, и они сели за столик снаружи.

Перед тем как к ним подошел официант, чтобы принять заказ, какие-то ребятишки, спокойно сидевшие до того на ступеньках лестницы, вскочили и окликнули Джорджа, а он прикинулся, будто их не слышит.

– Тебя там, кажется, какие-то малявки зовут, – сказал Генри.

– Постарайся сделать вид, что не замечаешь их, – шепнул Джордж.

– Они все смотрят.

– А ты не смотри. Будешь обращать на них внимание, пиши пропало.

– Похоже, так и есть – они уже идут сюда.

– О боже!

Они взвились целой стайкой, прошмыгивая между туристами за колченогими столиками, стоявшими прямо на брусчатке перед кафе, и талдыча нараспев: «Ciao, ciao, ciao, ciao, ciao, ciao!»[77]

Они обступили Джорджа и Генри, точно шайка маленьких рабойников.

– Questo è il mio amico Henry[78], – сказал Джордж, представляя своего друга.

Ребятишки почтительно осклабились.

Затем один из них, самый маленький, изрек:

– Привет, старина!

Джордж неохотно вскинул руку, подзывая официанта, – детишки взбодрились. Официант тоже взбодрился – детишки кинулись в кафе и через пару минут выскочили оттуда, при том что у каждого в руке было по рожку с gelato[79].

– Даже когда мне кажется, что их нигде нет, – сказал Джордж, – они вдруг выскакивают откуда ни возьмись, как чертята из табакерки.

– Кто?

– Да эти самые шалопаи, – сказал он, кивнув на детишек.

Они заметили, как он показал в их сторону, но рты у них были набиты битком, и выговорить grazie[80] им было неловко, поэтому они просто помахали руками – так, как обыкновенно машет Джордж, когда прощается.

– Когда-нибудь, Джордж, ты станешь золотым отцом.

Джордж пожал плечами. Это была его новая привычка, свойственная, как заметил Генри, сицилийцам.

И тут снова появился духовой оркестр – на сей раз он двигался в другую сторону, продираясь сквозь еще более плотную толпу.

Генри обратил внимание на инвалидную коляску за спиной Джорджа и на сидевшую в ней женщину – ее едва не смела процессия.

– Прости, я на минутку, – сказал Генри.

Женщина при виде его улыбнулась.

– Огромное спасибо, – проговорила она с сильным итальянским акцентом.

Ручки коляски были обшиты страусиной кожей. Сама же коляска была строгого темно-зеленого цвета.

– Вы говорите по-английски? – спросил Генри.

– Ну да, конечно.

– Простите, – извинился Генри, сам не зная почему. – Это я должна извиняться, – заметила она, – за то, что не успела приехать вчера и встретить вас.

– Кристина?

– Да, Генри. Разве вы не поэтому подошли?

– Нет.

– Тогда Джордж был прав, – сказалда она. – Мне суждено потерять голову из-за вас.

Глава шестьдесят четыре

Выпив чашку только-только приготовленного кофе, Кристина объявила, что хочет освежиться в море.

– Подождите, пока не увидите нашу машину, – сказал Джордж, подзывая официанта.

– Мой муж любит свою машину больше, чем жену.

– Машина, должно быть, классная, – заметил Генри. И достал несколько купюр.

– У меня чековая книжка, – сказал Джордж. – Оставь наличность себе.

– Не спорьте, – предупредила Кристина. – Для новоиспеченного богача он живое воплощение благородства.

– Что ж, спасибо и на этом, синьора Кавендиш, – немного смутившись, сказал Джордж.

– Я просто хотела сказать, что ты сама доброта.

– Знаю, – подмигнув, заверил ее он. – Давай не будем спорить при Генри.

Генри взялся за рукоятки ее коляски. На узких городских улочках было жарковато.

Джордж перенес ее вверх по лестнице к парадной двери. Она разговаривала с Генри всю дорогу. Джордж выглядел усталым и молчал. Они все трое привели себя в порядок – и через час снова были на улице. Джордж катил жену к гаражам, стоявшим в ряд напротив их многоквартирного дома 1930-х годов постройки.

– Подарок мне на свадьбу, – сказал Джордж. – В конце концов, я уговорил отца, чтобы он перестал себя корить и купил мне что-нибудь эдакое.

Повозившись с ржавым висячим замком, Джордж откатил в сторону гаражную дверь. В проем ударил солнечный луч, и в его свете сверкнул темно-зеленый передок автомобиля. Генри провел пальцами по фаре.

– Это же не «тип Е»[81]? – сказал Генри.

– И тем не менее вещь стоящая, – прибавил Джордж. – Конечно, «Ягуар типа Е» 1966 года – штука уникальная, но этот единственный в своем роде, потому что по заказу фирмы «Ягуар» его приспособили на заводе под коляску Кристины.

– Заказной «тип Е»? Да, Джордж, ты определенно преуспел в жизни.

– Мне и коляску переделали, – сказала Кристина, – чтобы ее можно было крепить рядом с мужем.

Генри с Кристиной остались ждать снаружи, а Джордж меж тем включил двигатель и медленно выкатил из гаража на свет божий. Капот у автомобиля оказался непомерно длинным.

Пока Джорджа не был рядом, Генри с Кристиной переглядывались, молча и просто выражая друг другу признательность за ту роль, что он и она сыграли в жизни человека, которого оба любили.

Двигатель взревел и зафыркал.

Джордж вышел из машины и разложил аппарель. Кристина подъехала к ней, Джордж подтащил ее наверх. И закрепил коляску на хромовых поручнях, чтобы та не болталась.

– Класс! – заметил Генри. – Раз-два и готово.

Генри пристроил ноги в тесном пространстве между задним сиденьем и спинкой сиденья Кристины, и на него упали светлые пряди ее волос, которые она отбросила с лица назад. После чего помогла Джорджу найти его солнцезащитные очки.

Как и в большинстве старомодных автомобилей, сиденья здесь хранили особый запах кожи, краски и дерева, который десятилетиями созревал в салоне, как в парнике. Улочки, по которым они продирались, были приспособлены лишь для одностороннего движения. Горожане, посиживавшие на стульчиках у дверей своих домов, махали им руками. Машина оглушительно ревела.

– Меня тут каждая собака знает, – объяснил Джордж, силясь перекричать рев двигателя. – А у нее особая хрипотца, слышишь?

– У нее? – воскликнула Кристина.

– У его второй жены, – уточнил Генри.

На подъезде к тоннелю их обогнали две машины, едва не столкнувшиеся лоб в лоб со встречным грузовиком. А с внутренней стороны их нагнали мотороллеры «Веспа». Их седоки давили на газ без оглядки.

– Если думаешь, что здесь ездят абы как, знай, на самом деле это в порядке вещей, – перекрикивая ревущий двигатель.

Позади, в какой-нибудь паре дюймов от их допотопного «Ягуара», что есть мочи урчал маленький «Фиатик». Генри обернулся назад и увидел мужчину средних лет с совершенно невозмутимым лицом – оно маячило совсем близко, и Генри даже подумал, что водителю было бы не грех побриться. Водитель кивнул ему в знак приветствия. Генри помахал ему рукой.

– Итальянцы терпеть не могут одиночества – даже когда сидят за рулем, – выкрикнул Джордж. – И мне это в них нравится.

– Он любит поминать итальянцев по всякому поводу, – пояснила Кристина.

– А чем вы занимаетесь – в смысле кем работаете? – крикнул Генри, обращаясь к ней.

– Кардиологом, – крикнула она в ответ.

– Интересно.

– Да, – согласилась она. – Мне нравится. Работаю в основном в больнице для безнадежных.

Джордж свернул на узкую пыльную дорогу, которая, казалось, никуда не вела. Цветущие олеандры, обрамлявшие ее с обеих сторон, были подернуты белой пылью. Поскольку дорога становилась чем дальше, тем хуже, Джордж сбавил обороты, и они продвигались дальше едва ли не черепашьим ходом.

– Когда я учился в интернате, – сказал он, – то и мечтать не мог, что когда-нибудь буду сидеть за рулем английского «Ягуара типа Е» и катать двух лучших друзей по какому-то средиземноморскому захолустью. – Он оглянулся на Генри. – И при этом буду пребывать на седьмом небе после всего, что нам пришлось пережить.

– И потом ты пошел в гору, – заметил Генри.

Кристина кивнула.

– Да, пошел… и я им горжусь.

Генри улыбнулся, а сам подумал – неужели Джордж рассказал ей все-все про себя?

Дорога уперлась в кучу автомобилей, припаркованных «елочкой» у каменной стены. Генри не видел море и не слышал его.

Ребятишки гурьбой взбирались на стену и шли дальше по узкой тропинке с сумками и стульями.

Генри давненько не бродил по песку.

Джордж припарковался поодаль от других машин. Генри спросил Кристину, хотят ли они стать родителями, и тут же пожалел, потому что вдруг понял – по известным причинам это выше ее физических возможностей.

Джордж поставил машину на ручной тормоз.

– Будь что будет.

Он взял жену за руку.

– Я счастлив уже тем, что мы вместе. И это главное. Мне хватает и этого.

– Мы пока не знаем, могу я или нет, – призналась Кристина, обращаясь к Джорджу. – Но мы все же надеемся, правда?

– Вы собираетесь растить их в Италии?

– Прямо здесь, в Ното, – решительно сказал Джордж.

Солнце светило ярко-ярко, и его лучи, равномерно падая на землю, разливались повсюду сверкающим глянцем. К пляжу вела узкая каменистая тропа.

– Еще далеко? – спросил Генри.

Джордж откреплял коляску жены.

– Минут пять пехом, – сказал он, не глядя на Генри. – Не очень далеко… может достанешь сумку с полотенцами из багажника?

Генри кивнул. Он почувствовал натянутость в голосе Джорджа – и снова пожалел, что заговорил о детях.

– У нас есть виноград где-то там в коричневом бумажном пакете, – сказала Кристина.

Она отстегнула ремень безопасности, а Джордж разложил аппарель и вставил колесики ее кресла в желобки на дверной раме. Когда Кристина выбралась из машины, Джордж сложил все приспособления обратно и наколо-нился, чтобы поднять ее. Она поцеловала его и обхватила руками за шею.

– Сделай одолжение, Генри, убери коляску в машину, сможешь? – спорсил Джордж.

– Ты что, собираешься всю дорогу нести ее на руках? – удивился Генри.

– Точно, – ответил Джордж. – Я всегда так делаю – вместо гимнастики.

– Ну хватит! – сказала Кристина. – И соберись, не то уронишь меня.

– Что хватит? – с нарочитым простодушием спросил Джордж.

– Смеяться, вот что.

– И над кем же я смеюсь?

– Надо мной.

– Но мне же нравится носить тебя на руках, – упорствовал Джордж.

– Нет, не нравится.

– Да, нравится.

– Почему?

Она обратилась к Генри:

– Сейчас будет что-то интересное.

Генри опустил на землю тяжелую холщовую сумку с пляжными полотенцами и прочими принадлежностями.

– Да очень просто, – ответил Джордж. – Мне нужно, чтобы я был кому-то нужен.

Кристина мельком глянула на Генри.

– Истинная правда, – сказала Кристина. – И это его единственный недостаток.

На полдороге Джордж остановился, чтобы пересадить Кристину себе на спину. Он осторожно миновал низенькие густые растения и торчащие кое-где острые камни. Небо было ярко-синее, солнце жарило безжалостно.

Добравшись до пляжа, они увидели отдыхающих – те кучками сидели в тени хлопчатобумажных зонтиков. Море было на редкость спокойное, а водная гладь – с легким коричневатым отливом. В воде плескались и смеялись ребятишки. Старики дремали, пряча головы под широкополыми шляпами.

Вдалеке, у самого горизонта, из моря вздымались скалы. Туда заплывали только редкие смельчаки в масках с трубками. Кристина сказала, что водоросли и другие растения на тех скалах привлекают рыбу и прочую живность.

После того, как Джордж воткнул зонтик в песок, они улеглись на коричневые полотенца и принялись есть виноград. На Кристине был оранжевый купальный костюм, а ноги были прикрыты полотенцем.

– Я все никак не могу заставить себя войти в воду, – проговорил Джордж.

Кристина прикоснулась к руке Генри.

– Мы так рады, что вы приехали, – сказала она.

– Она права, Генри, не будем о грустном, – вздохнул Джордж. – Прости, что заговорил об этом.

Генри утер глаза краешком полотенца.

– Рад, что ты это сказал, правда, – признался Генри. – Рад, потому что боялся, вдруг ты пригласишь меня поплавать.

С этими словами он опять всплакнул – и тут же рассмеялся.

Перед уходом с пляжа Генри наблюдал, как Джордж понес жену к воде. Когда они вошли в море, она вскрикнула. Наверное, ее ногам было холодно. А Джордж даже не вздрогнул. Он держал ее крепко и притом с неподдельной нежностью.

Песок дышал огнем. Отдыхающие прогуливались по пляжу, пялясь на Генри, но не нагло, а как будто с удивлением – а это еще кто?

Обратно к машине Кристину нес на спине Генри. А Джордж тащил сумку с полотенцами и прочими пляжными принадлежностями, рассказывая по дороге историю развалин, видневшихся вдалеке.

Остаток дня они проспали.

Вечером Джордж вошел в комнату Генри со стаканом воды.

– С твоего позволения, Генри, мы любим наряжаться к обеду – в шутку, понимаешь?

– Наряжаться? В костюмы зверей?

– Нет. – Он осклабился. – Кристина надевает платье, а я галстук – на самый что ни на есть итальянский манер.

– Но у меня, кажется, нет…

– Позаимствуешь что-нибудь у меня – хотя мои сорочки, пожалуй, будут тебе великоваты. Поверить не могу, что ты целых два года странствовал в скудости – ну прямо как паломник.

– Не волнуйся, – сказал Генри, – всякого другого добра у меня хватает.

После обеда они открыли двери на длинный балкон – во всю квартиру.

Дом тотчас наполнился звуками жизни – с улицы внизу.

В кронах согбенных над площадью выскоих пальм жужжали и зудели букашки.

Друзья говорили обо всем на свете. Кристина обяъяс-няла, как работает сердце, как действуют чудо-электричество и клапаны, камеры, артерии и вены.

Джордж один за другим поглощал стаканы с холодной водой. Потом Кристина подкатила на коляске к серванту и достала оттуда свадебный альбом.

Зной все не унимался, и они втроем обливались потом.

– А что дальше, Генри?

– Не знаю. Я на мели.

– Могу подкинуть тебе деньжат. Но только при условии, если ты погостишь у нас еще немного.

Генри кивнул.

– Пожалуй, годится.

– Здорово! – крикнула Кристина через всю комнату. – И я так думаю.

– А ты не подслушивай! – заметил Джордж.

– Иногда по вечерам мы с Джорджем слушаем музыку, – сказала Кристина, потрясая коробкой с компакт-дисками, – Пастораль[82] Бетховена.

Они переместились на балкон.

Сумерки пронизали высокие пронзительные ноты – они будто воспламенили далекий-далекий горизонт.

Ночь спустилась с мириадами звезд…

А потом, как-то раз, не сказав никому ни слова, Генри отправился купаться. Невесомые шаги несли его все дальше, покуда соленая вода не дошла ему до подбородка.

Он набрал ее полный рот, решив захватить вместе с нею частицу этого – уже чужого мира.

Он чувствовал, как его тело, подхваченное течением, вздымается и опускается.

В воде он держался стоймя среди полнейшего безмолвия, и его уносило все дальше.

И тут вдруг вода потемнела.

Ощущение холода.

Ощущение перемены.

Ощущение.

Конец книги четвертой

Эпилог

Девять лет спустя

Париж, Франция

Вместо того чтобы отправиться из магазина, с небольшим пакетом продуктов, прямиком домой, Генри решает пройтись дворами до Луврского музея.

Лето в самом разгаре – кругом все цветет и пахнет.

Генри работает в Лувре уже семь лет. Хранителем. Воссоздает картины прошлого, чтобы показать их красоту и значительность.

Последняя его выставка включает экспонаты, предоставленные на время Пирейским музеем.

Профессор Петерсон помогает ему составить буклет к этой выставке. Генри знаком с профессором уже больше трех десятков лет.

Слава богу, у них есть еще целый месяц, чтобы подготовить выставочный буклет, над которым они работают. Профессор живет у Мальро – на другом конце Парижа. У них дома есть большое пианино. А еще есть водитель, который держит фотокарточки своих отпрысков на приборном щитке автомобиля. Зовут их Селеста и Бернар.

Профессор Петерсон любит работать в архиве вечерами, такими же теплыми, как сегодня. Он любит распахивать настежь окна и любоваться внутренними двориками вокруг Лувра.

Он потягивает херес, обмакивая сперва губы.

Его взгляд привлекают медленно бредущие люди.

Сам он ходит с тросточкой и плохо слышит.

Джордж живет все там же – на Сицилии.

У него двое маленьких детишек.

Он говорит, что, несмотря на трудности, у них все получилось.

Итальянский стал их родным, и они оба говорят с сильным сицилийским акцентом.

Когда Генри навещает Джорджа зимой, детишки вешаются ему на шею и не слезают. Мать кричит, чтобы они прекратили, но все только смеются.

Дом испещрен вмятинами и царапинами от колесиков ее коляски. У двери сидят бездомные кошки – ждут подачки. Там все так же жарко, и в кухнях все так же что-то стряпают.

Коллеги Генри по музею уже уехали из Парижа – подались на лето домой, кто в Бургундию, кто в Долину Луары. Скоро и Генри подъедет к ним – его ждут затянувшиеся обеды, нежные ароматы вин, теплые стремительные речушки, долгие ночные сны под тяжелыми простынями, погружения в сон под сенью деревьев, дневные купания, веселое общение с друзьями.

Под ногами Генри скрипят камни. В пакете у него лежат йогурт в глиняном горшочке, апельсин, яблоко и бутылка воды. Тонкие ручки полиэтиленового пакета больно врезаются в пальцы. Ему нравится ощущать, как при ходьбе пакет мерно покачивается, – точно маятник, отмеряющий время его перехода через открытые музейные площади, откуда каменные стражи, врезавшиеся в вышину стен, взирают незрячими глазами на туристов со сверкающими серебряными вспышками фотоаппаратами.

Вот молодая парочка, сбросив рюкзаки, пускает круги по черной воде фонтана. А вот бродяга болтает сам с собой о чем-то важном.

Генри идет неспешно. Его волосы тронуты сединой, и ему нравится пропустить стаканчик вина перед сном.

Иногда он прогуливается вдоль Сены и, вспоминая своего сицилийского друга, опускает монетку в любую протянутую руку.

Иногда он думает о ней, о них. О том, что было.

Он думает обо всем этом – иногда.

Только он никогда не останавливается.

Не останавливается и не озирается по сторонам.

Он идет и идет.

И с каждым шагом все явственнее чувствует бремя их жизни.

Его восхищает красота всякого пустяка – горячего кофе, ветра, врывающегося в распахнутое окно, дробь дождя, проезжающего мимо велосипеда, заснеженная пустошь в зимний день.

Неспешно прогуливаясь этой ярчайшей из ночей, Генри Блисс минует высокие окна, за которыми мелькает внутреннее убранство музея: рукав наполеоновской униформы, написанной маслом, беломраморное плечо, львиная голова, вышитая на гобелене.

Он подходит к лестнице, что ведет под сумеречный свод между внутренними двориками – в узкий, напо-ленный гулким эхом проход, по которому дальше можно попасть в обширное, огороженное, заполненное людьми пространство.

Он ступает на первый каменную ступень – и его неумолимо влечет вперед.

Кто-то там упал.

На земле лежит женщина.

Вокруг собираются люди – они держатся чуть поодаль, испуганно и нерешительно качают головами.

Генри бросает пакет и продирается сквозь толпу.

Вот он уже на коленях, простирает ладони вперед.

Он прикасается к ней, осторожно берет за голову и, подложив под нее свои мягкие ладони, укладывает ее на жесткие камни, которыми вымощен внутренний двор.

Она глядит на него немигающими глазами.

Эту историю он расскажет однажды своей дочери: Фотоаппарат – вдребезги.

Он принимает на себя всю тяжесть ее тела и все потенциальные грядущие тяготы.

Он возвращает ее к жизни.

Ее руки тянутся к его рукам – но он поднимает ее одним лишь взглядом.

Сноски

1

Монастираки (в переводе с греческого – «Монастырь») – пересадочная станция Афинского метро, расположенная в одноименном, центральном районе Афин.

2

«Унесенные ветром» – роман американской писательницы Маргарет Митчелл (1900–1949), действия которого происходят в южных штатах США во второй половине XIX века, в годы Гражданской войны между Севером и Югом.

3

Партита – в музыке XVII–XVIII веков – род органных вариаций на хоральную мелодию, а также разновидность сюиты.

4

Плака – древнейший район Афин у подножия Акрополя.

5

Модель дорогого автомобиля, выпускавшаяся с 1906 по 1927 год.

6

Колетт, Сидония-Габриелла (1873–1954) – французская писательница.

7

Древняя Агора – старая городская площадь в Афинах, расположенная у подножия Акрополя.

8

Имеется в виду древнегреческий философ Зенон из Кити-она (ок. 355–263 до Р.Х.).

9

Панафинейский путь – дорога, названная в античные времена в честь праздника Панафинеи, посвященного богине Афине и сопровождавшегося пышными шествиями.

10

Стоя Аттала – галерея-портик на Афинской агоре, построенная пергамским царем Атталом II Филадельфом (220–138 до Р.Х.).

11

Фета – традиционный греческий сыр из овечьего или козьего молока.

12

Да-да (франц.).

13

Bliss (англ.) – блаженство.

14

Батиста (Baptiste) – буквально Крестительница.

15

Agapi mou – греч. яз.

16

Известная марка мотороллера итальянского производства.

17

Казандзакис, Никос (1883–1957) – греческий писатель.

18

Узо – греческий анисовый бренди.

19

Сувлаки – шашлык по-гречески.

20

Савил-Роу – улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

21

Альфред Сарджент – английский обувных дел мастер, который вместе с двумя сыновьями основал в 1899 году фирму, названную его именем.

22

Джо Ф. Трампер – знаменитый лондонский мужской парикмахер, брадобрей и парфюмер, основавший в середине XIX века одноименную фирму.

23

Англоязычный еженедельник.

24

Поплин – шелковая, полушелковая или хлопчатобумажная ткань в поперечный рубчик.

25

Итальянский воротничок – воротник с широко разведенными в стороны концами.

26

Тахини – кунжутная паста.

27

Суонси – город в Уэльсе.

28

«Флаг отплытия» – телепрограмма для детей; название – в честь синего флага с белым квадратом, поднимаемого перед отплытием судна.

29

Имеется в виду Бискупинское городище раннего железного века Польши.

30

Пчелиные волки, или пчелоеды – насекомые семейства песочных ос, отряд перепончатокрылых.

31

Речь идет о северо-восточном районе США, куда в основном входят штаты Новой Англии и Нью-Йорк.

32

Или «Вознагражденная верность» – опера австрийского композитора Франца Йозефа Гайдна (1732–1809).

33

Мунк, Эдвард (1863–1944) – норвежский живописец и график.

34

Довиль, или Довиль-сюр-Мер – курорт во Франции, на берегу пролива Ла-Манш.

35

Цацики – холодный соус из йогурта, свежего огурца и чеснока.

36

Эгина – остров в заливе Сароникас, к юго-западу от Афин.

37

Хоппер, Эдвард (1882–1967) – знаменитый американский художник-урбанист.

38

Картина Э. Хоппера, написанная в 1942 году.

39

Спанакопита – греческий пирог со шпинатом.

40

Ракия – сливовая и прочая фруктовая водка у балканских народов.

41

Бузуки – греческая разновидность лютни или гитары.

42

Мурнораки – крепкая наливка из шелковицы.

43

Пирей – город на берегу Эгейского моря и главный греческий порт, входящий в состав Больших Афин.

44

Ребетика – стиль греческой авторской песни, возникший в Греции в 1920–1930-е годы.

45

Хасапико – народный греческий танец.

46

Имеется в виду ресторан с чрезмерно высокими ценами.

47

Риджентс-парк – большой парк в северо-западной части Лондона.

48

Т.С. Элиот в переводе С. Степанова (здесь и далее по тексту).

49

Имеется в виду фирменное название обуви производства компании «Кларкс».

50

Повесть шотландского писателя Кеннета Грэма (1859–1932), изданная в Англии в 1908 году.

51

Драхма – денежная единица Греции до введения евро в 2002 году.

52

Сикх – последователь сикхизма, одной из индийских религий.

53

Эдип – герой древнегреческой мифологии.

54

«Вестсайдская история» – знаменитый американский мюзикл, впервые поставленный в 1957 году и экранизированный в 1961 году.

55

Alitalia – итальянские международные авиалинии.

56

Куинс – административный район Нью-Йорка на острове Лонг-Айленд.

57

Имеются в виду Марокканские королевские авиалинии.

58

¹ В переводе с древнескандинавского Гренландия – буквально «Зеленая земля».

59

Площадь, расположенная в одноименном районе – в центре Афин.

60

Кифиссия – пригород Афин.

61

Фриз (архит.) – средняя горизонтальная часть антаблемента (архитектурных элементов балочного перекрытия – той его части, где стена или колоннада соединяется с крышей) между архитравом (первой, лежащей непосредственно на капители колонны балкой, поддерживающей остальные балки и крышу) и карнизом.

62

«Истэндеры» – популярный телесериал, транслируется BBC с 1985 года.

63

«Либерти» – один из крупных и самых популярных магазинов в Лондоне, открытый в 1875 году.

64

Radio Times – еженедельный журнал корпорации BBC.

65

Булочная (франц.).

66

Что ты делаешь, Себастьян? (франц.)

67

Скорей, скорей! (франц.)

68

«Спитфайр» – истребитель, участвовавший в боевых операциях во 2-й мировой войне.

69

Имеется в виду Движение Сопротивления, в частности, во Франции во время 2-й мировой войны.

70

Этна – действующий вулкан на восточном побережье острова Сицилия в Италии.

71

Ното – городок на юго-востоке Сицилии.

72

Жирандоль – фонтан в несколько струй.

73

Кафе-мороженое (итал.).

74

Лаврак, или морской волк (итал.).

75

Кофейная гранита (итал.) – кофе эспрессо с сахаром, шоколадным сиропом и взбитыми сливками.

76

Перевод А. Сергеева.

77

Привет! (итал.)

78

Это мой приятель Генри (итал.).

79

Мороженое (итал.).

80

Спасибо (итал.)

81

«Тип Е» – модель дорогого спортивного автомобиля марки «Ягуар».

82

Имеется в виду Симфония № 6 «Пасторальная».

Content

Саймон Ван Бой
Все прекрасное началось потом

Пролог

Книга первая Греческий роман

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Книга вторая Ночь спустилась с мириадами звезд

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Книга третья

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Глава шестьдесят вторая

Книга четвертая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четыре

Эпилог Девять лет спустя

Сноски